Annotation

Стас Жицкий и Сергей Кужавский, совладельцы компании Open! Design&Concepts, в остроумной литературной форме делятся с читателем своим богатым опытом в области маркетинга, брендинга, дизайна, рекламы, а также человеческих взаимоотношений в контексте жизни вообще. Как правильно организовать продвижение вашего товара на рынок? Чем заинтересовать потенциального потребителя? Какая реклама будет наиболее эффективной? На эти вопросы вдумчивый читатель найдет ответы внутри (если читатель – действительно вдумчивый).

- Стас Жицкий, Сергей Кужавский

- Предипритчие

- Притчетерапия

- Как корабль назовете?

- Одна голова!.. хорошо?

- Кому___________? куда____________?

- Я к вам пишу… чего же?

- Чудо – в перьях, или дело в тыкве

- Это что еще за цветочки?

- От серьеза до курьеза, или как довольствоваться немалым

- Хуже некуда, когда лучше не бывает

- Чем бы душа ни тешилась, лишь бы утешилась

- Ловись рыбка без ошибки

- С царем во главе, без царя в голове, или маленький секрет большой компании

- Вишня от вишни недалеко падает

- Мелкие детали внутреннего «я» японского городового

- Не сильно мил не будешь, и/или что нам стоит столп построить

- И корабль плывет… кое-как

- О том, как один принцип трех генералов погубил

- А король-то – годный! или умом фуфайку не продать

- Сложносочиненное предложение, рождающее спрос

- Папуа – новая идея о головоляпах и головотяпах

- Картофель в новом рыночном свете

- Как с ухой не переборщить

- Принц – не нищий

- Притча притч

- Послепритчие

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

- 91

- 92

- 93

- 94

- 95

- 96

- 97

- 98

- 99

- 100

- 101

- 102

- 103

- 104

- 105

- 106

- 107

- 108

- 109

- 110

- 111

- 112

- 113

- 114

- 115

- 116

- 117

- 118

- 119

- 120

- 121

- 122

- 123

- 124

- 125

- 126

- 127

- 128

- 129

- 130

- 131

- 132

- 133

- 134

- 135

- 136

- 137

- 138

- 139

- 140

- 141

- 142

- 143

- 144

- 145

- 146

- 147

- 148

- 149

- 150

- 151

- 152

- 153

- 154

- 155

- 156

- 157

- 158

- 159

- 160

- 161

- 162

- 163

- 164

- 165

- 166

- 167

- 168

- 169

- 170

- 171

- 172

- 173

- 174

- 175

- 176

- 177

- 178

- 179

- 180

- 181

- 182

- 183

- 184

- 185

Стас Жицкий, Сергей Кужавский

Притчетерапия, или книга смыслей о маркетинге

Предипритчие

От авторов

Краткое содержание предипритчия для тех, кто его читать не собирается: Вкусите нашего опыта, не понравится – выплюньте.

Полное содержание предипритчия: Каждый, кто хотя бы раз сталкивался с притчами (необязательно лоб в лоб, хотя бы косвенно, в рамках индивидуальной образовательной программы, с промежуточным результатом в виде мелких ссадин на светлом челе), и каждый, кто хотя бы однажды получал по лбу от судьбы (тут уж ссадины поглубже бывают, потравматичней), знает, что учиться приятней всего на чужих ошибках, а эффективней – на собственных.

Немножко поучившись на собственных, мы решили предложить любезному читателю наиболее эффективный способ сохранения девственной целости его драгоценного лба. Потирая ушибленные части своих черепов, мы написали эту маленькую терапевтическую книжку в жанре художественной прозы, втайне надеясь, что профилактика финансово-деловых травм как минимум оградит нашего читателя от неприятных столкновений с прозой жизни. Проще говоря, тут иносказательно собран наш опыт, подчас противоречащий устоявшимся правилам, многократно записанным в учебниках, пособиях и просто трудах теоретиков жизни вообще, маркетинга в целом и рекламы в частности (и совсем немножко дизайна). Так уж вышло: чему-нибудь нас учили как-нибудь, а суровая действительность надиктовала свои коррективы, порой весьма затейливые.

Многие (казавшиеся незыблемыми) законы, постулаты и аксиомы после жесткой проверки реальностью рассыпаются в прах такой консистенции, что даже ветер не знает, рассеивать ли этот прах, или он сам по себе уже абсорбируется неизвестно куда. The answer, my friend, isn't blowing in the wind[1], как никогда не пел классик жанра.

Что делать, кем быть и какие выводы делать – тут мы никому не советчики, а может быть, даже и антисоветчики. Короче, всего лишь ненастойчивые напоминатели и ненавязчивые объяснители.

Хотите – верьте (впрочем, полностью не стоит), хотите – проверьте (тоже раз семь отмерьте предварительно). Но – почитайте, не повредит, как минимум.

Притчетерапия

Как корабль назовете?

Притча первая, кораблестроительная – о бренднейминге

Один г-н решил стать судовладельцем. Чтобы бороздить, рассекать, преодолевать и, конечно, зарабатывать. Подходящих кораблей – ну, там, чтобы и быстроходный, и комфортабельный, и трюм пообширней, и вид помодней, и цена посходней, и… – в общем, много требований было у г-на – ровно столько, чтобы подходящих кораблей не нашлось. Так что пришлось ему сперва стать кораблестроителем.

Как известно, построение кораблей – дело хлопотное, дорогое и довольно долгое. Поэтому в начале построения г-на беспокоили проблемы финансовые, производственные и все остальные, кроме этических. А вот начиная где-то с середины процесса, г-на стала беспокоить небольшая, но эстетико-семантически непростая проблема: как корабль-то назвать? Неумная, но широко известная пословица о том, что, мол, как его назовешь, то он так и поплывет, терзала непривычный к усилиям в этом направлении мозг нашего г-на. Если логически идти от желаемого успеха, то вроде бы можно и прийти к нужному названию – так г-н рассуждал. И пошел от желаемого. И никуда не пришел.

Потому что если корабль быстроходным должен быть, то назвать его надо, к примеру, «Стремительный». Но название «Стремительный» уже не подходит для комфортабельного корабля, а для комфортабельного корабля подходит название, к примеру, «Удобный», что не подходит для корабля с большим трюмом, а для корабля с большим трюмом нужно название, к примеру, «Толстопузый», а название «Толстопузый» вообще больше ни к чему не подходит и никуда не годится.

Г-н, естественно, опечалился, не в силах объять необъяснимое и объяснить необъятное, в тоске бродил он по причалу средь стапелей[2] и штабелей[3], швартовых[4] и кабельтовых[5], портальных кранов[6] и таможенных терминалов[7], завистливо читая на носах и кормах написанные красивыми буквами названия кораблей – одно другого лучше и адекватней.

Так бы совсем и иззавидовался бы наш г-н до полного морального истощения, но умные (и добрые) люди посоветовали ему обратиться к сиамским мудрецам, что жили и работали неподалеку.

Приходит г-н к сионским близнецам, а те сидят себе, в усы дуют и заботливо так интересуются, какая беда г-на к ним привела.

– Беда – на пороге, а корабль – на стапеле! – говорит им г-н. – Уж пора «Вдову Клико»[8] бить о борт его, а сам он никто, и звать его никак (пока что). А как же он поплывет, ежели никак не назван?

– Да вот так и поплывет! – невозмутимо говорят сиамские мудрецы. – По воде, собственно, посредством винтов и парусов, или что там у него. А название – что название? Назови, как хочешь.

– Да как же ж? А правила? А пословица народная что гласит? – недоумевает г-н.

– Что там пословица гласит, то ведомо лишь многомудрым паремиологам[9], – отвечают сионские близнецы. А людям того не надо. Людям надо что? Чтобы корабль – плыл, как у Феллини[10], и не тонул, как у Камерона[11].

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – в отчаянии вопиет г-н, – но мне надо плыть! Но плыть с выгодой и достоинством, так, чтобы прочие со мной и соперничать не могли. А если анонимно – так это я с ними не могу соперничать, кто ж меня за полноценного игрока на рынке рассекания и бороздения примет?

– Все равно как-то поплывешь. От названия не зависит, – говорят сиамские мудрецы.

– Да не потому ли разве все окрестные судовладельцы столь успешны в бороздении, столь конкурентны в рассекании и столь рентабельны в пересекании, что их корабли так замечательно зовутся? Ужели не рвутся к ним, потрясая черным налом, все толстосумы именно потому, что они столь изящно и грамотно поименованы?

– Именно не потому что, – говорят сионские близнецы. – Многие к нам приходили, и всем мы то же отвечали, что и тебе. Ты как сам-то думаешь, названия «Супер-пупер» или «Мегатренд» – они хорошие? «Звезда океана» или «Жемчужина морей» – это что, правильно так корабли называть? Никто на тех кораблях ни звезд с неба не хватает, ни жемчуга со дна не собирает. И, глянь-ка, ничего – плавают себе, рассекая, бороздят, преодолевая… – Но ведь никак я ж не могу ж его ж не назвать? – чуть не плачет (а то уж и плачет) г-н.

– Никак не назвать не можешь, конечно, – отвечают сиамские мудрецы. – Корабль без индентификации – все равно что брак без регистрации, все равно что договор без пролонгации, все равно что ОАО без акции… Тьфу! Короче, не можешь. Но чтоб не мучиться, назови его как-то… да вот «Как-то» и назови.

– Как-как?

– Да вот как-то так и назови: «Как-то».

Плюнул г-н на сионских мудрецов (да не попал) и ушел. Шел, шел да и подумал, поразмыслив, что если задуматься, то придуманное название, может, ничего хорошего про корабль и не сообщает, но и плохого не добавляет. «Как-то» – он и на корме, и на носу уж как-то, да будет смотреться. Вернулся, взял свою слюну обратно, близнецам поклонился и пошел медные буквы заказывать.

Сначала, конечно, кое-кто удивился. Да вот хоть бы и вырезыватель носовых и кормовых букв. Говорит, не бывает таких названий. Да и прибиватель букв говорил, что странная комплектация буквенная какая-то. Ну, там еще матросы поудивлялись. И всё. Никто больше и не удивлялся.

А как буквы прибили, да контрактов поназаключали, да билетов понапродавали, да трюмы поназагружали, да преодолели изборожденно-рассеченный маршрут, так и вовсе удивляться уже некому, потому что команда на полпути привыкла, а всем остальным как дела не было до чужого названия, так его и не появилось. Буквы медные, красивые, слово простое, запомнить легко, а какой сокровенный смысл за этим кроется – никому как-то и дела нет.

А через некоторое время стал наш г-н преуспевать. И некоторые судовладельцы (хоть того же «Супер-пупера») стали с завистью поглядывать на его нос (не на его, конечно, – он вполне обычным был, а на его корабля нос). И думали они, что это из-за названия он так высокорентабелен. А владелец «Мегатренда» даже к сиамским мудрецам сходил за консультацией – не стоит ли ему свой новый корабль как-нибудь в рамках намечающегося тренда[12] назвать? Может, «Ничто», или «Нипочем», или «Никаковский»?

Что ему сионские близнецы ответили, о том пока что умолчим (чтоб еще на одну притчу материала хватило).

А наш г-н построил еще множество судов, рассекал с успехом, бороздил с прибылью, а преодолевать ему особо нечего было. И по поводу названия для очередного корабля как-то ни с кем уже не советовался. Разве что немножко послеживал за тем, чтоб с конкурентами не коррелировать[13].

И заработал он много денег, и жил счастливо, и умер в один день.

Смысль:

А смысль сей притчи в том, что как корабль ни назови, а поплывет он только благодаря своим рассекательным способностям. И нечего тут страдать. Страдать будете, когда потонет.

Одна голова!.. хорошо?

Притча вторая, военная – о принятии коллективных решений

Один г-н решил стать генералом. Ну, и стал им через какое-то время. Поэтому в нашей притче мы будем его называть г-н генерал, или сокращенно г-н г-л.

А тут как раз война. Выдали г-ну г-лу войско и велели им распоряжаться по стратегическому и тактическому усмотрению примерно в соответствии с общим планом. План такой был: позади – свои, впереди – чужие. Назад не отступать, вперед наступать. А то, что победа – любой ценой, это г-н г-л и сам знал.

Казалось бы, раз ты г-л, то принимай самостоятельные решения в соответствии с генеральной линией, пользуйся непререкаемым генералитетом[14] среди старшего, младшего и рядового состава, кто отличился – того награди по возможности, кто провинился – накажи по всей строгости военного времени, короче, будь отец солдатам, как у классика, а то, что слуга царю, так то и вовсе не обсуждается.

Собрал наш г-н г-л свой генштаб на бивуаке, расстелил карту военных действий, и уж было занеслась его командная длань с красно-синим карандашом над картой, чтоб стрелки рисовать, да и зависла, потому что был наш г-н г-л всем хорош (красив мундиром и бакенбардами, орденами и славою увенчан, храбр, тактичен и стратегичен душой и сердцем), но…

Одна неувязка: был наш г-н г-л сомневающимся либерально-демократом, что для мирного времени куда ни шло, а для военного проблематично. Условия не подразумевали.

Но наш либеральный г-н г-л подразумеваемых условий не принял и решил, дабы удостовериться в правильности принимаемых решений, провести в войсках плебисцит[15]. Начал с генштаба.

– Г-да! – говорит г-н г-л. – Не бойтесь смело и бескомпромиссно высказывать свои мнения по поводу грядущей операции. Прямо в лицо бросайте мне свои остроумные тактико-стратегические предложения, и ежели они окажутся судьбоносными, то после боя все оставшиеся в живых среди предложивших верные решения расстреляны не будут, а некоторых даже награжу.

Как полагаете, г-да генштабисты, левым ли флангом в тыл врагу ударить, либо правый фланг бросить в психическую атаку, а уж после резервы задействовать в прорыве? Проводить ли разведку боем или ночью? Переправы наводить или взрывать? Оставить ли кавалерию при артиллерии или же к инфантерии[16] прикомандировать?

– Так точно, что точней и быть не может! – кричит один старый и глухой полковник. – Вашими бы устами да не армией, а фронтом командовать! – Так я же не решил ничего, – удивляется г-н г-л. – Не было команды никакой. Старый полковник, впрочем, так ничего и не услышал.

– Позвольте, – осторожно говорит один сильно молодой и очень образованный полковник – только что получивший иностранную ученую степень MBA[17]. – Позволяю, – позволяет г-н г-л.

– Решение в принципе гениальное, но только фланги лучше местами поменять, – по-прежнему осторожно говорит молодой полковник. – То есть левый бросить вправо, а правый влево, кавалерию переформировать в артиллерию, а артиллерию – в пластунский батальон, который и отправить в разведку наводить переправу, которую потом будет взрывать остальная инфантерия, которую, кстати, пора уже в пехоту переименовать, чтобы не отстать от новейших течений в современном армнейминге[18] и брендрестлинге[19]. Многофункционализация каждого подразделения плюс милитаризированная модификация перестратегирования тактических диспозиций – вот что поможет нашей армии стать передовым форпостом авангарда!.. По крайней мере, в академии меня так учили.

Г-н г-л ничего не понял и, поскольку мнения генштаба на этом иссякли, отправился к среднему и младшему офицерскому составу. Состав сначала тушевался, маскировался и мнений не выдавал, но после обещания расстрелять перед строем каждого первого молчуна несмело заговорил:

– Не надо бы левым флангом никуда ударять, уж вы, г-н г-л, его лучше для окончательного добивания деморализованного противника приберегите, – говорит командующий левым флангом.

– А по-моему, прекрасная идея! Как ударим левым-то флангом, чтоб ни противника, ни фланга, – и победа в кармане! Тут уж и правый фланг можно в психическую спокойно бросить, – говорит командующий правым флангом.

А командир саперов вообще молчит, потому что ему все равно – что взрывать, что наводить.

Пришлось г-ну г-лу в народ идти. Непривычные к демократии солдаты тут же разделились на несколько самоуправляемых коллективов. Один коллектив стал кричать: «Долой войну! Даешь братание! По домам, робяты! Хватит, попили нашей кровушки!» Другой коллектив предложил альтернативную войну и потихоньку стал сколачиваться в небольшую анархическую организацию. Третий коллектив бросился качать г-на г-ла, кидаться шапками и невнятно голосить: «Уж мы ужо! Не посрамим! Постоим! Не оставь нас, благодетель! Мы дети твои и все как один!» Четвертый коллектив устроил драку с пятым, а шестой напился и заснул.

Так бы совсем и извелся бы наш г-н г-л до полного морального истощения, но умные (и добрые) люди посоветовали ему обратиться к сиамским мудрецам, что жили и работали неподалеку в глубоком тылу.

Приходит г-н г-л к сионским близнецам, а те сидят себе, в усы дуют и заботливо так интересуются, какая беда г-на г-ла к ним привела.

– Беда – на пороге, а победа – под угрозой! – говорит им г-н г-л. – Уже и бой пора начинать и выигрывать, а на плане военных действий ни синих, ни красных стрелок-то – как не было, так и нет!

– Так ты советоваться пришел? – вопрошают сиамские мудрецы. – Так точно! – отвечает г-н г-л.

– Да не так уж это и точно, – говорят сионские близнецы. – Принимать судьбоносные решения коллегиально – одна приблизительность получится. Раз ты генерал, так сам и командуй, а если вообще ничего решить не можешь, то спроси, да не всех, а одного кого-нибудь. Или максимум двух – вот нас хотя бы. Но это – в следующий раз, потому что нынче мы тебе помочь уже не сможем. Пока ты референдумы проводил, война сама собой проигралась.

Глядит г-н г-л – и в самом деле, уже по глубокому тылу победоносно шествует армия противника, без малейшего боя прошедшая сквозь эфемерную линию несуществующего фронта.

А во главе армии противника на белом коне едет другой г-л (чтобы не путаться, назовем его «противный г-л»). Этот противный г-л тоже в стратегиях не смыслил, поэтому принял единственное правильное решение – принять решение и действовать. Само решение, может, и было неправильным, но зато оно у него было: левым флангом он ударил в тыл нашему г-ну г-лу, правый бросил в психическую атаку, резервы задействовал в прорыве, разведку боем провел ночью, часть переправ навел, а некоторые взорвал, а про кавалерию, артиллерию и инфантерию просто забыл. И едет теперь противный г-л на белом коне, весь лаврами увенчан.

Пришлось г-ну г-лу спешно переодеваться в штатское и огородами пробираться в эмиграцию, где он, уже поумнев, заработал много денег, жил долго и счастливо и умер в один день.

Смысль:

А смысль сей притчи в том, что думать надо! Много, но быстро. И желательно – самому. А то кто-нибудь противный проскачет мимо на белом коне.

Кому___________? куда____________?

Притча третья, торговая – о неправильной адресации и завоевании рынков

У одного г-на накопилось. Не в том смысле, что наболело, а в том смысле, что произошло затоваривание. Причем затоварился г-н не чем-нибудь, а фуфайками, потому что был он капиталист, и была у него фуфаечная фабрика[20]. А как затоварился, так тут уж и наболевать начало – надо бы сбыть фуфайки с глаз долой, из сердца вон, со склада прочь, с баланса – на фиг.

Но на родном завоеванном рынке, где у г-на были ларьки-бутики, фуфайки не пользовались высоким спросом. Стабильным – пользовались, а высоким – так нет. Ну были уже у всех фуфайки, и у каждого не по одной, а минимум по три – две на каждый день (одну носишь, другую стираешь) и одна выходная, – зачем человеку больше? Как фуфайка износится, так новую покупали.

Пришлось нашему г-ну задуматься о расширении торговли в направлении освоения неофуфаенных пространств. Фуфабрика заработала на полную мощность, выдавая на-гора горы фуфаек, а г-н стал снаряжать бизнес-экспедицию в дальние страны, потому что ближние страны уже были им зафуфаены под завязку.

И отправилась бизнес-экспедиция с г-ном во главе в длительное путешествие, и на каждом рынке, где бизнес-экспедиция делала бизнес-привал, г-н отлавливал репрезентативную выборку[21]. Выборка отнекивалась, отбрыкивалась, в конце концов вырывалась и с грязной руганью убегала прочь. Еще г-н обязательно проводил мониторинг рынка[22], за что порой бывал гоним, а иногда даже бит, поскольку ничего не покупал, а только мониторил[23]. После таких мероприятий всегда становилось ясно, что и на этом рынке острой нужды в г-новых фуфайках нет и не будет, завоевывать здесь нечего, и бизнес-экспедиция паковала вещи для дальнейшего продвижения в неофуфаенные края.

Долго ли, коротко (но, скорее, долго, чем коротко) – добралась экспедиция до сильно удаленного рынка, на котором г-н не обнаружил ни одного ларька-бутика с фуфайками, а репрезентативная выборка о фуфайках и слыхом не слыхивала. Тут экспедиция и развернулась: выгрузили все фуфайки, ларьковбутиков наарендовали и айда торговать, пользуясь абсолютной безнаказанностью по причине незавоеванности рынка.

А торговля не идет – не берут фуфайки-то!

Голые и потные потенциальные потребители игнорировали ларьки-бутики нашего г-на и вообще покупали только набедренные повязки, газированную минералку и парасольки[24]. Парасольки были в страшной моде и раскупались в бешеных количествах.

Пришлось ларьки сдать в субаренду и отправиться восвояси несолоно торговавши.

Восвоясях намученного горьким опытом г-на ожидала не изменившаяся с момента отъезда ситуация перенасыщенности рынка фуфаек и законсервированная фуфабрика.

Используя опыт, г-н принял решение вскрыть законсервированную фуфабрику и перепрофилировать ее в парасольный комбинат.

Долго ли, коротко (но, скорее, коротко, чем долго – чего деньгам-то простаивать?) – собрал наш г-н новую бизнес-экспедицию с грузом парасолек. На сей раз г-н был не в пример осмотрительней и в холодных краях на рынках даже не останавливался, выборки и мониторинг не делал, а целенаправленно стремился в жаркие страны. Добравшись туда, наш г-н благополучно миновал запарасоленные рынки и наконец вступил на незавоеванную территорию, где и развернул обширную торговлю.

Но голые и потные потенциальные потребители снова игнорировали и не завоевывались и вообще покупали только набедренные повязки, газированную минералку и панамки. Что такое парасолька, потенциальные потребители не знали, знать не хотели и из разряда потенциальных в разряд действительных потребителей переходить отказывались.

Г-н свернул торговлю и перебрался в еще более дальние и не менее теплые края, но и там коварные потребители складывали в свои потребительские корзины только набедренные повязки, газированную минералку и солнечные очки.

В совсем дальних и совсем уже теплых краях потребители набедренные повязки делали сами из подручного дикорастущего материала, негазированную минералку пили из реки, а г-на попробовали завоевать и съесть. Насилу вырвался, растеряв по дороге парасольки, репутацию и уверенность в себе.

Окольными путями добрался наш г-н со своей недоеденной бизнес-экспедицией до восвоясей, пребывая в расстроенных чувствах и в не менее расстроенном финансовом положении.

Тем более что пока г-н завоевывал неофуфаенные и недопарасоленные рынки, на его родном рынке не осталось у него ни ларьков, ни бутиков. Один лишь комбинат парасольный стоит и ничего не производит.

Хорошо, что умные (и добрые) люди посоветовали ему обратиться к сиамским мудрецам, что жили и работали возле рынка.

Приходит г-н к сионским близнецам, а те сидят себе, в усы дуют и заботливо так интересуются, какая беда г-на к ним привела.

– Да вот, – говорит г-н. – Рынки не завоевываются, потребители не потребляют, комбинат-фуфабрика стоит, деньги кончаются. Выборки хоть репрезентируй, хоть не репрезентируй – не помогает. Ни фуфайки, ни парасольки мои нигде не нужны, будь они трижды промониторены!

– Не на тех напал, выходит? – интересуются сиамские мудрецы. – Да и не тем нападал, видать?

– Ой, не на тех, ой, не тем, – плачется г-н. – А коекто и сам на меня напал, насилу ноги унес с малой толикой капитала.

– Э-э-э, – говорят сионские близнецы. – Не ты первый, не ты последний. Скажи спасибо, что не съели.

– Так что же делать, в смысле производить?

– Делай, что делал, и еще что-нибудь, – говорят сиамские мудрецы

– То есть как? Опять фуфайки? Снова парасольки? Может, мне еще панамки начать изготавливать? – с нетщательно скрываемым сарказмом спрашивает г-н близнецов.

– А то и начни. И про солнечные очки подумай, – не смущаясь ответствуют близнецы.

– Да я ж с таким товаром никакого рынка не завоюю! – кричит г-н.

– Может, и не завоюешь, – говорят сиамские мудрецы. – А вот отвоевать кусочек – так и очень может быть. Зачем тебе весь рынок? Бери, что дают, и возьми еще немножко – чем по чужим рынкам шастать, может, лучше на своем преуспеть?

Тут задумался наш г-н ненадолго, пал ниц пред близнецами в знак уважения, пошел восвояси, расконсервировал свой парасольный комбинат (бывш. фуфабрику), отпрофилировал его (ее) разнообразно, наладил выпуск фуфаек в строго нужном объеме потихоньку приучил часть потребителей к своим парасолькам, ввел в моду набедренные повязки. В общем изготавливал всё, что может среднему потребителю понадобиться во всякое время года, и в то время, в которое оно надобится, – в то время и продавал, да и в то, в которое не надобится, – тоже продавал понемножку.

И заработал он много денег, и жил долго и счастливо, и умер в один день.

Смысль: А смысль сей притчи в том, что если где чего нет, так, может, его там и не надо! Не всяк рынок завоюешь, а на некоторых и съесть могут.

Я к вам пишу… чего же?

Притча четвертая, любовная – о месседжах

Одной г-же нестерпимо захотелось замуж. За уже известного нам (и ей) г-на. А тот все не берет и не берет. В надежде на стимуляцию ответного желания г-жа села писать г-ну эпистолу[25]. Вот только нужный тон, стиль и антураж осталось подобрать.

Сперва подобралось следующее (в надежде на то, что г-н наконец-то поймет, какая г-жа утонченная и возвышенная натура):

«Душа моя, Такой-то[26]! Ужель я тщуся припасть ланитами[27] своея к персям[28] твоим силообильным? Ужель пренапрасны терзания истерзанной души моея, направленными будучи в направлении умягчения высокогордого нрава преполноправнейшего владельца всех фибров[29] моея души? Ужель тщета преобладает, а Амур[30] почил, Психеевым[31] ласкам не внемля? Ужель взаимочувственность твоя ко мне не взаимна, ужель распростер Гипнос[32] крыла свои над некогда пламенным сердцем твоея (зачеркнуто) твоим? Ужель страсти моея (зачеркнуто) твоея (зачеркнуто) (еще раз зачеркнуто все предложение). Ужель (зачеркнуто). Ужель (зачеркнуто). Ужель (зачеркнуто все письмо, порвано, сожжено и прах его развеян)».

Не получилось. Возвышенность как-то принизилась, утонченность истончилась до полного исчезновения.

Всю ночь проворочалась г-жа на узкой девичьей постельке, не сомкнув глаз и терзаясь смутными сомненьями, а с первыми лучами солнца принялась за второй вариант послания (в надежде на то, что г-н наконец-то поймет, какая г-жа крайне образованная и сильно интеллектуальная натура):

«Многоуважаемый г-н Такой-то!

Контекст наших взаимоотношений априори[33] и дефакто[34] предполагает возникновение эмоционально насыщенных и пролонгированных аллюзий[35] в совокупности с аффектированными[36] гиперссылками[37], напрямую коннотирующих[38] с моими конкретными сенсорными[39] реминисценциями[40] о вербальнотактильных[41] контактах с Вами, дисбалансировавших мою ранее активно акцентированную толерантность[42] и нивелировавших мою потенциальную асексуальность, что при дифференцированном[43] подходе не может не наводить на определенные мысли по поводу потенциально матримониального[44] аспекта наличествующего дискурса[45], контрдоводом к активации которого могла бы послужить лишь Ваша гипертрофированная незаинтересованность по отношению к конкретному гендерному[46] субъекту, однако постфактум аберрация в направлении Вашего психофизического вектора представляется логически не обоснованной и эмпирически опровергнутой, поэтому…»

На слове «поэтому» все умные слова в вокабуляре г-жи иссякли, а вместе с ними – и письмо застопорилось, разорвалось, сожглось, и пепел развеялся аналогично предыдущему случаю.

Проведя очередную бессонную ночь, терзаясь муками самоидентификации и личного позиционирования, наша г-жа не стала дожидаться первых лучей солнца и села писать третий вариант послания (в надежде на то, что г-н наконец-то поймет, какая г-жа простая и открытая натура):

«Свет мой ясный Такой-то[47]! Во первых строках своего письма шлет тебе, касатик, поклон земной твоя Такая-то[48]! Все-то я свои оченьки изглядела, тебя высматриваючи. Все-то я свои слезоньки исплакала, о тебе кручинясь. Уж не забыл ли ты свою зазнобу. Уж не злая ли разлучница какая золотым твоим сердечком завладела. Змея подколодная. Что ж не шлешь ты весточки своей невесточке. Уж я исстрадалась, исскучалась, измучилась в девках-то ходить. Чем я не красна тебе, финист ты мой сокол. Жду я не дождуся под венец под белы рученьки с тобою пойти. Тысячу раз целую письмо, чтоб говорило о любви оно. Жду ответа как соловей…»

На слове «соловей» г-жу чуть не стошнило от собственной простонародности, русопятости[49] и посконности, после чего письмо постигла судьба первых двух.

В беспредельном отчаянии от осознания собственного стилистического бессилия г-жа уж было решила дать обет безбрачия и отправилась его давать.

Хорошо, что по дороге на приемный пункт обетов встретились ей умные (и добрые) люди, посоветовали они обратиться к сиамским мудрецам, что обитали и размышляли неподалеку.

Приходит г-жа к сионским близнецам, а те сидят себе, в усы дуют и заботливо так интересуются, какая беда г-жу к ним привела – ведь без беды почему-то никто к ним еще не приходил.

– Да вот, – говорит г-жа. – Г-н замуж не берет, а намекнуть не получается. Ни высоким штилем, ни низким штормом. Отчаялась я желания вуалировать.

– Да ты вуальку-то сними, – отвечают сиамские мудрецы. – За деревьями не видно леса, а за вуалью – интереса. Запиши пословицу, пригодится еще.

– Это что же, это как же?

– А вот так. Простота – она ведь только в народе хуже воровства. В нашем деле – простота лучше. А в качестве средства донести истину до желанного и довести желаемое до действительного – лучше и нет ничего! Садись, пиши, короче. Причем пиши короче, – говорят сионские близнецы в повелительном наклонении.

Г-жа села, приготовилась, запасясь перьями, бумагой, чернилами и картриджами.

– Диктуем, – диктуют сиамские мудрецы. – Г-н (восклицательный знак).

«Г-н!» – выводит г-жа.

– Возьми меня замуж! – продолжают мудрецы. —

Точка.

– …Точка. Дальше?

– Всё.

– Как всё?

– Ну, можешь вместо точки восклицательный знак поставить. Так сказать, для эмоционального усиления. И всё, – невозмутимо говорят близнецы. Дальше подпись там, печать… Нет, печать не надо.

– А может…

– Нет.

– А если…

– Не стоит.

– А…

– Ну, хорошо, – смилостивились мудрецы. – Чтобы не утрировать лаконизм, но не удручить ясны перспективы твои, красна девица, да не во вред эффективности дохождения основного посыла до реципиента – так и быть, допиши постскриптум: «P.S. Я тебя люблю». И хватит отнимать наше драгоценное время и не менее драгоценное время адресата, он же целевая аудитория, он же потенциальный потребитель, он же г-н. Усмирив свой креатив, иди себе с письмом. На почту. Желательно электронную, ибо она не в пример мгновенней.

Чтоже сумняшеся отправилась г-жа на почту, письмо отправила, как было велено, и села у окна проплакивать свои ясны оченьки в ожидании суженого.

Но к ее удивлению, просидеть она долго не успела, потому что суженый г-н ответил моментальным согласием, тут же сам явился, взял г-жу за руку и за сердце, они мигом поженились, детей народили, жили долго и счастливо и умерли в один день. А денег он уж и до того много заработал, так что еще и детям осталось на развитие их бизнесов.

Смысль:

А смысль сей притчи в том, что не всякое слово – серебро (а про молчанье – и вовсе умолчим). Думай, что говоришь. Говори, что хочешь (в смысле – что именно хочешь и от кого конкретно). И будет тебе серебро, и золото будет.

Чудо – в перьях, или дело в тыкве

Притча пятая, экзотическая – о ненужной вроде бы рекламе

Один г-н был папуасом[50]. Так уж получилось. Не всем же быть жителями Рио-де-Жанейро и ходить в белых штанах. Наш г-н в белых штанах не ходил, и вообще штанов у него не было. Зато он был знатен происхождением, красив собой и богат женами, свиньями, металлоинструментами (типа «нож» и «топор»), стеклянными бусами, сумчатыми барсуками, древесными кенгуру, луками и стрелами, сушеными человеческими головами, палочками для носа[51], перьями райских птиц и бутылочными тыквами для… Ну, не будем уточнять – все знают, где папуасы носят тыкву, а точнее, что[52] они в ней носят.

Являясь первым парнем на деревне в буквальном смысле (то есть старостой-вождем), наш г-н перманентно щеголял весь в перьях, бусах, женах и тыквах (функциональная тыква по причине особенностей строения тела могла быть только одна – зато каждый день новая, а по большим праздникам г-н для красоты и две прицеплял, вызывая заслуженную зависть односельчан-однотыквенников). Большие праздники в тех столь отдаленных местах происходили с завидной регулярностью – не реже одного, но и не чаще семи раз в неделю. Жители окрестных деревень под руководством первых парней собирались где-нибудь на междеревенской поляне, жарили кабанчика или соплеменника, а если повезет, то и туриста какого-нибудь, белого и жирного, – зарежут, глиной обмажут и в костер. Пели-плясали, конечно, – как же без этого? Бывает, что и дрались, – и без этого как же? Победителей не судили, проигравшими опять же закусывали.

А первые парни повышали свой авторитет в глазах деревенщины, прогуливаясь вокруг барбекю, демонстрируя свои райские перья в прическах, бусы и жен на шее, а тыквы… А тыквы, ну, вы сами понимаете на чем. Наш г-н по количеству перьев, бус и жен был абсолютным чемпионом. Равно как и по длине тыквы (или парочки в особо торжественных случаях – не чаще одного, ну, двух, ну, максимум трех раз в неделю). Уж и пробовали первые парни меряться тыквами, женами и перьями с г-ном, да всегда терпели позорное фиаско – у г-на и перья шикарней, и бусы стеклянней, и жены толще, и тыквы длинней.

Короче, процветал наш г-н и славился по всей округе. И шли люди к нему на поклон, чтоб только в его деревне прописаться, и несли ему новые перья, бусы, жен, тыквы, и если повезет, то и туристов свежевыловленных тоже.

Долго ли, коротко ли, но стал наш г-н самым крутым новым гвинейцем на всем своем архипелаге (пять с половиной полноценных островов и еще парочка необитаемых атоллов – это вам не шутка!).

Через каких-нибудь сто пятьдесят – двести праздников г-н заскучал – как-то приелись ему кабанчики, соплеменники и туристы. И перья не радовали – их ведь еще поди навтыкай в прическу, времени-то уходит сколько! И бусы тяжелы, как шапка Мономаха, а уж насколько жены тяжелы, так про то вообще отдельный разговор – откормились, сволочи каннибальские! Тыкву длинную опять же надевать – та еще процедура, все достоинство потеряешь, пока нацепишь, да и ходить она мешает, как ни привязывай. А репутация завоевана, первые парни других деревень уже и тыквами меряться не подходят, и перьями не хвастают – стоят себе в сторонке, нервно обгладывая чью-нибудь ногу…

В общем, руководствуясь своим безоговорочным лидерством, стал наш г-н манкировать регулярной демонстрацией превосходства – праздники посещает через раз, перьев по будням не носит, бусы вовсе не надевает, тыкву не меняет… Можете себе представить – на два праздника подряд в одной и той же тыкве приходил?!

А что ему? Дела-то идут! Жены льнут, толстеют, туристы не переводятся (гиды-проводники были у г-на прикормленные), а на бестуристье – и односельчанин не рыба, но мясо. Перья постоянно новые приносят, включая импортные павлиньи, – втыкай – не хочу! Так он и не хотел.

Сначала оно ему с рук и сходило – уже не через раз, а через два стал на праздники ходить. Все больше в хижине лежал – сушеными головами любовался, которые туристы без особого желания к его ногам складывали. Бусы перебирал, тыквы проветривал, жен поглаживал. А вокруг его хижины ходили односельчане и с благоговением говорили: «О, г-н! О! (нет, не так, а вот так: О!!!!!)». И еще говорили: «Нет круче и новее гвинейца, чем наш г-н! И перья его роскошны, и жены его толсты, и тыквы его длинны!»

В общем, совсем перестал наш г-н тыквами меряться и на праздники ходить. Типа, зачем ему? И без того хорошо!

Некоторое время по деревням еще ходили слухи о тыквах и перьях нашего г-на. Только ведь слух – не тыква, им достоинство не прикроешь. Посему достоинство г-на в глазах со-и иноплеменников потихоньку усыхало, пока совсем не исчезло. А через полгода и вовсе другие слухи поползли – компрометирующие. Стали поговаривать, что, видать, дела у г-на не так уж и хороши, да и жены не настолько толстые. Потом и эти слухи заглохли, как пенье райских птиц после захода солнца.

А тот знай себе почивает на лаврах из пальмовых листьев да жен потискивает (которые, кстати, дефакто[53] совершенно не похудели).

И уже появились на окрестных архипелагах новые активные игроки на рынках райских перьев и бутылочных тыкв. Да и прежние соперники тоже даром времени не теряли, расширяя сегмент сушеных голов.

Долго ли, коротко ли, но надоело г-ну сибаритствовать, манкировать и мизантропить – обвешался он тыквами да перьями, вылез из хижины и пошел на праздник. Да только никто почему-то не кричал ему «О!!!!!». Многие – так и вообще не узнавали. Глядит – а на почетном месте первого парня уже другой парень сидит, перья распушил, тыквы свои задрал (аж три штуки!), а вокруг него – такая конкуренция[54], что и не подойти. И никто из соперников на г-на даже и не смотрит, на танец не приглашает, словно он не г-н, а папуас-невидимка какой из научно-фантастического эпоса племен Австралии-Океании. И г-новы жены толстые потихоньку к новому первому парню жмутся с недвусмысленными предложениями. И головы сушеные несут ему, приседая[55] подобострастно.

– Да что ж это такое? – в гневе возопил наш г-н. – Разве это перья, я вас спрашиваю? От дохлой курицы это хвост, а не перья! Это разве тыквы бутылочные? Это морковь сушеная, а не тыквы! И бусы у него пластмассовые, а не стеклянные! И жены у него на целых две свиньи[56] моих легче! А палки! Палки-то в носу у него не из ценных пород!

Надрывался, надрывался наш г-н, да только никто его не слушает, а шумная конкуренция продолжается. Без него. Некоторые конкуренты даже толкать его начали: иди, мол, подобру и покуда поздорову. Затолкали так, что его пошатнувшаяся репутация опасно накренилась и безнадежно рухнула.

Огорчился безмерно г-н, перья свои буйные повесил и поплелся в хижину. А в хижине – ни жен, ни бус! Сбежали в бусах к победителю!

Через некоторое время одосельчане-однотыквенники в результате безжалостной конкуренции реквизировали у г-на все перья, тыквы и прочие атрибуты папуанового достатка.

Остался наш г-н несолоно глодавши[57] на лаврах засохших почивать. Гол, как калао[58], только и осталось у него имущества, что одна небольшая сушеная голова, которая в процессе конкуренции под лавры закатилась, да перьев пучок, да две тыквы, что на нем были, – вот и все его активы. И туристов никто не приносит.

Дальше – хуже. Однажды зашел к г-ну в хижину бывший основной конкурент, а теперь просто первый парень, оценил степень банкротства г-на и со словами «Одна голова хорошо, а две – лучше» отрезал ему голову и вместе с ранее засушенной унес к себе в коллекцию. А с телом поступили по национальному обычаю (то есть по рецепту) – обмазали глиной, ну и т. д.

Вы спросите, где же были сионские близнецы? А на то они и мудрецы, чтобы в такие края не соваться.

Смысль: А смысль сей притчи в том, что никакого чуда в перьях нет. Просто их надо регулярно показывать. Не забывая параллельно меряться тыквами. А то конкуренты сожрут.

Это что еще за цветочки?

Притча шестая, испанская – об умелом репозиционировании

За историческую правдоподобность притчи авторы ответственности не несут. Любые совпадения с реальными именами, географическими названиями и курсом мараведи[59] – более чем случайны и менее чем достоверны. А чего вы от притчи хотите?

Один г-н был испанцем[60]. Причем звали его не как-нибудь, а Христофор Колумб[61]. Мы с вами можем удивляться, а в те времена, когда он жил[62], это имя ни у кого никакого удивления не вызывало. В самом начале его социально активной жизнедеятельности на него и вовсе внимания не обращали. Не на имя, а на непосредственно Христофора.

Но потом наш г-н отправился на поиски Индии, но нашел исключительно индейцев. Которые имели много золота (но мы – не об том), курили табак (но мы – не об этом) и выращивали картошку (а мы – как раз таки об этом!). Золото г-на Колумба впечатлило, табак понравился, а картошка – так просто заворожила не на шутку. Был еще арахис, но он г-ну по вкусу не пришелся.

И привез г-н Колумб картошку в кулинарно отсталую тогда Европу[63], перебивавшуюся со спагетти на паэлью[64]. Золото, табак и индейцев тоже привез. Золото, табак и индейцев отдал королеве Изабелле в знак признательности за оказанное доверие, а потом еще два раза сгонял за картошкой в Индию, которая на самом деле была одним из Багамских островов, островом Гаити и островом Куба, который в то время не являлся островом свободы, которым он стал значительно позже, а в то время усилиями г-на Колумба стал, наоборот, островом полнейшей несвободы местного населения от испанских колонизаторов, организовавших на острове принудительные колхозы узкой специализации.

Однако, несмотря на активные рекламные действия, не приживался картофель ни в Испании, ни в соседних европейских землях.

Выйдет, бывало, г-н Колумб в поле и ну кричать:

– Крестьяне, вассалы и феодалы! Сажайте волшебный клубень под условным названием «земляное яблоко», и будет вам удача, и прибыль будет, и будете вы все сыты, пьяны[65] и нос в табаке![66]

Крестьяне, привыкшие собирать яблоки с яблонь, наотрез отказывались сельскохозяйственно окультуриваться, обзывая невинный клубень «чертовым яблоком». Так что г-новы Колумбовы крики оставались гласом вопиющего в чистом поле.

Личным примером поедания картофеля никого заразить не удалось: крестьяне плевались через левое плечо, вассалы кривили рожи, а феодалы писали доносы в Инквизицию.

А на таможне у г-на тем временем три каравеллы стоят, под завязку нагруженные картошкой, которая потихоньку превращается в пюре, несмотря на то что рецепт приготовления картофельного пюре еще был неизвестен кулинарной общественности. И кредиты пора отдавать[67], взятые под залог колонизированных земель, арендованных каравелл и совершенно непроданного товара.

Идет г-н Колумб по не ставшему картофельным полю и горькую думу думает.

«Эх, – думает г-н Колумб, – говорил же мне де Торрес[68], надо было арахис брать. К пиву-то[69] – что крестьяне, что дворяне вмиг разобрали бы!»

Так бы совсем и обанкротился наш г-н со своим не продвинутым на рынок товаром, но добрые (и неглупые) люди из финансового окружения Изабеллы Кастильской посоветовали ему обратиться к сиамским мудрецам, что жили и работали неподалеку, промышляя иезуитским консалтингом. А еще бы они не посоветовали – кому г-н Колумб денег-то был должен?

Приходит г-н к сионским близнецам, а те сидят себе, в усы дуют и заботливо так интересуются, какая беда г-на к ним привела.

– А такая беда, что три каравеллы нерастаможенного картофеля в пюре превращаются! – плачется им г-н Колумб. – В том смысле, что картофель в пюре превращается, а каравеллы превращаются в галеры, на которые меня вот-вот отправят, если кредиты не верну.

– Что, прямо так вот весь картофель – и в пюре? – заинтересованно спрашивают мудрецы.

– Нет, почему же весь? Только тот, который сгнил в результате неумелой транспортировки. А тот, который не сгнил, – тот ростки пускает, того и гляди зацветет, – отвечает г-н Колумб, а сам уже мысленно себя на галерах представляет, с веслом в шестнадцатом ряду по левому борту, с бритой головой, кляпом во рту и колодкой на ноге

– Зацветет, говоришь? – живо интересуются сионские близнецы, не обращая внимания на устройство галеры и причину затыкания рта кляпом[70].

– Зацветет! Зацветет! Распрекрасными белыми цветочками зацветет! – бьется в истерике г-н Колумб, перед мысленным взором которого стоит картина погружения галеры в пучину морскую вместе с прикованным к ней бывшим адмиралом королевского флота, а ныне разжалованным и разоренным вовсе не г-ном, а обычным каторжником Христофором (он же Кристобаль, он же кто угодно, но только не это!).

– Погоди тонуть, служивый, выныривай давай из долговых обязательств! – говорят г-ну сиамские мудрецы. – Ты свой овощ неверно позиционируешь. Раз нет к нему потребительского доверия – ни к чему тебе потребителя нервировать. От ущемленного его права до твоей галеры – всего одна пульгада[71]. Иди каравеллы разгружай. Будешь торговать цветами.

– Картофельными? – удивляется г-н Колумб.

– Картофельными, – отвечают близнецы. – Только название цветочкам дай поэлегантней: Solanum Tuberosum[72], например.

И пошел г-н Колумб, и разгрузил каравеллы, и развернул торговлю садово-парковыми растениями исключительной декоративности. И феодалы понавысаживали картофельных кустов вокруг и внутри своих латифундий, и вассалы по мешку рассады приобрели, а крестьяне потом у них саженцев наворовали и украсили свои скромные палисаднички романтическими цветочками.

Долго ли, коротко ли, но вошла в европейскую моду садовая парковость соланума туберозума. Даже члены королевской фамилии не чурались бутоньерки картофельные в свои фижмы и брыжи втыкать.

А отдавший долги г-н Колумб еще трижды в так называемую Индию сплавал челноком (в смысле каравеллами), потихоньку внедряя в общественное сознание понимание невероятной полезности картофеля.

Через некоторое время как бы случайно обнаружилось, что картофелем можно и пятна выводить, и насекомых травить (пришлось пожертвовать несколькими крестьянами, которые объелись зелеными ягодами), а там уже и кулинарные рецепты на рынке появились.

И вот уже сама Изабелла Кастильская не гнушалась с утра пожарить Фердинанду Арагонскому сковородочку картошечки, а испанские крестьяне до отвала наедались вареной туберозой в пределах, оговоренных феодальным правом.

А г-н Колумб заработал много денег, жил долго[73] и счастливо и умер в один день[74].

Смысль:

А смысль сей притчи в том, что к новому товару народ (не говоря уж о королях и феодалах) не всегда готов. Родину и рынок не всегда выбирают, а вот товар можно и перепозиционировать. А там – глядишь – за цветочками и финансовые плоды (в смысле – клубни) можно будет пожинать.

От серьеза до курьеза, или как довольствоваться немалым

Притча седьмая, профессиональная – о неверном, но успешном позиционировании

Один г-н был музыкантом. Серьезным. Не в том смысле, что серьезного уровня музыкантом, а в том смысле, что был очень серьезен, исполнял исключительно серьезную музыку, требовал к себе серьезного отношения и мечтал добиться серьезного успеха. Играл он на барабане. Точнее, на пяти барабанах он играл, называемых литаврами[75]. Играл палками.

А палок у него было пар десять – с головками повышенной твердости, и с головками, обтянутыми войлоком, и даже с двумя головками для быстрой смены forte на piano. То есть и подход у него к техническому оснащению был серьезный.

Как, бывало, выйдет один г-н на рыночную площадь[76], как расставит свои пять барабанов, называемых литаврами, как начнет барабанить! Весь во фраке, в бабочке, с палками! Такое тремоло выдает, что вокруг тут же толпа потребителей музыки собирается.

Одна, но существенная проблема была у этого г-на: никто не хотел ни к нему, ни к музыке всерьез относиться. Как заслышит рядовой неподготовленный потребитель г-новы барабаны, так сразу начинает в ладоши хлопать, ногами топать и по прошествии небольшого времени пускается в неуважительный пляс. Тщетно пытался оскорбленный в лучших чувствах и звуках г-н донести до аудитории всю элитновозвышенную серьезность перехода с фортиссимо на пианиссимо с виртуозным набрасыванием сурдины в процессе исполнения рулады[77]. Аудитория пляшет, ног не чуя под собой, до полного физического изнеможения, а тонкого эстетического наслаждения не имеет. Денег, впрочем, полный футляр[78] накидывали запросто.

В общем, терзался от непризнанности один г-н. Так бы вконец истерзался бы, но добрые (и умные) люди посоветовали г-ну обратиться к сиамским мудрецам, что жили и работали неподалеку, промышляя в том числе и музыковедением.

* * *

Другой г-н был лодочником-перевозчиком. С лодкой и с комплексами. Помимо комплексов у г-на в лодке были весла, которыми он греб, парус, который он ставил при попутном ветре, и вполне себе комфортабельная каютка. Не было только мотора по причине конструктивной невозможности установки. А у конкурентов, промышлявших извозом-перевозом-на-другой-берег, у них у всех серьезные моторы были, а кое у кого и по два. Поэтому конкуренты имели кучу лояльных потребителей в сегменте срочно нуждающихся в быстрой переправе. А второй г-н этих потребителей почти не имел по причине тихоходности. И страшно завидовал конкурентам, мечтая о вхождении на рынок серьезной скоростной перевозки и о своей дольке от срочно нуждающегося сегмента.

Справедливости ради заметим, что у второго г-на была другая долька (а точнее, серьезная доля) в сегменте не нуждающихся в быстрой переправе, а желающих романтически-несерьезно покататься. Желающие катались под хлюпанье весел или под хлопанье паруса и никуда не торопились. Некоторые пары желающих даже уединялись в каютке, где реализовывали дополнительные желания.

В общем, терзался второй г-н от непопадания в сегмент. Так бы всерьез истерзался бы, но люди[79] посоветовали г-ну сходить на консультацию к сионским близнецам, что промышляли в том числе и транспортно-кораблестроительным маркетингом[80].

* * *

Третий г-н был венкосплетателем. Он крайне профессионально плел наградные венки марки Laurus Nobilis из высококачественных свежезасушенных суперэкологически экстрачистых лавровых ветвей с листьями. Венки предназначались для увенчания гениев, триумфаторов и лауреатов[81], поэтому и подход к отбору сырья и качеству плетения у г-на был крайне серьезным. Поэтому и цена на венки была серьезная.

Но к сожалению третьего г-на, на рынке увенчаний наблюдалась серьезная стагнация: никто не проводил в должном объеме олимпиад, никто не организовывал в достаточном количестве конкурсов, никто не присуждал с нужной активностью премий. Посему венчать особенно некого было.

Правда, домохозяйки, домработницы и шеф-повары предприятий питания венки раскупали охотно: использованный в изделии свежезасушенный лист Laurus Nobilis был настолько суперэкологически экстрачистый, что с успехом использовался этим альтернативным сегментом при приготовлении разнообразных блюд.

Так что почивать на нереализованных лаврах нашему г-ну особо не приходилось.

Но все равно терзался третий г-н от недоувенчанности, то есть от той же непризнанности и непопадания в сегмент. Так бы и истерзался, но сами знаете кто посоветовал ему сами знаете что.

* * *

Короче, все три г-на столкнулись в дверях приемной сиамских мудрецов. А те сидят себе, в усы дуют и всех троих сразу приглашают. И живо так интересуются, какие беды г-д к ним привели. Наперебой заплакали все три г-на, изливая вместе со слезами свои непризнанности и недоувенчанности.

– Вот ведь зря говорят немудрецы-неблизнецы, что беда не приходит одна! – воскликнули мудрецы-близнецы. – Целых три г-на пришли, а беда у них одинаковая.

– Да как же это одинаковая? – возмущается один г-н. – Моя беда особо серьезная, музыкально-эстетическая!

– А моя что, несерьезная? – кричит второй г-н. – Без мотора мне такая беда, что она начинает плавно переходить в транспортно-репутационное горе.

– Эх, мой позор с вашими бедами сравним ли? – патетично восклицает третий г-н.

– Лавры в суп – это вам что, не трагедия, что ли, эсхило-софокловая?

– Цыц всем! – строго прикрикнули на пациентов сионские близнецы. – Пришел за советом – так молчи при этом. Запишите, а то забудете. Теперь слушайте, мнимые неудачники: беда у вас одна, да и той нет. Не делайте серьеза из вашего личного курьеза (он же казус).

– Как так нет беды? – хором кричат г-да.

– Да мы!.. Да вот же!.. А мы!.. А они!.. А мы-то…

– К вам что, наш «цыц» не относится? Слушайте и по возможности повинуйтесь, раз уж за советом пришли, – говорят сиамские мудрецы. – Отвечайте, бедовые вы наши, спрос есть на ваше предложение?

– Есть, да не там, где хотелось бы, – нестройным хором отвечают бедовые г-да.

– За музыку платят? Лодку арендуют? Венки берут?

– Платят.

– Арендуют.

– Берут, – отвечают.

– Не голодаете, не бедствуете ли? Хорошо платят-арендуют-берут?

– Да уж неплохо. И на хлеб[82], и на масло[83] хватает, и на излишества остается[84].

– А подите-ка вы все трое прочь! – говорят сионские близнецы. – Нет у вас проблемы, как нет у вас и дилеммы. Делайте то, что пользуется спросом, а личные конфликты с самоопределением оставьте шарлатанам-психоаналитикам. Финансовый успех – не грех. Даже там, где он вашим амбициям не соответствует. Берите от жизни все, что дают, и не жалуйтесь на то, что кое-что у вас не берут. Стучите, гребите и лавры в суп кладите, а потом, если не возгордитесь, еще и спасибо скажете.

Пригорюнились г-да – а что делать? – пошли себе: кто стучать, кто грести, а кто лаврами суп обеспечивать. Но не прошло и нескольких лет, как поняли они, что правы были сиамские мудрецы.

И заработали они много денег (собственно, они и до просветления их уже много заработали, так что это не важно), и жили они долго и счастливо, и умерли в один день (не в один и тот же, конечно, но каждый – в свой, то есть не сильно мучились), а до кончины на досуге развлекались некоммерческими возможностями в рамках хобби, спонсорства и чистого искусства. К тому же и наследство неплохое оставили.

Смысль:

А смысль сей притчи такова, что не хоти того, на чем не поимеешь того, что имеешь, а что можешь, то и делай. Особенно если имеешь с того, что можешь, достаточно. А то, что хочешь, делай тогда, когда поимеешь всё, что смог. И это совершенно серьезно.

Хуже некуда, когда лучше не бывает

Притча восьмая, куриная – об удорожании внешнего вида

Один г-н был петухом. В орнитологическом, конечно, смысле, то есть относился к отряду куриных, подотряду собственно куриных, семейству… Впрочем, не важно, к какому семейству он относился, потому что речь пойдет не о классификации пернатых героев притчи, а об их семейных проблемах. Так что семейство куриных нас в данном случае волнует больше как куриное семейство, то есть как ячейка куриного общества. А как всем известно, куриное общество полигамно, а точнее полигимно[85]. А посему производителей (то есть производительниц, то есть Куриц) на одного потребителя (то есть Петуха[86]) приходилось не по одной отнюдь. Так что борьба за потребителя велась нешуточная: самые соблазнительные Курицы ежеутренне выстраивались в курятнике стройными продуктовыми линейками в ожидании своего единственного и неповторимого потребителя. В надежде быть употребленными.

Поскольку потребителя на всех не хватало, то многие Курицы оставались неупотребленными. То есть невостребованными.

А одна молодая курица-дебютантка (давайте все-таки назовем ее г-жой Курицей, чтобы стиль соблюдать) очень хотела стать востребованной. Но была она не более заметна, чем ее подруги-конкурентки. Собственно, они ничем друг от друга и не отличались – одинаково серо-беленькие такие, скромные демократичные несушки. А пробиться в первый ряд претенденток на благосклонность потребителя – это сами понимаете, сколько сил и времени надо потратить.

Г-н Петух же не обладал безграничными потребительскими возможностями – большими, да, обладал, но не безграничными. Как с десяток г-жей употребит, так больше уже употреблять не может. Так что ежедневная квота на удовлетворение спроса исчерпывалась уже до дохождения очереди до нашей молодой г-жи. Да и очереди как таковой не было – кто первой из претенденток г-ну Петуху на глаза попадется, того и употребляет, потом употребляет вторую, третью и т. д. до полного потребительского изнеможения.

Призадумалась молодая г-жа Курица: как же ей выделиться на общем серо-белом фоне, чтобы г-н Петух обратил на нее свое потребительское внимание? Фигура у нее обычная, параметры стандартные, а ее глубокий внутренний мир и мятущаяся душа за невозможностью их наглядно продемонстрировать и вовсе не учитывались.

Оставалось давнее женское средство привлечения потенциального потребителя: броские наряды и сексуальный макияж. Г-жа Курица принялась слезно апеллировать к ближайшим родственникам из семейства куриных[87].

Первыми на апелляцию откликнулись родственники попроще и поближе – Бурокрылая Чачалака и Рыжебрюхая Пенелопа[88]. Все ж таки бедные родственники – не зазнайки, всегда в беде готовы помочь. Да только чем они помогут? Одна прислала бурое перышко, вторая – рыжее, всё, что смогли от себя оторвать в буквальном смысле.

Делать нечего, хоть худо-бедно, хоть рыже-буро, но слегка принарядилась наша г-жа. Да только не помогает – в упор не видит ее г-н Петух: наряд не сильно взрачен, из продуктового ряда не выделяет г-жу, только конкурентки косятся неодобрительно – они-то как женщины сразу изменения имиджа заметили. Но что это за имидж – два лишних пера в хвосте?

«Надо бы рангом повыше родственников попросить – у них статус покозырней и перья попонтовей»[89], – подумала[90] наша г-жа и по инстанции обратилась к Венценосной Куропатке и Расписному Перепелу. Те хоть и были персонами практически very important[91], но запрос рассмотрели и в рамках семейного спонсорства выделили из фондов пару пучков цветных перышек.

Так что долго ли, коротко ли, но вышла в свет наша г-жа в позаимствованном наряде – ну просто вся из себя такая фифа! Некоторые конкурентки даже толкаться и кудахтать от удивления перестали. Даже г-н Петух в процессе осуществления потребительского выбора выделил г-жу из общего ряда: задержался перед ней, смерил ее удивленным взглядом, но не сказал[92] ничего… и не выбрал ее, о ужас! Ушел с другими. А невостребованные конкурентки остались злорадствовать: зря, мол, старалась, пижонка!

– Что делать? Кто виноват? Кем быть? Что такое хорошо? – от таких лихорадочных вопросов о сути бытия куриные мозги нашей г-жи чуть не помрачились. – Неужели я и в таком шикарном антураже недостаточно привлекательна для моего г-на? Я – самая нарядная в ряду, самая элегантная, самая… Или не самая? Что же может быть круче расписной венценосности? Дороже только Фазан или сам Павлин выглядят, выше них – никого и нет в нашем семействе куриных.

А делать-то нечего: уж больно велика охота пользоваться петушиным спросом. Так что через знакомых Цесарок договорилась наша г-жа – организовали ей аудиенцию на наивысшем уровне. Какие аргументы привела г-жа Курица – нам неведомо, но несколько фазаньих и (главное!) одно бесценное павлинье перо она таки получила.

И вот настал день потенциального триумфа: появилась на насесте наша г-жа, вся в пух и перья разряженная. С одной стороны она – бурая, с другого бока – оранжевая, местами – как Куропатка, фрагментами – словно Перепел, крыльями – чистый Фазан, и главное – из хвоста аж метровое павлинье перо торчит! Апогей роскоши и триумф престижа в одном лице! Не было еще шикарней Курицы в курятнике! Многие конкурентки от зависти попадали с насеста, а некоторые в панике перестали нестись[93]. Так что уселась она в первом ряду, растолкав роскошными перьями прочих демократичных, а те жмутся по углам: типа, куда уж нам, таким непрестижным? Сидит, потребителя ждет, распушилась, нахохлилась, гордо смотрит сверху вниз.

Чу! Идет потребитель! Пришел! Увидел! Победит? Как бы не так. При виде нашей г-жи г-н Петух чуть в глубокоэстетический обморок не свалился. А как не потерять свое потребительское сознание от такой красоты? Ну, сознание усилием воли он себе вернул, а на г-жу Курицу от восторга даже и глядеть не в силах. А та уж и так повернется, и этак, то одним пером махнет, то другим поведет, то третье расправит… Извертелась вся, себя предлагая.

И что бы вы думали (а вы ведь что-то думали наверняка)? Походил г-н Петух вокруг г-жи Курицы, походил, походил…

И вдруг как бросится от нее прочь к другим и ну их употреблять, а на г-жу уже и не смотрит. Квоту исчерпал и ушел (а может, улетел).

Г-жа Курица с горя себе перья свои нарядные повыщипала, даже несколько собственных не пощадила, но вовремя одумалась: жизнь-то не кончилась, а как г-н Петух на голую Курицу посмотрит, это еще неизвестно.

Долго ли, коротко, но постепенно все у г-жи наладилось: иногда и на нее был спрос, а что она такого придумала, чтобы спрос активизировать, – о том совсем другая притча. Но про перья г-жа старалась больше и не вспоминать.

А один раз, в момент потребительской близости, г-н Петух ей признался, что положил на нее глаз уже тогда, когда г-жа перепело-куропаткой нарядилась, но подойти не осмелился, опасаясь, что слишком она для его скромных потребностей слегка шикарна и оказалась тут по недоразумению. А уж когда в ход пошли фазано-павлиньи завлекалочки, то и вовсе решил, что подвох какой-то тут имеется: что такой элите среди куриц делать? Не того поля ягода, не того насеста птица. Либо это сумасшедшая фазаниха, либо это павлиниха бракованная какая-нибудь.

В любом случае, нанесла г-жа много яиц, жили они с г-ном долго и счастливо и умерли в один день от птичьего гриппа. А курятник все равно потом заменили инкубатором.

Даже и не спрашивайте, почему в курятнике не появились сионские близнецы. Сами понимаете, не тот это случай, да и аудитория не та. Жизнь иногда сама все по местам расставляет, без консалтинга на аутсорсинге.

Смысль:

А смысль сей притчи в том, что не рядись в дорогое, если хочешь, чтобы тебя недорого купили. Даже всяк сверчок знает свой шесток, а уж курице и подавно надо ориентироваться в адекватном представлении себя потребителю. А то ведь не употребит.

Чем бы душа ни тешилась, лишь бы утешилась

Притча девятая, ориентальная – о рекламе для себя

Один г-н был султаном[94]. В не самом большом, но довольно крепком и достаточно богатом султанате. Владения – в меру обширные, ровно настолько, чтобы удобно было контролировать, дворцов – умеренное количество, ровно столько, чтобы регулярно в них пребывать, казна – достаточно богатая, ровно такая, чтоб тратить и не жалеть, гарем – разумной численности, ровно такой, чтобы… Ну да ладно, чего там – все у него было, у этого султана. Полный штат: включая евнухов и конюхов, верблюжатников и ослятников[95], визирей и провизоров, глашатаев, пленных иноземцев и добровольных экспатов[96], маникюрщиц-педикюрщиц, банщиц-массажисток, наложниц на коммерческой основе (это помимо гарема и массажисток), общественных советников и серых кардиналов[97].

Вроде бы и всё у него было, да не совсем всё. Не было у него одной простой, но важной вещи – довольства собой у него не было. И как следствие – не было у него твердой уверенности, что своему народу он люб, мил и необходим. И не было у него уверенности, что он достаточно мудро руководит своим народом и что народ втихаря не подыскивает ему замену, из подполья организовывая какой-нибудь референдум или (страшно подумать) восстание.

Так вот и возлежал в покоях, но без покоя, наблюдая за танцами гладких и нежных животов наложниц своих, но без радости.

Тут на сцену (где танцуют животы) выходят давно не появлявшиеся сионские близнецы, по счастливой неслучайности временно работавшие главными визирями в администрации г-на султана, и живо так интересуются (параллельно дуя в усы): какая беда омрачила светлое г-ново чело настолько, что никакими животами не вылечить.

– Есть у меня смутное подозрение, что я непопулярен в народе, – отвечает г-н султан. – Что я позабыт, позаброшен[98] (в переносном, конечно, смысле) электоратом своего султаната.

– А кто ж тогда популярен? – удивляются сиамские мудрецы. – Конкурентов-то у вас нету на внутреннем рынке! Одни внебрачные наследники, но они не в счет – слишком малы, да и слишком многочисленны, чтобы конкуренцию составить. Соседние султанаты войны не планируют, так что и с внешней политикой все о'кей. И вообще лукавить не стоит: никакого электората в вашем султанате отродясь не бывало – вы ж абсолютный монарх! – Так-то оно так, – грустно вздыхает г-н султан.

– Но все же маетно мне и не сладостно[99].

– Будем развеивать, – заявляют сионские близнецы.

– Диагноз ясен, средства у нас проверенные, так что вы, г-н султан, вот тут смету подпишите и всю заниженную самооценку у вас скоро как рукой снимет. Лечение проведем в три этапа: сначала наглядной агитацией, то есть наружно-визуальной рекламой, потом в эфир пропаганду запустим, ну и PR-мероприятия кое-какие осуществим.

– И что, поможет? – жалобно вопрошает г-н султан.

– Да вы подписывайте, подписывайте, – ласково настаивают сиамские мудрецы.

– А что, подешевле нельзя? – почти обреченно вопрошает г-н султан.

– А подешевле – никак, – уже не так ласково настаивают сионские близнецы.

– Это почему так? – уже совсем безнадежно вопрошает г-н султан.

– Если дешевле, то не поможет, – сказали, как отрезали, сиамские мудрецы.

– Эх, карман, карман ты мой дырявый… – запел г-н султан очередную цитату[100] и подписал смету.

– А теперь отправляйтесь-ка спать, – говорят ему близнецы. – Утро вечера мудренее, а реклама любой депрессии сильнее.

Наутро просыпается г-н султан, окидывает свое состояние[101] внутренним взором и никаких позитивных эффектов не обнаруживает. «Обманули мудрецы, зашухарили всю малину[102]», – думает г-н султан и уже собирается вызвать мамелюков с ятаганами[103], но тут царственный (и уже внешний) взор его обращается к окну. И в окне г-н султан видит дворцовую площадь, а поперек площади полощется полотнище, на коем золотой вязью написано «СЛАВА Г-НУ СУЛТАНУ!».

Чувствует г-н султан, что начинает ему легчать, тонус поднимается, даже зачатки мотивации появляются. Уже хочется посеять чего-нибудь разумного. Велит он немедленно, то есть практически сразу после утренних ванн, массажа, завтрака из восьми блюд (только фрукты и немножко мяса – это по случаю спешки), положенных по протоколу танцев животов, отчетов придворных экспатов и пленных специалистов, короче, велит снаряжать процессию для выезда в город.

Долго ли, коротко ли, но процессия выдвинулась. И в процессе шествия процессии выясняется, что на стандартном пути традиционного следования скромного караван-кортежа (рабочий визит в народ по отработанной схеме, то есть всего несколько слонов, верблюдов там штук тридцать, портшезы, портпледы и паланкины[104], а ослов сопровождения никто и не считал) полощутся не менее десятка-двух разнообразных полотнищ с однообразными, но очень трогательными слоганами типа «НАШ Г-Н СУЛТАН – ВСЕМ Г-НАМ Г-Н!», «Г-Н СУЛТАН – САМЫЙ Г-ННЫЙ!» и т. д.

«Не пустяк, и приятно», – думает г-н султан, и легчает ему прямо на глазах. А дальше-то – больше!

На перекрестках обнаружились глашатаи с фанфарами, дудящие и поющие славословия такого содержания (в приблизительном переводе):

ГОВОРИМ ВСЕ КАК ОДИН:

НАШ Г-Н СУЛТАН – НАШ Г-Н!

КАЖДЫЙ НЕСКАЗАННО РАД

ВОСХВАЛЯТЬ НАШ СУЛТАНАТ![105]

После таких констатаций собственного величия г-н султан уже не только разумное сеять захотел, но и доброе. Но опять не тут-то было! Дальше-то – еще больше!

По центральной улице навстречу караван-кортежу двигалась многолюдная народная масса, украшенная портретами г-на султана, увитая искусственными цветами и воодушевленная любовью к г-ну султану же. Там опять же и транспаранты имелись, и глашатаи с фанфарами, и наглядно украшенные соответствующей эмблематикой слоны.

Собственный имидж вырос в царственных очах г-на султана до пределов, позволяющих сеять уже не только разумное, доброе, но и вечное. Где хандра? Куда только депрессия подевалась? Побросав в народ несколько золотых и простив народу несколько задолженностей, развернул г-н султан свой караван восвояси, то есть во дворец.

Где стал тут же править мудро, активно, без комплексов, собрал с народа много денег, жил долго и счастливо и умер в один день.

Разъяснение сиамских мудрецов:

Наверное, не все притчепотребители поняли, что транспаранты со слоганами были развешаны только вдоль маршрута следования караван-кортежа г-на султана, равно как и глашатаи расставлены были только там, а многолюдная народная масса была воодушевлена вовсе не любовью. Не понял этого и г-н султан. Да ведь это и не важно. Важно, что г-н султан вылечился от неуверенности в себе.

Смысль:

А смысль сей притчи в том, что несуществующих проблем не бывает. И если надо поднять свою конкурентоспособность только в собственных глазах – значит, надо поднимать. Даже самыми идиотскими и дорогостоящими способами. Потому что помогает.

Ловись рыбка без ошибки

Притча десятая, буддийская – о законах и правилах ловли

Один г-н был рыболовом. И по профессии, и по призванию. Посему мы будем его называть просто и сокращенно: г-н р-в. Еще до первых лучей солнца выходил он из дому и направлялся к близтекущей реке во всерыболовном оружии, а c первыми лучами солнца он уже удил. Всеоружие у него было разнообразное и высококачественное: начиная с банальных, но свежайших червей и заканчивая активаторами клева с базовыми и специальными прикормками, начиная с заурядного стеклопластикового трехметрового спиннинга и заканчивая навороченным высокочувствительным даунриггерным параболическим удилищем для тяжелого джига[106].

Да и река, в которой происходила ловля, была донельзя универсальна. Годилась она и для подводного, и для подледного лова, для спортивного вылавливания на скорость и для промышленного рыболовства на вес, для ловли донкой и спиннингом, нахлыстом и перехлестом… Короче, для любой рыбалки годилась эта близтекущая полноводная, полнорыбная, судоходная и всепогодная река. И рыба там водилась и ловилась вопреки всем географическим и ихтиологическим правилам самая разнообразная и разновеликая.

Короче, с первыми лучами уже знаете чего весь берег реки оказывался плотно засиженным сами понимаете кем. А те, кто побогаче или попродвинутей, – те либо под воду с аквалангами, либо на разномерных и разномастных судах – акваторию рассекают, вооруженные сетями, гарпунами, а некоторые даже динамитом. Такой лов идет, что не протолкнуться.

А наш г-н р-в был душой мятущейся, разносторонним энтузиастом и неистовым экспериментатором. И никак не мог он определиться – какой способ ловли эффективней и какая рыба ему милей в качестве улова. То на лосося[107] пойдет со своим параболическим удилищем, запасом мушек сухих и мокрых, а также стримеров и быстротонущих нимф[108]. А то возьмет простую донку-поставушку и сидит, ждет, пока какойнибудь лещ не клюнет. И ведь на ту же донку иногда тот же лосось клевал. И сом. И опять же щука.

Вот ведь какая неопределенность – хочешь лосося поймать, а на твою мокрую мушку клюет некий мелкий харацинид[109]. Или каши наваришь ведро, кормишь, кормишь потенциального карпа, а на наживку клюет какая-нибудь и вовсе пиранья. И что с ней делать? Выбрасываешь от греха подальше, пока она всю удочку не съела вместе с рукой кормящего.

Так и подмывало г-на р-ва обзавестись оружием массового уничтожения рыб в виде тринитротолуола или электрошокера. Чтобы – раз – и шаланды полные кефали! Одна проблема: как потом отсеивать кефаль (лосося, осетра или, к примеру, большую корифену) от трупов ненужных и ядовитых крючкопалых бородавчаток, колючих бычков, жабунов и иглобрюхов. Поэтому агрессивная политика постоянно временно откладывалась. А неагрессивная политика отлова требуемой рыбы перманентно менялась под влиянием внешних факторов в лице других рыболовов.

Эти внешние факторы постоянно обменивались избыточной и недостоверной информацией о лучших для рыбалки местах, снастях, наживках, прикормках и приметах.

Стоило г-ну р-ву устроиться с удилищем на берегу, чтобы, как полагается, с первыми лучами забросить нахлыстом свежеприготовленную мушку[110], как откуда ни возьмись рядом появлялись другие г-да р-вы, которые, критическим взглядом оценив снасть нашего г-на, тут же начинали деликатно и не очень лезть с вопросами и советами.

– А скажите, уважаемый, это у вас петушиные перья-то на мушке? – интересовался один г-н.

– Петушиные, а какие же еще?

– Да что вы, батенька, нынче никто уж петушиные не использует. Теперь все больше страусиные в ходу. Лосось до них охоч, прямо сам на крючок идет, не глядя. Так что вы, любезнейший, свои петушиные-то перья уж замените. А то не наловите ничего.

– Да что вы такое говорите? – перебивал другой г-н. – Фазанье перо не в пример лучше страусиного, оно и ярче, и прочней. Лосось от него ну прямо млеет. – Эх, да что вы понимаете, г-да! – вступал третий. – Традиция, г-да, традиция! Испокон веков наши предки живую муху применяли. Живая – она озорней и лососю любезней. А позвольте полюбопытствовать, каким вы стилем забрасываете?

– Так ведь обычным, английским классическим. А что?

– Ну кто же, милейший, теперь английским-то забрасывает? – ехидничал четвертый г-н. – Это ж не вчерашний даже день, а просто палеолит рыболовный! Вы так и кошке на обед не наберете. Сейчас всяк уважающий себя нахлыстовик исключительно стилем Гебетсройтера, с двойным захватом бросает.

– Ой, не смешите, старина! Шотландский «спей» – вот что спасет отца русского нахлыста. И ничто иное! Гебетсройтером разве что на форель хорошо, а на лосося – только по-шотландски! А что за удилище у вас, почтеннейший, не сочтите за нескромность?

Тут уж наш г-н начинал чувствовать себя окончательно запутавшимся ничтожеством, сматывал удочки и решал никогда больше нахлыстом ничего не ловить. А пока он свои неправильные удочки сматывал, назойливые г-да успевали дать еще с пяток полезнейших советов о том, что, где, когда и чем нахлыстывать.

Впрочем, решение нашего г-на р-ва никогда и ничего не нахлыстывать оставалось твердым лишь до момента выхода г-на на берег с донкой-поставушкой. После же момента выхода на берег и получения нескольких полезных советов по поводу толщины лески и глубины заброса, а также нескольких бесценных рецептов приготовления прикормки, твердость решения никогда не ловить нахлыстом сначала смягчалась, а потом заменялась решением никогда не пользоваться донкой.

Но неприятности продолжались и по дороге домой. Ибо каждый первый встречный г-н р-в начинал критически оценивать количество пойманной рыбы, а второй встречный г-н не менее критически оценивал ее качество. Что оценивал третий встречный, нам доподлинно не известно, а ведь за ним был еще и четвертый, и пятый… И всяк со своими мнениями, правилами и советами. Единственно мудрыми, верными и полезными.

Так бы совсем и извелся наш г-н р-в в поисках абсолютной истины, но умные (и добрые) люди (не рыболовы, само собой) дали ему единственно мудрый, верный и полезный совет: обратиться за советом к сиамским мудрецам, что жили и работали рыболовными гуру неподалеку в труднодоступном монастыре на вершине высокой горы.

Приходит г-н р-в к сионским близнецам, а те сидят себе, в усы дуют, медитируют и совершенно нашим г-ном не интересуются, а его бедой – и подавно. Такая вот непыльная работа – рыболовов консультировать: сиди себе в нирване и дыши полной чакрой. Потому как всяк рыболов по своим правилам ловит, считает их наилучшими, за советом ни к кому не обращается, а в крайнем случае ворует технологии ловли у соседа по берегу. Пришлось нашему г-ну аккуратно извлекать сиамских мудрецов из высокодуховной прострации.

Долго ли, коротко ли, но извлек и пожаловался на свою беду-проблему.

– Да… Беда… – говорят сионские близнецы и снова проваливаются в нирвану.

Через час-другой вываливаются обратно и говорят:

– Беда – есть. Проблемы – нет.

– То есть как это? – спрашивает ошарашенный парадоксом г-н р-в.

– А вот так. Проблема – она решение предполагает. А у твоей беды решения нет, – мудро говорят сиамские мудрецы. – А там, где нет решения, там нет и проблемы. Лови, как ловится, чем ловится и что ловится. Главное, чтобы рыба была. Смысл – в рыбе, в правилах смысла нет. – И снова в нирвану погружаются.

Крепко задумался г-н р-в над словами близнецов, так крепко, что чуть сам в нирвану с головой не ушел. Однако же выкарабкался и просветленный пошел восвояси. И с тех пор не искал он истины под сводами чужих правил, да и собственные правила нарушал при необходимости. А как следствие имел он мир в душе и рыбу на столе, в холодильнике и даже на прилавке, потому что стал рыботорговцем. И заработал он много денег, жил долго и счастливо и в один день со словами благодарности сиамским мудрецам погрузился в нирвану до следующей реинкарнации.

Смысль:

А смысль сей притчи такова, что не ищи законов там, где их нет, не соблюдай правила, которых не существует, и лови рыбу там, где она есть. Ом мани падме хум, как говорят мудрецы.

С царем во главе, без царя в голове, или маленький секрет большой компании

Притча одиннадцатая, русская народная – о шибко креативной рекламе

У одного г-на было три сына. А сам он, как полагается при таком зачине, был царем. А значит, обладал не сильно ограниченными финансовыми, политическими и административными возможностями в своем некотором царстве (оно же тридесятое[111] государство). И, как полагается, пришло время сыновей женить (почему полагается их женить одновременно, даже если не погодки, – о том русская народная традиция умалчивает). Ну да ладно, пришло и пришло. Стал г-н царь им жен искать. Задача непростая, но решаемая – как минимум в отношении двух старших сыновей, которые по традиции были добрыми молодцами и женихами хоть куда.

Младший же по той же традиции (напрочь опровергающей все народные же утверждения о том, что поздние дети – самые любимые, красивые и талантливые) выдался дураком и потому женихом был хоть никуда. Как и положено по алогичному, но стойкому преданию. История не сохранила для нас имен разумных братьев, а брата их меньшего звали как полагается – естественно, Иваном. С почетной приставкой «царевич» и с непочетной приставкой «дурак».

Нужно заметить, что г-н царь был не только могущественным и обеспеченным правителем, но и любителем неожиданных и сильно креативных решений. Поэтому вместо типичной процедуры сватовства раздал г-н царь сыновьям луки со стрелами, отправил в чисто поле и велел стрелять куда ни попадя с целью попадания в претенденток на супружество. Поскольку старший и средний сыновья были юношами просвещенными и знали, что средняя дальность полета стрелы не превышает 150–200[112] метров, то далеко они заходить не стали (тем более что в чистом поле грязи было почти по колено), а пристроились у забора элитного поселка и запустили свои стрелы через колючую проволоку охраняемого периметра в заранее намеченные цели, где их уже поджидали предварительно оповещенные невесты.

У старшего сына стрела упала на боярский двор (то есть на территорию особняка, где проживал государственный чиновник), и дочь госчиновника подобрала стрелу и отправилась к кутюрье заказывать себе свадебный туалет.

У среднего сына стрела приземлилась на стриженом газоне купеческого (то есть бизнесменского) двора, где ее схватила бизнесдочь бинесмена и тут же бросилась в монобрэндовый бутик престижной марки за свадебным платьем прет-а-порте.

А младший сын, который Иван-дурак-царевич, таки забрался в самую непролазную грязь чистого поля, откуда и выпустил свою стрелу. Которая, понятное дело, угодила в болото, полное головастиков, лягушек и других земноводных, в качестве невест непригодных. И ни одна жаба его стрелу не подхватила (она же несъедобная – чего ее в рот-то брать?), и никто с дураком человеческим голосом разговаривать, естественно, не стал – у нас все-таки тут притча, а не волшебная сказка.

Делать нечего – выбрал Иван-дурак-царевич жабу покрасивей и понес к отцу. Пока нес – полцарства над ним обхохоталось. Даже частушку на эту тему сочинили, но мы ее здесь приводить не будем, так как родную русскую речь эвфемизмами и задушишь, и убьешь, а многоточиями матерные слова заменять – так одни предлоги останутся.

Тут и сказке конец, потому что на этом совпадения с русской народной сказкой закончились. Г-н царь в отличие от сына был не дурак и женить на жабе его не собирался. А что касается двух прочих сыновей, так они, что называется, неспешным пирком да за свадебки. Они-то поимели много денег, жили долго, счастливо и потому неинтересно.

Так что забудем об этом и вернемся к жениху на выданье.

– Что ж, раз стрелой в целевую аудиторию мы не попали, то пойдем другим путем, – решил г-н царь. – Как ни крути, а дурака пристроить надо. Будем продвигать его активней и нестандартней.

У некоего Емели за немалые деньги была приобретена самоходная печь, на которую усадили Ивана-дурака-царевича и отправили его в промо-тур. Тут уж и вторая половина царства в придачу к первой восторженно высыпала на улицы тыкать пальцами в транспортное средство:

– Круто! Чудо чудное, диво дивное, креативное!

В общем, накатался женишок на круглую сумму, зато каждая собака в царстве-государстве по звуку могла определять, на каких дровах едет сегодня самоходная печь.

Однако замуж никто по-прежнему Ивана не звал – ни жаба, ни собака, а о девушках что и говорить.

Г-н царь как персона настойчивая и небедная решил на недостигнутом не останавливаться и увеличил инвестиции в нестандартную рекламно-сватательную кампанию. В качестве носителей Ивана-дурака-царевича были использованы Серый Волк, Жар-птица, ковер-самолет и несколько Сивок-Бурок. Царство-государство стало напоминать симбиоз аэродрома, ипподрома и зоопарка[113]. Любознательный и восприимчивый к нововведениям народ веселился от души, восторженно принимая и живо обсуждая каждого иваноносителя. Однако невесты в очередь не выстраивались.

Так бы и ходить дураку-царевичу в невостребованных холостяках, но умные (и добрые) люди в лице облагаемых сверхналогами бояр и купцов[114], будучи не в силах более подсчитывать упущенную выгоду, посоветовали г-ну царю обратиться к сиамским мудрецам, что жили и работали в некотором (но другом) царстве-государстве, но на определенных условиях вполне могли посоветовать чего-нибудь умного и, главное, экономного.

Долго ли, коротко ли, но после особо креативного использования избушки на курьих ножках, которая надолго запомнилась народу своим перманентно повернутым к нему задом, а Иван-дурак-царевич все равно ничем не запомнился, г-н царь послал послов к сионским близнецам, дабы привезти их с почестями во дворец.

Прибыли мудрецы с почестями на аудиенцию, почести за дверью оставили, сидят себе, в усы дуют, по которым мед-пиво текут и тем не менее в рот попадают, и уважительно так интересуются, какая беда случилась у г-на царя, который, казалось бы, со своими неограниченными финансовыми, политическими и административными полномочиями бед знать в принципе не должен.

– Да вот, уважаемые, рекламную кампанию провожу, – отвечает царь.

– Это не беда, – говорят сионские близнецы, закусывая живую воду молодильными яблочками. – Это с каждым может случиться, у кого денег много. И что кампания – удается?

– Кампания-то удается, народ ее надолго запомнит, я же злата-серебра на нее не жалею, – хвастается г-н царь.

– Не видим в том беды покудова, – говорят близнецы, уминая разносолы и налегая на мед-пиво. – На то она и кампания, чтоб ее запомнили. – Да только не клюет невеста на моего сына, – жалуется г-н царь. – Я ж лучшие инструменты для привлечения потребительского внимания использую, а невеста не идет. Может, у вас, уважаемые, в интеллектуальном загашнике какие хитрые маркетинговые приемчики завалялись? Моя казна открыта для нестандартных решений (при этих словах несколько бояр упали в обморок, а двое купцов подавились: один – медом, другой – пивом).

– Так вы, Ваше Величество, еще и результата хотите от нестандартно-креативной рекламной кампании? – удивляются сиамские мудрецы, деликатно вытираясь салфетками-самовытиралками, лежащими на скатерти-самобранке. – Вы, Ваше Величество, уж что-нибудь одно выбирайте: либо народ веселить, либо сына женить. За вашей креативностью целевая аудитория посыла-то и не видит! Все потенциальные невесты, глядя на сивок с бурками да на курьи ножки про жениха-то и забыли! А чтоб невес

ту найти, никаких чудес демонстрировать не надо. Надо всего лишь быть царевичем, хоть бы и дураком. У вас, Ваше Величество, товар настолько незатейливый (уж простите за откровенность), что жену ему найти – раз плюнуть. А сильно творческий подход можете показывать на международных конкурсах сказочно креативной рекламы.

Пригорюнился г-н царь, призадумался. А потом и говорит:

– Где эта жаба-то, которую Иван с болота притащил?

Тут уже не только сказке, но и притче конец. А традиционный хеппи-энд каждый, кто с царем в голове, пусть сам додумает.

Смысль:

А смысль сей притчи такова, что не гонись, хоть ты и царь, за креативизной, а гонись за результатом. Хотя, конечно, самоходная печь – это очень круто.

Вишня от вишни недалеко падает

Притча двенадцатая, ботаническая – о многообещающести

Одна г-жа была вишней. В том смысле, что деревом со всеми неотъемлемыми атрибутами: корнями, стволом, ветвями, цветами и плодами – все как полагается. Росла г-жа в вишневом саду среди таких же, как она, вишен из семейства Amygdalaceae, рода Prunus, подрода Cerasus vulgaris – то есть совершенно обычных древесных растений. В положенное время г-жа цвела, в положенное – отцветала, чтобы затем наплодить определенное количество плодов, а затем в установленном порядке бывала обираема и потом сбрасывала листву, чтобы, перезимовав, снова покрыться почками-листочками-цветочками-плодочками, – и таким цикличным образом существовала без особых приключений, пользуясь у садовников стабильной популярностью, поровну поделенной между всеми участницами процесса, то есть прочими г-жами вишнями.

Собственно, стабильность популярности и явилась причиной появления у г-жи некоторых скрытых комплексов. В глубине своей деревянной души г-жа вишня считала себя значительно лучше окружающих ее прочих вишен[115]. («Ах, они такие vulgaris! – вздыхала она. – А вот мой потенциал явно недооценивают».)

Долго ли, коротко ли, но в один непрекрасный[116] весенний день скрытый комплекс неоцененной полноценности вылез у г-жи наружу. Причем сразу во многих местах, то есть ветках. Потому что г-жа вишня решила не страдать, а действовать и, поднапрягшись, поднакачавшись удобрениями, органическими и не очень, понадышавшись углекислым газом, ускорила процесс фотосинтеза и расцвела.

Нежно-розовые, огромные цветы распустились на ее ветвях. Казалось, облачко опустилось в сад с рассветного неба и укутало г-жу вишню в свои воздушные объятья, и легкий весенний ветерок тихо шептался с лепестками в сени ее пенной кроны. И… впрочем, ну ее, эту лирику, потому что все видели, как вишни цветут. Так вот умножьте это на два, а лучше на четыре и получите нужную картинку.

Восхищенные садовники толпились вокруг г-жи вишни – никогда ничего подобного они не видели. Только один очень старенький дедушка, который, по слухам, еще самому Мичурину инструмент подавал, не водил хороводов вокруг г-жи вишни, а тихо копался в земле, неразборчиво бормоча что-то в желтые усы. Обратите на него внимание, потому что в данной притче он выполняет функцию сионских близнецов, которые на тот момент были заняты в других притчах.

Короче, выделилась наша г-жа своим пышно-буйным цветом в продуктовом ряду, то есть в вишневом саду. И хотя собственно продукта, то есть сочной костянки[117] с шаровидной косточкой, еще не было, уже ни одному садовнику не могло прийти в голову, что наша г-жа – какая-то там vulgaris. Кое-кто даже подумывал – не вывести ли нашу г-жу в отдельный подрод с названием, к примеру, luxuriosus или magnificus. Столь многообещающей казалась наша г-жа на фоне прочих вишен, которых уже и г-жами величать не очень хотелось.

Только один очень старенький дедушка, который, по слухам, еще за самим Гумбольдтом носил чемодан с гербариями, не разделял ничьих восторгов, а тихо собирал сухие веточки, бормоча что-то в желтые усы.

Весть о необыкновенно цветущей г-же разнеслась по всей садоводческой округе, и полюбоваться на нее приезжали целыми экскурсиями. И многие садовники выдвигали разнообразные гипотезы – чем еще удивит ботаническое сообщество эта необычная г-жа.

«Надо бы денег, что ли, за просмотр цветов уже брать», – думала г-жа вишня, демонстративно кокетничая с легким весенним ветерком.

Однако коммерческие планы нашей г-жи так и остались планами, ибо пора цветения плавно сменилась порой плодоношения. Для г-жи вишни это оказалось полной неожиданностью: как-то за всем своим многообещающим пиаром она подзабыла, что у каждой г-жи вишни помимо цветов должны быть еще и плоды. А ресурсы-то исчерпаны! Нечем больше фотосинтез стимулировать!

Поэтому плодов у нашей г-жи оказалось ровно столько же, сколько и у остальных, и формы они были не квадратной, а обычной шарообразной, и цвета они были не какого-то там сиреневого, а вполне себе заурядного – то есть вишневого. Нормальные плоды, в общем. Но нормальные – для обычной вишни, а от нее-то ждали чего-нибудь экстраординарного, хоть и неизвестно точно чего!

Садовники почувствовали себя одураченными. Некоторые предложили тут же переименовать ее в falsus[118], кое-кто предлагал и вовсе оскорбительный вариант: stolidus[119], а были и такие, кто призывал вообще вырубить г-жу под корень, как не оправдавшую надежд коварную обманщицу.

Только один очень старенький дедушка, который, по слухам, еще самому Линнею за формалином бегал, вдруг растолкал возмущенную толпу и вышел на передний план со словами:

– Ша, садовники! Не лезьте в классификацию. И в естественный отбор не лезьте. Эта ж вишня хоть и глупа, но безвредна. Тщеславней прочих, да ведь плоды у нее не хуже! Не хотите вишен с этой вишни – так и не берите. Глядишь, через годик она поумнеет, а вы перестанете обижаться.

Так оно и произошло.

И жила наша г-жа вишня еще долго и счастливо, больше ничего особенного не обещала, и наплодоносила среднестатистических плодов, и умерла в один день, когда весь вишневый сад вырубил какойто купец, чтобы на этом месте построить элитный коттеджный поселок. Но это уже другая история, многие ее читали.

Смысль: А

смысль сей притчи такова, что не обещай слишком много, если дать можешь то же, что и все. Разочарованный потребитель может ведь и вырубить.

Комментарий сиамских мудрецов:

Если бы действие притчи происходило в утонченной Японии, то результат был бы иным – там несъедобной сакурой никого не удивишь. Тамошний потребитель вишен особо не ест – на цветочки полюбуется, красоту употребит, тем и сыт бывает духовно, а съедобного продукта он от этих г-жей и не ждет. А кое-кто даже сам начинает продукт производить – в виде хокку, например:

Сакуры цветок —

Хоть на хлеб не намажешь,

А на сердце – кайф.

Отсюда смысль вторая, дополнительная:

Цвести пышным цветом стоит там, где одними обещаниями будут сыты, а в голодных краях ягодки предпочитают цветочкам.

Мелкие детали внутреннего «я» японского городового

Притча тринадцатая, японская – о глубоком копании и чрезмерно тщательном подходе

Один г-н был самураем. Конечно, если руководствоваться древнеяпонской табелью о рангах, то самурай не мог быть полноценным г-ном, потому что у него у самого в те времена[120] должен был иметься г-н, а именно сёгун[121], стоящий на японской социальной лестнице на ступеньку, а то и на целый пролет повыше. Хотя, если посмотреть со ступеньки пониже, например с позиции простого крестьянина, – то самурай был ему вполне г-н. Чтобы не путаться в определениях, пусть уж этот самурай будет в нашей притче г-н, а сёгуна для краткости будем звать просто сёг-н.

У г-на самурая была проблема. Г-ну самураю было крайне необходимо заиметь себе сёг-на, что в условиях ограниченного спроса на самураев на фоне их неограниченного предложения было весьма затруднительно.

К тому же г-н самурай был еще неопытным, из лука не обстрелянным и мечом не рубленным – только-только из самурайского училища. Хоть и окончил он его с красным японским дипломом[122], но сёг-на еще ни разу себе не искал. Поэтому нервничал страшно, боялся потерять лицо и даже заранее подумывал о сеппуку[123].

Тут как раз одному сёг-ну срочно понадобились разнообразные асигара[124]. Оклад хороший – 100 коку риса в год[125] плюс социальная программа: бесплатный кусунгобу[126] и кайсяку[127], а также похороны за счет сёг-на (если он к тому моменту сам себе харакири не сделает). И карьерный рост обещают (если, опять же, не харакири) – аж вплоть до хатамото[128].

Чтобы не потерять лицо и таки быть взятым в асигара, г-н самурай стал мучительно заниматься рытьем в себе, то есть самокопанием в собственном имидже, то есть рассматриванием мелких деталей своего внутреннего «я». Результаты рытья, копания и рассматривания его категорически не устроили, и короткий кинжал кусунгобу мысленно завис над его животом.

– Теорию учил? Ну-ка, о чем 1228-я глава «Хакагурэ»?[129] Наизусть, и быстренько! Что сёг-н о тебе подумает, представляешь? – грозно спрашивал кинжал у г-на. – Зачем ему дремучие самураи?

Усилием самурайской воли г-н самурай убрал кинжал от живота и принялся за самосовершенствование с целью наилучшего представления себя в глазах потенциального покупателя. То есть принялся за оттачивание мелких деталей своего внутреннего «я».

Для начала повторил наизусть все 1300 глав «Хакагурэ». Подумав, на всякий пожарный выучил «Бусидо»[130] целиком. Было тяжело, но, разогнавшись, г-н самурай выучил заодно и «Закон о военных домах», и «Основы воинских искусств», и кое-что еще факультативное, чтобы не быть застигнутым врасплох.

Долго ли, коротко ли, но с образовательной неуверенностью г-н самурай почти покончил – ну разве что на 1228-й главе немножко запинался. Однако зловещий кинжал снова замаячил перед его мысленным взором.

– А ну как сёг-н не только твоей юридической подкованностью заинтересуется? – злорадно спрашивал кусунгобу, и его острие опасно приближалось непосредственно к пупку г-на самурая. – А ну как сёг-н заинтересуется твоим вооружением? Во всеоружии ли ты осмеливаешься претендовать на столь почетное место?

Г-н самурай бросился изучать, холить и чистить матчасть – целых 12 кило без шлема![131] Потренировался в ритуале надевания (на время), натренировался как омоновец, неизвестный в ту пору, то есть за полминуты мог облачиться в полный панцирь ёрои (а в неполный харамаки и вовсе за пятнадцать секунд заныривал). Это без шлема, конечно. Одна досадная деталь – со шлемом даже в минуту не укладывался – ну, не получалось быстрее.

Поупражнялся во владении оружием тоже – а ну как сёг-н захочет испытать на деле достоинства потенциального своего г-на самурая? На всякий случай пострелял из лука юми в цель – попал много раз, на всякий же – мечами помахал всеми возможными – дайто, катана, кодзука, когай[132], потренировался в отрезании голов, выцарапывании иероглифов и украшении прически[133]. Попрактиковался в метании копья яри, порубил чучела врагов алебардой нагината, помахал кистенями тигирики и железной дубинкой дзиттэ. Вроде бы получалось достаточно совершенно для того, чтобы лицо не потерять. Разве что в кистенях иногда путался – но это уже совсем мелкая деталь.

Но тут, как назло, опять мысленный кинжал появился.

– А ну как сёг-н не только в военных искусствах тебя испытывать станет? Может, ему твою духовность подавай? Тогда как, а? – И снова в пупок метит.

Пришлось неуверенному в себе г-ну вспоминать все возможные в приличном обществе способы стихосложения и прозописания – включая танки, хокку и хайбун.

На случай, ежели сёг-н усомнится в его изобразительных талантах, припомнил приемы древней техники суми-ё и выучился рисовать сто двадцать новых иероглифов в стиле элегантной импровизации, включая такие сложные, как «конкурентоспособность», «мотивация через содержание труда» и даже «структурный дисбаланс функций при репозиционировании продукта». После чего мысленный кинжал беспокоить его побаивался.

Долго ли, коротко ли (а точнее, очень долго и совсем не коротко), но отточил г-н самурай детали своего внутреннего «я» почти до идеального состояния. И кинжал не мерещится, и лицо – вот оно, не потеряно. Вроде бы все детали предусмотрены, все тонкости учтены, можно предлагаться сёг-ну – как такого самурая да не взять?

Приходит к сёг-ну, стучится в ворота, а стража его и не пускает.

– Иди, – говорят – отсюда, неслуживый. Не нужны нам больше самураи. Своих некуда девать. Лет через десять приходи, когда этих поубивают.

Собрался было наш г-н себе харакири делать, но умные (и добрые) люди посоветовали ему обратиться за советом к сионским близнецам, что преподавали на высших курсах самурайского усовершенствования[134].

Приходит г-н к сионским близнецам, а те сидят себе, в усы дуют, играют в шашки го и заботливо так интересуются, какая беда г-на самурая к ним привела.

– Да вот, – говорит г-н самурай. – Не взяли меня в самураи.

– Отчего так? Не подошел, что ли?

– Так ведь на меня и не посмотрели даже! Не нужен я им просто! Поздно, видать, пришел…

– А что ж ты, милый, подзадержался-то? – любопытствуют мудрецы. – А я детали оттачивал, – отвечает г-н.

– Какие такие детали? Ты, любезный, самурай или токарь? – смеются близнецы.

– Ничего смешного, между прочим, – обиженно говорит г-н самурай. – Мелкие детали внутреннего «я», на всякий пожарный.

– Э-э-э, да ты, родной, еще и пожарный! – хохочут мудрецы. Отсмеявшись, вдруг стали серьезны и даже на время изречения мудрости из сионских близнецов превратились в синтоистских.

– Слушай, умник: мелкие детали твоему внутреннему «я», конечно, необходимы. Да только сёг-н твоими деталями не интересуется, он ведь не жену себе выбирает, а младшего самурая. Пока ты думал, что он про тебя подумает, он про тебя не думал, а думал, что ему нужен простой японский городовой, который не думать будет, а работать. Вот и взял, не думая, первого попавшегося. Ну да ничего, ты парень умный, тебе поглупеть не сложно. В другой раз, как услышишь, что кому-то самураи нужны, так прямо туда и бросайся. Возьмут тебя, как не взять. А мелкие детали своего внутреннего «я» потом отточишь. На всякий пожарный (хе-хе).

С этими словами мудрецы взяли в руки по кисточке и начертали на знамени г-на самурая несколько иероглифов, которые в переводе на наш притчевый язык означали примерно следующее:

«Кто поумнел – тот опоздал».

После чего г-н недосамурай низко поклонился синтоистским близнецам, отправился восвояси, перестал самокопать и оттачивать, довольно скоро был взят в самураи к другому сёг-ну, заработал много коку, жил долго и счастливо и умер от харакири в один день со своим сёг-ном.

Смысль:

А смысль сей притчи не такова, что сёг-ны вообще не думают, а такова, что сёг-ны не думают о самураях того, что самураи сами о себе думают. Поэтому думать о сёг-нах нужно, но ровно столько, сколько они сами думают о г-дах самураях. Короче: есть спрос на предложение – так и предлагайте, не раздумывая. Или сделайте себе харакири.

Не сильно мил не будешь, и/или что нам стоит столп построить

Притча четырнадцатая/пятнадцатая, совершенно не библейская, зато сразу двойная – о том, что всем не угодишь

Один г-н был… Эх, если бы он был один. Много было г-д в том месте, что позднее назвали Вавилоном.

И эти г-да решили построить себе башню до небес. На этом сходство с известной историей почти заканчивается, и начинается альтернативная притча, которая тоже вполне могла реально случиться.

Решили строить, да и начали. С проектом решили особо не заморачиваться – нагнали рабов, а там уж строй себе хоть башню, хоть что, хоть до небес, хоть еще куда. Рабы – они ведь бесплатные, их только регулярно пороть и изредка кормить надо.

Так вот, один г-н из этих многих был назначен начальником штаба строительства. Кто-то же должен был пороть рабов, дабы удовлетворить растущие потребности правящего класса в элитном продукте?

Поначалу понаделали кирпичей и стали закладывать фундамент. На этом этапе стройкой особо никто не интересовался. Яма – она яма и есть, что в Вавилоне (который тогда еще так не назывался, но мы условно будем его называть именно так), что в Кадингире[135], что во всей Месопотамии. Но как только стены башни начали вылезать из котлована, вокруг зиккурата в аккурат начали собираться инвесторы – реальные, потенциальные и вовсе не реальные, но зато со своим видением.

– Это что же вы все из кирпича да из кирпича сооружение возводите? Негламурненько, – говорит один г-н вавилонянин (не наш, посторонний). – Он у вас обожженный, недекоративный какой-то. Не лучше ли деревянным зодчеством тут воспользоваться?

– Отчего бы не воспользоваться, раз людям оно приятно? – миролюбиво говорит г-н (тот, который наш) – ему-то что? – лишь бы правящий класс был доволен. И рабам кричит: – Алё! Кончай кирпич класть, начинай бревно тесать – и чтоб без единого гвоздя! Я потом лично проверю. – А сам гвоздодером зловеще поигрывает.

Рабы послушно (а им-то тем более – что?) начинают интегрировать сруб в кирпичную кладку, гвоздей не употребляя.

Через некоторое время появляется другой г-н и говорит недовольно:

– Дерево, г-да вавилоняне, это – вчерашний день. Нынче этностиль не в моде, так что давайте-ка на вечность поработаем. – И подсовывает непроверенный рецепт железобетона.

Наш г-н меняет тактику, кует железные прутья, замешивает раствор, и следующий этаж рабы делают железобетонным (им-то что – бьют не сильно, и ладно).

После чего появляется другой г-н и восклицает:

– Други мои! Отчего бы не вернуться нам к проверенным предками методам? Отчего бы не обратиться к истокам? Почему бы не припасть к заветам? Обжигайте кирпичи ваши, как завещано вам, и башня ваша будет вечна и крепка!

Наш г-н, чтобы никого не обидеть, велит рабам снова месить глину и обжигать кирпичи.

Но тут появляется некий г-н, который побывал в дальних африканских странах и видел, что кирпичи там вовсе не обжигают, а сушат на солнце, чего и желает строителям во главе с нашим г-ном.

Наш г-н, чтоб угодить и этому г-ну, кирпичи велит не обжигать.

Башня тем не менее день ото дня растет, как на дрожжах (кстати, кто-то именно дрожжи и предложил использовать в качестве катализатора для раствора). Короче, один этаж у башни – деревянный, другой – стеклянный, третий – оловянный, а тридцать третий – и вовсе не пойми из чего, то есть эклектичный.

Долго ли, коротко ли, но, еще не достроив башню непосредственно до неба, г-да вавилоняне принялись за отделочные работы. Башня, конечно, продолжала расти, но прежнего строительно-конструктивного интереса у г-д не вызывала, потому что снизу ее было видно только до одна тысяча триста девяносто восьмого этажа, а дальше уже начиналась стратосфера, где было темно и холодно.

Поэтому вопросы отделки г-да вавилоняне решали снизу, стоя у подножья башни и уворачиваясь от постоянно падавших сверху рабов и строительного мусора.

– Барельефы, барельефы давайте навырезываем! – кричал один г-н. – Припадем к истокамто уже наконец, месопотамцы! Припадали, вырезывали… Наш г-н лично руководил, как главный прораб-монументалист.

– Что барельефы? Полноценную скульптуру подавай, – спорил другой. – Наваяйте-ка бычков крылатых, да в мраморном объеме. Ваяли. Лепили. Крылатых.

– И наличнички резные на окошки, – вставлял словечко третий. – И резной палисад.

И палисад вырезывали с наличниками. Наш г-н целую рощу палисандровую на этот палисад под бронзовый топор пустил.

И много чего еще – чтобы каждому месопотамскому вавилонянину было хорошо, потому что красиво. Ну, и рабы по ходу строительства от себя коечто добавляли – снизу-то все равно не видно.

В промежуточном результате начал вырисовываться… ну, не то чтобы совсем кошмар, но без внутреннего содрогания смотреть на эту башню (не говоря уж о том, чтобы внутрь зайти) никому было совершенно невозможно[136]. Любителю наличников не нравился железобетон, а кирпичного идеолога тошнило от барельефов.

В общем, расстроился наш г-н: хотели как выше, как лучше, а получилось… да ничего не получилось!

Что выросло, то выросло. Хоть почти что до небес, но ни элитно, ни престижно. А до интерьеров и вовсе дело не дошло.

В результате (наличие которого оказалось под вопросом) башню как-то подзабросили, энтузиазм поугас, рабы – кто сверху попадал, а кто так разбежался – на территории сопредельных государств, откуда их до того отвоевывали. Да и сама башня, построенная с нарушением не только эстетических, но и строительных норм, постояла-постояла, да и рухнула потихоньку. Без малейшего вмешательства свыше (или с ним, но невидимым – кто теперь знает?).

Так бы совсем и лишился наш г-н своей должности начальника штаба неудавшегося строительства, но умные (и добрые) люди посоветовали ему обратиться к сиамским мудрецам, что жили и работали неподалеку – в небольшом, но весьма устойчивом и аккуратном зиккурате.

Приходит г-н к сионским близнецам, а те сидят себе, в усы дуют, завитые по последней ассирийской моде бороды поглаживают и заботливо так интересуются, какая беда г-на к ним привела.

– Да вот, – говорит. – Рухнула башня-то наша, которая почти до небес, а так хотелось сделать себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли[137].

– Дальше можешь не рассказывать, – перебивают сиамские мудрецы. – Наш зиккурат хоть и с краю, но мы всё знаем. Чувства твои понятны, а действия неверны. Пальцем в небо попасть каждый может, а вот башней – это еще постараться надо. Так что либо сразу уже рассеивайтесь, либо погодите немного, не расстраивайтесь, а стройтесь по новой – с проектом, генпланом и полной рабочей документацией. И договаривайтесь на берегу (котлована). Чтобы потом не выросло то, что выросло, а выросло бы то, о чем договаривались. Всем ведь не угодишь, и компромиссы не всегда уместны, ведь не сильно мил не будешь – тут уж либо мил, либо не мил. Потому действуй по уму. Хотя предупреждаем сразу, непросто тебе будет. Но попробуй – вдруг получится?

И ушел наш г-н от сионских близнецов окрыленный, словно бык. И… хотелось бы сказать, что заработал он много денег, жил долго и счастливо… Но скоро притча сказывается, да не скоро башня строится. Поэтому вот вам промежуточная смысль:

А смысль сей половины притчи такова, что поиски консенсуса в процессе столпотворения приводят к потере всякого сенсуса[138]. После чего любой столп, хоть до неба, хоть докуда, неминуемо падает. Сначала – консенсус, а потом – зиккурат.

* * *

Отправился наш г-н на поиски предварительного консенсуса. Решил действовать по уму, как велено было. А ум этот где взять? Почитал несколько шумерских глиняных табличек по теме. А там написано (то есть выдавлено):

«Перед принятьем решенья

О принесении жертвы Эане священной

Царь Гильгамеш опросил фокус-группы[139] Урука

И близлежащих селений.

Выбрал туда он и высших и низших,

Чтобы заранее знать, чем богов усладить.

Чтобы и токарь, и лекарь,

Чтобы и жрец, и купец

Слово свое мог сказать, не боясь быть казненным.

Сам Гильгамеш модератором[140] был…»

На этом табличка обламывалась, и каким был модератором Гильгамеш, да и чем закончилось дело с принесением жертв, наш г-н не узнал. Решив, что теории в данном объеме ему будет достаточно, г-н пошел в народ, созывать фокус-группы. Народ сперва шугался, потому как древняя практика собирания фокус-групп в централизованном Вавилоне была давно забыта и все решения принимались правящей верхушкой. Но, поддавшись на уговоры и обещание некоторого количества квадратных локтей будущей башни в собственность, токари, лекари, пекари и цирюльники все же собрались вместе и начали работать экспертами, то есть судить-рядить о том, какой быть башне номер два. Поскольку никто из собравшихся в архитектуре и строительстве не понимал, то судили они радикально-бескомпромиссно и рядили отчаянно смело. И ни один из них не понимал речи другого[141].

Мнения новых столпотворителей не то что разделились, а просто не соприкасались изначально. Приводить мы их здесь не будем (а то вдруг нас архитекторы читают) и быстренько вернем сюжетец. Стенограмма обсуждения сохранилась, так что понимающие по-аккадски интеллектуалы всегда могут взять ее в читальном зале Дур-Шаррукинской городской библиотеки (терр. совр. Ирака).

Каким бы ни был модератором Гильгамеш, а наш г-н явно с этой ролью не справился, поэтому проект башни № 2 не состоялся даже в эскизном виде, а фокус-группу г-н приказал выпороть и выслать в отдаленные провинции.

Понурившись, отправился наш г-н в знакомый зиккурат, к сиамским мудрецам. А те уже усы надули, бороды накрутили и ласково так интересуются, как там с башней дело обстоит.

Рассказал г-н про фокус-группу, на что ему сионские близнецы и говорят:

– Мы тебе что советовали? Действовать по уму. А ты по науке действовал. Что не только не одно и то же, а даже и вовсе наоборот. А если бы подумал как следует, так и совсем бы этот проект многострадальный забросил и отстал бы от того, что задумал делать[142]. Потому что нельзя быть всеядным таким – и нашим вавилонянам, и вашим месопотамцам[143] не угодишь. А ты еще у каждого цирюльника про архитектуру спрашиваешь – это тебя пороть-то надо, а не цирюльника.

Тут осознал наш г-н всю глубину простой истины, поклонился сиамским мудрецам в пояс (или во что там в Вавилоне кланялись), ушел в себя и вышел оттуда простым, но крайне успешным строителем обыкновенных зиккуратов. И никогда больше никого не слушал (кроме сионских близнецов), фокусгрупп не собирал и потому заработал он много денег, жил долго и счастливо и умер в один день.

Смысль:

А смысль вы что, еще не поняли? Тогда вам – в библиотеку.

И корабль плывет… кое-как

Притча шестнадцатая, альтернативная первой, кораблестроительная – о бренднейминге

Один г-н решил стать судовладельцем. Вроде бы мы с вами уже где-то об этом слышали. Но лучше два раза услышать, чем чего-нибудь важного не увидеть. Тем более что слышали мы не об этом г-не.

Потому что этот г-н был не совсем тот же г-н, с которым мы уже встречались, хотя проблемы у него были примерно аналогичные: судном он владел, а вот истиной в смысле бренднейминга – не совсем. Никак не мог он свой корабль назвать. И назвать его «Как-то» тоже не мог[144]. Думал, думал, да и назвал его кое-как: «Кое-как».

И почему-то, вопреки всем метео-и бизнеспрогнозам[145], его «Кое-как» бороздил просторы кое-как, рассекал пучины так себе, а прибыль приносил вообще никакую.

Так бы совсем и разорился наш г-н, но, будучи человеком начитанным, отправился он к сионским близнецам с устными претензиями и письменными жалобами в Гаагский трибунал и Страсбургский суд.

Приходит г-н к сионским близнецам, а те сидят себе, в усы дуют и заботливо так интересуются, какая беда г-на к ним привела.

– Вы, г-да мудрецы, своими сказками меня практически обанкротили! – кричит г-н. – А ведь я все как было написано, так и сделал!

– Сказка – ложь, да в ней намек, – ничтоже сумняшеся парируют близнецы. – Добру молодцу урок, а злому молодцу упрек. А всяк намек знай свой шесток. Смотришь в книгу, а видишь не ту интригу. Мы рождены, чтоб сказку сделать притчей.

– Что вы несете?! – возмущается г-н.

– Истину в массы, – заявляют сиамские мудрецы. – А истина – она диалектична, то есть для каждого судовладельца – своя. Тебе самому-то как, нравится название «Кое-как»?

– Конечно, нет. И клиентам моим не нравится, что их с их грузами кое-как перевозят, хотя перевозят их совсем не кое-как, а максимально старательно, и команде кажется, что корабль плывет кое-как (уже и не знаю, где ставить кавычки, а где нет), хотя плывет он вроде бы не хуже прочих.

– Что позволено Юпитеру, не позволено Сатурну, – продолжают говорить загадками сионские близнецы. – А что позволено быку, то не позволено моряку. Короче, иди, переименуй корабль так, чтоб тебе нравилось, а на конкурентов – чур, не оглядываться.

Ничего не понял г-н, но заявление в Гаагский трибунал отозвал, переименовал свой корабль[146], а уж дальше наконец заработал много денег, жил долго и счастливо и умер в один день. Потому что в процессе судовладения понял он главную для себя смысль:

А смысль была такова, что ежели тебе кажется, что от твоего имени многое зависит, то оно так и есть. Не нравится имя – бери псевдоним.

О том, как один принцип трех генералов погубил

Притча семнадцатая, альтернативная второй, военная – о принятии решений, хоть коллективных, а хоть бы и нет

Один г-н был г-лом[147]. Но не простым, а как бы умным. Поэтому дослужился до г-л-п-ка[148]. То есть особенно умным он никогда не был, но этого никто не знал, потому что был он решительным и бесповоротным и никогда не советовался ни с кем. Много у него было свойств и качеств, необходимых настоящему полководцу, тактику, стратегу, слуге царю, отцу солдатам и т. д и т. п etc. А также был он прекрасным хозяйственником, идеологом, артиллеристом, кавалеристом, стрелком-радистом, пулеметчиком, разведчиком, инженером человеческих душ и оборонительных сооружений. Поэтому все решения он принимал самостоятельно, не доверяя никому, вплоть до последнего сержанта. Все сам решал – начиная с дислокации флангов на редутах и люнетах и заканчивая высотой подвески котелка над походным костром.

Некоторое время г-н г-л-п-к единолично и повсеместно командовал вверенным ему неограниченным контингентом. Но потом, будучи не в силах удержать в уме всю неограниченность своих функций, полномочий и юрисдикций, сошел с этого ума, контингент у него отобрали, а сам он был сослан на почетную должность академика в очень отдаленную военную академию.

* * *

И другой г-н был тоже г-лом. И тоже не простым г-лом, а г-л-г-м[149]. И тоже не пользовался коллективными решениями. Зато мелкие полномочия успешно делегировал вниз по служебной лестнице, и что творилось у самого ее подножья, он не знал вообще. И что на лестничных площадках творилось, тоже не знал. Принимал только судьбоносные решения и только единолично. Но так казалось только на первый взгляд, да и тот его рядовые подданные опасались бросать на вершину вертикали власти, где сидел наш г-н г-л-г-р, поэтому никакого взгляда и вовсе не было. А на второй взгляд (если бы он был) обнаружилось бы, что решения г-на г-р-г-ра были вовсе не единоличными. Ибо внутри его г-льской личности копошилось, противоречило друг другу и даже воевало между собой немыслимое количество разнообразных внутренних оппонентов. Взять хотя бы тактическую ситуацию с теми же флангами[150].

– Все фланги – в тыл! – бормотал тихим внутренним голосом член внутреннего генштаба по имени Осторожность.

– Все фланги – в бой! – во весь внутренний голос кричал внутренний г-л, прозванный Бесстрашием.

– Кое-какие фланги – в тыл, а кое-какие – в бой, что ли, – предлагал внутренний советник по стратегическим вопросам, которого иногда звали Рассудительность, а иногда – Занудство. Потому что он тут же предлагал: – Или наоборот, наверное… Ну, или я не знаю.

– А что, если договориться, сдаться и перейти на сторону врага, за деньги, конечно? – нашептывал внутренний дипломат по прозвищу Бизнес-Смекалка.

Короче, до поры до времени наш г-н г-л-г-р еще справлялся со своим внутренним коллективом, но потом запутался во внутренностях: кто он, а кто – член генштаба перестал различать и стал принимать взаимоисключающие (внешне единоличные) решения. Когда фланги окончательно перепутались, то тут-то его и отправили на почетную должность советника по стратегическим вопросам на военную базу, дислоцированную в одной малодружественной и сильноудаленной провинции.

* * *

И третий г-н тоже был г-лом. Но тайным. Поэтому мы не будем его звать никак, а расскажем о нем только самую суть в общих чертах. Он не страдал ни рассредоточением обязанностей, ни размножением личности, он просто и единолично принимал все решения, ни с кем не советуясь, пока вышестоящий г-н г-й[151] не снял его с должности за излишнюю независимость и не отправил его на почетное место посла в одном очень далеком, крайне независимом и слаборазвивающемся государстве.

И никто из г-д г-лов не сходил к сионским близнецам, не написал им электрического письма, не позвонил по телефону и даже не послал гонца за истиной. Поэтому туда им и дорога – в удаленные уголки, где, возможно, им и придет когда-нибудь в головы одна простая смысль, гармонично делящаяся на несколько не менее простых и не более мудрых:

Единолично принятое решение хорошо только тогда, когда оно:

а) касается важных дел;

б) принимается в гармонии с собой;

в) никого сверху нету;

г) сами додумайте;

д) а ведь есть еще варианты;

е) на всякий случай есть свое единственно верное для этого всякого случая решение – иногда коллективное, иногда – нет.

А король-то – годный! или умом фуфайку не продать

Притча восемнадцатая, альтернативная третьей, торговая – о завоевании рынков и дедиверсификации

У одного г-на накопилось. А точнее, накопилось не у него, а у его папы, героя третьей неальтернативной притчи. Накопилось достаточно для того, чтобы больше не копить, а жить-поживать, проценты наживать, на них и жить долго и счастливо. Но папа в один день своей долгой и счастливой жизни умер, оставив нашему г-ну большое наследство в наличных фуфайках на своих складах и безналичной валюте на банковских счетах. А также в парасольках, тазобедренных повязках и в фуфабрике, допрофилированной до полной неопределенности[152].

Казалось бы – что еще нужно? Офуфаивай, запарасоливай и переповязывай народ свой стабильно, и не иссякнет ей денежноотводной канал, навеки прорытый по маршруту «Карман потребителя – Касса производителя».

Но наш молодой г-н был не робкого десятка и не черной сотни, поэтому кипучий ум его, дообразованный в лучших заграничных заведениях, не давал ему почивать на фуфайках и банковских счетах его умершего в один день г-на отца.

Посему направил он быстрых разумом нейронов[153] своих на усовершенствование унаследованного дела.

И решил раздиверсифицировать имеющуюся в наличии диверсифицированность. Проще говоря, вознамерился он стать монопольным фуфаечным королем. Потому что фуфайки он любил, а вот парасольки – так не очень, а остальные продукты повседневного спроса и повсеместного предложения и вовсе терпеть не мог.

Сначала за хорошую цену продал он парасольное производство одному южному производителю, недалекому от мест потребления продукта, да и вообще недалекому, потом у одного вождя одного племени обменял одно место на рынке тазобедренных повязок в очень удаленном регионе на десять мест в фуфаечном ряду на ближайшем рынке. Все равно вождь использовал эти места не по назначению, торгуя там ритуальными масками, плясками и сушеными головами, причем без прибыли, а исключительно ради престижа своего далекого племени.

В процессе дедиверсификации наш г-н зашел к сиамским мудрецам, что с незапамятных времен давали советы всем обо всём. Потому что были умные. Но не потому, что они всё знали, а потому, что они знали, кому какие советы давать. Подули сионские близнецы в усы и интересуются, какая беда г-на к ним привела.

– Никакой беды, в общем-то, у меня нет, – говорит им г-н. – Просто хочу я стать фуфаечным королем. А если повезет, то императором. Может, посоветуете чего?

– Отчего ж не посоветовать, – дуют в усы сиамские мудрецы. – Не посоветовать ничего можно только оттого, что совета не просят. А так-то у нас на любой вопрос есть свой совет. Фуфайки-то имеются у тебя, уважаемый претендент на престол?

– Есть, как не быть. Причем в количествах, не ограниченных ничьим воображением, – с достоинством отвечает будущий король.

– А велика ли казна у будущего короля? – любопытствуют сионские близнецы.

– А то, – лаконично молвит претендент.

– Тогда возьми казну свою и иди воспитывай потребителя, – советуют ему сиамские мудрецы. – Причем максимально эффективным методом за максимально возможную сумму. То есть талдычь, бубни и капай ему на мозги. Денег, чур, не жалеть, а то не получится.

– Что-то подозрительно простой совет у вас какой-то, – говорит наш дофин, он же инфант, он же регент. – Эдак любой дурак преуспеет.

– Не хотим тебя обидеть, но не любой, а только богатый, – мягко консультируют его сионские близнецы. – И не вздумай мудрствовать, лукавый! Будь проще, и доход к тебе потянется. Деньги есть – ума не надо.

Думать нечего, делать есть чего – пошел наш г-н на свой обширный рынок и просто-напросто стал талдычить, бубнить и капать всем на мозги, не жалея казны своей и мозгов потребителей своих тоже. Да иногда еще по личной инициативе осмеливался рассусоливать и гундосить, а иной раз так прямо наседать, доставать и вдалбливать, а изредка запудривал закапанные мозги.

На каждом прямом углу появились воззвания: «Офуфаивайся от кутюр! Настоящие кутюры – только от нашей фуфабрики!», на каждом углу тупом или остром было вывешено: «Без фуфайки ты незнайка, а с фуфайкой – супермен!», а там, где углов не было, там писали: «Нефуфловые фуфайки – только нашей марки! Это вам не майки, носи без запарки!»

Короче, осталась от казны у нашего г-на только парочка бухгалтеров.

Вот, собственно, и вся история. И не потому, что ничего у г-на не получилось. А потому, что неинтересно в подробностях рассказывать о том, что заталдыченный и забубненный потребитель с закапанными и запудренными мозгами стал лихорадочно покупать фуфайки производства фуфабрики нашего г-на, потому что забыл, что на рынке есть еще и другие фуфайки, а вспомнить было уже почти нечем. Вяло шевеля остатками мозгов, постоянно сползающими набекрень, потребитель признал нашего г-на королем фуфаек. А его фуфайки, соответственно, королевскими.

И жил он долго и счастливо, и продал столько фуфаек, что и одна метафора выразить не может[154], и заработал столько денег, что наделал еще столько фуфаек, что, продав их, заработал столько денег, что…

И никогда не забывал выделять обширные бюджеты на бубнеж и расталдычивание. А закапыванием и запудриванием мозгов наш г-н к-ь[155] любил заниматься лично, в качестве хобби.

Фуфайки у него, кстати, были и впрямь хорошие. Покуда не умер он в один день[156].

Смысль:

А смысль сей притчи такова, что если хочется в короли, то не жалей казны на тупой бубнеж про фуфайки. Кто не понял – у того либо казны нет, либо ума многовато.

Сложносочиненное предложение, рождающее спрос

Притча девятнадцатая, альтернативная четвертой, любовная – о месседжах

Одной, но другой г-же нестерпимо захотелось замуж. То есть госпожа была не та, что в четвертой притче. И замуж ей захотелось не за какого-то определенного г-на, а за г-на с определенными качествами, достоинствами и преимуществами.

Девушка она была разносторонняя, многомудрая, любвеобильная, целеустремленная, трудолюбивая, с чувствами юмора, локтя, собственного достоинства и шестым чувством. А также была она г-жой благообразной, благонадежной, благодушной, благонравной, благородной, благочестивой и благоуханной, поэтому имела все шансы стать кому-нибудь благоверной. Но кому – не знала, несмотря на еще одно чувство – а именно собственного превосходства.

Вот не стала она смотреть на чувства да и отправилась, не глядя на них, к сионским близнецам, что жили и работали неподалеку, промышляя тайновещательным[157] распределением любвеобилия и сведением банковских счетов. То бишь сватовством г-жей с г-дами (и наоборот), но в хорошем, благоестественном смысле.

Приходит г-жа к сиамским мудрецам, а те сидят себе, в усы дуют и велеречиво так интересуются, какая тяжелоносная беда г-жу к ним привела.

– Да мне бы мужа, – говорит г-жа, стараясь не витийствовать.

– А где ж беда, ангелолепная ты наша? – вопрошают близнецы.

– А беда у меня триобоюдная, – отвечает г-жа (совсем не витийствовать не получается). – Ибо не знаю, 1) что сказать, 2) кому и 3) как. Хотя притчу четвертую читала. Но не согласная я. Той-то г-же хорошо было, она знала, за кого замуж идти. А в моем случае простота – хуже воровства собственного счастья у себя же.

– Видать, не осознала ты, дерзосердная, всех аспектов простоты, – заявляют мудрецы. – Просто та простота – для той г-жи, а для тебя она – та, да не та. Зри в хитрословесный корень и получишь человеколепное удобноразумение.

– Чё? – переспрашивает г-жа, растеряв свое щедродательное словоблудие.

– А то, дарочаятельная ты наша, – теряя долготерпение, внушают близнецы. – 1) Говори все, что считаешь нужным; насчет 2) – тут мы и сами не знаем; а 3) у тебя и так живописательно получается.

Ничего не поняла наша браконеискусная г-жа, но, как и было велено, написала, что написалось[158], и разослала написанное практически всюду. И пришло ей много различнообразных ответов, из которых она даже и не знала, какой выбрать, и потому набрала с десяток адекватно женихолепных, равноревностно вызвала всех реципиентов, жила с ними со всеми долго и счастливо, пока они зарабатывали ей много денег, а вот умерли ли они все в один день – то нам доподлинно неизвестно, потому как одиннадцать человек в один день по естественной причине умереть вряд ли могут.

Смысль:

А смысль сей притчи такова, что и на всякое сложное сочинение найдется свой читатель и на всякое предложение – свой спроситель. Будьте проще – не бойтесь быть сложными. Только рассылать не забывайте. Быстрообразно.

Папуа – новая идея о головоляпах и головотяпах

Притча двадцатая (часть вторая притчи пятой), экзотическая – о ненужной вроде бы рекламе

Один г-н был папуасом. Побыл-побыл, да и перестал. В физическом смысле. По причинам, от него зависящим и описанным в первой части притчи пятой. Однако же, как известно еще со времен Миклухо-Маклая, ни один нормальный папуас целиком не умирает[159]. И уж тем более, если в предварительной жизни он был не последним парнем на деревне. Как известно еще со времен начала сбрасывания с самолетов гуманитарной помощи ООН в джунгли, пампасы и субтропики, нормальный папуас реинкарнируется в какого-нибудь духа, демона или божество местного значения. То есть душевного банкротства не происходит, если от папуаса остается хотя бы голова (хотя бы и засушенная). Если головы не остается, то, как известно еще со времен изобретения бетеля[160], неприкаянная душа папуаса способна на непредсказуемые поступки типа насильственного вселения в не желающее того случайное тело или же (что еще страшнее) типа покровительства белокожим интервентам, которые (что известно каждому папуасу) являются не кеми иными, как загробными жителями, ибо у кого еще может быть светлое лицо в темных очках, mp3-player и итальянские джинсы китайского производства.

У нашего г-на голова осталась[161]. Тщательно высушенная, празднично украшенная, хорошо проветриваемая, достаточно просторная для души без тела.

Наученный горьким опытом предыдущей жизни, наш г-н устроился все-таки неплохо: он стал домашним духом (то есть советником) нового первого парня на вышеупомянутой деревне. Ему полагалось: почетное место в хижине, почетные подношения в виде дохлых куриц и подпорченных плодов, а в обязанности вменялось: консультирование по всем случаям жизни – по поводу отрубания и засушивания новых голов, перепозиционирования чужих толстых жен в своих, выдергивания перьев и отнимания тыкв, ну и так далее.

Псевдоэтнографическая справка: несмотря на то что первые парни имели обыкновение советоваться со своими (не собственными, конечно, а в том смысле, что личными – нет, опять не то, – частными, тьфу! то есть находящимися в их временно-безраздельном пользовании) головами и советам, данным головами, следовали, – продолжалось это лишь до тех пор, пока головы давали советы полезные. Как только советы, данные головой, начинали приносить нежелательные результаты или не приносить никаких, то голова тут же реинкарнировалась[162] вместе с находящейся в ней душой.

Но наш г-н, в свое время пострадавший от дефицита саморекламы, очень боялся потерять голову и должность советника. Поэтому советы своему головохозяину давал осторожно, но постоянно. И в основном на близкую ему тему. Внимательно следил, чтобы голововладелец на людях появлялся весь в перьях, минимум с тремя женами и двумя тыквами. И не реже трех раз в день.

Головообладатель страдал, но терпел, ибо в свою очередь боялся потерять тело, к которому была пока что прикреплена его личная голова. Даже двойника себе завел, чтобы усилить свое присутствие в деревне, тем более что элементов фирменного стиля (то есть жен, тыкв и перьев) хватало на обоих.

Однако же, поскольку наш г-н бывший папуас, а ныне действующий дух не был знаком с сионскими близнецами, то в своем консалтинге он переусердствовал. Потому что мелькающий то тут, то там, а то и сразу в двух местах головособственник в конце концов примелькался односельчанам настолько, что его перестали замечать, привечать, прославлять и поставлять жен, перья и тыквы[163]. Напуганная таким поворотом событий, голова нашего бывшего г-на папуаса посоветовала головоюзеру рябить в глазах потенциальных почитателей в два раза чаще.

Что закончилось трагически. Как для головобосса, так и для его консультанта. Потому как у односельчан от постоянно суетящегося голововождя в глазах так зарябило, что они вместо замечания и прославления почувствовали острую неприязнь и раздражение, вооружились чем попало и этому головотяпу голову оттяпали[164]. А потом вместе с женами, перьями, тыквами и головой-советником национализировали[165].

Теперь голова экс-головоначальника вместе с головой нашего г-на стоит в хижине нового первого парня. Стоит и помалкивает. И наш г-н молчит. Да у них никто совета и не спрашивает.

Смысль:

А смысль сей притчи такова, что… нет, вы уж лучше сами ее додумайте. А то видите, что бывает с теми, кто слушает советы чужой головы. Ну, хорошо, вот вам подсказка: примечайте примечания.

Картофель в новом рыночном свете

Притча двадцать первая, параллельная шестой, испано-португальская – о еще более умелом репозиционировании

За историческую правдоподобность притчи авторы ответственности как не несли, так и не несут. Любые совпадения – просто совпадения.

Один г-н пришел к сионским близнецам. А те, как обычно, сидят себе, в усы дуют и, взглянув на пришедшего, даже не спрашивают, какая беда г-на к ним привела.

– Привет, амиго Америго! – говорят сиамские мудрецы. – А мы тебя уже заждались. Колумб вот приходил, советов наполучал насчет картошки. У тебя ведь с картошкой проблемы, не так ли?

– Точно! – отвечает г-н Америго Веспуччи (а это был именно он – его что в Испании, что в Португалии каждый приличный мудрец знал в лицо, невероятно популярное благодаря грамотно проведенной рекламно-географической кампании по ребрендингу и ренеймингу Нового Света).

– Ну, рассказывай, сколько каравелл у тебя на таможне под завязку загружены гниющими и цветущими плодами колониальной политики и рыночной экономики.

– В том-то и проблема, что каравелла у меня всего одна, да и та не доверху – десяток тонелад[166] всего. После этого Колумба в одноименной со мной Америке хорошего картофеля днем с огнем не сыщешь – все повывез, монополист. По нынешним ценам на Еврорынке я за свои жалкие тонелады[167] получу столько, что на зарплату команде не хватит. Ну, этим я картошкой выдам, им не привыкать, бюджетникам. А чем кредит отдавать? Обанкротит ведь меня Лоренцо ди Пьерфранческо дель Медичи, честное распиаренное мое имя опозорит на весь Старый и Новый Светы, то есть Света, ну, вы поняли… Кто ж знал, что Колумб этот, открыв одноименную со мной Америку, закроет для меня вход на рынок? Мало того что он со всей известной просвещенному человечеству части открытого, но недоисследованного континента клубни повыдергивал, так ведь еще и на родине своей исторической насадил культуру эту сельскохозяйственную! Так, глядишь, скоро своей картошки на всю Испанию будет хватать, и еще на экспорт обратно в Америку останется!

С такими вот словами рвет на себе брыжи и волосы Америго Веспуччи, он же Америкус Веспучиус, он же потенциальный резидент долговой ямы, она же подземная тюрьма Стинке, фамильная гордость семейства Медичи.

– Ничего, ничего, мы на этот рынок с другой стороны зайдем. Почем у Колумба картошка-то? – спрашивают сионские близнецы. – По сто мараведи за квинтал.

– А ты, распиаренный наш, поставь двести мараведи за арробу, то есть по восемь сотен за квинтал, – поучают мудрецы.

– Да вы что? Никто ж не купит! – отрывая последние пульгады[168] кружев с брыжей вопит Америго Веспуччи, он же потенциальный экстрадит по маршруту Севилья – Флоренция – далее никуда.

– Это как продавать. А как – мы тебя научим, – говорят близнецы, осторожно отодвигаясь подальше от возбужденного потенциально разжалованного в матросы главного пилота[169].

И научили. И, забегая вперед, с радостью сообщим вам, что главного пилота никто не разжаловал, не экстрадировал и не заключил. А отбегая назад, расскажем вкратце, почему этих неприятных вещей с ним не случилось. Нет, снова забежим вперед и сообщим, что Колумбу, торговавшему в среднем ценовом сегменте, наш г-н Веспуччи никак не навредил, ну разве что тот до конца своих дней немного завидовал конкуренту, что его именем аж целый Свет назвали, а самому Колумбу, хоть бы и настоящему первооткрывателю, досталась только маленькая Колумбия. Но к картофелю это отношения не имело, так что снова отбежим назад.

И вот пока мы тут с вами туда-сюда бегали, г-н Веспуччи быстренько открыл закрытое акционерное общество с никем не ограниченной ответственностью и еще более неограниченной агрессивной рекламной политикой. И его чуть было не накрывшийся картофельный бизнес потихоньку встал на слегка дрожащие ножки.

Ситуация-то располагала: крайне скромный количественно и совершенно нескромный в плане финансовых трат правящий класс испанской аристократии и не нескромный в средствах тоже правящий, но втихаря класс купцов, наевшись ставшего народным клубня, потихоньку переходили на более дорогие продукты питания вроде жареных в кокосовом масле лепестков орхидей. Ну неприятно им было одной с народом пищей питаться! Хотя картошечка с оливковым маслицем была не в пример вкуснее любых пестиков и тычинок.

Вот тут-то на рынке и появилась торговая марка «Америго из Америки» с его суперэлитным картофелем по неунизительной для власть и деньги имущих цене – восемьсот мараведи за квинтал. Обрадовавшись столь уважительному отношению к их покупательной способности, классы бросились расхватывать картошку, как горячие пирожки. Хотя при чем здесь пирожки, совершенно непонятно.

И никто особенно не задумывался, а чего там такого в этой картошке суперэлитного. На вкус она ничем от Колумбовой не отличалась, ну разве что в веспуччиевских картофельных бутиках каждый клубень заворачивали в красивую вощеную бумажку с логотипом компании, перевязывали кружевной ленточкой и укладывали в очень элегантный мешочек (опять же с логотипом, вышитым шелком).

В среде правящих классов считалось хорошим тоном прогуляться пешком от бутика до дворца, якобы небрежно помахивая модным мешочком.

И на званых обедах снова появилась вожделенная картошка во всех пригодных для поедания видах, и хозяева с притворной щедростью наваливали гостям ее на тарелки, и за столом велись беседы о ценах на элитный картофель, и опять же хорошим тоном считалось притворное пеняние на эти цены, и каждый из имущих и правящих бдительно следил за тем, чтобы за его столом картошки было не меньше, чем вчера, например, у Лопесов. А если у Гомесов за обедом не было хотя бы пяти-шести блюд из картошки, то они мигом вылетали во второй дивизион, и уже никто из уважающих себя (и картошку) Гонсалесов к ним после этого – ни ногой, ни ложкой.

А Колумб на Веспуччи даже и не обиделся, потому что его рынок демократичного картофеля только вырос в результате появления моды на суперэлитный продукт: народ-то потянулся за верхушкой. Теперь любой мог себе позволить питаться почти тем же, чем и королева (ну, не совсем тем же, но все-таки…). А более-менее среднеобеспеченные граждане по большим праздникам даже позволяли себе три-четыре картофелины престижной марки. Не понимая в глубине души, чем эти лучше тех, что они едят каждый день. Честно говоря, этого не понимали и правящие с имущими. Но это – уже совсем честно говоря, а настолько честно говорить было не принято.

Так что заработал наш г-н Веспуччи много денег, настолько много, что приобрел себе собственную флотилию каравелл, жил долго и счастливо, обеспечивая суперэлитной картошкой суперпрестижных едоков, а когда собственные запасы картошки подходили к концу, а каравеллы не поспевали за спросом, то он потихоньку покупал ее у Колумба и переупаковывал в фирменные мешочки, а умер он, как и полагается героям наших притч, в один день. А его потомки и последователи (уже на территории одноименного с ним континента) придумали новые способы добычи золота из картошки: например, крупно наваривали на нажаривании чипсов.

Смысль:

А смысль сей притчи такова, что и так все ясно. Не разжевывать же за читателя суперэлитную картошку, в самом-то деле? У кого есть лишние мараведи – тот нас понял. У кого нет – найдите свою картошку. И своих мудрецов.

Как с ухой не переборщить

Притча двадцать вторая, продолжение седьмой, кулинарная – о желании рассказать все и сразу

Один г-н был таверновладельцем. И по совместительству шеф-поваром собственной таверны. И по совместительству ее же PRдиректором, хотя сам он об этом не знал. Но для традиционной сестры таланта мы будем называть его просто г-ном т-цем (кстати, эта сестра в данной притче играет не последнюю роль, но об этом позже).

Лучшим блюдом в меню была уха. Рыбу г-н т-ц брал у г-на р-ва из десятой притчи, а лавровый лист – у г-на венкосплетателя из притчи седьмой. Как уж оно так получилось, мы не знаем, но факт остается фактом. Даже если он вымышленный.

Но уха и впрямь была прекрасна во всех отношениях, и с этим фактом в рамках данной притчи тоже давайте смиримся.

И спрос был стабилен, и клиент был доволен…

Вот только не был доволен г-н т-ц. Ибо мечталось ему об экспансии таверн быстрого (и медленного) уховарения на все близ (и далее) лежащие окрестности, о расширении аудитории ухоедов за счет сушиглотов и воблогрызов, об аннексии рынков котлетожарения и пирогопечения, да и много еще о чем ему мечталось.

И – к мудрецам не ходи – для реализации всех его мечтаний перво-наперво требовалось разрекламировать уху, а как клиент попрет, тут уж экспансировать, расширять и аннексировать.

Поскольку уха как таковая безо всякой рекламы была гастрономически и потребительски безупречна, то г-н т-ц к мудрецам и не пошел, а принялся за рекламу самостоятельно – то есть что знал, то и сообщал. То есть сообщал всё, что знал. Всем. Сразу.

Рано поутру, с первыми лучами солнца и первыми урчаниями в животах потенциальных потребителей выходил г-н т-ц на крыльцо своей таверны[170] и оглашал окрестности зычным аудиороликом собственного сочинения. Чтобы не удручать читателя его дословным переводом, ограничимся кратким содержанием (и ухи, и сообщения):

1. Только моя уха готовится из должного количества рыбных ингредиентов, а именно:

а) акулы;

б) белуги;

в) воблы;

г) голавля;

д) да и много чего еще, вот, к примеру:

е) ерша;

ж) жереха;

з) зубатки;

и) ихтиозавра;

к) карася;

л) леща;

м) минтая;

н) налима;

о) окуня;

п) плотвы;

р) ратана;

с) скумбрии;

т) трески;

у) уклейки;

ф) форели;

х) хариуса;

ц) царь-рыбы;

ч) чехони;

ш) шипоноса;

щ) щуки;

э) элитной стерляди;

ю) юридически чистой,

я) я так думаю.

2. Только моя уха умащена, услаждена, сдобрена и пряна лучшими специями, а именно:

а) анисом;

б) барбарисом;

в) ванилью; г) гвоздикой;

д) душицей;

е) еще чем-то, не знаю чем;

ж) жимолостью, что ли? – не помню, специя она или нет;

з) зверобоем;

и) имбирем;

к) кориандром;

л) лавровым листом;

м) майораном;

н) не помню еще чем;

о) огуречной травой – а что, и такая есть!;

п) петрушкой;

р) розмарином;

с) солью;

т) тимьяном;

у) укропом;

ф) фенхелем;

х) хреном;

ц) цикорием;

ч) чесноком – да без него как же?;

ш) шафраном;

щ) щавелем (хоть он – и не приправа);

э) экспериментирование со всеми этими двадцатью пять

ю) – ю специями, неоспоримо, возвышает мою уху над прочими,

я) я так думаю.

3. И именно поэтому моя уха: а) абсолютна;

б) безупречна;

в) вкусна;

г) гедонистична;

д) деликатесна и диетична;

е) ежели что не нравится, то это – не ко мне;

ж) жирна;

з) забориста;

и) искусна;

к) каждая вторая порция – бесплатно!;

л) любима

м) многими;

н) непобедима конкурентами;

о) очень непобедима;

п) потому что см. выше все достоинства;

р) разве их не достаточно?;

с) сколько еще нужно?;

т) так, хорошо – толерантна уха моя;

у) уха моя политически корректна;

ф) феноменальна;

х) харизматична;

ц) целенаправленна;

ч) человеколюбива;

ш) широкомасштабна;

щ) щи – не идут в сравнение с

э) этой ухой, котору

ю) – ю я вам предлагаю.

я) Я всё сказал.

Если вы забыли, о чем речь шла, то напомним: г-н т-ц сообщал потенциальным ухоедам все эти совершенно необходимые для оглашения (по его мнению) факты[171], руководствуясь искренним желанием донести до каждого потребителя каждое наимельчайшее потребительское свойство своей ухи. По возможности наиболее правдиво и максимально подробно. И что, как вы себе думаете, донес?

Правильно думаете. Потому что ни один потенциальный ухоед так и не понял, что ему предлагают. Так что уровень поедания ухи не повысился ни на одну тарелку, и ни один потенциальный ухоед не сделался реально лояльным.

Так бы совсем и прокис бизнес нашего г-на т-ца вместе с невыхлебанной ухой, но умные и добрые люди посоветовали ему все-таки сходить к сионским близнецам, что жили и работали неподалеку.

Приходит г-н т-ц к сиамским мудрецам, а те сидят себе, в усы дуют, вынимают из ушей затычки и даже не интересуются, какая беда г-на т-ца к ним привела.

– Знаем, – говорят, – в чем твоя беда. Кричишь много. Нам твои крики уже которую неделю спать по утрам не дают. Что сказать-то криком своим хочешь?

– Всё хочу сказать! Правду и только правду! – отвечает г-н т-ц. – Ну, вот к примеру, очень сказать хочу, что:

1. Только моя уха…

– Стоп, стоп, стоп! – кричат сионские близнецы, вставляя затычки обратно в уши. – Где-то мы это уже слышали. Сколько там пунктов в твоем сообщении? (И осторожно по одной затычке вынимают.)

– Ой, ну, не знаю, если с подпунктами считать, то совсем примерно двести восемьдесят пять, наверное…

– Стоп! А сколько в идеале должно быть? – опять вопят сиамские мудрецы, успевшие затычки вставить обратно.

– Ну, если не обо всем сообщать, то, наверное, сто сорок – сто тридцать, – смущаясь, говорит г-н т-ц и мнет в руках поварской колпак.

– СКОЛЬКО? – кричат сионские близнецы, оставаясь с заткнутыми ушами.

– Да где-то около пятидесяти, что ли… – совсем тихонько шепчет покрасневший г-н т-ц, теребя подол своего фартука. – Не слышим! СКОЛЬКО?

– Эх… Десять! – начинает орать отчаявшийся г-н т-ц, бросая оземь поварской колпак и разрывая на груди (а точнее, на животе) белоснежный фартук. – Это если почти что все ингредиенты замолчать, о специях – ни слова, ну, и немножко о пользе, вкусе, цене, сервисе…

– Стоп опять! – орут ответно сиамские мудрецы. – Не слышим правильного ответа!

– Как? Ну, не пять же?

– Не слышим!

– Что, три всего?

– Не слышим!

– Два?

– Не слышим!

– Один, что ли?.. – шепчет осипший г-н т-ц.

Тут сионские близнецы вынимают из ушей затычки и говорят:

– Вот теперь слышим! Иди к себе в таверну, уховар непутевый, и не мучай больше людей всей правдой о своей ухе. Правда твоя не то чтобы не нужна никому, но услышать ее всю сразу никто не способен. Потому выдавай давай по одной правде за раз, а больше – ни-ни. И чтоб правду менял на новую не чаще раза в месяц, а то не запомнят.

Грустным ушел г-н т-ц от сиамских мудрецов: как же так – ведь уха-то именно что во всех отношениях хороша… Но, пораздумав, решил попробовать. И в первый месяц кричал только о том, что уха у него самая вкусная, потом стал кричать о том, что уха у него самая дешевая, потом – что самая полезная, потом…

А потом не было у него отбою от ухоедов как лояльных, так и новоприобретенных, многие сушиглоты и воблогрызы (и даже некоторые икролюбы) переметнулись в его лагерь, и аннексировал он по куску у рынков котлетожарения и пирогопечения (и даже от рынков огурцесоления и капустоквашения оттяпал по сегментику), и жил он долго и счастливо, наварил на ухе много денег, закормил ей полцарства, полгосударства (да и на экспорт тоже варил) и умер в один день от переедания.

А пока не умер, ежедневно доставлял сионским близнецам по тарелочке наилучшей ухи. (Те уже и видеть ее не могли, да неудобно было отказываться.)

Смысль:

А смысль сей притчи такова, что нельзя объять необъятное, внушить невнушимое, донести недоносимое. Никто не станет понимать непонятное и запоминать невнятное. Краткость – сестра не только известно чего, но и рекламы, пусть и сводная, сестра. И племянница успеха. И дальняя, но любимая родственница прибыли.

Принц – не нищий

Притча двадцать третья, продолжение восемнадцатой, вроде бы тоже отчасти торговая – о роли личности в предпринимательстве

У одного г-на накопилось. И вообще это был уже третий г-н, у которого накопилось. Первым был его дедушка из притчи третьей, а вторым отец его, фуфаечный король из притчи восемнадцатой. Так что он де-юре являлся фуфаечным принцем, поэтому в дальнейшем мы будем называть его г-н п-ц, несмотря на то что отец его умер, как у нас тут в притчах водится, в один день, и вроде бы называться нашему герою пристало г-ном к-м[172], потому что достался ему фуфаечный престол вместе с фуфаечными же скипетром, державой и банковским счетом.

На котором и накопилось у г-на п-ца того, чего там и должно копиться, – то есть денег. Потому что фуфайки продавались нарасхват благодаря непрекращающимся бубнежу и расталдычиванию, а также закапыванию и запудриванию мозгов потребителя.

Г-н п-ц всю свою недолгую на тот момент жизнь катался как сыр в масле или, точнее, как бриллианты в часах «Chopard Happy Diamond»[173]. А еще он любил с горочек кататься, да не с каких-нибудь, а исключительно с Французских Альп в районе Куршевеля, а саночки совсем не возил, потому что катался на лыжах и имел постоянный ски-пасс. А также без труда вытаскивал рыбку из пруда, то есть форель из Женевского озера, на берегу которого он имел небольшой замочек[174]. Или тунца из Средиземного моря, на Лазурном берегу которого была у него виллочка[175]. Или голубого марлина из Атлантического океана, потому что в Майами у него тоже что-то было. А также успешно гонялся посредством своих гончих за двумя и больше зайцами по своим охотничьим угодьям в графстве Сассекс, где волков не боялись, потому что их там не было, а в лес ходили охотиться на лис, но уже посредством фокстерьеров и фоксхаундов[176]. И овцы были совершенно целы, потому что стада нашего г-на п-ца паслись в другом графстве.

Всем, чем был богат, тем и был рад, короче. Ничто его не расстраивало: ни катание на лыжах, ни рыбная ловля, ни уж тем более псовая охота. И запас кармана не тянул, потому что хранился не в кармане, а в банке. Вот как простая, казалось бы, фуфайка может осчастливить отдельно взятого человека! Правда, только когда она не одна, а когда ее много.

И семейное фуфаечное дело этого мастера не боялось. Пока не обосновался он на фуфаечном престоле. Обосновался, осмотрелся и за это дело принялся. Тут уж делу пришлось испугаться.

Первым делом г-н п-ц отменил всем понятные и даже ставшие родными призывы офуфаиваться[177] (зря, что ли, их столько лет бубнили и талдычили?).

– Что это за моветон: «нефуфловые фуфайки»?! Кто такие «кутюры»?! – возмущался г-н п-ц, восседая на престоле, покуривая сигару Cohiba 30 Aniversario по четыреста с лишним денег за штуку, попивая Chateau Petrus по пять с лишним тысяч денег за бутылку и поигрывая одним пальцем на рояле Blüthner по две с лишним тысячи денег за клавишу.

– А народу нравится! – несмело парировали члены совета фуфаечных директоров, а в кулуарах ворчали: – Тоже эстет выискался! Папаша-то покойный народ получше понимал. И курил, между прочим, всего лишь Davidoff, и пил один Smirnoff, а рояль у него вообще был обычный Petroff.

– А народ мне – не указ! – отвечал г-н п-ц. – Мне такой бубнеж негламурен. Не по статусу мне такое расталдычивание. Мне указ – чувство моего материального достоинства, которое никак не позволяет офуфаиваться. Мне указ – мое буржуазное воспитание, которое не дает мне права иметь в лексиконе слово «нефуфлово». Мне указ – мое кембриджско-оксфордско-принстонское образование, которое запрещает мне рассусоливать и гундосить на каждом углу о чем бы то ни было, а тем более о таком неизящном продукте, как эти ваши подозрительные «кутюры». Да и вообще, перед пацанами неудобно.

Долго ли, коротко ли, но бубнеж про фуфайки был с каждого угла перенесен в глянцевые журналы, где кутюры превратились в haute couture, фуфайки были надеты на супермоделей, а фуфабрика подверглась тотальному ребрендингу и стала называться брендом Prince de Redingote[178].

Насколько г-ну п-цу стало удобней перед пацанами, история умалчивает. К сионским близнецам он не пошел, а точнее, не поехал в одном из своих пяти автомобилей Rolls-Royce, четырех Bentley, трех Ferrari, двух Lamborghini и на одном опять же мотоцикле MTT Turbine Superbike тоже не поехал

Поэтому жил он долго, пока продажи фуфаек не упали, и счастливо, пока банковский счет позволял. И не заработал денег. Так и умер бы в один день нищим банкротом, если бы не образумился, не сходил все-таки к сиамским мудрецам, которые мягко посоветовали демократизировать обратно фуфаечный бизнес. И даже денег за совет почти не взяли (потому что брать уже было нечего – почти). И снова на каждом углу появились воззвания…[179] Г-н п-ц, конечно, умер в один день, как положено, но напоследок успел накататься с горочек, натаскать рыбок и погоняться за зайцами. Звание фуфаечного к-я было присвоено ему посмертно.

Смысль:

А смысль этой притчи такова, что дело боится не мастера, а проекции его ego на своего потребителя. Если, конечно, он мастер именно по фуфайкам, а не по кутюрам.

Притча притч

Притча – не притча – обо всем и ни о чем

Один г-н страдал. От чего – не суть важно. У кого из нас проблем не было? А у некоторых – даже сразу по нескольку. А у совсем немногих (героев наших притч) их бывало столько, что они своим ментально-психическим весом начинали опасно давить на немногие оставшиеся радости жизни, грозя погубить их навеки, без надежды на реинкарнацию позитива, без уверенности в послезавтрашнем[180] светлом дне и без шансов на то, чтобы… да совсем без шансов на что бы то ни было хорошее!

Так бы совсем и исстрадался бы один г-н, но умные (и добрые[181]) люди посоветовали ему обратиться к сиамским мудрецам, что жили и работали неподалеку.

Приходит один г-н к сионским близнецам, а те, как обычно, сидят себе (ну, не стоять же на работе, в самом деле!), в усы дуют (а не дуть в усы – признак безответственности, безалаберности и беспечности) и заботливо так интересуются (а беззаботность и незаинтересованность – признаки непрофессионализма), какая беда г-на к ним привела (а безбедность, в смысле отсутствия бед, еще ни одного г-на к ним не приводила).

– Так, мол, и так, – говорит им один г-н. Долго говорит, с душераздирающими подробностями.

– Ага, понятно, – отвечают сиамские мудрецы, не переставая дуть в усы. – Значит, так… – И рассказывают, как поступить, чтобы душа не раздиралась.

– Вот спасибо! – бьет челом, падает ниц и распростирается один г-н. Потом отпростирывается, встает, трет набитое чело и идет выполнять.

И заработал он много денег, жил долго и счастливо и умер в один день.

* * *

Второй г-н тоже страдал. И – тоже не важно от чего. Так бы совсем исстрадался бы, но умные (и добрые[182]) люди отправили его туда же, куда и первого г-на. Приходит он туда же, а там все те же сидят, дуют сами знаете куда и интересуются сами понимаете чем.

– Да вот, – говорит второй г-н. – Так, мол, и так.

– Понятно, – отвечают сами знаете кто. – Делай то-то и то-то, а того-то и того-то – не делай больше никогда.

– Вот спасибо! – бьет, падает и простирается второй г-н и идет выполнять.

И не заработал он ничего, и жил он коротко и несчастливо. Правда, умер он в один все-таки день.

* * *

Третий г-н был, как понимаете, также не без проблем. Иначе зачем ему было идти наступать на те же грабли в лице не будем говорить кого?! Приходит он… Далее – по традиции (то есть по сценарию).

– Вот спасибо! – ненатуральным голосом кричит третий г-н, идет восвояси, ничего рекомендованного не выполняет, делает с точностью до наоборот, тем не менее зарабатывает много денег, живет долго и счастливо и умирает в один день.

* * *

Четвертый г-н со своими бедами идет по проторенной дорожке, приходит туда же к тем же, получает совет, уходит якобы выполнять, ровным счетом ничего не выполняет, настолько же ровным счетом ничего не зарабатывает, живет коротко и несчастливо, умирает в один день.

* * *

Пятый г-н, имеющий свои, отдельные, но в не меньшем количестве неурядицы, нескладухи и несхлопывания, совершенно не идет уже понятно куда и понятно к кому, не получает там полного боекомплекта бесценных рекомендаций, демонстративно не благодарит (в том числе и финансово) тех, которые его не вооружили, короче, делает все по-своему, в результате (которого не произошло) не зарабатывает много денег, живет, ясное дело, недолго и умирает в один никому не известный день непонятно где.

* * *

Шестой г-н поступает ровно так же. С одной маленькой разницей: у него все получилось, хоть он никого и не спрашивал, и жил он, как понимаете… и заработал, сами знаете… Тоже, правда, умер.

* * *

Вместо смысли, ставшей уже традиционной и регулярно назревающей под конец каждой притчи, неожиданно появляется седьмой г-н, вытесняя собой лаконичную и красивую концовку, полную глубочайшей мудрости. Краем одного уха он слышал про печальную судьбу второго г-на, краем второго слышал, что тому посоветовали, краем среднего уха даже понял, что так поступать не стоит. И поступил наоборот. Не заработал. Жил не долго. Умер.

* * *

О судьбе остальных г-д история, утомившись, умалчивает.

* * *

Смысль сами думайте. Или читайте дальше.

Уже совсем никакая не притча

Послепритчие

И сразу – смысль:

Так. А какая же на этот раз будет смысль-то? Завершающая, подводящая, так сказать, итог. Хочется осмыслить что-нибудь глубочайшее по смыслу, высочайшее по мысли и всеобъемлющее по всем параметрам. Хочется вывести какой-нибудь суровый закон, доселе не писанный дуракам и не читанный мудрецам. Хочется установить какие-нибудь правила для соблюдения (навроде ПДД[183]) без исключений. Хочется – перехочется!

Потому что в мире, где обитают сионские близнецы, царит полнейшее беззаконие[184]. По извилистым дорожкам многие участники движения передвигаются, начисто игнорируя правила, устанавливаемые не ГАИ, а МВА[185]. И это правильно!

Короче, своих притчечитателей сиамские мудрецы ничему особенно научить не стремятся. Ученье – свет, а неученье – нет. Это понятно. А в остальном – из каждой проблемной ситуации есть минимум десять правильных выходов.

Короче, все сложней и проще.

На каждого мудреца довольно близнеца, а вот довольно ли мудреца (или даже двух) на каждого чтеца – тут уж не нам судить.

Короче, хочется сказать короче, а не получается. Потому и написалась эта вразумляющая, хоть и невразумительная книжка.

Спасибо.

notes

Примечания

1

См. и сл. Боба Дилана. Сокращение расшифровывается как «смотри и слушай» или как «смекай и следуй» – на усмотрение любезного читателя.

2

См. какой-нибудь морской словарь.

3

См. туда же.

4

См. выше или ниже.

5

И ежели не лень туда см., то см. опять.

6

И еще раз посм. туда.

7

См. СМИ.

8

Вдова Клико – в данном контексте не женщина, а бутылка. Феминисткам: вместо «Вдова Клико» следует читать «Piper Heidsieck» (если получится прочесть).

9

Паремиология – отросток филологии, изучающий пословицы, поговорки и загадки, чуть менее бесполезное, нежели сказковедение, и гораздо более бессмысленное, нежели лингвокультурология, занятие.

10

Режиссер бессмертного фильма «…И корабль плывет».

11

Режиссер смертного фильма, где на носу корабля Ди Каприо обнимается с Уинслетт под песню Дион.

12

Тренд – это мода такая пустая. Особенно в названиях.

13

Это, например, если хотел он назвать свой корабль «Пупсик», а у конкурента уже был «Мумсик». Но и тут он мучился не очень. Если сильно хотелось «Пупсиком» назвать, то и называл.

14

То есть генеральским авторитетом.

15

То же, что и референдум, то есть такая же глупость.

16

Несмотря на единый корень со словами «инфанта» и «инфантильность», имеет много общего с этими словами, хоть и означает банальную пехоту. С древнеитальянского, собственно, и переводится как «ребятня». А кавалерия – правильно, от слова «кавалер». А артиллерия, только не смейтесь, от слова «арте», потому что это искусство стрельбы.

17

Military Battle Academic – то есть Академии Военных Битв.

18

Тут он что-то путает.

19

См. выше, соображай быстрее.

20

Короче – фуфабрика.

21

То есть выбирал из толпы какого-нибудь г-на, а то и двух – и ну их пытать на предмет нужды в фуфайках.

22

То есть толкался в торговых рядах и подглядывал, кто какими фуфайками торгует и в каких количествах.

23

То есть вынюхивал.

24

Зонтики от солнца для тени – совершенно ненужная и, главное, неудобная вещь.

25

По-гречески – «епистола», а по-латински – еще и «епистула», а по-русски – просто письмо, или, как написано у Даля, «граматка». Но поскольку язык, на котором она собралась это писать, русским можно назвать весьма условно, то мы позволяем себе использовать иноязычное определение.

26

Он же имярек.

27

Часть тела (неважно какая).

28

См. выше (не на теле, а в тексте, на теле – см. ниже ланит).

29

Липопротеидные или гликопротеидные выступы суперкапсида вирусов, выполняющие рецепторную или иную функцию. Теперь вы наконец знаете, что такое фибры.

30

Не река.

31

Не фамилия.

32

Отец Морфея.

33

В средневековой схоластике – противоположность «апостериори». В современном псевдоинтеллектуальном словоблудии означает просто «заведомо».

34

В натуре.

35

Удлиненных полуконнотаций (про коннотации см. ниже).

36

Душевно-волнительными.

37

Согласованная публичная идиома в сложноструктурированных интерактивных документах.

38

То есть семантически полуконгруэнтных.

39

Когнитивная психология представляет психику как некое устройство с априори (см. выше) фиксированной способностью к поглощению, переработке и использованию получаемой информации, а сенсорная организация личности тут как раз и незаменима. Про что это мы?.. А, сенсорные – это чувственные.

40

В сравнительно-историческом и психологическом направлении литературоведения – момент бессознательного подражания. В нашем клиническом случае – просто воспоминание.

41

То есть словесно-щупательных.

42

В социально-поведенческом аспекте – антоним ксенофобии. В данном эпистолярном контексте – терпеливое смирение.

43

Излишне, чрезмерно, ненужно усложненном (эпитеты рассматривать как частное определение).

44

Брачно-супружеского.

45

Настолько многозначное понятие, что множественные трактовки напрочь отменили хоть какой-то его смысл. Используется при любом удобном поводе. И без повода тоже можно.

46

Гендер – это социально-половая конструкция. Непонятно? Ну и ничего страшного. Надоело комментировать! Словари есть всякие, энциклопедии, интернет, наконец, – там всё написано.

47

Был уже.

48

Тоже имярек, но не то же имя рекъ, а женское.

49

Это в русском переводе. В английском варианте – англосаксонскости.

50

Активные сторонники политическо-этнической корректности могут читать это слово как «новый гвинеец» при условии не путать папуаса с меланезийцем, а меланезийца с микронезийцем, хотя гвинейцами они все являются.

51

Это не ватная палочка для ковыряния в носу, ушах и снятия макияжа, как кто-то мог бы подумать, а палочка для специально проделанной в носу дырки, носится для красоты и демонстрации каких-то неизвестных авторам достоинств. В особо торжественных случаях заменяется кабаньими клычками.

52

См. журналы «GEO», «Вокруг света» и «National Geographic». А также любой анатомический атлас. Читатели мужского пола могут см. в зеркало.

53

См. притчу четвертую.

54

Ритуальные танцы папуасов с целью демонстрации перьев и мерянья тыквами.

55

Приседание у папуасов – аналог поклона.

56

Возможно, мера веса у папуасов. По предположению авторов равна примерно 120 кг.

57

Папуасская народная идиома. Слово «хлебавши» по причине отсутствия в рационе папуасов жидкой пищи заменено на более привычное каннибальскому уху «глодавши».

58

Папуасская народная идиома. Поскольку соколы в Папуа-Новой Гвинее не водятся, то слово «сокол» заменено на «калао» – он же Aceros Plicatus – птица с неоперенным горлом и голой кожей вокруг глаз. Что гораздо больше соответствует действительности, потому что сокол – это совершенно не голая птица.

59

См. в дальнейших примечаниях.

60

Насчет национальной принадлежности г-на до сих пор ведется словесная война, но авторы предпочитают в ней не участвовать, а принять как данность его гражданство.

61

Некоторые считают, что его звали Кристобаль Колон. Другие говорят: Кристофоро Коломбо. А кое-кто и вовсе полагает, что это был Америго Веспуччи.

62

1446–1506 гг.

63

Кое-кто опять же полагает, что картофель в Европу завез сэр Френсис Дрейк, но мы не будем прислушиваться к оппонентам – пусть они свои притчи пишут.

64

Разрозненная тогда феодальная Россия перебивалась и вовсе с пареной репы на хрен, который редьки не слаще.

65

Рецепт производства картофельного самогона к тому времени не был известен, но, очевидно, мудрый провидец нутром чувствовал потенциал этого клубня.

66

Табак к делу отношения не имеет. Ошибка переводчиков.

67

Одному Луи де Сантанелю, канцлеру, полтора миллиона мараведи надо было отдавать. И это не считая процентов. Кто не знает, сколько это – мараведи, сообщаем, что средняя лошадь стоила 100–150, средний солдат – примерно столько же.

68

Переводчик г-на Колумба. К сожалению, история умалчивает, с каких это языков Луи де Торрес переводил – плыли-то они в лингвистически не исследованную Индию!

69

В отличие от самогона пиво к тому времени было известно самому последнему крестьянину.

70

Это чтобы гребец не особо орал, если его ранят. Доподлинный исторический факт, между прочим.

71

Мера длины. Еще меньше, чем один шаг, а именно 2,5 см.

72

Картошка, кстати, так до сих пор по-научному и называется.

73

А что, 60 лет по тем временам – весьма почтенный возраст!

74

Злые языки, впрочем, утверждают, что денег он не очень много заработал, но это языки конкурентов-кукурузников, которые пытались подорвать рынок картофеля.

75

Литавры были у него тоже серьезные – две большие механические, две средние винтовые и одна малая, тоже винтовая. Большая литавра охватывала аж увеличенную кварту фа – сибекар при двух запасных ступенях внизу – ми-бекар и ми-бемоль. Та, которая большая, но поменьше, охватывала… Впрочем, оно нам надо – все эти излишние подробности знать? К притче это не имеет ни малейшего отношения.

76

Иными словами, на музыкальный рынок.

77

Это настолько серьезно, что нам с вами тоже не понять.

78

От средней литавры, правда. Но это тоже немало.

79

Какие, см. выше.

80

См. притчу первую.

81

Ведь они потому и лауреаты (лавреаты), что без лавров им никак.

82

Лукавят: на свежие французские багеты им хватает, что уже – не хлеб, а роскошь…

83

Лукавят: не только на масло, но и на элитные сыры с колбасами, и на икру им хватает (на черную, конечно).

84

Лукавят: не просто остается, а не меньше 99,99 % – так что после бутербродов еще приходится думать, на что остатки тратить.

85

То есть многоженно.

86

Давайте уж в рамках притчи будем их с большой буквы писать.

87

Вообще-то, из отряда куриных. Но эти авторы для красного словца не пожалеют и классификацию нарушить. (Прим. орнитолога.)

88

Вам, может быть, и смешно, но это реально существующие куриные родственники Ortalis Vetula и Penelope Purpurascens – мы тут ни при чем, ибо не мы их так называли. Бывают, кстати, и похлеще у птичек имена: да вот хоть Исполинский Лесной Пастушок или Пигалица-Кузнец. Так что нашим еще повезло.

89

А что вы от простой курицы хотите? Такие у них в курятнике просторечные жаргонизмы в ходу – они ведь сельхозакадемиев не кончали, Красных книг не читали.

90

Мысли даны в приблизительном неавторизованном переводе с куриного. (Прим. перев.)

91

Козырно-понтовыми.

92

То есть не кукарекнул. Мы же с вами знаем, что куриные говорить не умеют. Но выбор свой тем не менее делают сознательно.

93

За потребителем.

94

С равным успехом он мог бы быть шахом, падишахом, шахиншахом, эмиром, да хоть императором, но в нашем случае это совершенно не важно.

95

А что? Если кто-то за верблюдами должен ухаживать, то чем ослы хуже?

96

То есть тех, кому на их родинах должны были головы отрубить, да не успели.

97

Кардиналов быть у него никак не могло по причине нетолерантности, характерной для того исторического периода и географического положения султаната. (Прим. религиоведа.)

98

Скрытая цитата из жалостливой русской полународной песни, которую г-н султан знать не мог. Там еще дальше такие слова: «И никто не узнает, где могилка моя».

99

Скрытая антонимизированная цитата из блатной песни Юза Алешковского. В оригинале: «В зоне сладостно мне и не маетно». Вот так всегда: кому на зоне хорошо, а кому – и на троне не очень.

100

Из песни про чубчик кучерявый.

101

Психологическое, конечно. Финансовое состояние было необозримо даже для внешнего взгляда. Один только казначей и мог его окинуть.

102

Испортили завтрак, первым блюдом которого по традиции были свежие фрукты.

103

Службу внутренней, внешней, собственной и вообще государственной безопасности с инструментами власти.

104

Необходимые для хождения в народ аксессуары, функциональное назначение которых уже неизвестно.

105

А вы бы за ночь лучше сочинили? Ноты мы вообще приводить не станем.

106

Вообще никому кроме рыболовов не нужно знать, что это такое. А знают ли рыболовы, что это такое, – про то нам не ведомо.

107

Пойдет-то он на лосося, а там уж кто поймается – форель ли, хариус, уклейка, голавль, жерех или сумасшедшая щука…

108

Искусственные существа, которые почему-то привлекают вышеозначенную рыбу. Так что не стоит особо жалеть быстротонущих нимф – это не прекрасные дриады и наяды, а имитация последней личиночной фазы постэмбрионального развития членистоногих с неполным метаморфозом.

109

А ведь мы предупреждали: кто только там не водится.

110

Не в том смысле, что он этих мушек варил или жарил, а в том смысле, что он их собственноручно изготавливал из синтетических материалов, идентичных натуральным.

111

Есть версия, что тридевятое.

112

Абсолютный рекорд – что-то около 700 метров, но это среди женатых профессионалов.

113

С уклоном в сторону бестиария.

114

Говоря по-русски, членов совета директоров царства-государства.

115

Похожая ситуация типична не только для г-жей вишен – среди двуногих прямоходящих таких г-жей тоже хоть отбавляй.

116

Как потом оказалось.

117

По странному стечению обстоятельств в народе называемой тоже вишней.

118

Обманчивая (лат.).

119

Идиотская (лат.).

120

Дело было в эпоху Гэнроку, а когда была эпоха Гэнроку – для нашей притчи не очень существенно. Самураи тогда – были.

121

Г-н г-на самурая. (Прим. перев.)

122

Не путать с китайской грамотой. (Прим. перев.)

123

См. харакири. Хотя смотреть на это довольно неприятно – кишки наружу, голова прочь, никакой красоты.

124

Японский городовой.

125

Полторы тонны, между прочим. Самому, конечно, столько не съесть – но ведь надо еще и за съемное татами платить, и лошадь кормить, и доспехи с оружием апдейтить.

126

Кинжал для харакири.

127

Ассистент, отрубающий голову при харакири.

128

Топ-менеджер.

129

Краткое содержание Кодекса самурая в адаптированном пересказе.

130

Полное содержание Кодекса самурая без малейшей адаптации.

131

А со шлемом – на 3 кило тяжелей!

132

Непереводимая игра мечей. (Прим. перев.)

133

Потому что личный парикмахер ему по штату не полагался.

134

Вот они где были-то, пока в предыдущей притче вишни плодоносили!

135

Хотя бы потому, что это то же самое.

136

Недревние москвичи нас поймут. Глядя на город, который их окружает.

137

См. Первую Книгу Моисееву, 11:4. Хотя там у вавилонцев шансов точно не было, а у нас – см. дальше – может, появятся?

138

То бишь смысла.

139

Шумерское название народного собрания, которое давало рекомендации правителю.

140

Шумерское название правителя.

141

Быт., 11:7.

142

Быт., 11:6.

143

Что одно и то же, но не отменяет истинности утверждения.

144

См. притчу первую, неальтернативную.

145

А также притче первой, которую наш г-н внимательно читал.

146

В «Быстродействующий Суперлайнер Повышенной Комфортности, Предоставляющий Своим Клиентам Максимум Возможностей За Умеренную Плату» – длинновато, конечно, но главное, что самого г-на название устраивало.

147

Это для краткости, сестры таланта. См. притчу вторую, неальтернативную.

148

Генерал-полковника.

149

Генерал-губернатором.

150

См. притчу вторую.

151

Главнокомандующий.

152

То есть полной диверсифицированности.

153

Ломоносова не читали? Ну и ладно.

154

Не говоря уж о гиперболе. Приходят в голову некоторые идиомы, но исключительно непечатные.

155

Король то есть.

156

То есть фуфайки и потом были хорошие, но уже, как понимаете, не у него, а у его сына. Однако это уже другая притча.

157

Прим. перев., сост. и ред. Примечаний не будет. Кто полагает, будто таких слов в русском языке не бывает, – учите его по новой.

158

Приводить письмо сей далечесиятельной и светлоплодовитой особы мы тут не будем, потому что никакой пер. к этому письму прим. написать не сможет.

159

«Нет, весь я не умру – душа в башке сушеной

Мой прах переживет и тленья убежит».

(Из папуасского эпоса. Вероятно, записано Миклухо-Маклаем. Или невероятно.)

160

Прототип жевательной резинки, фаст-фуда и легких наркотиков.

161

Хоть и не на плечах, но для папуасов это не так существенно.

162

Отправлялась на съедение кому-нибудь неприятному (типа диких зверей, домашних животных или непросвещенных туристов, которым ее выдавали за традиционное национальное кушанье – за деньги, конечно, выдавали).

163

Прим. сиамских мудрецов: а потому что перереклама ничуть не лучше недорекламы.

164

Прим. еще одно: а потому что совсем сильная перереклама еще хуже.

165

То есть что было съедобным – съели, а что не было – то разграбили.

166

То есть где-то 200 квинталов, или 800 арроб.

167

Ладно, чтобы не мучить читателя, признаемся: тонелада – это чуть меньше тонны.

168

Это мы уже говорили, но напомним: 2,5 см.

169

Это у него и правда такое звание было: pilotomayor.

170

Бывают ли крыльца у таверн? Арх. ред. о том умалчивает, ибо его прим. отсутствует.

171

Факты изложены конспективно, во избежание:

1. Засыпания читателя;

2. Его запутывания;

3. Излишнего слюновыделения у него же;

4. Его же разозления, и как следствие:

а) цензурного ругания;

б) нецензурного ругания;

в) нечитания притчи.

172

То есть королем. Но мы пока что так называть этого г-на не станем, а почему – читайте дальше.

173

http://www.copard.com/worldwide/fl/1w_hdiamondsprodfl.htm

174

С ударением, как вы понимаете, на букву «а».

175

С двумя буквами «л», как вы понимаете.

176

Мудрецы такой вид досуга не приветствуют.

177

См. притчу восемнадцатую. Если там ничего не видно, то смотри притчу третью.

178

То же, что фуфаечный принц, но по-французски.

179

Подробности – опускаем. За поднятием подробностей опять см. притчу восемнадцатую.

180

На завтрашний день надежды вообще не рассматривались.

181

Насколько они умные и добрые были – о том судить читателю, но не ранее завершения прочтения и окончания обдумывания.

182

См. ссылку № 2 и ожидай подвоха.

183

Правил Дорожного Движения.

184

Да не про Россию это, не про Россию в общественно-политическом смысле! Про мир капитала вообще. Который и в России тоже имеется, но как-то параллельно.

185

Это не Милицейская Высшая Академия, а сами знаете какая англоязычная аббревиатура.

Table of Contents

Стас Жицкий, Сергей Кужавский Притчетерапия, или книга смыслей о маркетинге

Предипритчие От авторов

Притчетерапия

Как корабль назовете? Притча первая, кораблестроительная – о бренднейминге

Одна голова!.. хорошо? Притча вторая, военная – о принятии коллективных решений

Кому___________? куда____________? Притча третья, торговая – о неправильной адресации и завоевании рынков

Я к вам пишу… чего же? Притча четвертая, любовная – о месседжах

Чудо – в перьях, или дело в тыкве Притча пятая, экзотическая – о ненужной вроде бы рекламе

Это что еще за цветочки? Притча шестая, испанская – об умелом репозиционировании

От серьеза до курьеза, или как довольствоваться немалым Притча седьмая, профессиональная – о неверном, но успешном позиционировании

Хуже некуда, когда лучше не бывает Притча восьмая, куриная – об удорожании внешнего вида

Чем бы душа ни тешилась, лишь бы утешилась Притча девятая, ориентальная – о рекламе для себя

Ловись рыбка без ошибки Притча десятая, буддийская – о законах и правилах ловли

С царем во главе, без царя в голове, или маленький секрет большой компании Притча одиннадцатая, русская народная – о шибко креативной рекламе

Вишня от вишни недалеко падает Притча двенадцатая, ботаническая – о многообещающести

Мелкие детали внутреннего «я» японского городового Притча тринадцатая, японская – о глубоком копании и чрезмерно тщательном подходе

Не сильно мил не будешь, и/или что нам стоит столп построить Притча четырнадцатая/пятнадцатая, совершенно не библейская, зато сразу двойная – о том, что всем не угодишь

И корабль плывет… кое-как Притча шестнадцатая, альтернативная первой, кораблестроительная – о бренднейминге

О том, как один принцип трех генералов погубил Притча семнадцатая, альтернативная второй, военная – о принятии решений, хоть коллективных, а хоть бы и нет

А король-то – годный! или умом фуфайку не продать Притча восемнадцатая, альтернативная третьей, торговая – о завоевании рынков и дедиверсификации

Сложносочиненное предложение, рождающее спрос Притча девятнадцатая, альтернативная четвертой, любовная – о месседжах

Папуа – новая идея о головоляпах и головотяпах Притча двадцатая (часть вторая притчи пятой), экзотическая – о ненужной вроде бы рекламе

Картофель в новом рыночном свете Притча двадцать первая, параллельная шестой, испано-португальская – о еще более умелом репозиционировании

Как с ухой не переборщить Притча двадцать вторая, продолжение седьмой, кулинарная – о желании рассказать все и сразу

Принц – не нищий Притча двадцать третья, продолжение восемнадцатой, вроде бы тоже отчасти торговая – о роли личности в предпринимательстве

Притча притч Притча – не притча – обо всем и ни о чем

Послепритчие

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185