Annotation

Как известно, слово – весьма опасное оружие, которое при небрежном использовании может нанести непоправимый вред не только слушателю, но и оратору. Например, может разрушить карьеру и существенно усложнить жизнь. Даже самый искусный оратор, виртуозно управляющий аудиторией, может невольно совершить преступление, если его речь будет воспринята как оскорбительная, порочащая честь и достоинство, призывающая к экстремистским действиям. А за этим может последовать судебное разбирательство и предусмотренное законом наказание, ведь незнание закона не избавляет от ответственности. Как избежать вербальных правонарушений? Лучший способ обезопасить себя – научиться говорить ярко, эмоционально, убедительно, не преступая при этом закон, как предлагает автор книги «Правовой самоконтроль оратора» Михаил Осадчий. Вместе с ним вы посетите суд, узнаете подробности нашумевшего дела журналистки против эстрадной звезды, познакомитесь с технологией проведения судебно-лингвистической экспертизы и научитесь юридически грамотно строить свою речь.

- Михаил Осадчий

- Предисловие

- Введение

- Часть первая

- 1 Вербальные преступления против личности

- 1. Задетая честь, поруганное достоинство и опороченная деловая репутация

- Выражение мнения и сообщение сведений: в чем различие

- Если мнение вербально не оформлено…

- Речевые средства манипуляции сознанием: в чем опасность

- Изобразительно-выразительные средства языка: рисковать или не рисковать?

- Какие сведения считаются порочащими?

- В чем особенности преступления, именуемого клеветой?

- 2. Оскорбление

- Какая фраза унижает честь и достоинство другого лица?

- Каковы критерии «приличности» в речи?

- Может ли оскорбить эмоциональная окраска слов?

- 3. Угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью

- 2 Криминальные проявления экстремизма в публичных выступлениях и литературе

- 1. Публичные призывы к экстремистской деятельности

- К чему нельзя призывать?

- Что считается призывом?

- Что считается пропагандой?

- 2. Возбуждение ненависти либо вражды и унижение человеческого достоинства

- Какие высказывания возбуждают национальную, расовую, религиозную или социальную вражду?

- Является ли публичная критика чиновника возбуждением ненависти по признаку социальной принадлежности?

- Преступления по ст. 280 и 282 УК РФ – есть ли жесткая граница?

- Какая информация унижает человеческое достоинство по признаку принадлежности к нации, расе, религиозной или социальной группе?

- 3. Побуждение граждан к отказу от исполнения гражданских обязанностей или к совершению иных противоправных деяний

- Побуждение и возбуждение: в чем отличие?

- Можно ли сообщать информацию, которая могла бы негативным образом коснуться нации, расы или религии?

- 4. Публичная клевета в отношении лица, занимающего государственную должность

- В чем особенности клеветы как экстремистского деяния?

- Равна ли клевета в адрес представителя государственной власти оскорблению представителя власти?

- 5. Угроза применения насилия в отношении представителя государственной власти

- 3 Производство судебно– лингвистической экспертизы

- 1. Производство судебно-лингвистической экспертизы в процессах по защите личности

- Когда возникает необходимость в судебно-лингвистической экспертизе?

- Какие вопросы адресовать эксперту?

- Экспертная дискуссия по делу об оскорблении Ирины Ароян (на пресс-конференции Филиппа Киркорова)

- 2. Судебно-лингвистическая экспертиза по криминальным проявлениям экстремизма

- Когда возникает необходимость в заключении лингвиста?

- Какие вопросы следует ставить перед экспертом или экспертной комиссией?

- Часть вторая

- Структура заключения судебного эксперта-лингвиста

- Защита чести, достоинства, деловой репутации 1: Дело по иску Голубкова (ч. 1 ст. 152 ГК РФ)

- Чьего ума палата? / Умная палата

- Из решения суда

- Из определения судебной коллегии по гражданским делам

- Лингвистическое исследование 1

- Лингвистическое исследование 2

- Лингвистическое исследование 3

- Лингвистическое исследование 4

- Выводы 1

- Выводы 2

- Выводы 3

- Выводы 4

- Из решения суда

- Защита чести, достоинства, деловой репутации 2: Дело по иску Иваницкого (ч. 1 ст. 152 ГК РФ)

- Заключение судебного эксперта

- Выводы

- Из решения суда

- Защита чести, достоинства, деловой репутации 3: Дело по иску Верховцева (ч. 1 ст. 152 ГК РФ)

- В чужом глазу соломинку ты видишь, а у себя не видишь и бревна!

- Заключение судебного эксперта

- Исследование по вопросу 1

- Исследование по вопросу 2

- Исследование по вопросу 3

- Исследование по вопросу 4

- Исследование по вопросу 5

- Исследование по вопросу 6

- Выводы

- Из решения суда

- Оскорбление: Дело по обвинению Абашидзе (ч. 2 ст. 297 УК РФ)

- Заключение судебного эксперта

- Выводы

- Из решения суда

- Криминальные проявления экстремизма 1: Дело по обвинению Николаева (ч. 2 ст. 280 УК РФ, ч. 1 ст. 282 УК РФ)

- Самая конструктивная партия

- Комиссионное заключение судебных экспертов

- 1. Политологическое исследование

- Некоторые используемые термины

- Резюме

- 2. Психологическое исследование

- 3. Лингвистическое исследование

- Выводы

- Заключение судебного эксперта

- Методика исследования

- Моделирование языковой личности автора эталонных текстов

- Базовые личностные категории

- Идиостиль

- Моделирование языковой личности автора проблемного текста

- Базовые личностные категории

- Идиостиль

- Сопоставление моделей языковой личности авторов эталонного и проблемного текстов

- Выводы

- Из приговора суда

- Криминальные проявления экстремизма 2: Дело по обвинению Шевцова (ч. 2 ст. 280 УК РФ, ч. 1 ст. 282 УК РФ)

- Комиссионное заключение судебных экспертов

- Сопоставительное лингвистическое исследование

- Комплексное политолого-психолого-лингвистическое исследование

- Политологическое исследование

- Психологическое исследование

- Лингвистическое исследование

- Выводы

- Из приговора суда

- Криминальные проявления экстремизма 3: Дело по обвинению Ковалева (ст. 282 ч. 1 УК РФ)

- Заключение судебного эксперта

- Исследовательская часть

- Выводы

- Из приговора суда

- От рецензента (вместо послесловия)

- Чем интересна книга?

- Принцип верховенства содержательного лингвистического компонента конфликтных текстов над формальным

- Принцип дифференциации лингвистических и юридических презумпций

- Приложение

- 1. Лингвистическая экология и конфликтология: коммуникативный вред, дискомфорт, инвектива, конфликт

- 2. Правовая оценка высказывания

- Общие вопросы

- Преступления против чести и достоинства

- 3. Теория и практика судебно-лингвистической экспертизы

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

Михаил Осадчий

Правовой самоконтроль оратора

Научный редактор д-р филол. наук Л.А. Араева

Редактор Ю. Быстрова

Технический редактор Н. Лисицына

Корректор А. Данилкина

Компьютерная верстка А. Фоминов, Ю. Юсупова

Дизайн обложки С. Дьяков

© Осадчий М.А., 2007

© ООО «Альпина Бизнес Букс», 2007

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Предисловие

Стремление защитить свою честь, достоинство и репутацию от посягательств онтологически присуще человеку. В разные периоды истории оно то обостряется, то ослабевает. И это естественно – ведь сила данного стремления зависит от того, насколько ценит государство личность и ее права. Неудивительно, что в России постсоветского периода – периода гласности и расширения личных свобод – судебные иски о защите чести и достоинства стали обычной практикой.

Вот почему книга Михаила Осадчего так актуальна и злободневна. Автор поднимает сложные вопросы, относящиеся к разграничению понятий «личное мнение» и «сообщение сведений». На страницах книги сопоставляются общекультурная и юридическая семантика таких понятий, как «оскорбление», «клевета», «угроза».

Автор не обошел вниманием и важнейшую для современного поликультурного общества проблему вербального экстремизма. Не успели утихнуть сопоры правозащитников о чрезмерной жесткости Федерального закона «О противодействии экстремистской деятельности», не успело еще общество привыкнуть к назначенной «цене» слова – как вышла новая редакция Закона, где понятие экстремистской деятельности расширено. Именно о вербальных формах экстремизма говорится в новой редакции Закона: уточнены некоторые определения, расширен список типов коммуникативных актов, признаваемых экстремистскими. Впрочем, несмотря на очевидную злободневность, эта тема сегодня практически не обсуждается на страницах серьезных аналитических изданий. Автор попытался восполнить данный пробел. В книге сделан анализ законодательных актов, предусматривающих ответственность за вербальные проявления экстремизма, рассмотрены основные формы этого явления (призыв, пропаганда, возбуждение ненависти и вражды и др.).

Достоинством книги является также подборка судебных архивов по процессам о защите чести и достоинства, оскорблении, клевете, а также криминальным проявлениям экстремизма. В качестве иллюстрации разобрано нашумевшее дело журналистки Ирины Ароян против артиста Филиппа Киркорова. Думаю, каждый читатель что-то слышал о данном процессе, но лишь «что-то». В книге же делается документально-фактологический анализ данного спора.

Текст книги построен как диалог, что позволяет опытному и искушенному читателю продумать собственные варианты решения теоретических и практических проблем, связанных с вербальными правонарушениями.

Научный редактор

Введение

Каждое сказанное публичным человеком слово многократно цитируется и оценивается. Неудачно «вылетевшее» слово меняет не только ход деловых событий – публичная речь может обернуться уголовным наказанием… Распространение сведений, задевающих честь, унижающих достоинство и порочащих деловую репутацию; оскорбление, клевета, публичные призывы к экстремистской деятельности, возбуждение вражды или ненависти, а равно унижение человеческого достоинства по мотивам принадлежности к нации, расе, религиозной или социальной группе – вот неполный перечень правонарушений, совершаемых словом.

Предметом вербального (словесного) правонарушения является речевое высказывание, фраза, произнесенная или распространенная письменно во времени и пространстве. Отдельные слова и выражения не могут быть предметом вербальных правонарушений. Однако отдельные слова зачастую оспариваются в суде – но только в составе некоего полноценного высказывания (высказывание может состоять и из одного слова). Почему так происходит?

Дело в том, что отдельное слово, взятое из словаря, не отнесено к действительности – это просто слово, единица языка. Только когда слово высказано во времени и пространстве, оно приобретает, как говорим мы, лингвисты, референциальную отнесенность. Это значит, что слово соотнесено с кем-то или чем-то в действительности, т. е. в момент высказывания появляется объект правонарушения – конкретное лицо с опороченной репутацией или государство – его строй и безопасность.

Высказывание – феномен сложный. Мы оперируем им постоянно в своей социокультурной и психической (думаем мы тоже словами!) деятельности. Однако закон регламентировал применение этого феномена. Правовой оценке подлежат три составляющие высказывания – форма, содержание и прагматика.

Форма высказывания может быть приличной или неприличной, иметь эмоционально-стилистическую окраску (оскорбительную, унизительную). Неприличное характеризующее высказывание или высказывание с оскорбительной эмоциональной окраской в адрес кого-либо может стать поводом к возбуждению уголовного дела по ст. 130 Уголовного кодекса Российской Федерации (далее – УК РФ) «Оскорбление». Кроме того, высказывание может иметь форму утверждения или выражать предположение, представлять собой мнение или сообщать о фактах. Этот аспект формы значим для квалификации деяния по ст. 152 Гражданского кодекса Российской Федерации (далее – ГК РФ) «Защита чести, достоинства и деловой репутации», ст. 129 УК РФ – «Клевета». Жанровые характеристики также во многом ориентированы на форму высказывания. Жанр призыва и пропаганды особо представлен в уголовном законодательстве – в той его части, где предусматривается ответственность за публичные призывы к экстремистской деятельности, возбуждение ненависти либо вражды (ст. ст. 280, 282 УК РФ).

Анализ содержания высказывания позволяет установить, идет ли речь о конкретном лице (т. е. может ли быть установлен потерпевший), что об этом лице сказано (является ли данная информация порочащей или унижающей). Жесткие требования к содержательной стороне высказывания предъявляются всеми статьями Гражданского и Уголовного кодексов, в которых предусмотрена ответственность за совершение вербальных правонарушений.

Наконец, прагматика высказывания – это надтекстовый компонент: позиция автора высказывания, его коммуникативные цели и задачи, гипотетическая реакция слушателя (читателя). Прагматика высказывания говорит о субъективной стороне правонарушения: помогает выяснить, содержатся ли в самом высказывании, его форме и содержании признаки того, что автор осознавал суть совершаемого действия, желал ли автор последствий, которые наступили (или могли наступить). Прямым умыслом выражается субъективная сторона таких преступлений, как клевета (ст. 129 УК РФ), в том числе клевета в отношении судьи, присяжного заседателя, прокурора, следователя, лица, производящего дознание, судебного пристава, судебного исполнителя (ст. 298 УК РФ); неуважение к суду (ст. 297 УК РФ); оскорбление представителя власти (ст. 319 УК РФ), публичные призывы к экстремистской деятельности (ст. 280 УК РФ), возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства (ст. 282 УК РФ).

Правонарушения, предусмотренные ст. 152 ГК РФ (Защита чести, достоинства и деловой репутации), а также ст. 130 УК РФ (Оскорбление), могут совершаться и с косвенным умыслом, когда субъект равнодушен к последствиям своего поступка.

Задача настоящей книги – очертить зоны риска в публичном выступлении (устном или письменном), потенциально опасные с точки зрения правовых последствий моменты. Автор привел рекомендации, призванные помочь ораторам (выступающим с трибуны, пишущим в СМИ) сформировать навыки правового самоконтроля – способности высказываться открыто и эмоционально, не преступая закон.

В части I проанализированы зоны риска, в которых возможны преступления против чести и достоинства, а также вербальные проявления экстремизма. Разъясняется содержание статей Гражданского и Уголовного кодексов, предусматривающих ответственность за вербальные правонарушения против личности: ее нематериальных благ (честь, достоинство, доброе имя), и государства – его безопасности, целостности.

Чтение кодексов зачастую вызывает множество вопросов: «Что считать мнением?», «Как быть с риторическими приемами?», «Какая форма является неприличной?», «Каковы признаки жанра пропаганды и призыва?», «Какая информация может возбудить национальную рознь?» и т. д. На все эти вопросы дается лингвистический ответ, основанный на достижениях современной языковедческой науки, а также положениях российского права.

Однако задача книги не только в том, чтобы предостеречь оратора (пользователя языка) от возможных «промахов», но и сориентировать в уже разгоревшемся судебном споре. В судебных процессах по вербальным правонарушениям основным доказательством является мнение специалиста в области лингвистики, как правило, оформленное в виде судебно-лингвистической экспертизы. Проблемам ее назначения и производства посвящена глава 3. Она учит оратора умело пользоваться такой формой доказательства, как заключение судебного эксперта-лингвиста. В главе раскрываются «секреты» его составления, «слабые» и «сильные» места. Это поможет оратору (участнику процесса) оценить необходимость заключения эксперта для успеха процесса, а также прогнозировать возможные выводы специалиста.

В части II представлена судебная практика по видам правонарушений, описанных в части I. Речь идет о тех судебных процессах, где фигурирует заключение лингвиста. В качестве примера автор приводит наиболее сложные дела, в которых лингвистическая экспертиза повлияла на ход судебного разбирательства. Все «повороты» процесса, стратегии и «ходы» сторон подробно комментируются.

Приложением к книге дается библиография современной отечественной научной литературы по юридической лингвистике, лингвистической экологии и конфликтологии – чтобы заинтересованный читатель мог самостоятельно осмыслить проблемы, не получившие глубокого анализа в данной книге.

Автор выражает признательность своему учителю – юристу, доктору филологических наук, профессору Людмиле Алексеевне Араевой, которая не только руководила написанием данной книги, но и дарила материалы по своей судебно-экспертной практике.

Автор рад, что рецензентом книги согласился выступить руководитель «Ассоциации лингвистов-экспертов “Лексис”», редактор знаменитой серии «Юрислингвистика» профессор Николай Данилович Голев. Благодарю его за ценные рекомендации по доработке книги и материалы к библиографии. Обращаю внимание читателя на то, что в конце книги помещена рецензия Н.Д. Голева – произведение оригинальное и глубокое.

Часть первая

1 Вербальные преступления против личности

1. Задетая честь, поруганное достоинство и опороченная деловая репутация

В соответствии со статьей 150 ГК РФ честь, достоинство и деловая репутация являются нематериальными благами любого человека. Гражданин имеет полное право на защиту своих нематериальных благ в судебном порядке. К сожалению, в современном коммуникативном пространстве нематериальные блага человека очень часто страдают, становясь объектом агрессивных нападок. Сегодня наиболее популярным способом призвать к ответу неосторожного оратора является судебный иск о защите чести, достоинства и деловой репутации.

В соответствии с п. 1 ст. 152 ГК РФ (Защита чести, достоинства и деловой репутации) гражданин вправе требовать по суду опровержения сведений, порочащих его честь, достоинство или деловую репутацию, если распространивший такие сведения не докажет, что они соответствуют действительности. Для того чтобы автор публикации или публичного высказывания был привлечен к ответственности по ч. 1. ст. 152 ГК РФ или ст. 129 УК РФ, необходимо наличие следующих условий (в их совокупности!):

1. оспариваемая информация распространена;

2. она является сообщением сведений, а не выражением мнения автора;

3. данные сведения не соответствуют действительности;

4. информация носит порочащий характер.

Особо для ст. 129 УК РФ:

5. преступление совершено с прямым умыслом.

В гражданском процессе факт распространения сведений, а также их порочащий характер доказывается истцом. Обязанность же по доказыванию правдивости сведений возлагается на ответчика.

Отметим, что на практике в центре судебного разбирательства может оказаться и мнение – но уже в соответствии не с п. 1, а п. 3 ст. 152 ГК РФ.

В Постановлении Пленума ВС РФ «О судебной практике по делам о защите чести и достоинства граждан…» сказано:

«Лицо, которое полагает, что высказанное оценочное суждение или мнение, распространенное в средствах массовой информации, затрагивает его права и законные интересы, может использовать предоставленное ему п. 3 статьи 152 Гражданского кодекса Российской Федерации и статьей 46 Закона Российской Федерации «О средствах массовой информации» право на ответ, комментарий, реплику в том же средстве массовой информации в целях обоснования несостоятельности распространенных суждений, предложив их иную оценку».

Постановление Пленума Верховного суда РФ от 24 февраля 2005 года № 3 «О судебной практике по делам о защите чести и достоинства граждан, а также деловой репутации граждан и юридических лиц»

Следовательно, нарушение этого права гражданина является поводом для обращения в суд. Причем мотивацией исковых требований может стать только официальный или фактический отказ СМИ от публикации ответа или комментария. Сам факт публикации «обидных» оценочных суждений судебному оспариванию не подлежит. Из процитированного Постановления следует: суду не нужно доказывать, что распространенные высказывания являются сведениями – участники процесса могут считать их мнением. Важно доказать, что опубликованные оценочные суждения задевают честь и унижают достоинство конкретного лица, т. е. наносят ущерб нематериальным благам, которые гарантирует ст. 150 ГК РФ. Однако и состав исковых требований ограничен законом: истец не может просить суд признать публикацию порочащей (как по ч. 1 ст. 152). Он может лишь потребовать, чтобы суд обязал СМИ опубликовать его комментарий или ответ.

Впрочем, и эти требования могут остаться неудовлетворенными. На мой взгляд, Пленум ВС допустил неточность в своем комментарии к ст. 152 ГК РФ (см. цитату, приведенную выше). В оригинальном варианте пункт 3 данной статьи своим предметом все же имеет сведения, а не «оценочные суждения или мнения», как это сформулировано в Постановлении:

«Гражданин, в отношении которого средствами массовой информации опубликованы сведения, ущемляющие его права или охраняемые законом интересы, имеет право на опубликование своего ответа в тех же средствах массовой информации».

Гражданский кодекс Российской Федерации. Статья 152, п. 3

Теперь предлагаю отвлечься от ч. 3 ст. 152 ГК РФ. Далее мы рассмотрим значимые для судебного процесса вопросы, связанные с наиболее сложной и «популярной» ч. 1 ст. 152 ГК РФ. Напоминаю, что данная статья предполагает ответственность за распространение лживых сведений порочащего характера.

Выражение мнения и сообщение сведений: в чем различие

Как правило, в качестве основного аргумента в возражениях на исковые требования о защите чести и достоинства ответчик приводит утверждение, что оспариваемая публикация выражает субъективное мнение автора статьи. Ответчики активно ссылаются на статью 10 Конвенции о защите прав человека и основных свобод, в соответствии с частью 1 которой каждый человек имеет право свободно выражать свое мнение. Однако такие заявления не принимаются судом на веру: факт, что фраза является выражением мнения, а не сообщением сведений, еще нужно доказать.

Все дискуссии, возникающие в связи с делами о защите чести и достоинства, убеждают: вопрос о том, что считать мнением, а что – сведениями, обсуждается давно, но так и остается нерешенным. До сих пор неясно, какая наука – лингвистика или юриспруденция – должна дать определение понятиям «мнение» и «сведение». Сегодня лингвист-эксперт вынужден сам решать эту проблему исходя из своего собственного научного опыта, а порой и просто языкового чутья. В судебно-экспертной практике наметились два параметра, разграничивающих выражение мнения и сообщение сведений: формально-семантический и прагматический.[1]

Суть формально-семантического параметра сводится к поиску в исследуемой фразе специальных слов-маркеров (слов-показателей), которые однозначно указывают на коммуникативную функцию фразы или ее фрагмента. Под коммуникативной функцией понимается назначение фразы в событии общения – выразить мнение автора или сообщить собеседнику сведения.

Если оратор желает выразить заведомо отрицательное мнение по поводу кого-либо, то следует обезопасить себя, включив в высказывание маркер: «по моему мнению», «мне кажется» и т. п.

Если в тексте встречаются слова и выражения «по моему мнению», «мне кажется», «думается», «могу предположить», «я предполагаю» и подобные, то фрагменты текста, к которым относятся данные слова, признаются выражением мнения. Конструкции со словами «наверное», «мне кажется» и подобные расцениваются как предположения и приравниваются к выражению мнения. Если же фраза не содержит таких слов-маркеров, она квалифицируется экспертом как сообщение сведений.

Этот способ – самый простой и действенный, однако он таит в себе «подводные камни». Например, в газете опубликовано:

«Я думаю, украденные им из бюджета деньги он пустил на незаконные разработки природных ресурсов нашей области».

Если бы данная фраза фигурировала в деле о защите чести и достоинства или клевете, то ответчик (подсудимый) настаивал бы на том, что данное высказывание является выражением его собственного мнения, и ссылался бы на вводное предложение «я думаю». Однако судебная экспертиза признает правоту ответчика (подсудимого) лишь частично. Дело в том, что в предложении фактически сообщено о двух событиях: (1) «он украл деньги из бюджета» и (2) «он пустил деньги на незаконные разработки природных ресурсов». Оба эти сообщения (при условии несоответствия действительности) являются порочащими, поскольку приписывают совершителю преступные деяния. Вводный элемент «я думаю» относится только к сказуемому рассматриваемого предложения – слову «пустил». Таким образом, предположения строятся только относительно второго поступка – того, на что именно были пущены деньги. Факт предварительной кражи денег заявлен во фразе как давно известный и сомнению автором не подвергается. Следовательно, первая часть информации «он украл деньги из бюджета» квалифицируется как сообщение сведений; вторая часть «он пустил деньги на незаконные разработки природных ресурсов» – как выражение мнения.

При использовании вероятностных маркеров типа «наверное», «думаю» и т. п. следует учитывать их «оборотную» сторону – значение утвердительности, проявляющееся в ироничном контексте.

Стоит также учесть, что в современном русском языке слова типа «наверное», «думаю» и т. п. могут использоваться для утверждения, а не предположения. Примеры таких случаев:

«Уж наверное, наш директор себе зарплату не задерживает и его карман, как наш, не страдает»;

«Думаю, вы-то поблажками пользуетесь…».

Для правильной оценки коммуникативной функции данных фраз важно проанализировать интонационно-стилистический и эмотивный рисунок текста: если фраза подобного типа в речи оратора имеет ироническую окраску и произносится с соответствующей интонацией, либо же она оформлена на письме соответствующими знаками (например, финальным многоточием, а в интернет-чате – так называемыми смайликами), то вероятностное значение слов «наверное», «думаю» обращается в утвердительное и может быть расценено судом как сообщение сведений.

Если мнение вербально не оформлено…

В таких случаях фраза не содержит никаких внешних показателей выражения мнения, предположения (слов-маркеров). Вместе с тем высказывание, как правило, изобилует субъективной экспрессией, т. е. является эмоциональным, оценочным. Подобная форма дает повод ответчику (ст. 152 ГК) или подсудимому (ст. 129 УК) настаивать: «Это было мое личное мнение, я так думал и чувствовал». То есть акцент делается на эмоциональном состоянии автора, а также его взглядах в момент написания (произнесения) текста (речи). Как правило, такие доводы судом не принимаются в качестве убедительных и действенных. Противоположная ситуация складывается в отношении мнения адресата речи (слушателя, читателя). Ему суд склонен доверять в большей степени, и зачастую мнение адресата становится решающим при определении коммуникативной функции текста (фразы). В этом суть прагматического параметра при идентификации мнения и сведений.[2]

На практике это выглядит следующим образом. Суд рассматривает газетную публикацию, в которой содержится фраза предположительно порочащего характера:

«И тогда, как это нередко бывает с потерпевшими фиаско хозяйственниками, у Барина проснулись политические амбиции…».

Истец утверждает, что в данной фразе содержится сообщение о том, что он решил идти в политику ввиду своей несостоятельности в качестве управленца-промышленника. Во фразе нет каких-либо слов-маркеров, формальных признаков мнения, предположения. Вместе с тем высказывание носит выраженный субъективно-оценочный, эмоциональный характер: автор употребил слова и выражения в переносном значении и с ироничной окраской («потерпевший фиаско» вместо «потерпевший неудачу»; «проснулись политические амбиции» вместо «решил пойти в политическую сферу»).

Суд задается вопросом: «Как воспринимается данная фраза рядовым читателем – как выражение мнения автора или же «берется на веру», т. е. расценивается как сообщение сведений?» Для ответа на данный вопрос привлекается, как правило, лингвист, владеющий навыками психолингвистического анализа. Возможно также назначение комплексной психолого-лингвистической экспертизы с привлечением двух специалистов. Вывод эксперта может быть как радикально однозначным (анализируемая фраза воспринимается рядовым читателем как мнение), так и двояким с указанием большей вероятности одного из вариантов (данная фраза воспринимается рядовым читателем как выражение мнения, восприятие в качестве сообщения о фактах возможно, но маловероятно). Эксперт также может сформулировать ответ радикально двояко, не склоняясь ни к одному из возможных вариантов (данная фраза может восприниматься рядовым читателем и как выражение мнения, и как сообщение сведений). В случаях такого двоякого ответа (т. е. при равновероятности восприятия в качестве выражения мнения и сообщения сведений) фраза обычно квалифицируется как «сообщение сведений».

В случае с приведенной фразой эксперт будет руководствоваться тем, что оспариваемое высказывание содержится в публикации, которая была размещена в авторитетной региональной общественно-политической газете с большим тиражом. Автор данной статьи также известен читателям как грамотный аналитик. Кроме того, с лингвистической точки зрения текст статьи структурирован и организован. Выражая свою мысль, автор выстроил систему доводов и аргументов, что сделало текст убедительным. Таким образом, факторы, не имеющие прямого отношения к оспариваемой фразе (авторитет издания и автора, лингвистические характеристики всего текста публикации), говорят в пользу того, что высказывание «И тогда, как это нередко бывает с потерпевшими фиаско хозяйственниками, у Барина проснулись политические амбиции…» будет воспринято рядовым читателем как сообщение сведений.

Наличие во фразе экспрессии, эмоционально-оценочных компонентов не исключает возможности того, что высказывание (или его часть) будет расценено судом как сообщение сведений.

Суд может разрешить вопрос о коммуникативной функции высказывания и без опоры на потенциальное мнение адресата – т. е. базируясь исключительно на формально-объективных показателях – форме и содержании самой фразы. Для этого эксперту-лингвисту адресуется вопрос: «Является ли фраза в полной мере оценочной и выражающей субъективное мнение автора?» Такая формулировка включает в себя исследовательский аспект особого рода: рассмотрение возможности сочетания мнения и сведений в одном высказывании, выяснение их долевого соотношения, а также информативного наполнения. Соответственно, задача эксперта в том, чтобы выяснить, какая часть смысла передана в виде мнения, а какая – в форме сведений.

Приведем фрагмент судебно-лингвистической экспертизы по фразе «И тогда, как это нередко бывает с потерпевшими фиаско хозяйственниками, у Барина проснулись политические амбиции»:

«Фрагмент «И тогда, как это нередко бывает с потерпевшими фиаско хозяйственниками, у Барина проснулись политические амбиции» сочетает в себе как выражение мнения, так сообщение сведений. К сведениям относится информация: «потерпев неудачу в качестве хозяйственника, Корнев ушел в политическую сферу» (исходя из контекста статьи, Барин – Виктор Корнев). Слово «хозяйственник» обозначает того, «кто управляет хозяйственной деятельностью в какой-либо области промышленности, сельского хозяйства». О том, что В. Корнев потерпел неудачу в качестве хозяйственника, прямо не сообщается. Однако в предложении употреблена вставная конструкция с союзным словом «как»: «…как это нередко бывает с потерпевшими фиаско хозяйственниками…». Союзное слово «как» в данном случае вносит сравнительное значение. Функция сравнения состоит в том, чтобы провести прямую параллель между двумя (и более) ситуациями, прояснить одну ситуацию на основе другой, указать на сходные стороны этих ситуаций. В рассматриваемом фрагменте проводится параллель между «потерпевшими фиаско хозяйственниками» и В. Корневым. Следовательно, о В. Корневе сообщается, что он потерпел неудачу в качестве управленца, производственника. К выражению авторской точки зрения относится ироничная оценка управленческой, производственной деятельности, а также желания В. Корнева идти в политическую сферу. Сведения о том, что В. Корнев является несостоявшимся хозяйственником, потерпел неудачу в управленческой, производственной деятельности, порочит его честь, достоинство и деловую репутацию».

Как видно из приведенного фрагмента экспертизы, в оценочном по форме высказывании, насыщенном экспрессией, можно выделить как субъективно-эмоциональный компонент, так и фактические сведения. Субъективно-эмоциональный компонент говорит об отношении автора к объекту повествования – тому, о чем говорится в тексте. В рассмотренном случае автор выражает свое ироничное отношение к истцу и его деятельности. Такое отношение автора публикации может задевать честь истца, «обижать» его. Но закон признает за гражданином право выражать субъективное мнение, свое отношение к чему-либо. Следовательно, экспрессивный (иронический) компонент в данном высказывании неподсуден. Однако экспертиза выявила во фразе и информативно-фактический компонент: сообщение сведений. Именно он и дал основание для признания содержания фразы порочащим.

Высказывания, в которых использованы жесткие средства манипулирования сознанием адресата речи, могут быть приравнены к сообщению сведений – даже при наличии внешних показателей выражения мнения (слов-маркеров «мне кажется», «наверное» и т. п.).

Речевые средства манипуляции сознанием: в чем опасность

Манипуляция – это скрытое воздействие на сознание, волю и поведение человека. Воздействовать можно разными методами, в том числе и языковыми. Внешне фраза может быть оформлена как выражение мнения, с использованием соответствующих слов-маркеров в их прямом значении. Однако детальный анализ показывает, что при формулировании данной фразы были использованы методики скрытого речевого воздействия. В этом случае неискушенный читатель неизбежно принимает такое мнение «на веру» – и фраза, построенная по вероятностному типу, работает как утверждение…

Манипуляцию необходимо отличать от простого желания донести личное мнение. Задача каждого оратора – убедить слушателя (читателя), донести до него свою точку зрения. Для этого оратор обрабатывает свой текст, продумывает выступление: выстраивает композицию, аргументативный аппарат, подбирает примеры и иллюстрации. Это нормальный процесс. Закон признает за каждым гражданином право выразить и разъяснить свое мнение. Однако попытка донести мнение не равна попытке внушить свою точку зрения. В первом случае оратор обрабатывает текст с целью сделать его доступным для адресата речи: выбирает понятные термины, удобные средства передачи информации, работает на облегчение восприятия, стремится сделать текст прозрачным и понятным. Во втором случае оратор использует в своей речи средства воздействия на сознание (подсознание) адресата, т. е. стремится воздействовать на подсознательный компонент личности, чтобы сформировать выгодное для себя убеждение.

Итак, манипулятивной (т. е. потенциально оказывающей воздействие на сознание/подсознание адресата речи помимо его воли) является фраза, в которой использованы средства скрытого речевого воздействия. К таковым относятся: многовекторное воздействие, психологическое давление, психический автоматизм, эксплуатация личных качеств адресата (данные виды речевого манипулирования выделены В.Н. Куницыной, Н.В. Казариновой, В.М. Погольшей[3]), а также нейролингвистическое программирование (НЛП-технологии) и гипноз. Поясню некоторые методы.

Многовекторное воздействие имеет место, как правило, в устных выступлениях, когда оратор «обрушивает» на слушателя информацию сразу по нескольким каналам: произнося речь, воздействует аудиально – одновременно звучит музыка, настраивающая слушателя на «нужный» лад; кроме того, аудитории показывают слайды, видеоролики – «забивая» тем самым и визуальный канал. Многовекторность может выражаться и в том, что оратор возбуждает сразу несколько противоречивых эмоций: страх, надежду, ужас, радость.

Многовекторное воздействие редко обходится без психологического давления: в этом случае оратор воздействует не на рациональную, а на эмоциональную составляющую личности слушателя. Первичная задача оратора – обескуражить слушателя, «отключить» у него разум, полностью погрузив в мир эмоций. При этом важен не только качественный параметр (какие эмоции возбуждаются, по каким каналам проходит информация), но и количественный – эффект давления (с какой силой проходит информация). Чтобы усилить эффект давления, оратор громче говорит, делает громче музыку и ярче свет, активнее двигается. Однако возможна и обратная ситуация, когда речь неестественно замедляется, становится монотонной, и все это происходит на фоне минорной музыки и при абсолютной неподвижности оратора.

Довольно интересен метод психического автоматизма. В этом случае оратор делает ставку на инстинкты адресата речи – безусловные, автоматические реакции. Примером фразы, апеллирующей к психическому автоматизму, является следующее высказывание:

«По моим личным наблюдениям, где бы ни заправлял господин Саковский, неизбежно и довольно быстро на предприятии наступал коллапс: убытки, банкротства, увольнения. И ничто не подсказывает мне, что и ВЫ останетесь на рабочем месте и ВАМ (уже чуть ли не завтра) будет чем кормить СВОИХ детей…»

Автор довольно искусно «запугал» слушателей (работников завода на выборном собрании). Казалось бы, автор ничего не утверждает – он делится впечатлениями. Однако во фразе он не просто обрисовал нежелательное для слушателей будущее. Он представил ситуацию, которой аудитория панически боится: в небольшом городке потеря работы подобна смерти. Оратор в своем выступлении апеллировал к инстинкту самосохранения и родительскому инстинкту («ничто не подсказывает мне, что ВАМ (уже чуть ли не завтра) будет чем кормить СВОИХ детей…»). Когда в сознании человека возникает образ опасности для жизни детей или его собственной жизни – реакция незамедлительна: отторжение, противодействие, агрессия. Мозг в этих случаях даже не желает «обдумывать» реакцию, ее форму и обоснованность. Даже если рассмотренная фраза и не вызвала в зале ропот, то надолго «вживила» в сознание слушателей ассоциацию «Саковский – опасность». Оратор достиг своей цели – дискредитировал оппонента. Причем если обычно дискредитация предполагает публикацию «очерняющих» сведений, наличие аргументов, то в данном случае оратор не заботился об убедительности своих доводов – он их просто не привел. Его речь – чистейшей воды демагогия. Но оратор и не стремился пробиться к сознанию слушателей, заручиться их согласием и поддержкой. Он прицельно бил по инстинктивно-эмоциональной сфере, рассчитывая на незамедлительную автоматическую психическую реакцию.

Воздействие может осуществляться и с помощью графики: использованием шрифтов, ВЫДЕЛЕНИЙ; особым расположением текста (например, диагональным – в этом случае нижняя часть текста сообщает о чем-то менее значимом, недостойном внимания, в то время как «значимые» компоненты размещены наверху).

Еще более жесткими средствами речевого воздействия являются НЛП-технологии и гипноз. Фразы, в которых реализованы данные методы, не приглашают читателя (слушателя) к дискуссии, к обсуждению проблемы – напротив, они создают условия для однозначного и безапелляционного принятия фактов, причем в ракурсе, заданном автором. Подобного рода фразы (пусть даже и оформленные как мнение) могут быть квалифицированы экспертом-лингвистом как сообщение сведений.

Изобразительно-выразительные средства языка: рисковать или не рисковать?

Изобразительно-выразительные средства – часто используемый, если не сказать обязательный, инструмент оратора. Тропы и речевые фигуры делают текст ярким и эмоциональным. Однако зачастую высказывания, осложненные изобразительно-выразительными средствами, становятся конфликтными и фигурируют в судебных процессах по защите чести и достоинства, а также оскорблению и клевете. Вот некоторые примеры конфликтных фраз, в которых использованы тропы и фигуры:

• метафоры (слова в переносном значении): «Депутат С*** освистал и забросал камнями докладчика, который, увы, ничем не мог парировать, и аргументы С*** победоносно зависли в воздухе – без контраргументов побитого Р***»;

• гипербола (преувеличение): «Да у него ж совсем нет совести, раз он так поступил!»;

• эпитет (образное определение): «Директор отчитывал сотрудников громоподобным голосом».

В подобных случаях каждый читатель понимает, что автор стремился приукрасить свой текст, потому и позволил себе излишнюю эмоциональность и категоричность. Вычленение «преувеличенного» смысла обычно не составляет для рядового языкового носителя особого труда. Так, прочитав фразу «Депутат С*** освистал и забросал камнями докладчика…», читатель не воспримет буквально слов «освистал и забросал камнями». Напротив, он сделает вполне разумный вывод: докладчик навлек на себя активную критику, которая, по всей видимости, была справедлива, поскольку не встретила возражений. Такой же разумной будет реакция читателя на фразу «Да у него ж совсем нет совести, раз он так поступил!».

В практике автора был подобный случай. Истец требовал признать фразу типа «Да у него ж совсем нет совести, раз он так поступил!» порочащей в двух частях: в части, где сказано, что он поступил не по совести, и в части, сообщающей об отсутствии у него совести как морально-психического компонента личности. Эксперт-лингвист доказал, что в оспариваемой фразе использован риторический прием (гипербола), выраженный во фрагменте «у него ж совсем нет совести». Данный фрагмент фразы не должен восприниматься буквально, потому расценивается как выражение авторского мнения, субъективной оценки. Напротив, часть фразы, где говорится, что истец поступил не по совести, расценена как сообщение сведений и, как следствие, признана порочащей.

Риторические приемы практически неподсудны с точки зрения ст. 129 УК РФ и ст. 152 ГК РФ.

Однако риторический прием, будучи субъективной оценкой, может быть выражен корректно или с нарушением коммуникативных норм, т. е. неприлично. В последнем случае метафоры, эпитеты, гиперболы и т. п. могут быть признаны оскорбительными уже в соответствии со ст. 130 УК. Примерами оскорбительного риторического приема служат слова-метафоры «козел», «свинья», «курица», использованные для оценки другого лица.

Какие сведения считаются порочащими?

В Постановлении Пленума Верховного суда РФ от 24 февраля 2005 года № 3 «О судебной практике по делам о защите чести и достоинства граждан, а также деловой репутации граждан и юридических лиц» дано определение термина «порочащие сведения». Ими «в частности, являются сведения, содержащие сообщения о нарушении гражданином или юридическим лицом действующего законодательства, совершении нечестного поступка, неправильном, неэтичном поведении в личной, общественной или политической жизни, недобросовестности при осуществлении производственно-хозяйственной и предпринимательской деятельности, нарушении деловой этики или обычаев делового оборота, которые умаляют честь и достоинство гражданина либо юридического лица».

Однако в процитированном определении понятия «порочащие сведения» существует неопределенность, которая возникает из-за вводного слова «в частности». В то же время такая открытость и незамкнутость списка сведений, относимых к категории порочащих, имеет и свои плюсы: суд может находить выход из неординарных ситуаций.

При произнесении публичной речи, написании статьи для СМИ стоит учитывать, что к числу порочащих относят сведения, которые потенциально (не обязательно реально) отрицательно влияют на деловой имидж, репутацию лица, задевают его честь и унижают достоинство. Истец не обязан доказывать, что публикация нанесла ему фактический вред. Заключение эксперта-лингвиста о том, что публикация содержит утверждения о нарушении гражданином (юридическим лицом) действующего законодательства или моральных принципов, доказывает порочащий характер публикации.

В чем особенности преступления, именуемого клеветой?

Важно, что такое преступление, как клевета (ст. 129 УК РФ), совершается с прямым умыслом, в то время как субъективная сторона распространения порочащих сведений (ст. 152 ГК РФ) не обязательно характеризуется прямым умыслом. Это отличие носит принципиальный характер, разграничивая акт распространения порочащих сведений и оклеветание – по сути, отделяя гражданское правонарушение от уголовно наказуемого преступления.

Предположим, некто публично произнес фразу:

«Это Иванов украл ваши документы. Вот он!»

Чтобы понять, с каким правонарушением мы столкнулись, необходимо выяснить, с какой целью субъект речи произнес данную фразу. Безусловно, такая информация может быть извлечена из контекста – как внутритекстового, так и коммуникативного (ситуации общения).

Очевидно, что пропажа документа крайне неприятное событие. Никто не желал бы оказаться в аэропорту без паспорта или в больнице без страхового полиса. В этом случае фраза «Это Иванов украл ваши документы. Вот он!» может стать спасением. Подобное заявление будет способствовать восстановлению справедливости. Впрочем, впоследствии может оказаться, что Иванов не крал документов… В этом случае лицу, поспешившему обличить Иванова, придется ответить по ч. 1 ст. 152 ГК РФ, а Иванов будет иметь все шансы отстоять свою поруганную честь и униженное достоинство, потребовать опровержения сказанного и компенсации морального вреда.

Однако возможна и иная ситуация: некто желал скомпрометировать Иванова. Для этого он прилюдно и громко произнес: «Это Иванов украл ваши документы. Вот он!». Потом невиновность Иванова раскроется, но важен именно момент произнесения фразы. Как квалифицировать подобное деяние? Как клевету. Усматриваются все признаки преступления: помимо факта распространения (в данном случае сообщения третьим лицам) сведений, не соответствующих действительности, утвердительной формы высказывания и его унижающего содержания – налицо прямой умысел оклеветать. Прямой умысел не всегда легко идентифицировать: нужна серьезная следственная работа (опрос очевидцев, выяснение характера взаимоотношений говорившего с оклеветанным и т. п.).

Именуемый клеветником «должен» осознавать следующее:

1. то, о чем он сообщает, не соответствует действительности;

2. произносимая фраза задевает честь и унижает достоинство характеризуемого лица.

Обе эти составляющие могут быть выявлены в ходе опроса свидетелей, анализа источников информации, к которой имел доступ обвиняемый (знал ли он истину?), и с помощью других методов, которыми владеют следственные работники. Однако прямой умысел на совершение клеветы обнаруживает себя и в самом тексте как коммуникативная составляющая, которая в лингвистике названа инвективой – резкой отрицательной оценкой другого лица, выражаемой в виде скрытой или явной агрессии.

Однако такое лаконичное определение ни в коей мере не отражает всю неоднозначность, которая связана с пониманием феномена инвективы, его признаков и свойств. В современной лингвистической конфликтологии, экологической лингвистике допускается множество подходов к инвективе. Для нас важно разграничить два: (1) инвектива как вид авторской экспрессии (эмоциональное состояние говорящего: недовольство, ненависть, злость – по отношению к кому-либо) и (2) инвектива как вид авторской интенции (коммуникативная цель говорящего: желание навредить кому-либо, подорвать его авторитет, причинить нравственное страдание). Инвектива как экспрессия проявляется в яркой оценочности речи: использовании ироничных, ругательных, бранных слов и выражений, демонстрации презрения или ненависти. Инвектива как интенция (коммуникативная цель) может и не сопровождаться яркой негативной оценочностью, но всегда работает на главную цель – навредить. Например, нанести вред можно, распространив информацию о чьей-либо судимости. Причем сделать это без единого оценочного слова.

Инвектива-экспрессия более всего близка к оскорблению как проявление резкой оценочности без установки собственно на оскорбление. Теоретически поводом к участию в брани может стать простое желание выразиться, высказаться, уведомить о своей оценке – без желания унизить собеседника. Впрочем, на практике два этих желания легко совместить… В любом случае закон не принимает во внимание мотивы оскорбления.

Наличие инвективы является обязательным условием для идентификации прямого умысла на совершение клеветы. Без выраженной инвективности текста говорить об авторском желании навредить предмету речи трудно.

Инвектива-интенция является мотивационным базисом преступного деяния, именуемого клеветой, – сознательным нанесением вреда характеризуемому лицу путем распространения заведомо ложных сведений, унижающих его честь и достоинство.

Сравним уже знакомую фразу: «Это Иванов украл ваши документы. Вот он!» – с вариацией на эту же тему: «А вы представляете, дорогой мой, что за человек этот Иванов? Вот то-то! А я его давненько знаю, еще с университета… Он на такие геройства способен – держитесь подальше! И кто, вы думаете, выкрал документы? Да-да, Иванов. Не ожидали? Хе-хе… А оно так».

Фактически клеветническим высказыванием может оказаться любое из двух. Однако в случае с первым сам произнесенный текст мало что может прояснить: фраза «Это Иванов украл ваши документы. Вот он!» совершенно нейтральна, в ней прочитывается только позитивное желание – помочь обокраденному. Никакой глубокой личной неприязни к Иванову фраза не содержит. Говорящий уверен, что именно Иванов совершил кражу, и открыто об этом заявляет.

О втором высказывании можно говорить долго. Первое, что обращает на себя внимание, – это коммуникативная ситуация. Если в предыдущем случае обличение было публичным, с прямым и беспристрастным указанием «Вот он!», то рассматриваемый монолог произносится в кулуарах. Следовательно, говорящий имеет некий замысел, который хотел бы скрыть. Высказывание насыщено язвительной иронией, выражающейся в использовании слов с иронически противоположным значением («он на такие геройства способен…» – «геройствами» именуются подлости, которые якобы может совершить Иванов). Иронична и тональность монолога, звучащего на редкость язвительно (ироническое «Не ожидали? Хе-хе…»). Все это обнажает глубоко отрицательные авторские эмоции в отношении Иванова. Очевидно также, что неприязнь к Иванову у говорящего давняя («А я его давненько знаю, еще с университета…»), но постоянно подавляется говорящим, который не смеет заявить о своих чувствах открыто, а делает это исключительно в кулуарах, что еще более усиливает негатив, обостряет психологические комплексы говорящего. Мог ли такой человек оклеветать Иванова с целью задеть его честь и унизить достоинство? Судя по составленному психологическому портрету, выделенным речевым приемам – мог, и, скорее всего, приведенный монолог действительно представляет собой распространение клеветнических сведений.

2. Оскорбление

Статьи 152 ГК РФ (Защита чести, достоинства и деловой репутации) и ст. 129 УК РФ (Клевета) очень близки по своим формулировкам и могут быть применены для оценки одного и того же текста. Однако в ст. 130 УК РФ (Оскорбление) акценты расставлены уже иначе. Для ст. 152 ГК РФ и ст. 129 УК РФ важна коммуникативная функция высказывания: какова цель высказывания – выразить мнение или сообщить сведения. Потенциально подсудно только последнее. В ст. 130 УК РФ внимание акцентировано не столько на функции высказывания, сколько на его форме – является ли фраза приличной либо нормы приличия нарушены.

В соответствии со ст. 130 УК РФ «оскорбление – это унижение чести и достоинства другого лица, выраженное в неприличной форме». Следовательно, чтобы фраза была признана оскорбительной, она должна удовлетворять двум условиям:

1. потенциально унижать честь и достоинство другого лица;

2. быть неприличной по форме.

Рассмотрим эти условия в отдельности.

Какая фраза унижает честь и достоинство другого лица?

В отношении такого критерия оскорбления, как «унижение чести и достоинства другого лица», допустимы два подхода – равновероятные, но не равнозначимые.

В соответствии с первым подходом критерий унизительности фразы для чести и достоинства другого лица заимствуется из судебной практики по делам о защите чести и достоинства. Потенциально унижающей честь и достоинство другого лица признается фраза, сообщающая о нарушении гражданином или юридическим лицом действующего законодательства, совершении нечестного поступка, неправильном, неэтичном поведении в личной, общественной или политической жизни, недобросовестности при осуществлении производственно-хозяйственной и предпринимательской деятельности, нарушении деловой этики или обычаев делового оборота. Как видим, за основу берется Постановление Пленума Верховного суда РФ от 24 февраля 2005 года, № 3 «О судебной практике по делам о защите чести и достоинства граждан, а также деловой репутации граждан и юридических лиц».

Однако существует и иной подход к анализу фразы на предмет ее потенциальной унизительности. Его сторонники резонно отмечают, что уравнивать понятия «порочащий характер» и «унизительность для чести и достоинства другого лица» некорректно. Понятие «порочащей» информации, как оно сформулировано в Постановлении Пленума ВС, выработано в применении к судебной практике по ст. 152 ГК РФ (Защита чести, достоинства и деловой репутации). Использовать данное определение в процессе по ст. 130 УК РФ (Оскорбление) недопустимо – хотя бы потому, что собственно «порочащий» характер могут носить только сведения. А мы знаем, что для процесса об оскорблении коммуникативная функция высказывания неважна: оскорбительной может быть признана фраза, оформленная как в виде сообщения сведений, так и в виде выражения мнения (оценки).

Если при расследовании преступления, предусмотренного ст. 130 УК РФ (Оскорбление), руководствоваться определением порочащих сведений, данными в Постановлении Пленума ВС, то, в частности, такие бранные выражения, как «да пошел ты в…», не могут быть признаны оскорбительными.

Если в процессах по ст. 130 УК РФ применять определения Постановления Пленума ВС (т. е. использовать определение «порочащих сведений» для толкования высказывания, «унижающего честь и достоинство другого лица»), то нельзя признать оскорбительным, в частности, высказывание, построенное по модели «да пошел ты на…» или «иди ты в…», поскольку подобные фразы не сообщают об адресате («посылаемом») никакой порочащей информации. Однако при этом очевидно, что ругательное выражение «да пошел ты в…» оскорбительно.

Как мне кажется, сложившееся затруднение может быть разрешено с помощью простого логико-лингвистического анализа формулировок закона. Совершенно ясно, что смысл слов «пороченье» и «унижение» различен. Во-первых, пороченье – это очернение личности в чьих-либо глазах. Без стороннего наблюдателя опорочить кого-либо невозможно. Следовательно, порочащей может быть только распространяемая информация. Во-вторых, опорочить, очернить кого-либо можно только, уличив человека в предосудительных поступках, т. е. сообщить о нем какие-либо сведения, изложить факты, рассказать о событиях. Трудно признать порочащей фразу «Вы мне не нравитесь!». Следовательно, порочащими могут являться только сведения, но не оценки.

Если принять данную позицию за методологическую основу, то для квалификации фразы как оскорбительной достаточно доказать ее (1) неприличность, а также (2) адресованность лицу, посчитавшему себя оскорбленным.

По приведенным параметрам значение слова «пороченье» («порочить», «опорочить») принципиально отличается от смыслового наполнения слова «унижение» («унижать», «унизить»). Унижение – это нанесение вреда (психологической травмы) не репутации личности, а самой личности, человеку. Поэтому унизить человека можно, общаясь с ним один на один – без размещения высказывания в СМИ или публичного его озвучивания. Для того чтобы почувствовать себя униженным, достаточно услышать в свой адрес ругательную фразу. Понятно, что нанести психологическую травму можно и с помощью оценочного высказывания. Скажу больше, именно оценки чаше всего становятся инструментом оскорбления. Большинство так называемых «матерных выражений» в реальной коммуникации лишились прямого значения, оставаясь лишь показателем яркой субъективной оценочности.

Законодатель, формулируя положения ст. 130 УК РФ, под оскорблением понимал глубочайшую психологическую травму, которую наносит человеку неприличная по форме фраза, высказанная в его адрес. Но никак не очернение личности в глазах третьих лиц, иначе в ст. 130 УК РФ фигурировало бы слово «пороченье», а не «унижение».

По мнению многих судебных экспертов, эта психологическая травма наносится уже самой неприличной формой фразы, адресованной конкретному лицу. Следовательно, в ситуации, когда один человек произносит в адрес другого фразу, построенную по модели «да пошел ты в…», оскорбление имеет место. Смысловое содержание фразы в данном случае малозначимо.

Каковы критерии «приличности» в речи?

Дискуссия о том, что считать неприличной формой, не новее спора о разграничении понятий «мнение» и «сведения». Наиболее простое толкование понятия «неприличный» – не соответствующий нормам приличия. Но каковы они – нормы приличия? Являются ли они раз и навсегда данными или варьируются в зависимости от ситуации? По сути, в этом вопросе и сформулированы два возможных подхода к понятию «неприличная форма» – ортологический (нормативный) и релятивный (относительный).

Если употребленное оратором слово содержится в словарях современного русского литературного языка, то есть возможность отстоять в суде допустимость произнесенного высказывания в публичном выступлении.

Ортологический подход к проблеме приличия языковой формы предполагает ориентацию на корпус правил и норм современного русского литературного языка. Литературный язык является наиболее нормированной, классической и кодифицированной формой национального языка, на литературном языке написаны произведения классической литературы. К элементам литературного языка не относятся просторечные, нецензурные, грубые жаргонные слова и выражения (например: приперся, рожа, морда (о лице), жиртрест (о полном человеке), паршивый). С этой точки зрения фразы типа «Закрой свою хлеборезку, паршивец!» или «Да у тебя, жиртрест, ряха до пола свисает!» будут неприличными и, соответственно, оскорбительными.

Однако дела по оскорблению редко возбуждаются по факту уличной или бытовой брани, где и используются фразы подобного типа. В большинстве случаев предметом разбирательства является газетная публикация, официальный документ (например, жалоба), разговор в учреждении. В этих случаях маловероятны проявления крайней грубости, однозначно квалифицируемой как неприличная форма. Чаще мы имеем дело с пограничной ситуацией, когда фраза является отрицательно-оценочной, но не грубопросторечной. Рассмотрим пример:

«Я такого, как вы, идиота еще не встречал. Вы – дурак, каких мало!!!».

С точки зрения ортологического подхода данная фраза является приличной, поскольку все слова в ней зафиксированы в словарях современного русского литературного языка и используются в классической литературе. Впрочем, давно замечено, что словари русского литературного языка отличаются либеральностью: в них включены откровенно просторечные слова («вонять», дрянь и т. п.). Это позволяет сделать вывод о том, что ортологический подход несовершенен.

Однако почему все-таки фраза «Я такого идиота еще не встречал. Вы – дурак, каких мало!!!», скорее всего, была бы признана оскорбительной? Во-первых, потому, что каждый здравомыслящий человек расценит ее как непозволительно резкую отрицательную оценку собеседника, т. е. данная фраза наделена первым признаком оскорбительного высказывания – она унижает честь и достоинство другого лица. Однако проблема возникает на уровне второго обязательного признака оскорбительного высказывания – неприличности формы. Думаю, почти каждый эксперт квалифицирует подобную фразу как неприличную. Аргументация здесь проста. Судя по обращению «вы», слова были произнесены в официальной обстановке или в разговоре между людьми, состоящими в официальных отношениях, формат которых не допускает оценок типа «идиот», «дурак», «негодяй». Следовательно, их использование в анализируемом случае противоречит нормам приличия. Впрочем, поиск во фразе зацепок, позволяющих установить формат общения (официальный или неформальный, бытовой), в реальном деле для эксперта-лингвиста излишен: условия произнесения фразы обязательно обозначаются в судебном постановлении о назначении экспертизы.

Как видим, эксперт не стал анализировать фразу с точки зрения соответствия литературным нормам, а оценил условия ее произнесения. Это и есть релятивный подход к определению приличности или неприличности высказывания – ориентация на коммуникативную ситуацию.

Для релятивного подхода очень важно различать коммуникативную и денотативную ситуации. Денотативная ситуация – это конкретно-физические условия беседы: место, время, обстановка. Коммуникативная ситуация – понятие иного порядка: это внутренние условия разговора, связь той или иной фразы со смежными репликами собеседника, место фразы в общем контексте беседы. При определении приличности или неприличности той или иной фразы с помощью релятивного подхода основной акцент делается именно на коммуникативной ситуации. «В ответ на что прозвучала та или иная фраза?»; «Что заставило говорящего так выразиться?»; «Была ли эта речевая реакция адекватной ближайшему контексту и характеру беседы в целом?» – вот основные вопросы, на которые должен ответить эксперт, идущий по релятивному пути.

Есть возможность говорить о приличии и уместности бранного и нецензурного слова, произнесенного в ответ на другое бранное высказывание, обращенное непосредственно к оратору.

Пример из практики. Прокурор был назван козлом в здании прокуратуры. По данному факту было возбуждено уголовное дело по ст. 319 УК РФ (Оскорбление представителя власти). В постановлении о назначении экспертизы суд просит ответить на вопрос: «Является ли фраза “Сам ты козел!” неприличной по своей форме?». Эксперту предоставляется информация о том, кто и где произнес данную фразу, кому она была адресована, т. е. описана денотативная ситуация – конкретно-физические условия разговора. Имея лишь эти данные, эксперт должен квалифицировать фразу как неприличную, поскольку слово козел, примененное для характеристики человека, является грубопросторечным и недопустимым в условиях официального общения в стенах государственного учреждения. Однако из материалов дела эксперту становится известно, что фраза «Сам ты козел!» прозвучала в ответ на фразу «Че ты сюда приперся, черномазый?». Таким образом, налицо несовпадение денотативной и коммуникативной ситуаций: физические условия разговора – официально-деловые (разговор с сотрудником прокуратуры, находящимся на рабочем месте), но коммуникативная ситуация принципиально иная – брань. Анализируемая бранная фраза произнесена в ответ на другую бранную фразу; наличия двух перекрестных бранных фраз достаточно для констатации ситуации брани. В этом случае эксперт «забывает» о физических условиях разговора и сосредоточивает внимание на коммуникативной ситуации, на контексте произнесения. Фраза «Сам ты козел!» противоречит нормам приличия в официально-деловой беседе, но вполне уместна в ситуации брани. Вывод эксперта: фраза «Сам ты козел!» в данном случае неприличной не является.

Такой вывод эксперта на первый взгляд совершенно абсурден, но на самом деле он продуман и аргументирован. Стоит особо отметить, что в подобной ситуации в выводе эксперта должна содержаться фраза «в данном случае», поскольку заключение делается относительно конкретной ситуации произнесения.

В Екатеринбурге имел место любопытный прецедент, о котором экспертному сообществу стало известно благодаря публикации В.Н. Капленко «Инвективность открытая и скрытая»[4]. Позволю себе обширную цитату:

«В основу статьи лег материал экспертизы по поводу оскорблений, нанесенных телеведущим И. Шереметом кандидату в депутаты А. Бикову в 1995 году. В одной из передач ТАУ (Телевизионного агентства Урала) фамилия кандидата была ошибочно указана с окончанием женского рода. Штаб поддержки кандидата обратился к телеведущему лично с письмом, содержавшим справедливую критику ошибки и просьбу принести официальные извинения. Содержало оно и выражения, способные задеть профессиональную гордость адресата. И. Шеремет ответил с телеэкрана выступлением, содержащим множество грубых выпадов против А. Бикова. От штаба поддержки последовало заявление к руководителям СМИ Екатеринбурга, не рассчитанное на широкую огласку и выражающее тревогу по поводу состояния СМИ. Ответом было еще одно грубое телевыступление И. Шеремета, вызвавшее обращение в суд.

Один из вопросов, интересовавших судебное следствие, такой: не явились ли выступления И. Шеремета адекватным ответом, т. е. не были ли письма от штаба поддержки А. Бикова оскорбительными. Психологическая экспертиза, сделанная кандидатом психологических наук В.В. Колпачниковым, и филологическая экспертиза, проведенная нами, сошлись на том, что отдельные выражения, способные задеть чувство собственного достоинства журналиста, не выражают намерения оскорбить и унизить.

Рассмотрим только те выражения, которые обладают эмоциональной или оценочной окраской.

В письме, адресованном И. Шеремету:

– имеют место выражения, содержащие оценку фактов: «либо у авторов… совсем плохо с арифметикой, либо… ошибка машинистки»; «Мы не расцениваем эту нелепую ошибку как оскорбление. Беспокоит другое. Можно ли доверять телевизионной программе и приводимой в ней статистике, если авторы передачи не в состоянии даже отличить мужчину от женщины». Здесь словесно выражены: 1) готовность считать досадный факт «нелепой ошибкой» и не обижаться на тех, кто ее допустил; 2) беспокойство за состояние СМИ в связи с точностью распространяемых ими сведений. Фразы «совсем плохо с арифметикой» и «не в состоянии… отличить…» преувеличивают оплошности авторов телепередачи с целью создания комического эффекта. Эти средства юмора и сатиры могут вызвать у адресата отрицательные эмоции, хотя ошибка критикуется справедливо и выявляется действительная комичность ситуации. Авторы письма подчеркивают свое нежелание развивать мысль о «совсем плохих» способностях тележурналистов («Беспокоит другое…»). Размещение второй остроты («не в состоянии…») в конце письма можно признать композиционной неудачей, изобличающей желание пишущего задеть профессиональное самолюбие авторов, но здесь нет попыток оскорбить или унизить их человеческое достоинство;

– присутствуют выражения, излагающие цели и намерения пишущего: «штаб… меньше всего хотел бы доказывать… половую принадлежность нашего кандидата» – подчеркивается нежелание усугублять нелепость ситуации и подразумевается надежда на понимание и юмор, а также то, что ситуация чревата скандалом, но пострадавшая сторона его не хочет. «Просим официально принести извинения» – вполне законное требование восстановить истину – выражено мягко, корректно, в форме просьбы. Письмо не предназначалось для публикации, а способность признавать свои ошибки всегда считалась достоинством и не могла бы нанести урон телекомпании.

В заявлении, обращенном к представителям СМИ:

– имеют место выражения, излагающие цели, намерения и пожелания: «ни в коей мере не претендуем на… публикацию. «Скорее наше заявление может стать поводом для обсуждения в профессиональных кругах; меньше всего хотелось бы вступать в бесплодную перепалку…» – содержание этих фраз опровергает слова И. Шеремета (см. далее) о желании А. Бикова прославиться с помощью скандала. «Мы готовы предоставить все тексты, видеозаписи и фонограммы» – здесь подчеркивается обоснованность, неголословность претензий к г-ну Шеремету. «Штаб обращается с вопросом… Гораздо важнее… выяснить…» – во фразе выражено желание получить ответ и добиться правды.

Отношение к фактам выражается двумя способами:

– в виде утверждений, содержащих прямую оценку: «…вступать в бесплодную перепалку с журналистом, который не может добиться популярности иначе, как эпатажем и скандалами»;

– в виде вопросов: «неужели степень независимости журналиста… определяется… тем, насколько свободно он может «обложить»… последними словами, а гарантировать себя от оскорблений можно, только заплатив по тарифу?»; «…в каких журналистских коллективах… представления о профессиональной этике позволяют иметь с ними дело, не опасаясь за свою репутацию». Здесь варьируется мысль о ненужности, бессмысленности конфликтов, естественном стремлении жить в рамках этики, не подвергая себя и других оскорблениям, и вновь выражено беспокойство о нравственном состоянии наших СМИ. Характеристика личности И. Шеремета дается в косвенной форме, через обобщенные особенности его поведения, с минимумом субъективных оценок: эпатаж, скандалы, последние слова, оскорбления – это простое называние вещей своими именами, а та оценочность, которая стоит за перечисленными словами, выражает не личное отношение А. Бикова к И. Шеремету, а отрицательное отношение общества к нарушениям этики, в чьем бы поведении они ни проявлялись. Кавычки в слове «обложить» смягчают его грубость, показывают чуждость слова речи авторов. Фраза «не может добиться популярности иначе» как бы ставит под сомнение журналистские способности И. Шеремета. Но из ситуации понятен ее смысл: журналист фактически добивается популярности именно так, не давая оснований для другой, положительной гипотезы.

Этот личный выпад против И. Шеремета не идет ни в какое сравнение с количеством и качеством оскорблений с его стороны в адрес А. Бикова».

Думаю, читателю ясно: тактика защиты состояла в том, чтобы доказать уместность, приличность оскорбительных высказываний. По мнению защиты, они прозвучали в ответ на аналогичное оскорбление. Другое дело – что эксперт не поддержал эту позицию.

Таким образом, к определению приличности или неприличности языковой формы можно применять два подхода, предполагающих соответствующее понимание категории приличия. В аспекте ортологического подхода приличие в общении – это соответствие языковой единицы общим нормам современного русского литературного языка. В аспекте релятивного подхода приличие понимается как уместность и допустимость языковой единицы в конкретной коммуникативной ситуации.

Может ли оскорбить эмоциональная окраска слов?

В ответе на этот вопрос в экспертном сообществе нет единодушия. В одном из авторитетных изданий проблема уже заострялась: «Может ли ироничное высказывание быть оскорбительным? Нет, не может, так как ирония – это насмешка».[5] Однако практика говорит об обратном.

В постановлениях о назначении судебно-лингвистической экспертизы в рамках дел об оскорблении вопрос эксперту, как правило, формулируется следующим образом: «Имеются ли в тексте бранные слова и выражения, а также словесные конструкции с оскорбительным переносным значением или оскорбительной эмоциональной окраской, выраженные в неприличной форме, унижающие честь и достоинство другого лица и относящиеся к личности ***?» Такая постановка вопроса дает понять, какой именно языковой материал считается судом оскорбительным: «бранные слова и выражения, а также словесные конструкции с оскорбительным переносным значением или оскорбительной эмоциональной окраской». Следовательно, эмоциональная окраска также может быть расценена как признак оскорбления. Однако вопрос о том, какая эмоциональная окраска является оскорбительной и как она может быть выражена, остается открытым.

При выражении отрицательного мнения о ком-либо стоит избегать слов и выражений с эмоциональной окраской «осмеяние» и «презрение». Предпочтение лучше отдавать эмоциональной окраске «неприязнь», в крайнем случае – «ненависть».

Основными конфликтными эмоциями, выражаемыми словесно, являются чувства неприязни, ненависти и презрения. Первая из перечисленных эмоций (неприязнь) является наиболее мягким конфликтным чувством – его словесное выражение редко граничит с оскорблением. Иная ситуация с чувством ненависти и презрения: данные эмоции относятся к категории сильных, и словесные конструкции, их выражающие, как правило, насыщены отрицательно-оценочными эмотивными элементами. Однако отрицательная оценочность не обязательно является оскорбительной эмоциональной окраской. Решающее значение в данном случае играет не степень эмоциональности фразы, а ее субъектная организация – иерархия образа говорящего и образа слушающего. Ненависть, как и обиду, мы испытываем к человеку, равному нам по возрастным, социальным и интеллектуальным параметрам. Взрослый не станет обижаться на ребенка, а полноценный человек вряд ли будет ненавидеть психически нездорового. В данном случае возможны раздражение, гнев, но не ненависть. Чувство презрения мы испытываем к людям, которых ставим ниже себя по социальному или интеллектуальному параметру (рис. 1–1).

Следовательно, эмоция ненависти предполагает сильную отрицательную оценку человека с сохранением к нему доли уважения. Презрительная же фраза не просто выражает отрицательную оценку, но и принижает адресата речи, осмеивает его. Именно презрительность, уничижительность и может быть сочтена судом «оскорбительной эмоциональной окраской».

Подводя итог всему сказанному, суммируем зоны риска в публичном выступлении. Итак, чтобы слово не стало орудием преступления против чести и достоинства и оратор не был привлечен к ответственности по ст. 152 ГК РФ (Защита чести, достоинства и деловой репутации), ст. 129 УК РФ (Клевета) и 130 УК РФ (Оскорбление), следует обращать внимание на коммуникативную функцию высказываний (призвано ли оно выразить мнение или сообщает сведения), являются ли слова оратора по своему содержанию порочащими, а по форме неприличными.

3. Угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью

Ответственность за высказывание угрозы убийством и причинением тяжкого вреда здоровью предусмотрена ст. 119 УК РФ:

«Угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью, если имелись основания опасаться осуществления этой угрозы, – наказывается ограничением свободы на срок до двух лет, либо арестом на срок от четырех до шести месяцев, либо лишением свободы на срок до двух лет».

Уголовный кодекс РФ. Статья 119

В случае с клеветой (ст. 129 УК РФ) и оскорблением (ст. 130 УК РФ) само понятие о преступлении закреплено в законодательном акте: «Клевета, то есть распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство другого лица или подрывающих его репутацию» или «Оскорбление, то есть унижение чести и достоинства другого лица, выраженное в неприличной форме». В случае же с угрозой соответствующая статья Уголовного кодекса предусматривает ответственность за деяние, определение которого не сформулировано. Очевидно, законодатель в этом случае ориентировался на общеязыковое значение слова «угроза».

Дело в том, что угроза как тип речевого акта не имеет четкого определения. В речевой деятельности жанры речи плавно «перетекают» друг в друга, обмениваясь качествами, – порой до степени смешения. Впрочем, у угрозы есть несколько конститутивных признаков. Эти признаки являются обязательными, жанрообразующими. Лишаясь конститутивных признаков (а порой даже одного из них), речевой акт переходит в иное жанровое качество (т. е. становится другим жанром).

К таким жанрообразующим признакам угрозы относится прежде всего субъектный состав: угроза произносится одним субъектом (S) в адрес другого субъекта, являющегося объектом (О) угрозы (рис. 1–2). Бывают случаи, когда мы грозим «в воздух» или сами себе, но и тогда мы представляем себе некоего объекта (воображаемый собеседник, второе «Я» и т. п.).

Вторым важным условием для констатации жанра угрозы является особое качество временной организации: угрожающий (субъект угрозы) сообщает жертве (объекту угрозы) о том, что он в будущем совершит некое действие (P) в отношении объекта угрозы («Я вот возьму и выстрелю!»). Таким образом, жанр угрозы предполагает соседство двух времен – настоящего и будущего: здесь и сейчас некто угрожает, что «сделает» нечто. Если будущее время заменено прошедшим, т. е. говорящий здесь и сейчас сообщает о действии, которое он когда-то совершил в отношении своего собеседника, то это уже не угроза, а иной жанр (здесь могут быть варианты: воспоминание, упрек, уязвление: «А помнишь, я тебя хотел побить…»).

Четвертым условием для констатации речевого акта угрозы является субъектная принадлежность действия (Р): факт угрозы лишь тогда очевиден, когда субъект говорит о действии, которое будет совершено им самим. Эта субъектная принадлежность действия может быть как прямой, так и косвенной: говорящий может угрожать самостоятельными действиями в отношении слушающего либо сообщать о своем намерении организовать третьих лиц, активизировать сторонние процессы, которые обязательно затронут объекта угрозы («Хорошо! С тобой еще поговорят!»). В случае же, когда намерение действовать (Р) исходит не от говорящего, а источником действия являются некие третьи независимые силы, имеет место жанр пророчества либо провокации («Вот черта с два тебе повезет!»).

И, наконец, пятым важным признаком жанра угрозы является тип действия (Р). Это действие должно наносить вред объекту угрозы. В противном случае мы вправе говорить лишь о жанре обещания («Я принесу тебе диск»). Обещание отличается от угрозы именно одним этим признаком – типом действия, все остальные параметры совпадают. Обещание всегда связано с действиями, выгодными для слушающего. В то время как угроза – это своеобразное «антиобещание», поскольку говорящий «обещает» совершить действие, невыгодное либо опасное для слушающего.[6]

Необходимо отметить, что в статье 119 УК РФ понятие уголовно наказуемого акта угрозы сужено за счет трех дополнительных критериев: критерия субъекта, вреда и высказывания.

Угроза в смысле ст. 119 УК РФ – понятие гораздо более узкое, нежели угроза в общеязыковом понимании.

Критерий субъекта проявляется в том, что уголовно наказуемым актом угрозы считается только такая коммуникативная ситуация, когда субъект угрозы находится в более выигрышном положении по сравнению со своим собеседником, объектом угрозы: «… если имелись основания опасаться осуществления этой угрозы» (ст. 119 УК РФ). То есть угрожающий либо превосходит собеседника силой (психической или физической), либо лучше вооружен (на рис. 1–2 знак субъекта угрозы (S) крупнее знака объекта (О)).

Оратор может быть привлечен к уголовной ответственности за высказывание угрозы лишь в том случае, если он угрожал как минимум причинением тяжкого вреда здоровью, причем делал это в форме недвусмысленных, утвердительных фраз, находясь при этом в положении, позволяющем легко осуществить угрозу.

Если обратиться к теории конфликтологии, то понятие акта угрозы в смысле ст. 119 УК РФ близко понятию вертикальной конфликтной ситуации, когда один из конфликтующих по каким-либо параметрам превосходит оппонента. В противоположность понятию вертикального конфликта введено понятие горизонтальной конфликтной ситуации, когда конфликтующие находятся в равноценных позициях.[7]

Критерий вреда реализуется в том, что ст. 119 УК РФ игнорирует случаи, когда одно лицо угрожает другому лицу вредом, меньшим, нежели убийство или тяжкий вред здоровью.

Критерий выказывания связан с требованием к самой языковой форме угрозы: она должна быть категоричной и прозрачной в смысловом отношении. Очень трудно интерпретировать как акт уголовно наказуемой угрозы высказывания типа: «Я тебя еще встречу!», «Я тебя еще почикаю когда-нибудь», «Как знать, может, и не уйдешь от меня… на своих двоих».

В первом высказывании нет указания на вид вреда, нанесением которого угрожает говорящий. Имел ли он в виду убийство или причинение тяжкого вреда здоровью – неясно. Второе высказывание имеет неопределенную временную отнесенность. Фраза не позволяет утверждать, что слушающий оказался в ситуации, когда его жизни и здоровью грозит прямая опасность. Третье же высказывание, хотя и агрессивно по своему содержанию, имеет гипотетическую форму. Доказать коварные намерения говорящего сможет, пожалуй, только серьезная лингвистическая экспертиза.

2 Криминальные проявления экстремизма в публичных выступлениях и литературе

Определение экстремистской деятельности, а также видов ее проявления дано в Федеральном законе «О противодействии экстремистской деятельности»[8]. Вот как комментируется Закон в методических рекомендациях для оперативных работников «Ответственность за криминальные проявления экстремизма», разработанных отделом по надзору за исполнением законов о межнациональных отношениях Генеральной прокуратуры РФ и НИИ проблем укрепления законности и правопорядка:

«В соответствии с п. 1 данного Закона под экстремистской деятельностью понимается деятельность субъектов по планированию организации, подготовке и совершению действий, направленных на:

1. Насильственное изменение основ конституционного строя и нарушение целостности РФ. Это означает осуществление деятельности по планированию, организации подготовке и совершению, направленных на насильственное (скорее всего, вооруженным путем) изменение формы и способа организации государства, закрепленных в конституции, разрушение территориальных границ РФ.

Толкование Закона позволяет сделать вывод о том, что экстремистской является как подготовительная деятельность (разработка плана, приискание средств, вооружения, вербовка соратников и пропагандистская работа), так и сами действия по изменению основ конституционного строя.

2. Подрыв безопасности РФ. Согласно Закону РФ «О безопасности» от 5 марта 1992 года (в редакции от 25 июля 2002 года), «безопасность – это состояние защищенности жизненно важных интересов личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз». К основным объектам безопасности Законом отнесены личность – ее права и свободы, общество – его материальные и духовные ценности, государство – его конституционный строй, суверенитет и территориальная целостность. Указанные понятия определены в Конституции РФ (глава 1 «Основы конституционного строя», глава 2 «Права и свободы человека и гражданина»).

Об экстремистском характере деятельности религиозного объединения можно говорить, например, в том случае, если в связи с осуществлением религиозной доктрины наносится ущерб здоровью его членов, их призывают отказаться от исполнения гражданских обязанностей.

3. Захват или присвоение властных полномочий. Это означает, что основной целью деятельности религиозного или общественного объединения, физического лица или средств массовой информации должно являться приобретение властных полномочий насильственным либо обманным путем.

Под властными полномочиями необходимо понимать те полномочия, которым лицо наделено в установленном законом порядке в связи с занимаемой им должностью.

4. Создание незаконных вооруженных формирований. Незаконность формирования определяется тем обстоятельством, что порядок его создания и функционирования противоречит законодательству, в частности, Федеральному закону «Об обороне» от 31 мая 1996 года (в редакции от 30 декабря 1999 года), Закону РФ «О милиции» от 18 апреля 1991 года (в редакции от 25 июля 2002 года), Федеральному закону «О внутренних войсках Министерства внутренних дел Российской Федерации» от 6 февраля 1997 года (в редакции от 7 мая 2002 года) и др.

Согласно п. 9 ст. 1 Федерального закона «Об обороне», создание и существование формирований, имеющих организацию или вооружение и военную технику либо в которых предусматривается прохождение военной службы, не предусмотренных федеральными законами, запрещаются и преследуются по закону.

Вооруженность формирования означает наличие у его членов оружия любых видов, боевых припасов и взрывных устройств. Причем тот факт, что вооружены были не все члены формирования, не имеет значения.

5. Осуществление террористической деятельности. Согласно ст. 3 Федерального закона «О борьбе с терроризмом» от 25 июля 1998 года (в редакции от 7 августа 2000 года), террористическая деятельность включает в себя:

а) организацию, планирование, подготовку и реализацию террористической акции;

б) подстрекательство к террористической акции, насилию над физическими лицами и организациями, уничтожению материальных объектов в террористических целях;

в) организацию незаконного вооруженного формирования, преступного сообщества (преступной организации), организованной группы для совершения террористической акции, а равно участие в такой акции;

г) вербовку, вооружение, обучение и использование террористов;

д) финансирование заведомо террористической организации или террористической группы или иное содействие им.

Под террористической акцией, исходя из положения Закона «О борьбе с терроризмом», следует понимать непосредственное совершение преступления террористического характера (преступлений, предусмотренных ст. 205–208, 277 и 360 Уголовного кодекса Российской Федерации. К преступлениям террористического характера могут быть отнесены и другие преступления, предусмотренные УК РФ, если они совершены в террористических целях. Ответственность за совершение таких преступлений наступает в соответствии с УК РФ) в форме: взрыва, поджога, применения или угрозы применения ядерных взрывных устройств, радиоактивных, химических, биологических, взрывчатых, токсических, отравляющих, сильнодействующих ядовитых веществ; уничтожения, повреждения или захвата транспортных средств или других объектов; посягательств на жизнь государственного или общественного деятеля; представителя национальных, религиозных или иных групп населения; захвата заложников, похищения человека; создания опасности причинения вреда жизни, здоровью или имуществу неопределенного круга лиц путем создания условий для аварий и катастроф техногенного характера либо реальной угрозы создания такой опасности; распространение угроз в любом виде и любыми средствами; иных действий, создающих опасность гибели людей, причинения значительного имущественного ущерба либо наступления иных общественно опасных последствий.

6. Возбуждение расовой, национальной или религиозной розни, а также социальной розни, связанной с насилием или призывами к насилию. Такая деятельность выражается в формировании у аудитории негативных установок в отношении представителей той или иной религиозной, национальной, расовой и социальной групп либо готовности к активным, связанным с применением силы действиям против них.

7. Унижение национального достоинства. Эта деятельность тесно связана с предыдущим направлением. Как правило, заключается в распространении материалов, содержащих информацию, оскорбляющую представителей той или иной национальности именно в силу того обстоятельства, что в ней принижаются достижения этого народа либо указывается на изначальную генетическую или историческую ее отсталость и т. д.

8. Осуществление массовых беспорядков, хулиганских действий и актов вандализма по мотивам идеологической, политической, расовой, национальной или религиозной ненависти или вражды в отношении какой-либо социальной группы. Данная деятельность направлена на содействие в организации массовых беспорядков; на различного рода поддержку (в том числе материальную) осуществления действий, грубо нарушающих общественный порядок, выражающих явное неуважение к обществу, сопровождающиеся применением насилия к гражданам либо угрозой его применения; а равно на содействие осквернению зданий или иных сооружений или порче имущества на общественном транспорте или в иных общественных местах. В основе этих действий должны находиться указанные выше мотивы.

9. Пропаганду исключительности, превосходства либо неполноценности граждан по признаку их отношения к религии, социальной, расовой, национальной, религиозной или языковой принадлежности. В данном случае пропагандироваться будут идеи об изначальном превосходстве либо ущербности той или иной группы; о ее неспособности преодолеть отставание в развитии либо, наоборот, о ее подавляющем главенстве и т. д.

10. Федеральный закон «О противодействии экстремистской деятельности» в качестве такой принимает пропаганду и публичное демонстрирование нацистской атрибутики или символики либо атрибутики или символики, сходных с нацистской атрибутикой или символикой до степени смешения. В ходе прокурорского надзора следует особое внимание обращать на символику или атрибутику организаций, религиозных или общественных объединений, поскольку часто она является сходной с нацистской до степени смешения. Как правило, члены подобных объединений настаивают на том, что это древние арийские символы, не имеющие ничего общего с нацизмом. Вместе с тем законодатель однозначно рассматривает их использование как проявление экстремистской деятельности.

11. Экстремистской является также деятельность, состоящая из публичных призывов к осуществлению указанных выше действий. Публичными являются такие призывы, которые были распространены либо через СМИ, либо в присутствии некоторого количества людей, например, на митинге, собрании членов объединения и т. д. (причем это могут быть как сторонники этих идей, так и просто посторонние, случайно присоединившиеся слушатели).

12. Как экстремистскую деятельность Закон рассматривает и ее финансирование либо иное содействие ее осуществлению или совершению указанных действий, в том числе путем предоставления для осуществления указанной деятельности финансовых средств, недвижимости, учебной, полиграфической или материально-технической базы, телефонной факсимильной или иных видов связи, информационных услуг, иных материально-технических средств»[9].

27 июля 2006 года был принят Федеральный закон «О внесении изменений в Федеральный закон “ О противодействии экстремистской деятельности”»[10]. В новой редакции Закона расширен список действий, признаваемых экстремистскими. С этого момента экстремистской деятельностью считается также:

• воспрепятствование законной деятельности органов государственной власти, избирательных комиссий, а также законной деятельности должностных лиц указанных органов, комиссий, соединенное с насилием или угрозой его применения;

• публичная клевета в отношении лица, замещающего государственную должность Российской Федерации или государственную должность субъекта Российской Федерации, при исполнении им своих должностных обязанностей или в связи с их исполнением, соединенная с обвинением указанного лица в совершении экстремистских деяний, при условии, что факт клеветы установлен в судебном порядке;

• применение насилия в отношении представителя государственной власти либо угроза применения насилия в отношении представителя государственной власти или его близких в связи с исполнением им своих должностных обязанностей;

• посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля, совершенное в целях прекращения его государственной или иной политической деятельности либо из мести за такую деятельность;

• нарушение прав и свобод человека и гражданина, причинение вреда здоровью и имуществу граждан в связи с их убеждениями, расовой или национальной принадлежностью, вероисповеданием, социальной принадлежностью или социальным происхождением;

• создание и (или) распространение печатных, аудио-, аудиовизуальных и иных материалов (произведений), предназначенных для публичного использования и содержащих хотя бы один из признаков, предусмотренных законом для экстремистских деяний;

• публичные призывы к перечисленным видам деятельности, а также публичные призывы и выступления, побуждающие к осуществлению указанной деятельности, обосновывающие либо оправдывающие совершение данных деяний.

Ответственность за криминальные проявления экстремизма предусмотрена в том числе такими статьями Уголовного кодекса Российской Федерации, как: ст. 239 (Организация объединения, посягающего на личность и права граждан), ст. 280 (Публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности), ст. 282 (Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства). В данных законодательных актах для оратора прямую «опасность» заключают в себе положения об ответственности за пропаганду, утверждения и призывы, выражение и распространение взглядов и мнений, квалифицируемых как экстремистские, а также за клевету и угрозу в адрес представителя государственной власти.

Итак, приступим к более детальному анализу данных «словесных» преступлений – зон риска в публичном выступлении.

Оратор может быть привлечен к уголовной ответственности за такие вербальные действия, как: обнародование взглядов и высказывание мнений, формулирование в своей речи призывов, а также пропаганду идей, квалифицируемых как экстремистские. Кроме того, экстремистской деятельностью считаются определенные виды клеветы и угрозы в адрес представителя государственной власти.

1. Публичные призывы к экстремистской деятельности

К чему нельзя призывать?

В тексте Федерального закона «О противодействии экстремистской деятельности» сначала перечисляются виды деятельности, признаваемые экстремистскими, а затем к экстремистским деяниям причисляется и призыв к перечисленным выше действиям. Казалось бы, в этой части Закон не должен вызывать затруднений у интерпретаторов. Достаточно дословно воспроизвести запись о виде деятельности и затем прибавить к этой записи слово «призыв». Например, экстремистским деянием признается не только подрыв безопасности Российской Федерации, но и призыв к подрыву безопасности. Однако далеко не всегда можно произвести такую несложную операцию. Так, экстремистским деянием признается возбуждение расовой вражды, унижение национального достоинства, а также пропаганда исключительности по национальному признаку. Ясно, что нельзя призывать к возбуждению, призывать к унижению, призывать к пропаганде. Ведь в большинстве случаев эти действия сами по себе являются вербальными, т. е. совершаемыми словесно. Призыв возможен лишь к действиям, направленным на что-либо; в данном случае – на возбуждение или пропаганду (призыв к расклеиванию листовок, организации погромов и прочего).

Поэтому, перед тем как начать анализ самого явления призыва, необходимо перечислить виды экстремистской деятельности, к которой логически возможен призыв. В соответствии с Законом такими действиями признаются:

• насильственное изменение основ конституционного строя и нарушение целостности РФ;

• подрыв безопасности РФ;

• захват или присвоение властных полномочий;

• создание незаконных вооруженных формирований;

• осуществление террористической деятельности;

• осуществление массовых беспорядков, хулиганских действий, актов вандализма по мотивам идеологической, политической, расовой, национальной или религиозной вражды, а равно по мотивам ненависти или вражды в отношении какой-либо социальной группы;

• финансирование экстремистской деятельности либо иное содействие ее совершению;

• воспрепятствование законной деятельности органов государственной власти, избирательных комиссий, а также законной деятельности должностных лиц указанных органов, комиссий, соединенное с насилием или угрозой его применения;

• применение насилия в отношении представителя государственной власти;

• посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля, совершенное в целях прекращения его государственной или иной политической деятельности либо из мести за такую деятельность;

• нарушение прав и свобод человека и гражданина, причинение вреда здоровью и имуществу граждан в связи с их убеждениями, расовой или национальной принадлежностью, вероисповеданием, социальной принадлежностью или социальным происхождением;

• создание и (или) распространение печатных, аудио-, аудиовизуальных и иных материалов (произведений), предназначенных для публичного использования и содержащих хотя бы один из признаков, предусмотренных законом для экстремистских деяний.

Призыв к перечисленным видам деятельности является элементом экстремизма, следовательно – уголовно наказуемым деянием.

Что считается призывом?

Призыв – это наиболее радикальная и открытая форма словесного воздействия на поведение человека. С лингвистической точки зрения явным прямым призывом является словесная конструкция, содержащая глагол в форме повелительного наклонения (иди, бери, не позволяй и т. п.) или эквивалентных данному наклонению форм (типа Поборемся! Избавим! Дадим отпор! Пошли! Встали!). Обязательным компонентом призыва является образ адресата речи – того, кто должен выполнить действия. Адресат речи может быть заявлен открыто, в виде обращения (Молодые люди! Граждане! и т. п.). Однако чаще авторы экстремистской литературы ограничиваются личными местоимениями (ты должен, нам необходимо) или вовсе отказываются от открытого словесного указания на адресата речи. В этом случае под адресатом речи подразумевается любой потенциальный читатель. Итак, можно сформулировать формулу явного прямого призыва: «императив (форма глагола с побудительным значением) + образ адресата» (рис. 2–1).

Явным прямым призывом будет признана фраза, в которой содержится форма глагола с побудительным значением («Вставай»! «Очистим»!) и есть прямое или косвенное указание на адресата речи.

Призыв может быть явным, открытым, но сформулированным не прямо, а косвенно. Косвенный призыв – форма открытого побуждения без использования форм глагола с побудительным значением. Косвенный призыв может быть лишен прямого указания на образ адресата речи (в этом случае используются только модальные глаголы без личных местоимений: необходимо спасать Россию, нужно избавляться от иноверцев!). К разряду косвенных призывов стоит отнести побудительные предложения, оформленные как вопрос. Например: «Русский, ты и дальше будешь сидеть сложа руки?!!». Не меньшей призывной силой обладают конструкции со скрытой командой. Внешне фраза «Надеюсь, Вы сегодня обязательно придете на наш семинар?..» является вопросом, но в нем скрыто утверждение-команда, сосредоточенное в слове «обязательно»[11].

Практика показывает, что обвинения предъявляются не только по факту прямого призыва. Экстремистским может быть признан и косвенный либо скрытый призыв.

К косвенным призывам относятся случаи побуждения к действиям, опосредованно связанным с иными действиями. Например, призыв вступить в ряды партии, ставящей своей задачей свержение конституционного строя. В этом случае призыв в ряды партии будет прямым, призыв к свержению – косвенным.

Однако практика показывает, что призыв не всегда бывает явным. Чаще в литературе используется скрытый призыв, который отличается от явного отсутствием главной внешней приметы призыва – императивной формы глагола. Скрытым призывом является информация, подстрекающая к каким-либо действиям, направленно формирующая у адресата желание действовать или чувство необходимости действий. Скрытый призыв нередко дает развернутую программу действий, к которым подстрекает, т. е. автор (в скрытой или явной форме) программирует поведение адресата речи, нередко используя методы речевого манипулирования сознанием, воздействия на психику, подсознание читателя или слушателя.

Скрытые призывы окружают нас повсюду. Например, скрытым призывом является безобидная информация на доске объявлений:

«Маршрутное расписание изменено! Справки по тел.: ***»

Это информация сугубо практического характера: автор данного текста стимулирует пассажиров обратиться за справкой об изменениях в расписании движения транспорта. Более того, автор указывает на способ совершения данного действия (телефонный звонок), т. е. формулирует программу действий. Как уже было сказано, скрытый призыв не содержит императива, но обязательно (скрыто или явно) включает образ адресата. Формировать такой образ можно как в виде прямых обращений («Уважаемые пассажиры!»), так и в виде косвенных апелляций к сознанию читателя: привлечение внимания («Внимание!», «Не проходите мимо!», «Важная информация!»), риторические вопросы (А вас еще не заели *** (название нации)?).

В 2005 году Беловский Федеральный суд (г. Белово Кемеровской области) вынес решение по уголовному делу, возбужденному по факту опубликования в местной газете статьи, которая впоследствии судом была признана экстремистской (см. ч. 2: Дело № 3). По данной статье в досудебном порядке была произведена комплексная политолого-психолого-лингвистическая экспертиза, которая установила, что текст не содержит прямых обращений и явных призывов. Однако в статье формулируется программа «конструктивных» экстремистских действий. Приведем фрагмент статьи[12]:

«А теперь собственно о конструктиве НБП для Белово: итак, в день и час «Х» на экране телеящиков появляется в студии Эдуард Ли – председатель победившей в России революционной партии НБП – и, шмякнув на стол с микрофоном отрезанную голову Пута, объявляет об установлении революционной диктатуры.

В Белове мгновенно к зданию АГБ стягиваются из окопов отделения и отряды местных нацболов, после недолгих переговоров с деморализованными «силовиками» здание АГБ переходит в руки восставших.

Зачитывается список интернированных, наиболее одиозных городских чиновников и ментов. Саботажники, провокаторы и мародеры расстреливаются на месте. Трупы для устрашения свозятся к мэрии и несколько суток не убираются.

Итак, мы у власти. Наша власть абсолютна и непоколебима. Наши первые шаги по жизнедеятельности и организации рабочих мест:

<…> Действующие суды разгоняются, новые избираются тайным голосованием из беловчан, не запятнавших себя членством в КПСС, «Яблоке», «Единой России», депутатством и чиновничьим стажем.

<…> В городе правят революционные добровольцы и самопожертвенность. Незаконные мигранты чистят сортиры и копают траншеи. На рынках торгуют только беловчане! Цыгане, кроме театра «Ромэн», выселяются в США».

Вот фрагмент экспертизы, где данному тексту дается оценка на предмет наличия призывов и обращений к гражданам:

«По форме анализируемая публикация не похожа на призыв. В ней нет глаголов в форме повелительного наклонения, нет прямого принуждения читателя к конкретным действиям. Но это только на поверхности. Если провести тщательный семантический анализ, т. е. анализ смысла текста, то станет ясным, что он является своеобразной программой действий. Не политической программой, а именно программой конкретных действий. Эта программа действий адресована широкому кругу читателей, поскольку опубликована в средстве массовой информации. Программа действий по смыслу и назначению является призывом для того лица (группы лиц), к которому она адресована. В самом деле, для чего какому-либо человеку (читателю) давать подробную программу действий, если не для того, чтобы он эту программу выполнил? Воздействующий эффект увеличивает использование в тексте глаголов в форме настоящего времени. Так, автор мог бы написать: «Мы окажемся у власти» или «Мы разгоним действующие суды». Однако писавший предпочел форму настоящего времени: «Итак, мы у власти», «Действующие суды разгоняются». Употребление глаголов в форме настоящего времени усиливает побуждающий, призывный эффект, поскольку даже с чисто семантических позиций формы настоящего времени создают впечатление близкого, реально происходящего события, а не эфемерного, возможного будущего. Следовательно, данный текст мы вправе идентифицировать как призыв к действиям».

В объявлениях бытового характера не используются методы речевого воздействия на сознание. В идеологической литературе, напротив, случаи манипулирования встречаются часто; как правило, именно они «обрамляют» скрытый призыв. В качестве примера скрытого призыва, осложненного средствами манипулирования сознанием, можно привести фразу из листовки:

«Папа, ты защитишь меня от черных?»

В данном предложении реализован метод апелляции к психическому автоматизму, т. е. игра на комплексах или инстинктах человека, использование тем и образов, на которые человек реагирует однозначно и незамедлительно, автоматически. В приведенном примере такой психический автоматизм основан на родительском инстинкте – стремлении обезопасить своего ребенка. Фраза «Папа, ты защитишь меня от черных?» сеет в сознании мужчины тревогу, провоцирует непроизвольный рост агрессии. «Разогретый» таким образом читатель более внимателен и восприимчив к темам, связанным с опасностью и методами защиты от нее – а это уже благодатная почва для формирования экстремистских побуждений.

Скрытым призывом может быть сочтено высказывание, не содержащее формы глагола с побудительным значением, но подстрекающее к действиям, убеждающее в их необходимости, рисующее привлекательную картину действий. Усилить воздействие фразы может применение речевых средств манипулирования сознанием.

Воздействовать может и сама конструкция фразы. Так, к предложению, в котором утверждается некая мысль, прибавляется вопрос-ярлык («Не правда ли?», «Не так ли и вы думаете?», «Вы согласны?»)[13]. Подобная техника демонстрирует, что оратора интересует мнение слушателя, оратор «оглядывается» на его реакцию, его точка зрения авторитетна. С другой стороны, вопросы-ярлыки создают ощущение, что оратор не сомневается в правдивости, очевидности сказанного, потому не боится провоцировать слушателей на возражения.

Существует мнение, что скрытый призыв более мягок, менее радикален по сравнению с явным. Однако это не так: явный призыв является в некотором смысле «честным» способом воздействия на поведение адресата речи – он открыт и быстро себя обнаруживает в глазах читателя или слушателя. Законопослушный адресат речи понимает, что на него оказывается воздействие, потому он может вовремя принять меры по противодействию (чаще такими мерами является простой уход от контакта – мы можем отбросить листовку, перевернуть лист газеты, выключить радио или телевизор). В случае со скрытым призывом реакция по противодействию запаздывает, адресат речи не сразу понимает, что цель автора – призвать читателя к определенным действиям. Читатель увлекается текстом и незаметно для себя встает на сторону автора.

Именно по такому механизму происходит, например, вербовка молодежи в экстремистские организации. Юная психика такова, что молодой человек избегает любых форм воздействующего общения – призыва, приказания, совета. В 14–20 лет человек находится в активной фазе личностного самоутверждения. Доминирует желание быть самостоятельным, самому принимать решения. Вербовщики прекрасно знают об этом, потому они просто информируют о противоречиях в окружающем мире, постепенно доказывая, что эти противоречия имеют прямое отношение к личности молодого человека. С помощью средств речевого манипулирования они формируют у молодежи желание активно действовать. И только на этой фазе применяется явный призыв («Так чего ты ждешь? Иди и разрушай!!!»), который входит в резонанс с юношеской эмоциональностью и максимализмом.

Что считается пропагандой?

В соответствии с ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности» экстремистским деянием является пропаганда исключительности, превосходства либо неполноценности граждан по признаку их религиозной, социальной, расовой, национальной или языковой принадлежности. В юридической рекомендательной литературе пропаганда понимается как «распространение взглядов, идей среди определенного круга лиц с целью изменить их взгляды, убеждения или сформировать новые в соответствии с устремлениями пропагандистов»[14].

Чтобы информация была признана пропагандой, необходимо наличие трех условий (в их совокупности!): (1) информация распространена (опубликована в СМИ или высказана в присутствии некоторого количества лиц), (2) содержит идею, (3) имеет коммуникативную направленность на изменение сознания адресата речи.

С лингвистической точки зрения идеей обладает текст, содержащий формулировку главной мысли или же подводящий читателя (слушателя) к самостоятельному формулированию этой мысли по прочтении текста (прослушивании речи). Социально-политическое понимание термина идея несколько уже: под идеей понимается не просто центральная мысль, сформулированная в тексте или подспудно в нем содержащаяся; идея – это общее руководствующее воззрение или убеждение, организующее социальную деятельность человека или – чаще – группы лиц. Именно такого рода идеи следует искать в экстремистской литературе. Например, идея стихотворения А.С. Пушкина «Мой первый друг, мой друг бесценный…» есть утверждение бессмертности и высшей ценности дружбы, однако данная идея не относится к разряду социально-политических и, следовательно, не может быть признана экстремистской.

Для расследования случаев проявления экстремизма важнейшим этапом является установление субъективной стороны деяния – прямого умысла. Следователю необходимо доказать, что оратор умышленно призывал к экстремистской деятельности или пропагандировал идеи экстремистского толка, осознавая возможные последствия.

В сегодняшней практике принято считать, что пропаганда совершается именно с прямым умыслом, «субъект осознает, что обнародует <…> информацию, направленную на возбуждение национальной, расовой или религиозной вражды, и желает ее обнародовать»[15]. Следовательно, наличие в тексте пропаганды – гарантия того, что имел место и прямой умысел. Но чтобы обнаружить пропаганду, нужно научными методами доказать наличие у текста коммуникативной направленности и определить ее характер, т. е. выявить, на что был ориентирован автор, для чего он написал текст. На этом этапе следствие часто заходит в тупик, вывести из которого может только лингвист-эксперт – возможно, совместно с психологом.

К проблеме определения коммуникативной направленности мы еще вернемся.

2. Возбуждение ненависти либо вражды и унижение человеческого достоинства

Ответственность за возбуждение национальной, расовой или религиозной ненависти либо вражды устанавливает ст. 282 УК РФ (Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства). Часть 1 статьи содержит признаки двух самостоятельных составов преступления:

1. действия, осуществляемые с целью возбуждения национальной, расовой, религиозной или социальной вражды, унижения человеческого достоинства;

2. пропаганда исключительности, превосходства либо неполноценности граждан по признаку их отношения к религии, национальной или расовой принадлежности.

Именно второй пункт содержит множество опасных моментов для оратора. И в этой ситуации важно четко понимать формулировки закона.

Какие высказывания возбуждают национальную, расовую, религиозную или социальную вражду?

Исходя из правил ч. 1 ст. 282 УК РФ возбуждающей национальную, расовую, религиозную или социальную вражду является информация, которая прямо способствует формированию в сознании читателя (слушателя) негативного образа человека на основе его принадлежности специальной группе. Под «специальной группой» в настоящей книге понимаются нация, раса, а также языковая, религиозная, социальная группы.

Однако такая на первый взгляд простая формула таит множество «подводных камней», которые и составляют основную трудность для следствия и суда. Всегда ли информация, возбуждающая ненависть, содержит негативные оценки? Всякое ли утверждение о враждебности группы возбуждает негативное отношение к ее представителям? Обязательно ли в тексте должен присутствовать образ конкретного представителя группы? И таких вопросов много.

Первой фазой возбуждения негативного отношения к представителю специальной группы является формирование негативного образа самой группы.

Для того чтобы информация была признана возбуждающей описанные чувства, она должна быть направлена на формирование негативного отношения к неким лицам – причем основано оно, это отношение, должно быть не на личностных качествах, а на их принадлежности к специальной группе.

На достижение подобного эффекта прямо направлены высказывания, содержащие[16]:

• перенос негативных характеристик и пороков отдельных представителей на всю группу;

• приписывание всем представителям группы стремления следовать древним обычаям, верованиям, традициям, которые негативно оцениваются современной культурой;

• утверждение о природном превосходстве одной группы и неполноценности или порочности других;

• приписывание враждебных действий и опасных намерений одной группы по отношению к другой;

• возложение вины и ответственности за деяния определенных представителей на всю группу;

• утверждение об изначальной враждебности определенной группы по отношению к другим;

• утверждения о полярной противоположности и несовместимости интересов одной группы с интересами других;

• утверждение о наличии тайных планов, заговоров одной группы против другой;

• объяснение бедствий и неблагополучия в прошлом, настоящем, будущем существованием и целенаправленной деятельностью определенных групп.

Пока статья 282 УК РФ предусматривала ответственность за возбуждение только национальной, расовой или религиозной вражды, у следственных работников, судей и адвокатов не было затруднений с идентификацией самих специальных групп. Понятия расы, нации, религии достаточно четко определены в современной науке. Эти явления знакомы и наблюдаемы в действительности.

Трудности начались с момента вступления в силу новой редакции статьи 282 УК[17], которая дополнена новым понятием – социальная принадлежность, а само название статьи стало звучать максимально неопределенно: «Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства». Таким образом, ряд хорошо знакомых специальных групп (нация, раса, религиозная группа) пополнился новым видом – социальной группой[18]. На практике это нововведение, думается, никем еще не оценено полностью.

Термин «социальная группа» потенциально имеет несколько толкований. Под социальной группой можно понимать любые группы, составляющие социум. К таковым относятся и расовые, и национальные, и религиозные, и языковые группы – как элементы человеческого общества. Однако термин «социальная группа» может иметь и более узкое определение (которое, по всей видимости, и подразумевает закон): совокупность человеческих индивидов, объединенных социальными (неприродными, небиологическими) признаками, как то: профессия, политические и философские убеждения, хобби, стиль жизни, место проживания и т. п. Этот список принципиально бесконечен.

Статья 282 УК РФ предусматривает ответственность за возбуждение враждебного отношения к отдельному лицу на основе любой групповой принадлежности. Новое широкое понятие «социальная группа» описывает явления, которым прежде было трудно дать оценку в рамках списка «раса, нация, религия».

Вниманию читателя предлагается несколько случаев из практики расследования вербальных преступлений.

В ходе оперативно-розыскных мероприятий были изъяты печатные материалы, среди которых содержалось произведение, озаглавленное «Жид – не еврей, это образ жизни».

Автор текста утверждает, что все люди делятся на три группы. Самая страшная из них – «третий класс», «жиды». Перечислены основные признаки «жидов»: похотливость («они совокупляются, но не имеют детей, т. е. совокупляются только ради совокупления»), жестокость («ради удовлетворения естественных надобностей готовы убить кого угодно»), жадность («они гребут под себя больше, чем могут усвоить, даже если другие вокруг умирают»), леность («инстинкт лени у них гипертрофирован: они ненавидят работу в принципе и стараются жить за счет других людей»); сказано также, что «…быть жидом – это стремиться паразитировать, стремиться получать с других то, что ты не заработал, при этом паразитировать требуется с видом порядочного человека. Последнее условие обязательно, поскольку если вы просто воруете и не выказываете претензий, чтобы вас именовали достойным человеком, то вы не жид, а вор, если вы открыто выпрашиваете милостыню, то вы не жид, а нищий. А если требуете то же самое, но требуете, чтобы вас прекратили оскоплять антисемиты или коммунисты, то вы – жид»; «жид стремится паразитировать не из любви к искусству, а, повторю, чтобы удовлетворить инстинкты – быть в лени, быть в безопасности, жрать и сношаться. Более высоких целей у него нет».

Автор настаивает на том, что под термином «жид» он подразумевает не национальную принадлежность. Потому говорить о том, что текст направлен на возбуждение ненависти к представителям еврейской национальности (которых в русском просторечии и называют «жидами»), нет оснований. Было бы совершенно неясно, как квалифицировать рассматриваемый случай, если бы в тексте не было одной важной детали, а именно – указания на конкретный круг лиц, относимых к категории «жидов» – это люди, выступающие по телевидению: «… сегодня на экране правят бал организмы именно третьего класса». С момента прочтения этой фразы перед читателем возникает образ конкретных лиц, к которым могут быть отнесены все те негативные признаки, которыми автор наделил «третий класс». Текст пропагандирует следующую логику: если на телевидении – значит, человек третьего класса, жид; если жид – значит, опасен, изначально, немотивированно враждебен, ленив, жесток и похотлив. Читатель, попавший под влияние такой пропаганды, начинает испытывать ненависть к отдельным лицам на основе их социальной принадлежности – рода профессиональной деятельности, предполагающей выступления по телевидению (журналистика, политика, искусство и др.).

Рассмотренный случай демонстрирует, с одной стороны, насколько узки рамки понятия национальной принадлежности, с другой – насколько широкую отнесенность может иметь термин «социальная группа». Однако описанный случай не самый типичный. Чаще всего при рассмотрении текстов экстремистского содержания возникают затруднения с идентификацией религиозной группы. Какое учение считать религией? Равен ли негатив в адрес священнослужителей и миссионеров созданию отрицательного стереотипа в отношении всей религиозной группы? Многие подобные вопросы снимаются с помощью понятия «социальная группа».

В ходе оперативно-розыскных мероприятий были изъяты печатные материалы, среди которых было произведение, озаглавленное «SS стучится в вашу дверь, сволочи…». В данном тексте содержится фрагмент:

«Продажные попы и дьяки, осквернившие наши храмы, наше православие елейным славословием, причащающие паству сухим калом Ельцина. Ведь сорокины громогласно декларируют свое воинствующее христианство? Нет! Встретил я и Сашу Иванова. Близкого к этим долгополым иродам-певцам.

– Это православная музыка? – радостно спросил я, ожидая наконец-то радостного же согласия со мной.

– Нет, – сладко-елейно расплылся ехидно-оккупантский подпевала, – православная музыка – это псалмы! (Эх, Саша, Саша… А ведь честный и талантливый человек – купился на индульгенции торговцев из Храма…)».

В данном фрагменте слова Саши в ответ на фразу о «долгополых иродах» (данное словосочетание по смыслу указывает на служителей Русской православной церкви) оценены отрицательно, названы «сладко-елейным», а сам Саша назван «ехидно-оккупантским подпевалой». В данном тексте смысл слова «сладко» указывает на одно из значений слова «сладкий»: «умильный, притворно-угодливый». Слово «елейно» означает «приторно-сладкий; чрезмерно угодливый, деланно благочестивый». Слово «подпевала» употреблено в значении «тот, кто поддерживает кого-либо из низких, корыстных побуждений». Данные слова обозначают понятия, оцениваемые языковыми носителями как отрицательные, и выражают негативное отношение к Саше.

Было бы ошибочно предполагать, что поводом для негативной оценки стала религиозная принадлежность персонажа. В тексте не содержится прямых негативных оценок православия или христианства в целом. Более того, автор называет православие «нашим», расстраивается из-за его «осквернения», пишет слово «Храм» с прописной буквы, что указывает на уважение к святыне. Негодует автор по поводу принадлежности персонажа к православным церковнослужителям, которые, в свою очередь, названы «продажными», «долгополыми иродами». Группа православных церковнослужителей является социальной, так как связи внутри этой группы основаны не на вере (иначе все христиане были бы церковнослужителями), а на профессиональной принадлежности, сфере деятельности.

Следовательно, этот случай представляет собой возбуждение ненависти либо вражды к отдельному представителю группы на основе не религиозной, а социальной принадлежности.

Сформулированная квалификация вполне корректно «ложится» на исследованный материал: автор-рассказчик оценивает негативно одного из персонажей на основе его «близости» социальной группе. Но обязательно ли наличие в тексте конкретного персонажа, на которого направлен негатив?

Вопрос отнюдь не праздный: статья 282 УК однозначно предусматривает ответственность за возбуждение негативных эмоций в адрес отдельного представителя (представителей) группы («человека либо группы лиц»). С этой точки зрения относительно мало проблем вызывают случаи, когда в материалах экстремистского содержания хотя и не содержатся образы конкретных лиц, но выражена агрессия в отношении «представителей» группы. К таким случаям относятся высказывания, содержащие[19]:

• поощрение геноцида, репрессий, депортации представителей какой-либо нации, расы, религии;

• требования вытеснения из различных сфер деятельности лиц определенной национальной, расовой, конфессиональной принадлежности;

• требования ограничить права и свободы граждан или создать привилегии по национальному, расовому или религиозному признаку;

• угрозы о насильственных действиях в отношении лиц определенной национальности, расы или религиозной принадлежности.

В то же время неясно, какую оценку давать текстам, в которых не содержится ни конкретных персонажей, ни открытого побуждения к действиям против представителей группы – только обобщенный негативный образ самой группы. Рассмотрим в качестве примера фрагмент произведения, распространенного среди граждан в виде брошюры:

«Сегодня власти в России выгодно пьяное, деградированное население. Им легче управлять. Сегодня власти в России выгодно уничтожение оставшегося “здорового” населения. Сегодня власти в России выгодно нищее население».

Автор делает обобщение – «власть в России», т. е. говорит о социальной группе представителей государственной власти РФ, приписывая этой группе отрицательные качества и опасные намерения в отношении населения страны. В строгом смысле мы можем говорить лишь о том, что текст возбуждает ненависть и вражду в отношении социальной группы. Но Закон предполагает возбуждение негатива в адрес конкретного человека либо группы конкретных лиц на основе их групповой принадлежности.

Из этого логического противоречия существует выход, который уже успешно реализуется на практике. Эксперт-лингвист, дающий оценку тексту, не только исследует содержательную сторону текста (идет ли речь о какой-либо группе, каков образ этой группы, что говорится о представителях этой группы), но и дает заключение о прагматических характеристиках произведения, то есть о том, как оно будет восприниматься рядовым читателем. В ходе прагматического анализа применяется следующее правило: если в тексте, направленном на формирование негативного образа группы, не сделано никаких оговорок и ограничений, призванных как-либо выделить конкретных представителей группы, то специалист констатирует, что читателю ничто не мешает перенести все описанные свойства группы на любых представителей данной группы, живущих в современном обществе. Таким образом доказывается, что текст направлен на возбуждение негативных эмоций не только по отношению к группе, но и в адрес человека либо нескольких лиц на основе их групповой принадлежности.

Если оратор в своей речи создает негативный образ группы и не называет конкретных представителей группы – это не освобождает оратора от уголовной ответственности по ст. 282 УК РФ.

Применить данное правило сложно в случаях, когда предметом изображения в тексте или речи являются исторические или фантастические группы. Например, в произведении может описываться вражда древних русичей и татаро-монголов во время ига XIII–XV вв. Очевидно, что невозможно соотнести древних русичей и современных россиян, татаро-монгольское войско и современных татар. Однако следует учитывать, что в некоторых идеологических произведениях такие параллели проводятся. Поэтому лингвист-эксперт всегда будет выяснять, нет ли в тексте намека на параллелизм исторических (фантастических) событий и современности (действительности). Только если по тексту будет доказано, что такой перенос имеет место, лингвист вправе говорить о направленности текста на возбуждение негативных эмоций в адрес представителей специальных групп в соответствии со ст. 282 УК.

Является ли публичная критика чиновника возбуждением ненависти по признаку социальной принадлежности?

Все помнят, с какой критикой публицисты и правозащитники обрушились на Федеральный закон «О противодействии экстремистской деятельности», когда он был опубликован. Недовольство высказывалось (и высказывается до сих пор) по поводу того, что в соответствии с новым законодательством экстремистской будет признана даже справедливая фраза: «Эти скинхеды стали настоящим стихийным бедствием: громят всю Москву!». Критиковали закон и журналисты, утверждавшие, что теперь любая форма критики чиновников будет признана экстремистской пропагандой, поскольку это возбуждает ненависть (вражду) по признаку социальной (профессиональной) принадлежности.

Однако такие нападки на текст Закона возникают из-за непонимания некоторых нюансов самого явления возбуждения в смысле ст. 282 УК РФ. Возбуждающей является только та информация, в которой сформулирована негативная оценка человека на основе именно принадлежности к социальной группе, а самой группе приписывается изначальная (априорная) враждебность.

Критика конкретных лиц (групп лиц) за совершение конкретных действий не является проявлением экстремизма.

Законопослушный гражданин вправе выразить свое мнение по поводу плохой работы любого чиновника (но не по поводу самой его профессии). Можно также критиковать любые общественные объединения за реальные поступки, но не обвинять их в изначальной, ничем не мотивированной враждебности или опасности. Следовательно, нужно четко разграничивать понятия «возбуждение ненависти (вражды)» и «критика деятельности».

Впрочем, между этими явлениями довольно тонкая грань, которую легко переступить в ораторском пылу. Рассмотрим фрагмент произведения, опубликованного в одной из региональных газет:

«Мысковский офис «Единой России» закрыт, поскольку ничего нет, кроме тараканов, блох и вшей, а сама партия «ЕР» состоит из одних таких паразитов».

Во время критического выступления оратору стоит высказываться о реальных поступках конкретных лиц. В правовом отношении опасны обобщенные, беспочвенные отрицательные оценки социальной принадлежности гражданина (профессии, приверженности политическому курсу партии и пр.).

Первая часть фразы («Мысковский офис «Единой России» закрыт, поскольку ничего нет, кроме тараканов, блох и вшей…») содержит реакцию на деятельность конкретного представительства партии «Единая Россия», выше в тексте приводится анализ действий (бездействия) данного отделения. Эта часть должна быть расценена как критика (конечно, не совсем корректная) деятельности группы конкретных лиц, совершивших ряд конкретных поступков. Однако вторая часть фразы («…а сама партия «ЕР» состоит из одних таких паразитов») кардинально отличается от первой: в ней присутствует обобщение. Именно на основе второй части эксперт вынес заключение, что текст направлен на возбуждение ненависти к человеку на основе его социальной принадлежности.

Проиллюстрируем это на примере фрагментов из двух публикаций в региональной печати.

Публикация 1

«Сегодня можно смело констатировать полную неудачу в работе депутатов Госдумы текущего созыва: социальная сфера продолжает отлеживаться в коме, природные ресурсы рассовываются в карманы иностранцев (это я о Земельном кодексе)… И все это на фоне полной политической апатии! Разве что иногда потузятся между собой да пообливаются».

Публикация 2

«Годы российской псевдодемократии показали, что исполнительная власть абсолютно бессильна перед многими проблемами страны. И бессилие это нередко кроется в безответственности и, зачастую, аморальности другой ветви власти – законодательной. Депутаты Госдумы – воистину антинародные политики, цель которых – довести Россию до полного экономического и социального краха. Ни одного дельного законопроекта!»

Первая публикация представляет собой типичную критику: автор открыто высказывает свое недовольство работой Госдумы текущего созыва, т. е. конкретных людей, на основе их ошибочных действий, но не рода деятельности. При этом приводятся примеры непрофессионализма депутатов.

Вторая публикация, несмотря на меньшую эмоциональность, более опасна с точки зрения возбуждения социальной вражды: в ней создан негативный образ депутатов Госдумы как профессиональной (социальной) группы – в целом. Негативная характеристика, судя по тексту, не связана с каким-либо поступком конкретных депутатов. Фраза «Ни одного дельного законопроекта!» как будто выводит на критику конкретных поступков, но мысль остается неразвитой, в результате формируется изначальная и неизменная враждебность к депутатам как к социальной группе. Что бы они ни делали, их действия антинародны, само их существование опасно для остальных граждан России – вот вывод, к которому подводится читатель.

Преступления по ст. 280 и 282 УК РФ – есть ли жесткая граница?

Читатель помнит, что статья 280 УК РФ устанавливает ответственность за осуществление публичных призывов к экстремистской деятельности. Статья 282 УК РФ устанавливает ответственность за «действия, направленные на возбуждение ненависти либо вражды, а также унижение достоинства человека либо группы лиц по признакам пола, расы, национальности, языка, происхождения, отношения к религии, а равно принадлежности к какой-либо социальной группе». Указанные преступления сближаются по основному способу совершения (вербальному), что на практике нередко вызывает трудности при осуществлении квалификации деяния в терминах одной из статей.

Разграничение указанных преступлений порой жизненно важно для незадачливого оратора: статья 280 устанавливает более тяжкое наказание.

Ненависть является чувством сильнейшей неприязни. Вражда обычно толкуется как объективированная форма ненависти. Следовательно, понятия ненависти и вражды тесно взаимосвязаны. Однако между этими явлениями есть серьезное различие: ненависть – это психологическое состояние, вражда же – деятельность или готовность к деятельности. Можно сказать, что ненависть представляет собой начальную стадию вражды, в то время как вражда – ненависть, проявленная физически.

Вербальное возбуждение ненависти заключается в нагнетании недовольства объектом (группой, ее представителями), неприязни, перечислении отрицательных качеств объекта – то есть возбуждение ненависти заключается в создании негативного образа объекта в глазах читателя (рис. 2–2).

Вербальное возбуждение вражды, по сравнению с возбуждением ненависти, дополняется приписыванием объекту прямой опасности для адресата речи, что побуждает к действиям, поступкам против вредоносного объекта (рис. 2–3).

Рис. 2–2. Модель возбуждения ненависти к лицу на основе его групповой принадлежности[20]

Рис. 2–3. Модель возбуждения вражды в отношении лица на основе групповой принадлежности

Различение понятий возбуждения ненависти и возбуждения вражды не имеет смысла, если ограничиться анализом правил статьи 282 УК – изолированно от других положений уголовного законодательства. На практике же в делах по вербальным формам проявления экстремизма статья 282 УК очень часто идет в паре со статьей 280 УК. И дело здесь не только в типологической близости явлений (преступления в равной степени являются проявлениями экстремистской деятельности). Ситуация сложнее: между преступлениями, предусмотренными статьями 280 и 282 УК РФ, нет жесткой границы.

Рассмотрим фрагмент произведения, распространенного среди граждан в виде брошюры:

«Любой мало-мальски наблюдательный человек увидит, что слияние власти с церковью стало очевидным. В то время как основная масса народа сводит концы с концами, “народные избранники” и церковные служители окружают себя роскошью, а церкви растут как грибы после дождя и плодят рабов “божьих” (УЧЕНИЕ И ДЕЯНИЯ ЦЕРКВИ И УЧЕНИЕ И ДЕЯНИЯ ХРИСТА – НЕ ОДНО И ТО ЖЕ!). А возможно ли войти в одну и ту же реку дважды? И с чего вдруг бывшие партийные и комсомольские работники стали лбы расшибать в темных помещениях церкви? Ответ прост. Церковь вновь становится инструментом управления рабами божьими. Идет второе крещение Руси! Идет укрепление рабской психологии! И власть это поощряет».

Социальная группа церковнослужителей противопоставляется народу по образу жизни: народ голодный, а церковнослужители окружают себя роскошью. Данная информация вселяет в сознание читателя глубокую неприязнь к православным церковнослужителям. В этой части выражена направленность текста на возбуждение ненависти к группе лиц по признаку принадлежности к социальной группе.

Однако следует дать оценку той части, где церковь обвиняется в пособничестве правительству в деле воспитания рабской психики у граждан. В данном случае автор иронично переосмыслил богословский термин «раб Божий», наделив его общеязыковым смыслом: раб – подчиненный, личностно зависимый человек. Утверждения о такой деятельности церкви фактически являются утверждениями об опасности, вредоносности православных церковнослужителей. Эта часть произведения направлена на возбуждение уже не ненависти, а вражды. Текст не просто вселяет в сознание читателя отвращение к объекту, но и открыто провоцирует сопротивление этому объекту, изоляцию от него, а возможно – и прямые действия против этого объекта.

Еще один пример:

«Сорок веков они только одних себя признают народами Божьими, остальных же считают акунами, гоями, т. е. язычниками и рабочими скотами, которым потому только даны человеческие лица, чтобы им, евреям, не были слишком противны услуги этих скотов. Как понимаете, это относится и к Вам. Глумлению евреев над нами в их священных книгах нет предела. Они считают нас язычниками и скотами, дают мерзостные клички самым священным для нас именам, лицам и предметам».

В первой части фрагмента представителям еврейской национальности приписывается чрезмерное высокомерие. Данное качество с точки зрения морали расценивается как отрицательное – следовательно, образ еврея приобретает негативную окраску. В сознании русского читателя формируется крайняя неприязнь к представителям еврейской национальности.

Однако вторая часть фрагмента, начинающаяся фразой «Как понимаете, это относится и к Вам», существенно меняет читательскую реакцию на текст. В сознании читателя формируется чувство, что его чести и достоинству открыто наносится прямой урон. С этого момента образ еврея включает в себя не только отрицательные, но и вредоносные качества – что свидетельствует о направленности текста на возбуждение вражды, на подстрекательство читателя к действиям против представителей еврейской национальности.

Очевидно, что элемент подстрекательства, побуждения, содержащийся в речевом возбуждении вражды, трудно назвать призывом в классическом смысле этого термина. Однако нужно учитывать, что жанр призыва – широкое понятие, включающее несколько видов призыва, а также способов его осуществления. Жанр призыва (прямого, косвенного, скрытого) не имеет четких границ, сливаясь в потоке речевой деятельности с жанрами подстрекательства, побуждения, возбуждения, внушения, убеждения и т. д.

Событие речевого возбуждения вражды (в отличие от возбуждения ненависти) содержит в себе побуждающий, призывный элемент, что существенно отягчает преступление, приближая его к полю ст. 280 УК.

Скрытый призыв является наименее яркой формой преступления, предусмотренного статьей 280 УК. В каждом конкретном случае скрытый призыв максимально сближается с возбуждением вражды. Дистанцирование этих явлений, квалификация конкретного случая зачастую зависят от субъективного фактора. Так, произведение, пропагандирующее враждебность какой-либо нации, может быть расценено и как скрытый призыв к ответной агрессии, и как возбуждение вражды в отношении представителей китайской нации (рис. 2–4).

Следовательно, четко поляризуются лишь такие формы преступлений, как открытый (прямой и косвенный) призыв к экстремистской деятельности и возбуждение ненависти к представителям специальной группы. Первая форма закрепляется за статьей 280, вторая – за статьей 282 УК РФ. Тексты, содержащие скрытые призывы и возбуждающие вражду, представляют собой область максимального сближения юрисдикции указанных статей.

Какая информация унижает человеческое достоинство по признаку принадлежности к нации, расе, религиозной или социальной группе?

Как уже может сделать вывод читатель, унижение достоинства – элемент преступлений, связанных не только с экстремизмом. Тема пороченья, поругания чести и унижения достоинства звучит в формулировках ст. 152 ГК РФ, ст. 129 и 130 УК РФ. Каждая из перечисленных статей предъявляет свои требования к информации, признаваемой унижающей достоинство.

В соответствии со ст. 129 УК РФ, ст. 152 ГК РФ и Постановлением Пленума ВС РФ от 24 февраля 2005 года, № 3, унижающая (порочащая, клеветническая) информация (1) должна быть сообщением сведений, а не выражением мнения, (2) сведения должны быть ложными и (3) сообщать о нарушении гражданином или юридическим лицом действующего законодательства или моральных принципов (о совершении нечестного поступка, неправильном поведении в трудовом коллективе, быту) или сообщать другие сведения, порочащие производственно-хозяйственную и общественную деятельность, деловую репутацию. Не признается унижающей (порочащей, клеветнической) правдивая или выражающая субъективное мнение автора информация.

Ст. 130 УК предусматривает ответственность за нанесение оскорбления, которое трактуется как унижение чести и достоинства другого лица, выраженное в неприличной форме. Унижающей в судебной практике, как правило, считается словесная характеристика, содержащая бранные слова и выражения, а также словесные конструкции с оскорбительным переносным значением или оскорбительной эмоциональной окраской. ст. 130 УК РФ отличается от ст. 129 УК РФ и ст. 152 ГК РФ тем, что по данной статье подсудно как сообщение сведений, так и выражение мнения; не разделяются также сведения ложные и правдивые – важна лишь языковая форма: использование бранных выражений и/или придание тексту оскорбительной эмоциональной окраски.

Ст. 282 УК РФ таких определений понятия «унижение» не содержит. В современной следственной практике под действиями, направленными на унижение национального достоинства, понимается «распространение ложных измышлений, извращенных или тенденциозно подобранных сведений об истории, культуре, обычаях, психологическом складе, верованиях, памятниках и документах, входящих в число национальных или религиозных ценностей, позорящих или оскорбляющих этническую или конфессиональную группу либо ее отдельных представителей как членов этой группы, заключающих в себе издевку, отвращение или презрение к ним»[21]. Следовательно, унижающим национальное достоинство, как правило, считается распространение как (1) ложных, так и (2) правдивых сведений, (3) позорящих группу либо (4) заключающих в себе издевку, отвращение, презрение.

Объединение признаков 1 и 3 сближает данное понимание унизительности с трактовкой этого же понятия в ст. 129 УК РФ и ст. 152 ГК РФ, а также в Постановлении Пленума Верховного суда РФ (пороченье чести и достоинства, клевета). Сочетание признака 2 с признаком 4 соответствует пониманию унижения в ст. 130 УК РФ – оскорбление. В этом случае выражение издевки и отвращения будет соответствовать формулировке «оскорбительная эмоциональная окраска».

В рамках судебной (само)защиты не следует сводить понятие «унижение человеческого достоинства» (в смысле ст. 282 УК РФ) к понятиям «унижение достоинства» или «пороченье репутации» в смысле ст. 152 ГК РФ, ст. 129 УК РФ, а также ст. 130 УК РФ.

Однако неясно, какую оценку давать выражению мнения в экстремистской литературе. Ведь к ответственности по ст. 282 УК РФ привлекают за распространение сведений (ложных или правдивых). Выйти из данного затруднения оперативный работник может следующим образом: если, выражая собственное мнение, оратор некорректно высказался в адрес какой-либо нации, расы, религии и использовал при этом средства речевого воздействия, которые способны создать негативный образ объекта повествования, его высказывание может быть признано информацией, возбуждающей национальную, расовую или религиозную рознь.

Предположим, в тексте содержится фраза:

«Я думаю, что кочевой образ жизни *** (название нации) свидетельствует о неспособности этого народа создать что-либо стоящее – например, государственность».

Данная фраза по своей форме является выражением мнения, потому (парадоксально!) трудно истолковать ее как унижающую национальное достоинство. Но вполне корректно будет истолковать фразу как утверждение о неполноценности нации. Хотя и в этом случае талантливый адвокат может выйти из положения, задав дезориентирующий вопрос: «А можно ли утверждать мнение? Ведь мнение высказывают…»

Если оратор по всем правилам оформит свое высказывание как выражение мнения, это не застрахует его от опасности быть привлеченным к уголовной ответственности за возбуждение вражды либо ненависти, а равно унижение человеческого достоинства по мотивам национальной, расовой, религиозной или социальной принадлежности.

3. Побуждение граждан к отказу от исполнения гражданских обязанностей или к совершению иных противоправных деяний

Ответственность за побуждение граждан к отказу от исполнения гражданских обязанностей или к совершению иных противоправных деяний устанавливает ст. 239 УК РФ (Организация объединения, посягающего на личность и права граждан). В части 1 данной статьи уголовная ответственность предусмотрена за создание религиозного или общественного объединения, деятельность которого сопряжена с насилием над гражданами или иным причинением вреда их здоровью либо с побуждением граждан к отказу от исполнения гражданских обязанностей или к совершению иных противоправных деяний, а равно руководство таким объединением.

Уголовно наказуемыми, таким образом, будут считаться словесные побуждения, направленные на формирование у индивида установки, желания[22]:

• не соблюдать законы государства (верующему внушается, например, что существующий государственный строй греховен, так как основан сатаной, а поэтому соблюдать его законы – преступление перед истинной верой);

• отказаться от прохождения действительной военной или альтернативной службы;

• отказаться от исполнения обязанностей, установленных семейным законодательством России;

• воздержаться от работы в государственных учреждениях;

• отказаться от уплаты налогов;

• участвовать в активных действиях против представителей власти.

Побуждение и возбуждение: в чем отличие?

Значения этих двух слов очень близки, но толкование понятия нельзя сводить к выяснению значения слова. Потому в данном разделе для нас важно сравнить не слова, а суть двух явлений. Затруднения, возникающие у интерпретаторов закона, можно сформулировать в виде двух вопросов:

1. чем побуждение отличается от возбуждения?

2. возможно ли побуждение без возбуждения и наоборот?

Актуальность этих вопросов вполне закономерна. Мы уже говорили, что возбуждающей признается информация, которая содержит ряд специальных признаков. В частности, возбуждение предполагает и подстрекательство, т. е. фактически побуждение. Следовательно, побуждение является одной из стадий возбуждения и данные понятия почти идентичны? Не стоит спешить с утвердительным ответом…

Между данными понятиями все же есть существенное различие. Чтобы его проиллюстрировать, обратимся к научной концепции В.П. Шейнова[23], который исследовал композицию убеждающего текста и выделил стадии речевого убеждения. Ясно, что возбуждающая и побуждающая информация является в широком смысле убеждающей. По В.П. Шейнову, процесс речевого убеждения протекает по схеме (рис. 2–5):

Внимание читателя привлекает часть текста, где автор формулирует тему, описывает ситуацию. Чтобы сформировать у читателя интерес к теме, автор увязывает ее с личностью адресата речи, то есть доказывает, что затронутая проблема может напрямую задеть читателя, повлиять на его личную жизнь, профессиональную деятельность. Когда читатель заинтересован в решении проблемы, автор показывает пути этого решения, предлагает программу действий – так у адресата речи формируется желание действовать.

Переведем данную схему речевого убеждения на язык терминов, которыми описываются криминальные проявления экстремизма. Так, стадия привлечения внимания соответствует констатации фактов (информированию), когда текст еще не приобретает отрицательного эмоционального заряда, каким он наделяется впоследствии. Стадия формирования интереса соответствует возбуждению, когда в тексте уже вырисовывается негативный образ объекта описания, а у читателя формируется в отношении него личная негативная установка. Желание действовать можно соотнести с побуждением, когда перед читателем рисуется ясная, красочная и привлекательная программа действий. Однако, как уже было сказано, понятие «возбуждение национальной, расовой или религиозной вражды» понимается широко и включает в себя как акт формирования негативной установки, так и акт подстрекательства, побуждения. Поэтому феномен возбуждения можно рассматривать как стадию коммуникации, когда создается отрицательный образ объекта повествования, а в результате в сознании читателя по отношению к этому объекту формируется негативная установка. При этом следует иметь в виду и широкое понятие «возбуждение вражды», сочетающее в себе стадию собственно возбуждения с последующей стадией побуждения. Представим это схематически (рис. 2–6).

При переходе от стадии к стадии увеличивается степень призывности текста. Так, на стадии информирования читатель только вникает в ситуацию, не видя в ней существенной для себя проблемы. Стадия возбуждения «накаляет» читателя, заряжает негативным настроем; на стадии побуждения читатель уже слышит призыв действовать и (самое главное) видит способы действия. Таким образом, побуждение отличается от возбуждения наличием элемента призывности.

Говорить о возбуждении (в узком смысле) можно лишь до тех пор, пока текст по своему эмоциональному накалу не преодолел провокационного барьера – предела, за которым начинается ярко выраженное подстрекательство к действиям в форме призыва. Очевидно также, что побуждение как таковое вряд ли возможно без предварительного «разогрева» адресата речи, без разъяснения ему самой проблемы и степени ее опасности. Потому, если перед судебным экспертом-лингвистом поставить задачу по выявлению собственно побуждения (предположим, в экспертизе в рамках дела по ст. 239 УК), то в исследовании тем не менее он выявит все подготовительные стадии, подведшие к побуждающей части[24].

Итак, процесс возбуждения вражды обязательно включает в себя стадию побуждения, элемент призывности. В этом смысле такие статьи Уголовного кодекса РФ, как ст. 239, 280 и 282, максимально сближаются – как сближаются в своей соотнесенности понятия побуждения, призыва и возбуждения вражды.

Можно ли сообщать информацию, которая могла бы негативным образом коснуться нации, расы или религии?

Действительно, ситуация сложная. Предположим, аналитик желает опубликовать исследование о миграции на территории СНГ. Безусловно, в этой публикации будет сказано о нарастающих темпах притока в Россию граждан из Азербайджана, Армении, Грузии, Узбекистана, Молдавии, Украины и т. д. По роковому стечению обстоятельств день опубликования результатов данного исследования может совпасть с пиком очередного межнационального конфликта. И публикация, конечно, подольет масла в этот огонь… Тем более если аналитик выступит по телевидению. Фактически оратор способствовал разжиганию межнациональной розни. Является ли он экстремистом?

В соответствии с законодательством подсудным считается только возбуждение ненависти либо вражды и побуждение к противоправным действиям. Не является криминальным проявлением экстремизма простое информирование: это лишь объективное изложение фактов без оценочной установки. Однако практика показывает, что в идеологической литературе редко выдерживается жанровая однородность текста. Чаще введение в тему, информирование заключается в однобокой, тенденциозной констатации фактов с ярко выраженным эмоциональным настроем. То есть стадии информирования и возбуждения накладываются друг на друга.

Следовательно, если наш аналитик был добросовестным исследователем и описал объективное положение вещей, не упуская никаких фактов, пусть даже и не укладывающихся в общую однородную картину, его публикация не будет признана экстремистской. В пользу оратора сыграет также важнейший для случаев проявления экстремизма фактор – отсутствие прямого умысла. (Подробнее о лингвистических методах идентификации субъективной стороны, характеризующейся прямым умыслом, мы расскажем в главе 3.)

Информирование не является криминальным проявлением экстремизма – когда оратор нейтрально описывает ситуацию, оперирует только объективными фактами, высвечивающими как положительные, так и отрицательные стороны описываемого явления. Нагнетание «однородных» фактов, их искусственное сгущение может быть расценено как пропаганда и – в конечном итоге – как возбуждение вражды.

4. Публичная клевета в отношении лица, занимающего государственную должность

В чем особенности клеветы как экстремистского деяния?

По отношению к данному виду правонарушения в законе сделаны три важные оговорки:

1. данный вид преступления совершается в отношении означенного лица, при исполнении им своих должностных обязанностей или в связи с их исполнением;

2. в распространенном тексте сообщается о совершении должностным лицом действий, определяемых как экстремистские.

3. факт клеветы установлен в судебном порядке.

Следовательно, расследование криминальных проявлений экстремизма в данном случае требует предварительного следствия и судебного разбирательства по факту клеветы, а также установления специальных признаков: рода занятий оклеветанного, сути распространенных о нем сведений, обстоятельств события клеветы и мотивов самого клеветника.

Оратор не может быть привлечен к уголовной ответственности за экстремистскую деятельность, которая выражена в клевете в отношении лица, занимающего государственную должность, пока само событие клеветы не будет установлено в судебном порядке.

Равна ли клевета в адрес представителя государственной власти оскорблению представителя власти?

Между данными видами преступлений есть значимое различие: оскорбление, кроме фактора унизительности для чести и достоинства другого лица, обязательно предполагает фактор неприличности формы высказывания, в то время как определение клеветы апеллирует к содержательной стороне текста, а также его коммуникативной функции.

В практике следственной работы это может означать следующее. Предположим, гражданин охарактеризовал лицо, занимающее государственную должность, употребив при этом нецензурные либо грубопросторечные слова и выражения. Совершенное деяние отвечает определениям ст. 319 УК РФ и, следовательно, выходит из поля действия Федерального закона «О противодействии экстремистской деятельности».

Необходимо четко отличать такие преступления, как клевета в отношении лица, занимающего государственную должность, и оскорбление представителя власти (ст. 319 УК РФ): первое преступление является проявлением экстремизма, второе – нет.

5. Угроза применения насилия в отношении представителя государственной власти

Как и в случае с клеветой, категория угрозы не нова для российского права. Ответственность за угрозу убийством и причинением тяжкого вреда предусмотрена ст. 119 УК РФ (см. главу 1).

Если сравнить формулировки Федерального закона «О противодействии экстремистской деятельности» с положениями ст. 119 УК РФ, станет ясно, что закон более широко смотрит на акт угрозы. Так, экстремистской признается деятельность по планированию, организации, подготовке и совершению действий, направленных на:

«<…> применение насилия в отношении представителя государственной власти либо на угрозу применения насилия в отношении представителя государственной власти или его близких в связи с исполнением им своих должностных обязанностей».

Федеральный закон «О противодействии экстремистской деятельности» (с изменениями на 27 июля 2006 года). Ст. 1. Основные понятия

В отношении угрозы как акта экстремистской деятельности сняты некоторые ограничительные факторы, значимые для констатации угрозы по ст. 119 УК РФ.

В Федеральном законе «О противодействии экстремистской деятельности» не конкретизируется, насколько убедительной должна быть эта угроза (ср. в ст. 119 УК РФ: «…если имелись основания опасаться осуществления этой угрозы»). То есть субъект угрозы не обязательно должен быть в более выгодной позиции (быть вооруженным или физически более сильным). По большому счету, не обязательно даже, чтобы объект угрозы узнал о ней. Актом экстремистской деятельности, по всей видимости, может быть признан случай, когда человек не самой «убедительной» наружности выкрикивает с Кузнецкого Моста в сторону Кремля «Я всех вас убью!».

«Широта» взглядов законодателя на акт угрозы распространяется и на сформулированный выше фактор высказывания (см. главу 1): угрозой может быть признана фраза с гипотетической формой или непрозрачным смыслом (намеком). Следовательно, модель акта «экстремистской» угрозы будет несколько отличаться от модели угрозы в смысле ст. 119 (см. рис. 2–7, ср.: рис. 1–2, глава 1).

Из рис. 2–4 видно, что изменения в большей степени касаются фигуры субъекта угрозы (S): знак субъекта графически не выделен, это указывает на равнозначность позиции субъекта и объекта (О) (вернее, данная схема «равнодушна» к соотношению позиций участников коммуникативной ситуации). С точки зрения ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности» важен лишь факт состоявшегося высказывания угрозы в адрес конкретного лица. В законе также расширен спектр речевых приемов субъекта угрозы – теперь он может формулировать угрозу как прямо, так и косвенно.

3 Производство судебно– лингвистической экспертизы

В делах о защите чести и достоинства, клевете, оскорблении, а также о криминальных проявлениях экстремизма с использованием языковых средств судебно-лингвистическая экспертиза является основным доказательством. Языковед зачастую влияет на исход дела в целом. Вывод эксперта в ряде случаев похож по форме на решение суда: «Данная фраза задевает честь, унижает достоинство и порочит деловую репутацию…», «Данное слово является оскорбительным…» и т. п.

Направление работы эксперта задается с помощью ряда вопросов. Акценты в них могут быть расставлены таким образом, что на первом плане оказываются абсолютно не значимые для существа дела моменты, в то время как важнейшие вопросы так и не формулируются. Впрочем, и такая экспертиза влияет на ход расследования или судебного разбирательства, уводя процесс в сторону. Тем самым эксперт невольно «подыгрывает» лицам, заинтересованным в затягивании дела.

Постановка задания для эксперта не только задает направление экспертных работ – нередко от нее наполовину зависит исход дела.

1. Производство судебно-лингвистической экспертизы в процессах по защите личности

Когда возникает необходимость в судебно-лингвистической экспертизе?

В Постановлении Пленума Верховного суда «О судебной практике по делам о защите чести и достоинства граждан…» сказано:

«По делам данной категории необходимо иметь в виду, что обстоятельствами, имеющими в силу статьи 152 Гражданского кодекса Российской Федерации значение для дела, и которые должны быть определены судьей при принятии искового заявления и подготовке дела к судебному разбирательству, а также в ходе судебного разбирательства, являются: факт распространения ответчиком сведений об истце, порочащий характер этих сведений и несоответствие их действительности. При отсутствии хотя бы одного из указанных обстоятельств иск не может быть удовлетворен судом».

Постановление Пленума Верховного суда РФ от 24 февраля 2005 года № 3 «О судебной практике по делам о защите чести и достоинства граждан, а также деловой репутации граждан и юридических лиц»

Следовательно, ключевыми вопросами, возникающими в процессе судебного разбирательства по делам о защите чести и достоинства и клевете, являются следующие:

• имел ли место факт распространения информации;

• является ли данная информация порочащей;

• соответствует ли она действительности;

• является ли распространенная информация сообщением сведений, т. е. изложением фактов и событий;

• имелся ли у распространителя информации прямой умысел на совершение клеветы (особо для дел по клевете).

В современной судебной практике нет единого мнения относительно необходимости судебно-лингвистической экспертизы при выяснении обстоятельств совершения преступлений против чести и достоинства. Согласно одной точке зрения, без помощи лингвиста невозможно корректно ответить на вопрос о том, является ли информация сведениями, утверждениями о фактах, либо же она имеет признаки мнения, предположения, оценки, интерпретации. Установить содержательную составляющую распространенных сведений (носят ли они порочащий характер) также сложно без вмешательства специалиста в области русского языка.

Приверженцы противоположной точки зрения уверены, что пояснений, данных в Постановлениях Пленума ВС РФ, вполне достаточно, чтобы разграничить мнения и сведения, сообщения о фактах и их интерпретацию, утверждения и предположения, а также установить порочащий характер информации.

Действительно, Пленумы Верховного суда дают соответствующие пояснения. Так, по поводу порочащих сведений сказано:

«Порочащими, в частности, являются сведения, содержащие сообщения о нарушении гражданином или юридическим лицом действующего законодательства, совершении нечестного поступка, неправильном, неэтичном поведении в личной, общественной или политической жизни, недобросовестности при осуществлении производственно-хозяйственной и предпринимательской деятельности, нарушении деловой этики или обычаев делового оборота, которые умаляют честь и достоинство гражданина либо юридического лица».

Постановление Пленума Верховного суда РФ от 24 февраля 2005 года № 3 «О судебной практике по делам о защите чести и достоинства граждан, а также деловой репутации граждан и юридических лиц»

Уже начало процитированного пояснения настораживает: вводный элемент «в частности» («Порочащими, в частности, являются сведения…») размыкает перечень сведений из категории порочащих, делая этот список открытым для пополнения. И эта неопределенность может стать причиной бесконечных и безрезультатных споров.

Вот что сказано в Постановлении Пленума ВС о разграничении сведений и мнений:

«В соответствии со статьей 10 Конвенции о защите прав человека и основных свобод и статьей 29 Конституции Российской Федерации, гарантирующими каждому право на свободу мысли и слова, а также на свободу массовой информации, позицией Европейского суда по правам человека при рассмотрении дел о защите чести, достоинства и деловой репутации судам следует различать имеющие место утверждения о фактах, соответствие действительности которых можно проверить, и оценочные суждения, мнения, убеждения, которые не являются предметом судебной защиты в порядке статьи 152 Гражданского кодекса Российской Федерации, поскольку они, являясь выражением субъективного мнения и взглядов ответчика, не могут быть проверены на предмет соответствия их действительности».

Постановление Пленума Верховного суда РФ от 24 февраля 2005 года № 3 «О судебной практике по делам о защите чести и достоинства граждан, а также деловой репутации граждан и юридических лиц»

Следовательно, сведениями (сообщением о фактах) является информация, достоверность/недостоверность которой можно установить. В то время как информация, которую невозможно проверить таким образом, признается субъективной оценкой, мнением. Однако подобный принцип на практике совершенно не работает, поскольку не совсем ясна суть критерия «возможность быть проверенным на соответствие действительности». Ведь, по большому счету, на соответствие действительности могут быть проверены и предположения, прогнозы, интерпретации, которые традиционно относят к категории неподсудных мнений. Рассмотрим примеры:

1. «Мне кажется, это Иванов украл деньги»;

2. «Все приведенные данные говорят о том, что доллар теряет свои позиции».

Первая фраза – это типичное предположение, однако вполне можно проверить, действительно ли Иванов украл деньги. Вторая фраза по своей форме является интерпретацией, а по сути – выражением мнения. Из самого предложения видно, что ему предшествовало изложение неких фактов, на совокупности которых автор и основал свое мнение. Однако и это мнение можно проверить на соответствие действительности: достаточно справиться о курсе валют. Установить можно и наличие самих данных, на которые ссылается автор, а также их достаточность для формулировки компетентного вывода. Словом, гипотетически на соответствие действительности проверить можно массу информации оценочного, субъективного характера.

В приведенных примерах заведомо «непроверяемым» является само предположение «Мне кажется…». Невозможно выяснить, действительно ли автору что-либо казалось (например, что Иванов украл деньги). Очевидно, что такие когнитивные процессы, как формирование предположения, интерпретация, оценка, трудно наблюдаемы и практически непроверяемы. Однако в таком случае потенциально непроверяемым на предмет соответствия действительности будет также содержание следующих фраз:

1. «За Ивановым в то время неотступно следовала репутация криминального авторитета»;

2. «Иванов – лживый, беспринципный и лукавый человек!».

В первом высказывании говорится о репутации. Репутация – это стойкое мнение большого круга лиц о другом лице (группе лиц). Как можно проверить мнение неопределенного круга лиц, да еще и существовавшее в прошлом («в то время»)? Однако данная фраза вполне может быть признана утверждением фактов, сообщением сведений, причем сведений порочащих, поскольку утверждение о дурной репутации человека автоматически порочит его репутацию.

Основная коммуникативная функция второго высказывания – это оценка. Автор выразил свое крайне негативное отношение к Иванову. Но попробуем подумать, с какой целью, собственно, автор высказался. Предположим, данная фраза прозвучала в газетной публикации, в которой автор подверг критике деятельность Иванова. В таком случае желание дать свою оценку не является ключевым мотивом автора. Он преследует еще одну цель: предостеречь других людей от контактов с Ивановым, предупредить о том, что лживость – постоянное и главное качество Иванова как личности, а ложь – поступок, который он постоянно совершает. Таким образом, фраза «Иванов – лживый, беспринципный и лукавый человек!» не только выражает негативное мнение автора о деятельности и личности Иванова, но и содержит информацию о поступках Иванова (фактах лжи). О конкретных фактах лжи не сообщается, но о том, что данные факты имели место (причем часто), читатель догадывается из самой формы высказывания «Иванов – лживый, беспринципный и лукавый человек!».

Примечателен еще один аспект данного высказывания: предложения типа «Иванов – лживый, беспринципный и лукавый человек!» квалифицируются в лингвистике как бытийные, т. е. сообщающие о некоем постоянном и неизменном положении вещей («Река течет», «Небо высоко», «Иванов – лгун»). В бытийных предложениях излагаемое событие (положение вещей) имело место в прошлом, происходит в настоящем и обязательно случится в будущем. Следовательно, в предложении «Иванов – лживый и беспринципный человек…» говорится не только о том, что Иванов часто лгал и лжет. Та безапелляционность и категоричность, с какой звучит фраза, внушает читателю мысль о том, что Иванов обязательно (и не раз) солжет в будущем.

Подведем итоги по высказыванию «Иванов – лживый, беспринципный и лукавый человек, он думает не то, что делает!». Итак, мы вправе сделать следующие выводы:

1. автор резко негативно относится к личности и деятельности Иванова;

2. со стороны Иванова имели место факты обмана и проявления беспринципности;

3. данные факты обязательно повторятся в будущем.

Информативный блок 1) является оценочным, а потому порочащим быть не может. Однако оставшиеся два блока являются фактологичными: в них сообщается о реальных фактах обмана и проявления беспринципности. Данная информация вполне может быть признана (и на практике, как правило, признается) порочащей. Но трудность в другом. Если следовать процитированному Постановлению Пленума ВС, то мы зайдем в логический тупик: сообщается, несомненно, о фактах, но проверить их на предмет соответствия действительности практически невозможно. В блоке 2) факты не конкретизируются, таким образом, неясно, что именно проверять; в блоке 3) и вовсе говорится о событиях, которые еще не произошли, но теоретически произойти могут.

Тем более неясно, как суд будет давать оценку случаям неоднозначной синтаксической отнесенности и непрямой семантики (смысла) вводных компонентов (типа «по моему мнению», «мне кажется», «наверное»). В первой главе мы уже говорили о том, насколько непросто интерпретировать предложения с вводными словами и выражениями (см. анализ высказываний «Я думаю, украденные из бюджета деньги он пустил на незаконные разработки природных ресурсов нашей области»; «Уж наверное, наш директор себе зарплату не задерживает и его карман, как наш, не страдает»). Данные высказывания содержат показатели мнения (предположения), но при этом сложно определить, относительно чего высказано это предположение (какая часть смысла затронута). А может быть, вводное слово со значением предположения лишь маскирует утверждение.

Кроме того, сведения, утверждения могут скрываться в высказываниях, оформленных как мнение, но насыщенных суггестивными (воздействующими на сознание) элементами. Как идентифицировать эти суггестивные компоненты без профессионального владения навыками лингвистического анализа? При том что выявление воздействующих на сознание компонентов серьезно меняет суть дела!

Поэтому даже если признать, что определения Пленума основаны на грамотной научно-логической базе, то на практике следовать им крайне трудно.

В делах о защите чести и достоинства (ст. 152 ГК РФ), а также клевете (ст. 129 УК РФ) мнение профессионального лингвиста требуется при проверке как минимум двух обстоятельств: (1) носит ли распространенная информация порочащий характер, а также (2) является ли данная информация сообщением сведений, утверждением о фактах.

Следует учитывать, что понятия «сообщение о фактах» и «выражение субъективной оценки» отражают коммуникативную функцию высказывания – авторскую задачу и коммуникативную направленность. Понятие «порочащий характер» связано с типовой семантикой, смысловой наполненностью текста. Чтобы выявить эти признаки текста (высказывания), нужен детальный анализ с привлечением строгих научно-лингвистических методик.

Кроме того, лингвист может дать заключение о том, имелась ли в речи обвиняемого в клевете инвективная составляющая – был ли он настроен негативно по отношению к другому человеку, желал ли ему вреда (см. главу 1). Положительный ответ может стать отправной точкой (или промежуточной фазой) в процессе доказательства прямого умысла на совершение клеветы.

В делах о клевете (ст. 129 УК РФ) мнение лингвиста может потребоваться для того, чтобы выявить признаки прямого умысла.

Если в делах о защите чести и достоинства, а также клевете мнение лингвиста необходимо, чтобы разобраться в половине важных обстоятельств, то дела об оскорблении опираются на категории и понятия лингвистики почти на сто процентов. Так, в соответствии со статьей 130 УК РФ оскорбление – это унижение чести и достоинства другого лица, выраженное в неприличной форме. Следовательно, оскорбительной является фраза, обладающая двумя признаками: (1) она унижает честь и достоинство другого лица и (2) выражена в неприличной форме. Лингвист не может установить лишь само физическое событие высказывания.

В перечисленной группе дел судебно-лингвистическая экспертиза является давним, проверенным методом доказательства. Что же касается угрозы, то практика экспертизы по этому типу преступления весьма скромная. А между тем угроза – сложно идентифицируемый жанр.

В делах об оскорблении (ст. 130 УК РФ) сложнее всего установить, приличен спорный текст либо же неприличен, а также степень его унизительности для другого лица. В обоих случаях требуется лингвистический анализ.

Дело в том, что констатирует акт угрозы слушающий. От говорящего исходит «обещание» что-либо сделать, а слушающий уже истолковывает это как угрозу. По большому счету, угроза как коммуникативное действие стремится именно к такому эффекту: говорящий должен догадаться, что ему угрожают. Следовательно, угроза относится к области интерпретации, а не к области намерения[25]. Поэтому нельзя сказать: «Я тебе угрожаю!». Осознать факт угрозы должен сам слушающий. Классическая же угроза сообщает о действиях: «Я тебя побью/уничтожу/подловлю!». Причем говорящий нередко комментирует свои слова: «Только не подумайте, что я угрожаю. Так, знаете ли… всякое бывает». Иногда слушающий «нажимает» на говорящего: «Вы что, мне угрожаете?» Но, как правило, подобные попытки прояснить ситуацию заканчиваются уходом говорящего от ответа.

Угроза – это коммуникативный акт, никогда не обозначаемый оратором открыто. С этим связана первая и сама главная сложность в деле идентификации и оценки этого события. Следовательно, акт угрозы изначально требует лингвистической констатации.

В случае назначения экспертизы по угрозе (особенно косвенной угрозе, угрозе-намеку, что актуально для дел по экстремизму) важно доказательно исследовать коммуникативную направленность высказывания, интенцию автора. Коммуникативная направленность текста и авторская интенция – близкие понятия, они обозначают намерение говорящего (пишущего), его коммуникативную цель. Лингвистическая наука обладает достаточным арсеналом средств для идентификации данных категорий. В лингвистической экспертизе применяют прагматическое исследование. Именно оно призвано обнаружить и оценить интенции говорящего – первый обязательный этап в анализе акта угрозы.

Наличие в высказывании инвективной интенции – необходимое условие для констатации акта угрозы. Обнаружение и оценка инвективы – в компетенции лингвиста.

В главе 1 уже рассматривался один из видов авторской интенции – инвектива – агрессия по отношению к слушающему. Инвектива актуальна и для исследования актов угрозы – угроза, как и клевета, предполагает желание навредить другому лицу. Без реальной агрессии, искреннего желания навредить угроза превращается в игру, шутку, с какими в быту мы довольно часто встречаемся («А не побить бы вас за это, дорогой мой?»).

Следовательно, лингвистическая экспертиза должна ответить на вопрос о коммуникативном намерении автора – о том, прочитывается ли в самом высказывании (его форме и содержании) авторское желание навредить адресату речи. Это позволяет выявить случайные угрозы, что называется, «сорвавшиеся с языка». В подобном случае сама фраза может быть довольно агрессивной, но у говорящего нет серьезных намерений – и специалист в состоянии это доказать.

Вторым этапом анализа акта угрозы является жанроведческое исследование. Оно определяет жанровую природу спорного высказывания. В этой части экспертизы специалист ориентируется на общую лингвистическую модель речевого акта угрозы.

Третий этап – содержательное исследование, призванное выяснить, кому и какими действиями угрожает говорящий. Говорящий может угрожать различными вредоносными действиями – как попадающими в поле действия ст. 119 УК РФ, так и остающимися за ее пределами.

Какие вопросы адресовать эксперту?

Начну с примера. Следствием установлено, что обвиняемая в совершении преступления, предусмотренного ст. 130 ч. 1 УК РФ (Оскорбление), написала жалобу на должностное лицо в Генеральную прокуратуру РФ. В тексте жалобы использованы слова «подлец», «негодяй», «самодур». Мировой суд назначил по данному тексту лингвистическую экспертизу с формулировкой следующих вопросов:

1. Унижают ли слова «подлец», «негодяй», «самодур», использованные в представленном на исследование тексте, честь и достоинство И.П. В***ского?

2. Служат ли данные слова для выражения мнения автора или же они непосредственно участвуют в сообщении сведений?

Мы видим, что первый вопрос суда связан с проверкой наличия у оспариваемых слов первого признака оскорбительности – унижения чести и достоинства другого лица. Однако второй вопрос абсолютно избыточен, поскольку ст. 130 УК РФ не предполагает разграничения мнения и сведений. Оскорблением может быть признано и сообщение о фактах, и выражение мнения. Главным является то, как выражено данное мнение или сообщены сведения – корректно или с нарушением коммуникативных норм, т. е. неприлично.

По всей видимости, участников процесса вводит в заблуждение мнимая схожесть ст. 130 УК РФ и ст. 129 УК РФ, а также ст. 152 ГК РФ: во всех этих статьях центральным является фактор задетой чести и поруганного достоинства другого лица. Однако для ст. 130 УК РФ важна форма словесного унижения (приличная или неприличная), а для ст. 152 ГК РФ – коммуникативная функция высказывания: выражает ли оно мнение или сообщает сведения. Кроме того, ст. 129 УК РФ предполагает еще и установление субъективной стороны – прямого умысла.

Различия в статьях предполагают разные доказательные алгоритмы и, соответственно, постановки вопросов судебному эксперту-лингвисту или специалисту-консультанту (табл. 3–1). В таблице 3–1, кроме общих статей, предусмотрены и специальные: для общей ст. 129 УК РФ (Клевета) специальной является ст. 298 УК РФ (Клевета в отношении судьи, присяжного заседателя, прокурора, следователя, лица, производящего дознание, судебного пристава, судебного исполнителя); для общей ст. 130 УК РФ (Оскорбление) специальными являются ст. 297 УК РФ (Неуважение к суду), а также ст. 319 УК РФ (Оскорбление представителя власти). Как правило, специальные статьи в определении сути деяния ссылаются на статьи общие – предусматривая лишь иные условия совершения преступления, а также вид и меру наказания. Особо следует сказать о статьях 297 и 319 УК РФ, которые в отличие от общей ст. 130 УК РФ предусматривают ответственность за преступление, совершенное исключительно с прямым умыслом.

На практике суды довольно часто излишне детализируют задание эксперту. Например, просят дать толкование того или иного слова в заданном контексте, сообщить обо всех возможных смыслах данного слова, дать оценку общей стилистической тональности текста и т. п. Такие действия судов, очевидно, объясняются самим характером судебных прений – когда стороны стремятся самостоятельно анализировать информацию и обстоятельства ее распространения с целью доказать свою правоту.

При составлении вопросов эксперту стороны ходатайствуют о включении таких частных вопросов в определение или постановление суда (в нашей экспертной практике был случай, когда по делу о защите чести и достоинства была назначена лингвистическая экспертиза с постановкой эксперту 31 вопроса, хотя речь шла о признании порочащими всего двух вполне рядовых фраз). Думается, такая практика ошибочна: это рассредоточивает внимание суда и заставляет эксперта делать двойную работу. Если эксперт уже вынес заключение по конкретной фразе (или тексту в целом), квалифицировав ее как неприличную или усмотрев ней порочащий характер, то дополнительные вопросы о смысле и «подсмысле» слов фразы излишни. За ходом размышлений эксперта можно проследить, обратившись к исследовательской части экспертизы.

Безусловно, бывают и исключения, когда лишь с помощью детализированных вопросов можно разрешить накалившиеся в судебном процессе споры, направив внимание эксперта на конкретный проблемный момент.

Встречается и другая ошибка: суды включают в экспертное задание вопросы типа: «Является ли данная фраза оскорбительной?» или «Порочит ли данная фраза честь, достоинство и деловую репутацию истца?». Такие вопросы совершенно недопустимы, потому что в этом случае эксперт фактически вынужден выносить судебное решение по делу. То есть на эксперта перекладывается бремя доказательства самого правонарушения. В то время как задача эксперта более узка – прояснить некоторые значимые для дела моменты. Эксперта можно спрашивать лишь о параметрах, необходимых для констатации вербального правонарушения (например, задать вопрос о коммуникативной функции, приличности формы и особенностях содержания). В противном случае (если эксперту все же будет задан вопрос о том, является ли высказывание, например, оскорбительным) специалист, не имея права оперировать юридическими понятиями, станет ориентироваться на лингвистическое понятие речевого оскорбления, что не всегда равно оскорблению в смысле ст. 130 УК РФ. Так, оскорбить может публично произнесенная фраза: «Имею основания сомневаться в вашей порядочности». Но для правовой квалификации «оскорбление» не хватает как минимум неприличной формы. И подобных примеров можно привести множество.

Поводом убедиться на практике в несовпадении культурных, лингвистических и юридических критериев и определений стало нашумевшее дело об оскорблении журналистки И. Ароян.

Экспертная дискуссия по делу об оскорблении Ирины Ароян (на пресс-конференции Филиппа Киркорова)

Напомню суть конфликта. 20 мая 2004 года в Ростове-на-Дону состоялась пресс-конференция заслуженного артиста Российской Федерации Филиппа Киркорова и певицы Анастасии Стоцкой. Как впоследствии установил суд, событие оскорбления имело место в следующем контексте:

Вопрос из зала: Настя, а вот вы чему уже научились от Филиппа Киркорова?

Ф. Киркоров (в шутку): Ремейки делать.

Ответы артистов по-прежнему сопровождаются непрерывным фотографированием со стороны И. Ароян.

Ф. Киркоров (обращаясь к И. Ароян): Я не хочу, чтобы вы меня фотографировали. Вы мне надоели. Меня раздражают ваша розовая кофточка, ваши сиськи и ваш микрофон.

В зале раздался смех.

Ф. Киркоров: Да… А?

И. Ароян: А вы не против, что я так и напишу?

Ф. Киркоров: А? Да мне… да мне по хую, как вы напишете… Так же, как и вы… Я не люблю непрофессионалов! Непрофессионалам тут делать нечего! Вы что хотите, чтобы я сейчас ушел отсюда? Я уйду… Я не уйду! Потому что (показывая на аудиторию) уважаю других ваших коллег. А вы отсюда уйдете! Все, взяла и ушла отсюда. Встали и ушли!

И. Ароян: Вы считаете, что вы нормально себя ведете?

Ф. Киркоров: Да, я считаю – нормально. Встала и ушла отсюда!.. Ремейки ей, видите ли… большое количество… (Пауза.) На пресс-конференции к звездам надо приходить подготовленными. А не так, как вы: вчера у подворотни, а сегодня здесь, на втором ряду…

И. Ароян: У подворотни – это…

Ф. Киркоров: Все, до свидания!

И. Ароян: До свидания.

Ф. Киркоров: До свидания. (Растягивая слова.) До-сви-да-ния. Го-во-ри-те сна-ча-ла… да… на-у-чи-тесь го-во-рить сна-ча-ла по-рус-ски… да… до свидания… все…

И. Ароян (презрительно): А вы научитесь себя вести. «Звезда»…

Ф. Киркоров: Да… Пизда!

22 июня журналистка издания «Газета Дона» Ирина Ароян подала иск в мировой суд Октябрьского района Ростова-на-Дону. В заявлении содержится требование привлечь Филиппа Киркорова к уголовной ответственности по ч. 1 статьи 130 Уголовного кодекса РФ (Оскорбление, содержащееся в публичном выступлении).

По инициативе стороны защиты было проведено лингвистическое исследование спорных высказываний. Исследование произвел А.Н. Баранов, заведующий отделом экспериментальной лексикографии Института русского языка им. В.В. Виноградова РАН, доктор филологических наук, профессор.

Перед специалистом были поставлены следующие вопросы:

1. Предполагает ли оскорбление какого-либо лица приписывание ему каких-либо характеристик? Какова цель оскорбления? Приписываются ли какие-либо характеристики И. Ароян в следующих фразах из пресс-конференции Киркорова:

(1) Ф. Киркоров: Меня раздражают ваша розовая кофточка, ваши сиськи и ваш микрофон.

(2) Ф. Киркоров: А? Да мне… да мне по хую, как вы напишете… Так же, как и вы… Я не люблю непрофессионалов! Непрофессионалам тут делать нечего!

(3) И. Ароян (презрительно): А вы научитесь себя вести. «Звезда»…

Ф. Киркоров (рифмуя): Да… Пизда!

2. Каково значение идиомы «по хую» в современном русском языке и в каком значении употреблена эта идиома во фразе «А? Да мне… да мне по хую, как вы напишете… Так же, как и вы…». Можно ли считать, что она используется для оскорбления адресата данной реплики?

3. Как характеризуется употребление слова «пизда» в следующем контексте:

(4) И. Ароян (презрительно): А вы научитесь себя вести. «Звезда»…

Ф. Киркоров (рифмуя): Да… Пизда!

4. Можно ли квалифицировать слово «сиськи» в следующем ниже контексте как неприличное?

(5) Ф. Киркоров (обращаясь к И. Ароян): Я не хочу, чтобы вы меня фотографировали. Вы мне надоели. Меня раздражают ваша розовая кофточка, ваши сиськи и ваш микрофон.

5. Каково значение слова «подворотня» в следующем контексте:

(6) Ф. Киркоров: На пресс-конференцию к звездам нужно приходить подготовленными, а не так, как вы, – вчера у подворотни, а сегодня здесь, на втором ряду.

Можно ли считать, что оно используется для оскорбления адресата данной реплики?

Специалисту была предоставлена копия стенограммы выступления Ф. Киркорова на пресс-конференции в Ростове-на-Дону и соответствующая видеозапись. В процессе исследования использовались методы изучения семантики и стилистики текста, разработанные в лингвистике текста, лингвистической и лексической семантике.

На поставленные вопросы специалист ответил следующим образом:

1. «Оскорбление как речевой акт обязательно направлено на конкретное лицо – адресата оскорбления. То есть речевой акт оскорбления требует использования соответствующих неприличных выражений, направленных (адресованных) конкретному лицу. Кроме того, речевой акт оскорбления предполагает, что говорящий приписывает адресату отрицательную характеристику (одну или несколько).

2. Во фразе (1) «Ф. Киркоров: <…> Меня раздражают ваша розовая кофточка, ваши сиськи и ваш микрофон» И. Ароян не приписывается никаких отрицательных характеристик, выраженных в неприличной форме (см. также ответ на вопрос № 5). Во фразе (2) «Ф. Киркоров: «А? Да мне… да мне по хую, как вы напишете… Так же, как и вы… Я не люблю непрофессионалов! Непрофессионалам тут делать нечего!» – И. Ароян приписывается отрицательная характеристика – непрофессионализм, при этом используется слово литературного русского языка, которое не относится к числу неприличных. Фраза (3) «И. Ароян (презрительно): «А вы научитесь себя вести. «Звезда». – Ф. Киркоров (рифмуя): Да… Пизда!» многозначна: это может быть и приписывание И. Ароян отрицательной характеристики, и языковая игра. Только говорящий может пояснить, что он имел в виду.

3. Идиома «по хую» (кто-либо/что-либо, кому-либо) употреблена во фразе «А? Да мне… да мне по хую, как вы напишете… Так же, как и вы…» в значении «говорящий дает понять адресату, что он исключает то, что напишет адресат, из своей личной сферы», то есть Ф. Киркорову безразлично, что о нем напишет журналистка. Продолжение фразы «Так же, как и вы…» указывает на то, что говорящему безразлична и сама журналистка. Фразу «А? Да мне… да мне по хую, как вы напишете… Так же, как и вы…» нельзя рассматривать как оскорбление, поскольку в ней адресату не приписывается никаких отрицательно оцениваемых характеристик.

4. Слово «пизда» в контексте «И. Ароян (презрительно): А вы научитесь себя вести. «Звезда». – Ф. Киркоров (рифмуя): Да… Пизда!» допускает различные интерпретации. При одном понимании И. Ароян в неприличной форме приписывается некоторая характеристика. При втором понимании речь идет о языковой игре, основанной на рифме со словом «звезда» и взаимной перебранке. Поскольку речевой акт Ф. Киркорова состоит из одного слова и следует после частицы «да», употребленной в значении реакции-согласия, по контексту невозможно установить, что конкретно имеется в виду – приписывание характеристики или языковая игра с перебранкой. Это тот случай, когда лишь говорящий может пояснить то, что имелось в виду.

5. Слово «сиськи» в контексте «Ф. Киркоров (обращаясь к И. Ароян): Я не хочу, чтобы вы меня фотографировали. Вы мне надоели. Меня раздражают ваша розовая кофточка, ваши сиськи и ваш микрофон» с точки зрения стилистики относится не к неприличным, а к просторечным словам.

6. Интерпретация метафоры «подворотни» как оскорбления определяется метафорическими следствиями. Поскольку рассматриваемый контекст не позволяет однозначно определить эти следствия, установить, в каком значении употреблена метафора «подворотни», не представляется возможным. Следовательно, эта метафора не может однозначно рассматриваться как оскорбление адресата данной реплики».

Думаю, читатель помнит, что данное заключение вызвало бурю негодования в обществе. В кругу экспертов-лингвистов и исследователей разгорелась дискуссия. Именно эта дискуссия нам и интересна. Начну с того, что дискуссии (как и скандала) не было бы, будь заказчик более корректен и профессионален при составлении вопросов. Специалист, выполнявший исследование, был поставлен в трудное положение – ему предстояло ответить на вопрос: «Предполагает ли оскорбление какого-либо лица приписывание ему каких-либо характеристик? Какова цель оскорбления? Приписываются ли какие-либо характеристики И. Ароян в следующих фразах из пресс-конференции Киркорова». На первый взгляд вопрос кажется достаточно корректным: его цель – установление признаков, необходимых для констатации факта оскорбления. Однако в подобном вопросе не должно звучать слов «оскорбление», «оскорбительный», «оскорблять» и т. д., так как само понятие «оскорбление» имеет как общекультурное, так и юридическое толкование, а они не всегда совпадают.

Перед лингвистом нельзя ставить вопросы, в которых имеются слова «оскорбление», «оскорбительность», «оскорбить». У него следует спрашивать лишь о признаках оскорбления: приличности/неприличности формы, направленности/ненаправленности на личность адресата речи, а также о способности фразы унизить его честь и достоинство.

Когда лингвиста просят установить степень оскорбительности или способность оскорбить, то все ждут от него апелляции к понятию оскорбления в общекультурном смысле – как нанесению психологической травмы, связанной с унижением достоинства личности. Средств, которыми может быть нанесена такая травма, множество. Это и намеки, и жесты, и вербальные образы. Так, во фразе «Имею основания сомневаться в вашей порядочности» говорящий не утверждает, а явно намекает на непорядочность адресата речи. Этот намек, безусловно, задевает честь слушающего, наносит ему ту самую психологическую травму, именуемую оскорблением. Однако с правовой точки зрения фраза оскорблением не является: в ней не содержится неприличных слов. Что должен делать лингвист? По логике, в данном случае он констатирует речевое оскорбление, поскольку руководствуется общекультурными, но не юридическими понятиями.

Однако в случае с заключением профессора Баранова все было иначе. Слово «оскорбление» в вопросе прозвучало, и общественность ожидала, что специалист-гуманитарий вынесет «гуманное» решение – но он вынес правовое. То есть при определении понятия оскорбления профессор Баранов обратился к Уголовному кодексу: «С семантической точки зрения оскорбление содержит два важнейших компонента. Во-первых, адресату оскорбления приписывается какая-то отрицательная характеристика (вне зависимости от того, соответствует это реальности или нет). Во-вторых, эта отрицательная характеристика вербализуется (выражается) в неприличной форме». Верно ли он поступил?

Думаю, верно. Когда заказчик заключения проявляет юридическую некорректность, опытный эксперт ее исправляет (подобные случаи мы подробно рассмотрим во второй части настоящей книги). Заказчик-юрист не дал юридического пояснения термину «оскорбление». Эксперт же понимал, что делает заключение, которое будет фигурировать в судебном процессе по ст. 130 УК РФ, – следовательно, апеллировать к общекультурному понятию оскорбления не было смысла: суд руководствуется только правовыми критериями.

Но общественность не оценила такой «чрезмерной» опытности и компетентности профессора Баранова и дала лингвистическому заключению однозначную квалификацию – «заказное», «купленное». Что, на мой взгляд, несправедливо.

В экспертной лингвистической среде бытовали разные мнения по поводу данного заключения. Одни отстаивали профессионализм автора заключения, другие, напротив, негодовали и апеллировали к общекультурным ценностям. Предлагаю сравнить высказывания двух экспертов:

«Все серьезные ученые, профессора, доктора филологических наук, в том числе профессора нашей кафедры: Людмила Алексеевна Введенская, Николай Павлович Колесников, и московские профессора во многих своих работах и трудах сходятся во мнении, что существует так называемая матерная, или табуированная, лексика. Она зафиксирована во многих словарях. Вот передо мной лежит “Большой словарь мата”, том первый. Лексические и фразеологические значения слова на «х». Я произношу слово «х», не называя гласные в корне. Так вот, все сходятся во мнении, что существует табуированная лексика. Ее количество порядка 35 единиц, вообще, в целом. Она перечислена. Из них 12 единиц считаются запретными. А из 12 единиц 7 единиц, в которые попадают как раз слова на «х» и на «п», использованные на конференции, вообще не подлежат обсуждению. Эта лексика, по мнению большинства языковедов и лингвистов, в публичной речи использоваться не должна. И я не знаю, чтобы кто-то написал серьезную работу, где бы было сказано, что в публичной речи могут звучать эти 7 табуированных слов, в том числе на «х» и на «п». <…> Я согласна с позицией слушателя, в этом случае действительно прозвучали оскорбительные для журналистки слова. И журналистка отреагировала вполне адекватно на то, что она услышала. Но, я думаю, та полемика, которая развернулась вокруг слов на «х» и «п», немного смехотворна. Потому что ясно, что журналистке нанесено оскорбление, и ясно, что в этом должен разбираться суд».

Рахимкулова Галина Федоровна, кандидат филологических наук, заведующая кафедрой языка СМИ и рекламы факультета филологии и журналистики Ростовского государственного университета[26]

«Эксперта, доктора филологических наук А.Н. Баранова, никто не спрашивал, относятся ли употребленные Ф. Киркоровым матерные слова к нормативной лексике. Для этого действительно эксперт-лингвист не нужен. И без юриста, и без лингвиста ясно, что сквернословие в общественном месте – это хулиганство. Но речь-то шла не о статье «хулиганство», а о статье «оскорбление». Понятие «оскорбление» определено в законе, и именно этим определением, согласно общим нормам права, нужно руководствоваться. А мы уже убедились на примере слова «пропаганда», что в законе слова могут использоваться в значении, далеком от общеязыкового. И иной раз расшифровать толкование понятия, данное в законе, и соотнести это толкование с конкретной ситуацией может только лингвист. Как же определяет «оскорбление» ст. 130? А вот как: «Оскорбление, то есть унижение чести и достоинства другого лица, выраженное в неприличной форме». Если внимательно прочитать эту экспликацию, становится очевидно, что оскорбление как уголовное преступление имеет два признака: во-первых, высказывание самим своим содержанием должно унижать честь и достоинство другого лица и, во-вторых, оно должно иметь неприличную форму. Например, если человека называют б****, все равно, в прямом или переносном смысле, – то это, в смысле УК, оскорбление, поскольку это слово а) указывает на аморальное поведение и б) непристойно. А вот как быть с высказыванием Киркорова «Мне по х**, что вы напишете»? Форма-то неприличная, спору нет, а вот смысл? Это высказывание означает: «Мне безразлично, что вы напишете». Разве этот смысл унижает честь и достоинство? А одной неприличной формы, в соответствии с процитированным толкованием, недостаточно для статьи «Оскорбление». И разве лингвист виноват, что законодатель именно так определил понятие оскорбления? Пригласил бы его, лингвиста, когда обсуждалась новая редакция УК! Лингвист сказал бы ему, что очень легко переформулировать экспликацию слова «оскорбление» так, чтобы под нее подпадало то, что произнес Киркоров. Например, «имеющие неприличную форму высказывания, жесты, рисунки и т. п., которые по своему содержанию или по самой своей форме направлены на унижение чести и достоинства другого лица». Ведь, судя по комментариям к УК, законодатель подразумевал что-то в этом роде. Но пока-то мы имеем дело с тем, что написано в законе сейчас, так что извините».

Ирина Левонтина, старший научный сотрудник Института русского языка им. В.В. Виноградова РАН[27]

Теперь рассмотрим заключение профессора Баранова в содержательном аспекте. Фраза «Да мне… да мне по хую, как вы напишете» совершенно верно оценена как высказывание, содержащее неприличное слово («по хую»). Однако заключение о том, что фраза не унижает напрямую достоинство адресата речи, поскольку не содержит характеристики его как личности, весьма спорно, но не лишено оснований. Как уже было сказано, эксперты практикуют два подхода к идентификации фактора «унизительности»: одни специалисты отождествляют понятия «порочащие сведения» (согласно Постановлению Пленума ВС) и «высказывание, унижающее честь и достоинство», другие их жестко разграничивают. Профессор Баранов принадлежит скорее первому «лагерю»: унизительность для чести и достоинства констатирует только при наличии в спорной фразе отрицательных характеристик адресата речи, фактически – при наличии порочащей информации. Итак, оставим за Н.А. Барановым право придерживаться своей научной позиции.

Правда, в случае с фразой «Да мне… да мне по хую, как вы напишете» дополнительно следовало рассмотреть вопрос о так называемой оскорбительной эмоциональной окраске, которая в современной судебной практике приобретает статус самостоятельного признака. На мой взгляд, в данном случае имело место выражение презрения, пренебрежения, что может быть истолковано именно как оскорбительная эмоциональная окраска. Достаточно ли неприличной формы и оскорбительной окраски для констатации оскорбления – решать суду.

В другом фрагменте: «Я не люблю непрофессионалов! Непрофессионалам тут делать нечего!» – и далее: «На пресс-конференции к звездам надо приходить подготовленными. А не так, как вы: вчера у подворотни, а сегодня здесь, на втором ряду…», – адресат речи обвиняется в непрофессионализме, что, безусловно, есть признак унижения. Однако в рассмотренном высказывании нет ни одного неприличного слова. Вот почему данную фразу сложно признать оскорбительной. Но и здесь следует вспомнить об оскорбительной эмоциональной окраске, которая, как мне кажется, имела место.

Я соглашусь с позицией профессора Баранова по поводу фрагмента «Да… Пизда!». Здесь действительно сложно утверждать, что слово «пизда» (будучи, безусловно, неприличным) прозвучало как характеристика адресата речи. Скорее имела место языковая игра, метко названная в заключении «вялой перебранкой». Предлагаю вниманию читателя мнение еще одного опытного эксперта:

«И. Ароян: «А вы научитесь себя вести. «Звезда». – Ф. Киркоров: «Да… Пизда!» А может, так: «А вы научитесь себя вести. «Звезда». – Ф. Киркоров: «Да, пизда!» Очевидно, что второй вариант дает все основания для квалификации фразы как прямого оскорбления адресата. Первый вариант в этом смысле менее однозначен. Его направленность на адресата (без чего квалификация речевого действия как оскорбления вряд ли возможна) вероятностна и труднодоказуема при отрицании этого самим ответчиком».

Н.Д. Голев, доктор филологических наук, профессор, зав. лабораторией юрислингвистики и документоведения Кемеровского госуниверситета[28]

Единственный фрагмент заключения, где я усматриваю ошибку, выполнен по следующему высказыванию: «Вы мне надоели. Меня раздражают ваша розовая кофточка, ваши сиськи и ваш микрофон». Профессор Баранов отказывает данному высказыванию в неприличности (квалифицируя слово «сиськи» как просторечное) и обходит молчанием вопрос о направленности на честь и достоинство адресата речи. К неприличным словам и выражениям автор заключения отнес обсценные слова (мат), а также «некоторые метафоры фауны (например, «свинья», «козел»), неологизмы, образованные в результате языковой игры и содержащие аллюзию на неприличные или обсценные слова (например, «демократ») и некоторые другие типы лексем». Я не могу согласиться, что слово «сиськи» приличнее слов «козел» и/или «демократ» (в оскорбительном переносном значении). Слово «сиськи» (соглашусь с профессором Барановым) является просторечным, вернее, грубопросторечным – и именно потому неприличным.

Сложнее вопрос о содержании данного слова. Как известно, слово «сиськи» обозначает женскую грудь. Во фразе «Меня раздражают ваши сиськи…» говорится о том, что 1) у адресата речи есть грудь, 2) они не нравятся говорящему. Слово «сиськи» не содержит никаких дополнительных «унижающих» или «обижающих» смыслов: сиськами специально не называют искусственную грудь или грудь небольших размеров. У слова «сиськи» в русском просторечии самая широкая применимость – вплоть до положительно-оценочной («хорошая», «большая» грудь – синоним «дойки»). Сама по себе фраза «У вас сиськи!» ровным счетом ничего не сообщает.

Однако фраза «Вы мне надоели. Меня раздражают ваша розовая кофточка, ваши сиськи и ваш микрофон» (как и все остальные) произнесена с оскорбительной эмоциональной окраской (эмоцией презрения), которая и может быть расценена судом как условие для констатации оскорбления.

К сведению читателя: суд признал Ф. Киркорова виновным по части 2 статьи 130 УК РФ (Оскорбление в публичном месте) и обязал его выплатить штраф в размере 60 тысяч рублей.

Вы можете убедиться, насколько неоднозначными могут быть последствия непонимания специфики вербальной деятельности. Скандальную славу заключение профессора Баранова приобрело, как мне кажется, именно благодаря тому, что в фокусе исследования оказался многозначный термин (оскорбление), предполагающий общекультурное, этическое значение и строгое юридическое толкование – не всегда пересекающиеся. Лингвист оказался на распутье: либо строго следовать логике своей гуманитарной науки, близкой общекультурной сфере, либо (понимая суть происходящего) дать речевому материалу правовой комментарий – без оглядки на морально-этические ценности. В первом случае лингвист корректен как ученый; во втором – как судебный эксперт.

Очевидно, что эксперта нельзя ставить в такое положение. Потому еще раз напомню читателю: вопросы типа «Является ли данное высказывание оскорбительным (оскорблением, оскорбляющим)?» или «Может ли фрагмент опорочить честь и достоинство гражданина?» недопустимы. У лингвиста следует выяснять лишь наличие признаков оскорбления, не используя при этом сам термин «оскорбление» ввиду двойственности его толкования.

2. Судебно-лингвистическая экспертиза по криминальным проявлениям экстремизма

Когда возникает необходимость в заключении лингвиста?

В главе 2 мы рассмотрели положения Федерального закона «О противодействии экстремистской деятельности», статьи Уголовного кодекса РФ, предусматривающие ответственность за криминальные проявления экстремистской деятельности. Напомню основные виды деятельности, квалифицируемой как экстремизм:

1. насильственное изменение основ конституционного строя и нарушение целостности РФ;

2. подрыв безопасности РФ;

3. захват или присвоение властных полномочий;

4. создание незаконных вооруженных формирований;

5. осуществление террористической деятельности;

6. осуществление массовых беспорядков, хулиганских действий, актов вандализма по мотивам идеологической, политической, расовой, национальной или религиозной вражды, а равно по мотивам ненависти или вражды в отношении какой-либо социальной группы;

7. финансирование экстремистской деятельности либо иное содействие ее совершению;

8. возбуждение расовой, национальной или религиозной розни, а также социальной розни, связанной с насилием или призывами к насилию;

9. унижение национального достоинства;

10. пропаганда исключительности, превосходства либо неполноценности граждан по признаку их отношения к религии, социальной, расовой, национальной, религиозной или языковой принадлежности;

11. словесные побуждения, направленные на формирование у индивида установки, желания не соблюдать законы государства (верующему внушается, например, что существующий государственный строй греховен, так как основан сатаной, а поэтому соблюдать его законы – преступление перед истинной верой); отказаться от прохождения действительной военной или альтернативной службы; отказаться от исполнения обязанностей, установленных семейным законодательством России; воздержаться от работы в государственных учреждениях; отказаться от уплаты налогов; участвовать в активных действиях против представителей власти;

12. публичная клевета в отношении лица, занимающего государственную должность Российской Федерации или государственную должность субъекта Российской Федерации, при исполнении им своих должностных обязанностей или в связи с их исполнением, соединенная с обвинением указанного лица в совершении экстремистских деяний при условии, что факт клеветы установлен в судебном порядке;

13. применение насилия в отношении представителя государственной власти либо угроза применения насилия в отношении представителя государственной власти или его близких в связи с исполнением им своих должностных обязанностей;

14. создание и (или) распространение печатных, аудио-, аудиовизуальных и иных материалов (произведений), предназначенных для публичного использования и содержащих хотя бы один из признаков, предусмотренных законом для экстремистских деяний;

15. публичные призывы к перечисленным видам деятельности, а также публичные призывы и выступления, побуждающие к осуществлению указанной деятельности, обосновывающие либо оправдывающие совершение данных деяний.

Для установления признаков последних восьми видов экстремистской деятельности необходимы познания в области лингвистики.

Призыв, пропаганда, побуждение, угроза, клевета представляют собой виды и жанры речевой деятельности. Следовательно, они строго определяются лишь терминами и методами языкознания.

Важно также отметить, что в делах об экстремизме ключевым этапом следствия является установление субъективной стороны, которая в данном случае характеризуется прямым умыслом – наличием в действиях осознанной цели возбудить национальную, расовую или религиозную вражду, унизить достоинство человека по признаку национальной, конфессиональной или социальной принадлежности.

Прямой умысел в вербальных (словесных) актах экстремистской деятельности (призыв, пропаганда) может быть обнаружен методами лингвистического анализа. Юридическое понятие прямого умысла в случае с вербальными преступлениями тесно соотносится с лингвистическими категориями коммуникативного намерения автора. Как выяснить, осознавал ли говорящий, что осуществляет экстремистскую пропаганду? Признание (или отрицание) фактора осознанности самим говорящим процессуально малозначимы. Прямой умысел нужно доказать! Для этого необходимо обратиться к материальному свидетельству экстремистской деятельности – тексту, провести строгий лингвистический анализ его интенционально-авторской составляющей. Необходимо выяснить, в чем заключалась цель автора, для чего он осуществлял речевую деятельность, желал ли воздействовать на окружающих, внушить им какую-либо мысль.

Отсутствие у оратора прямого умысла на совершение акта экстремистской деятельности освобождает его от уголовной ответственности. Действия оратора в этом случае не являются экстремизмом.

Лингвистический анализ авторского коммуникативного намерения проходит по двум исследовательским направлениям: собственно лингвистическому (формально-семантическому, логико-грамматическому) и психолингвистическому. В рамках лингвистического исследования оценивают степень внутренней организованности текста, его структурированность; кроме того, перед лингвистом стоит задача охарактеризовать тип внутренней организации текста и функциональную направленность такого построения. Психолингвистическое исследование рассматривает авторскую позицию и методы ее выражения, а также возможную психологическую реакцию читателя: оказано ли на его сознание речевое воздействие.

Перечислим основные признаки текста, обладающего коммуникативной направленностью и созданного с четким осознанием цели, т. е. с прямым умыслом:

1. Наличие в тексте формулировки его главной мысли и задачи. Очень трудно выявить коммуникативную направленность в тексте, где нет подчиненности одному ведущему тезису, одной идее. При чтении такого произведения создается впечатление потока сознания, бесцельной и неорганизованной речи. Наличие же главной мысли и постановка четкой задачи текста свидетельствует об осознанности речепорождения. Причем ведущий тезис или задача могут и не иметь явной формулировки. В этом случае лингвист должен рассмотреть вариант подспудной формулировки идеи и задачи, когда читателя по ходу чтения текста подводят к самостоятельному осознанию и формулированию ведущей мысли и цели произведения.

2. Наличие композиции. Композиция – это внутренняя структура текста, организация частей в составе целого. Сам факт четкой организации текста говорит о его продуманности и подготовленности. Кроме того, лингвисту необходимо установить тип композиции, ее функциональную направленность. Экстремистские тексты имеют композицию убеждения. Подобный способ организации текста мы уже рассмотрели (концепция В.П. Шейнова, глава 2). Остается лишь дать небольшой пример организации текста по фазам убеждения (табл. 3–2).

3. Наличие аргументативного аппарата. Как и в случае с композицией, наличие в тексте системы аргументов свидетельствует о продуманности речи и стремлении автора убедить читателя в чем-либо. Даже если аргументация выстроена неэффективно, то уже сама попытка привести и систематизировать аргументы будет доказательством целенаправленности и осознанности действий оратора.

4. Использование средств речевого воздействия. Одним из доказательств наличия у автора текста или оратора осознанного коммуникативного намерения является использование речевых средств манипулирования, воздействия на сознание адресата речи, поскольку это свидетельствует о предварительной целенаправленной и трудоемкой обработке текста. В главе 1 уже рассматривались некоторые методы речевого манипулирования сознанием. Они вполне применимы для анализа экстремистской литературы.

Стратегия многовекторного воздействия реализуется в стремлении «атаковать» читателя (слушателя) сразу по нескольким позициям: предлагать разные типы аргументов, апеллировать к разным чувствам, провоцировать смену эмоций – от страха перед опасностью (например, засилье какой-либо нации) до надежды на избавление и радости предполагаемой победы.

При этом на читателя активно оказывается психологическое давление. К собственно речевым способам реализации этого приема относятся изобразительно-выразительные средства языка:

• метафоры – слова в переносном значении (враждебная нация может быть названа стаей волков);

• эпитеты – образные определения (эта же нация характеризуется как дьявольская, зверская, кровожадная и т. п.);

• гиперболы – преувеличения (о враждебной нации говорится как о полчищах, миллиардах);

• повторы (когда центральный тезис или призыв повторяются в тексте несколько раз);

• анафоры – единоначатия (несколько фраз подряд начинаются одинаково, что оказывает программирующее воздействие на сознание читателя: «НЕТ – мы не позволим им (имеется в виду национальная группа) и дальше пожирать нас! НЕТ – мы не позволим оккупировать НАШУ Родину! НЕТ – мы не оставим без защиты НАШИХ детей!».

Не меньшее психологическое давление оказывают визуально воспринимаемые речевые элементы: выделения, знаки препинания (см. пример анафоры).

Нередко авторы идеологической литературы прибегают к эксплуатации личных качеств адресата. Например, тяжелую социальную обстановку, настороженное отношение граждан к власти, социальное расслоение российского общества экстремисты могут умело использовать для разжигания социальной розни: «Сегодня Россия на грани развала: прогнили все основы – законы, армия, семья… Пора с оружием в руках разогнать эту плесень!» Выше было описано, как экстремисты используют особенности юношеской психики – возрастную агрессивность, стремление к самоутверждению. Причем в этом случае авторы действуют внешне ненавязчиво, создавая эффект самостоятельного принятия решения адресатом речи. На самом же деле решение читателя предугадано, соответствующий психологический мотив скрыто уже актуализирован.

Тактику психического автоматизма в применении к вербальным проявлениям экстремизма мы уже рассматривали на примере листовки с фразой: «Папа, ты защитишь меня от черных?» (глава 2, «Что считается призывом?»). Остается сказать о том, что эксплуатироваться подобным образом может не только родительский инстинкт, но и стремление к самосохранению, усилению собственной значимости. Текст листовки может быть таким: «*** (название нации) скоро перебьют нас всех из-за угла! Нас – великую русскую нацию. Нет, мы покажем им, кто в доме хозяин!».

Коммуникативная направленность текста исследуется и путем анализа авторской позиции. Данную часть экспертизы следует проводить с использованием психолингвистических методик. Важно установить отношение автора к теме, его личностные комплексы, разграничить сознательные и бессознательные действия, определить мотивацию. Причем необходимо учитывать, что выражение авторской позиции можно усмотреть в любом элементе текста: в композиции, особенностях аргументации, выборе стилистических средств, некоторых дополнительных характеристиках.

Если речь оратора (как и текст публициста) логично выстроена, а доводы аргументированы; в ходе выступления сформулированы задача и основная мысль; если оратор усилил убеждающую силу своего выступления средствами речевого воздействия – то в его действиях однозначно усматривается прямой умысел. Обнаружение всех этих признаков текста входит в компетенцию эксперта-лингвиста.

В новой редакции Федерального закона «О противодействии экстремистской деятельности» появляется дополнительная категория, близкая категориям направленности текста и коммуникативного намерения автора, – «предназначенность» текста. Эта категория актуализируется в связи с фактическим расширением круга лиц, потенциально несущих ответственность за осуществление экстремистской деятельности. Так, первая редакция закона предусматривала ответственность только за фактическое распространение (или содействие этому распространению) экстремистских материалов. Автора материалов, не участвовавшего в их публикации, распространении, к ответственности привлечь было сложно.

При подготовке поправок законодатель заполнил этот пробел:

«Автор печатных, аудио-, аудиовизуальных и иных материалов (произведений), предназначенных для публичного использования и содержащих хотя бы один из признаков, предусмотренных статьей 1 настоящего Федерального закона, признается лицом, осуществлявшим экстремистскую деятельность, и несет ответственность в установленном законодательством Российской Федерации порядке <…>».

Федеральный закон «О противодействии экстремистской деятельности» (с изменениями на 27 июля 2006 года). Ст. 15. Ответственность граждан Российской Федерации, иностранных граждан и лиц без гражданства за осуществление экстремистской деятельности

Теперь с новым понятием «предназначенность для публичного использования» предстоит разобраться на практике. Несложно идентифицировать предназначенность текста, технически подготовленного к тиражированию или хотя бы переданного в типографию. Но как быть в случае, если текст предположительно экстремистского содержания найден среди личных вещей автора в виде обычной распечатки, сделанной на домашнем принтере? Предположим даже, что этот текст уже «ходит» по улицам города, но факт передачи текста от автора к распространителю не всегда очевиден. Здесь поможет методика (пусть даже и вероятностная) идентификации предназначенности текста исходя из самого текста, его формы и содержания.

Доказательно разграничить интимную (дневниковую) запись и публичный (предназначенный для публичного использования) текст – задача специалиста в области лингвистики.

Наиболее эффективным аргументом подсудимого может стать следующий: «Этот текст является фрагментом моего личного дневника, это мои размышления, я это делаю для “себя”».

На первый взгляд, различия между жанрами интимного (дневникового) и «публичного» текста очевидны. Однако на деле разграничить их довольно трудно по одной простой причине: дневниковая запись, какой бы «интимной» она ни была, всегда является адресной[29]. Это означает, что она всегда адресована «другому», и в этом она парадоксально близка публичному тексту. Дневниковая запись подчиняется общему закону письменной речи и речи вообще: если что-то сказано или, тем более, написано – оно должно быть услышано или прочитано, иначе человеческая речь как феномен не имела бы смысла.

Дневниковую запись от публичного текста принципиально отделяет тип адресата: дневник мы ведем для себя, а листовку пишем для других. Автор и читатель личного дневника либо совпадают, либо очень близки друг другу – и этот важный момент обусловливает все конститутивные свойства дневниковой записи как жанра.

Человек в течение жизни участвует в двух видах коммуникации: «вертикальной» и «горизонтальной». Первый тип коммуникации – общение с «вышестоящим» сознанием (родители, учителя), более опытным, знающим, сильным. Второй тип – общение с себе подобными (друзьями), субъектами не столь опытными и сильными, как учитель или наставник, но более «понимающими». В процессе ведения дневника реализуются оба типа общения[30].

Мы уже говорили, что дневник может вестись собственно «для себя» – например, человеком, который только что пережил нечто и хочет пересказать произошедшее. Дневниковая запись в этом случае выполняет функцию «рационального очищения своих страстей»[31]. Человеку просто необходимо письменно оформить свои переживания. Словесная форма нередко помогает лучше объяснить жизненные события самому себе. Ощущение, названное словами и сформулированное в виде предложения, доступнее для понимания. Потому-то нередко говорят о психотерапевтическом эффекте дневника. Обозначим этот «горизонтальный» тип дневниковой записи формулой «Я – Я», т. е. общением идентичных сознаний.

Однако дневник живет не только в момент написания, в большей мере свою ценность он обнаруживает по прошествии некоторого времени, когда автор его перечитывает. Создавая дневниковую запись, многие авторы осознают, что будут перечитывать – но после, когда пройдет время, изменится сознание, прибавится жизненного опыта. Авторы, ведущие дневник с такой установкой, реализуют «вертикальный» тип общения: они пишут для себя, но уже «себя помудревшего». Такая установка отражается и на стиле записей: они становятся более литературными, структурированными, как будто объясняющими и убеждающими «кого-то». Оглядка на «старшего» заставляет автора дневника сдерживать эмоции, более тщательно подбирать слова. Обозначим такой тип дневниковой записи формулой «Я – ТЫ».

Несмотря на описанные отличия дневника типа «Я – Я» от вида «Я – ТЫ», в них неизменно главное – интимность. Помудревший автор смотрит на себя молодого благосклонно, вспоминает свое состояние. И этот «молодой», пишущий дневник, знает о заведомой благосклонности «старшего», о том, что он ничего не забудет и не осудит – потому и тональность текста дневника доверительная, исповедальная, рассчитанная на читателя, хорошо знающего и понимающего автора. Иногда девочки в качестве «ТЫ», читающего дневник, представляют мать, лучшую подругу или будущего мужа[32]. Несмотря на некоторую «олитературенность» такого варианта, дневник сохраняет основные стилистические признаки личного, интимного.

Между тем существуют и «публичные» дневники, предназначенные для свободного (или относительно свободного) чтения. Таковы дневники писателей, общественных деятелей. Однако подобные дневники чаще публикуются после смерти автора, ведутся они все же больше для себя. Радикальной формой публичного дневника являются так называемые «блоги» – персональные дневники, которые ведутся в Интернете, они доступны для чтения и комментирования в режиме реального времени. С точки зрения тематического состава записи в дневниках-блогах мало чем отличаются от интимных дневников. В блогах обсуждаются случаи из жизни, любовь, семейные и дружеские отношения. Нередко темой блогов становятся проблемы политики, экономики, религии, что вполне допустимо и для интимного дневника. Важнее другое: дневники-блоги отличает от интимных дневников стилистика.

Я сейчас, конечно, не имею в виду такие стилистические особенности, как заголовки или наличие прямых обращений типа «Граждане!», «Внимание!» – подобные тексты не требуют особого исследования на предмет предназначенности/непредназначенности для публичного использования. Внимания экспертов заслуживают лишь тексты с неявной предназначенностью.

Именно стиль, манера письма разделяет интимный текст и произведение, предназначенное для публикации.

На примере блогов я попытаюсь продемонстрировать, как убывает степень интимности теста и усиливается его «публичность». Рассмотрим для начала такую запись из дневника-блога:

«Наверное, каждый хоть раз, да заглядывал в книжки типа: «Магия имени», «Знаки зодиака», «Древние гороскопы». Так вот, что получается… Если заметить, то очень много людей на самом деле соответствуют тем описаниям характера, манерам поведения, восприятия окружающего мира, о которых пишут в таких вот книженциях <…>»

Обращает на себя внимание общезначимость обсуждаемой темы («Наверное, каждый хоть раз…»). На первый взгляд именно она свидетельствует о публичной направленности текста. Однако общезначимые темы могут вполне комфортно соседствовать с глубоко личными, исповедальными фрагментами дневника интеллектуала. Таковы, например, дневники князя Петра Вяземского, академика Дмитрия Лихачева, писателей Федора Достоевского, Юрия Олеши.

С моей точки зрения, большего внимания в процитированной дневниковой записи заслуживает не общезначимость темы, а «общеотнесенность» текста. Дневниковые записи, в том числе и писательские, какую бы общезначимую тему они ни развивали, почти всегда имеют фактологический зачин – упоминание о конкретном событии в жизни автора, ставшем для него поводом к размышлению. Например:

«Вчера встретил Машу. Как она изменилась! И что с нами делают годы… А ведь пока молоды – мы и не задумываемся о старости, а она меж тем НЕИЗБЕЖНА, причем страшно неизбежна… и т. д.»

Приведенный же отрывок из «публичного» дневника-блога явно нефактологичен: запись начинается с общего рассуждения, без указания на личный авторской стимул к написанию, что более соответствует стилю журнальной статьи.

К понятию фактологичности близко понятие реалистичности, соотносимое с жанром дневниковой записи: в дневнике нет места вымыслу, художественной (эстетизированной) игре воображения[33]. Дневник – это размышления о себе и о мире. Смысла в «выдуманном» дневнике, пожалуй, нет – а если таковой и создается, то он уже не может считаться в строгом смысле дневником (даже если записи датированы), скорее, перед нами черновик художественного произведения, готовящегося (возможно, даже неосознанно) к публикации.

Следующий фрагмент из дневника-блога ярчайшим образом демонстрирует различие между интимным текстом и произведением, предназначенным для публикации:

«Я типа встречаюсь с парнем… Типа, потому что он-то уверен, что встречаемся, и его друзья уже тоже, кажется (сегодня познакомилась с ними и все время их поправляла: они называли меня девушкой его, а я говорила, что я просто знакомая). Но… что-то не то… Он милый, хороший, но что-то меня раздражает и не нравится… Может, его вид? Он хорошо зарабатывает, но по его виду этого не скажешь… И как-то не по себе… Хотя, все это неважно, но все равно… И вот: ночевал у меня 2 раза, был секс, ночью я его обожаю, не могу насмотреться, но наутро… Я понимаю, что он мне просто не нравится… Так в чем проблема?»

Во-первых, в данной записи присутствует авторская презентация – короткое представление: «Я типа встречаюсь с парнем…». Автор кратко, в одной фразе как бы вводит в курс своей личной жизни нового незнакомого человека. В интимном дневнике нет смысла представляться. Самому себе? Или самому близкому человеку? О том, что у автора роман, сам он знает хорошо. Будет он об этом помнить и спустя годы, когда возьмется за перечитывание своей хроники.

Во-вторых, ориентацию на публичность в приведенном блоге выдает отсутствие личных имен. В интимном дневнике автор оперирует не общими терминами («парень», «один друг»), а личными именами – потому-то личные дневники тяжелы для чтения. В них многое неясно именно из-за отсутствия пояснений по поводу каждого упоминаемого лица. Чтобы понять, о чем идет речь в дневнике, нужно иметь представление о личном окружении автора, знать имена его родственников, друзей, знакомых. Анализируемый отрывок заведомо писался для «чужака», не знающего (да и не желающего знать) такие детали личной жизни автора, как имена или фамилии его близких.

В-третьих, в блоге использован художественный прием, абсолютно невозможный, если текст пишется «для себя», – намек. В общем, тематически и стилистически анализируемый фрагмент блога очень близок образу девичьего дневника, автор которого также размышляет о любовных отношениях, пытается понять мотивацию и последствия поступков – как своих, так и возлюбленного. Однако заканчивается анализируемая запись совершенно неожиданно для дневникового текста: игривым вопросом «Так в чем проблема?», намекающим на то, что продолжать отношения не стоит и автор вполне может взять инициативу по разрыву в свои руки. Запись в интимном дневнике как раз и должна быть посвящена ответу на вопрос: «Так в чем проблема?». Автору дневника незачем играть с собой. Делая записи, он стремится избавиться от ненужного лукавства и самообмана – предельно все прояснить и выразить. Потому намеки и игривая недосказанность в интимном дневнике совершенно невозможны.

Как и предыдущие типы дневниковых записей, блоговую запись можно обозначить формулой. В данном случае она будет иметь вид «Я – ОНИ», поскольку автор осознанно пишет для публики. Этой установкой на «публичность» обусловлены все те признаки, которые отличают стиль «публичного» дневника от стиля интимного.

Схематически сопоставим стилистические признаки дневниковых записей всей трех исследованных типов (табл. 3–3):

Первый тип письменной речи совершенно непригоден для публичного использования. Второй – может быть опубликован, но самим автором он создавался не для опубликования, иначе в текст как минимум была бы введена авторская презентация, а также изъяты личные имена близких. Третий тип речи предназначен для публикации. Следовательно, степень «публичности» текстов возрастает от типа «Я – Я» к типу «Я – ОНИ».

Признак «предназначенность для публичного использования» имеет градацию: от полного отсутствия до яркой выраженности.

Итак, проведенное сравнительное исследование интимных и публичных дневниковых записей позволило нам обозначить ту грань, которая отделяет текст, не предназначенный для публикации, от произведения, ориентированного на выход в свет.

По результатам исследования разработана система критериев, позволяющих судить о степени проявленности признака «предназначенность для публичного использования». В случае привлечения эксперта для идентификации «предназначенности» текста экспертное задание, как мне кажется, стоит формулировать в виде общего вопроса, не акцентируя внимание специалиста на отдельных признаках текста: «Предназначен ли данный текст, исходя из его формы и содержания, для публичного использования?».

Авторский умысел на публикацию можно установить только лингвистическими методами, исследуя сам текст – его стиль, композицию, содержание. Исключение составляют лишь случаи, когда автор содействовал публикации.

С моей точки зрения, совершенно недопустима формулировка типа: «Может ли данный текст быть опубликован?». Опубликовать можно любой текст, игнорируя при этом мнение автора или вовсе им не интересуясь. Однако при расследовании криминальных проявлений экстремизма ключевой задачей является идентификация именно субъективной стороны деяния, личной позиции, умысла подозреваемого. Автора экстремистского текста нельзя привлечь к ответственности только потому, что его текст набран на печатном станке и готов к тиражированию. В этом случае текст, конечно, «предназначен», для публичного использования. Но «предназначен» он распространителем, а не автором.

Мнение каких специалистов необходимо при разрешении вопросов, касающихся вербальных проявлений экстремизма?

При производстве судебно-лингвистической экспертизы актов криминального проявления экстремизма важно идентифицировать призывы к экстремистской деятельности. Чтобы сориентировать эксперта для выявления призывов именно к экстремистской деятельности, вопросы стоит формулировать не в общем виде: «Содержатся ли в тексте призывы и обращения к гражданам?», – а с конкретизацией, например: «Содержатся ли в тексте призывы к созданию незаконных вооруженных формирований?» Ясно, что лингвист, пользуясь своими профессиональными познаниями, без труда найдет в материале призывы (или констатирует их отсутствие), однако далеко не каждый лингвист понимает, что такое «вооруженные формирования» и какие из них являются незаконными. Без разъяснения подобных понятий лингвистическая экспертиза будет процессуально безрезультатной, поскольку специалист не сможет установить, к чему именно призывает автор текста.

Выхода здесь два. Наиболее простой из них: при составлении вопросов эксперту давать к ним пояснения юридического, социологического, политологического характера. Довольно удачно и ясно такие пояснения сформулированы в уже упоминавшихся методических рекомендациях «Ответственность за криминальные проявления экстремизма», разработанных отделом по надзору за исполнением законов о межнациональных отношениях Генеральной прокуратуры РФ и НИИ проблем укрепления законности и правопорядка. Так, к пункту «Подрыв безопасности РФ» сделано примечание:

«Согласно Закону РФ «О безопасности» от 5 марта 1992 года (в редакции от 25 июля 2002 года), “безопасность – это состояние защищенности жизненно важных интересов личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз”. К основным объектам безопасности Законом отнесены личность – ее права и свободы, общество – его материальные и духовные ценности, государство – его конституционный строй, суверенитет и территориальная целостность. Указанные понятия определены в Конституции РФ (глава 1 «Основы конституционного строя», глава 2 «Права и свободы человека и гражданина»). Об экстремистском характере деятельности религиозного объединения можно говорить, например, в том случае, если в связи с осуществлением религиозной доктрины наносится ущерб здоровью его членов, их призывают отказаться от исполнения гражданских обязанностей».[34]

Однако за такую простоту заказчикам экспертизы придется расплачиваться процессуальной некорректностью: на судебном разбирательстве сторона защиты вправе расценить подобные пояснения следственных органов как попытку оказать давление на эксперта, направить его исследовательскую деятельность в определенное русло. К слову сказать, такие пояснения действительно не только помогают лингвисту, но и оказывают серьезное давление.

Есть и второй выход из сложившейся ситуации, процессуально более корректный, но и более затратный – комплексная экспертиза. В этом случае лингвист работает в тандеме с политологом, социологом и независимым правоведом. Функция лингвиста – выявить призывы, определить дословно по тексту, к чему именно призывает автор. Далее к работе подключаются политолог, социолог и правовед[35]: они дают действиям, к которым осуществлен призыв, юридическую, политологическую и социологическую оценку – придерживаясь строгих понятийных и терминологических норм своих отраслей знания.

Продемонстрируем, как это может выглядеть на практике. За основу возьмем приведенный выше (глава 2, «Что считается призывом?») фрагмент из статьи «Самая конструктивная партия».

Предположим, перед экспертной комиссией поставлен вопрос: «Содержатся ли в тексте призывы к действиям, направленным на насильственное изменение основ конституционного строя и нарушение целостности РФ, подрыв безопасности РФ, захват или присвоение властных полномочий, создание незаконных вооруженных формирований, осуществление террористической деятельности <и т. д.>?».

Первичное заключение лингвиста: «В тексте содержится скрытый призыв к (1) захвату власти насильственными методами с использованием вооруженных групп, (2) массовому убийству политических оппонентов, названных «саботажниками» и «провокаторами», (3) силовому роспуску судов и их последующей реорганизации».

Комментарий социолога: «Описанные сообщества являются организованными активными группами со сложившейся идеологией и осознанными целями. Данные группы агрессивны и обладают средствами реализации агрессивных целей».

К данному комментарию добавляется мнение политолога: «Идеология описанных групп относится к категории радикальных и экстремистских. Данные группы имеют своей целью насильственное изменение основ конституционного строя РФ, подрыв безопасности РФ, захват и присвоение властных полномочий (преимущественно – в масштабах отдельно взятого города).

Комментарий правоведа: «В соответствии с законом «О борьбе с терроризмом» действия, призыв к которым выявлен в первой части лингвистического исследования, являются террористическими, за подобного рода действия предусмотрена ответственность по ст. ст. 205–208, 277 и 360 УК РФ. Учитывая комментарии социолога и политолога, утверждающих, что описанные группы организованны, радикально настроены, а также руководствуясь определениями, данными в федеральных законах «Об обороне», «О внутренних войсках МВД РФ», законе РФ «О милиции», данные группы следует признать незаконными вооруженными формированиями».

Итоговое заключение комплексной экспертизы звучит следующим образом: «В данном тексте содержатся призывы к (1) осуществлению террористической деятельности, (2) насильственным изменениям основ конституционного строя РФ, (3) подрыву безопасности РФ, (4) захвату и присвоению властных полномочий, (5) созданию незаконных вооруженных формирований».

Сегодня комплексные гуманитарные экспертизы проводятся нечасто. А если таковые и назначаются, то они не могут считаться комплексными в полном смысле этого слова. Чаще мы наблюдаем ситуацию, когда независимые друг от друга исследования просто сводятся в один текст. Комплексная экспертиза предполагает совместную работу со взаимной опорой на выводы разных специализированных групп экспертов. Подобная комплексная экспертиза затратна и сложна в производстве – экспертам необходимо не просто слаженно работать, но и доверять выводам друг друга, что не всегда удается в случае сотрудничества крупных специалистов (уверенных в собственной компетентности). Награда за такой труд – содержательно исчерпывающее и процессуально безукоризненное экспертное заключение.

Какие вопросы следует ставить перед экспертом или экспертной комиссией?

Задание эксперту в отношении любой из статей, предусматривающей ответственность за вербальные правонарушения, формируется по единому сценарию. Во-первых, необходимо заручиться гарантией эксперта, что предоставленный материал является текстом, а не простым набором слов и предложений. Лингвист должен доказать, что словесный материал целенаправленно обработан, организован и реализует конкретное авторское намерение. Положительный или отрицательный вывод по данной части будет играть важную роль в установлении субъективной стороны преступления. Затем лингвиста следует «направить» на анализ содержания данного авторского намерения (какую именно мысль пытается выразить автор), а также средств осуществления этого замысла. Наконец, важно выяснить, может ли данный словесный материал оказать побудительное воздействие на сознание, волю и поведение читателя/слушателя.

Ниже приводится таблица 3–4, где смоделирован оптимальный список вопросов, способных повлиять на расследование преступлений, предусмотренных статьями 239, 280 и 282 УК РФ:

Лингвист становится важным помощником в расследованиях криминальных проявлений экстремизма с использованием языковых средств. Методами лингвистического анализа идентифицируются важнейшие для доказательного процесса элементы: призывы, обращения, пропаганда, а также возбуждающая, побуждающая и унижающая информация. Без лингвиста зачастую невозможно установить субъективную сторону: именно он в состоянии выявить основной признак прямого умысла – наличие в тексте или ораторской речи определенной коммуникативной направленности, установить убеждающий и побуждающий характер текста. Современное состояние лингвистической науки, бурное развитие междисциплинарных направлений (психо– и социолингвистики, лингвокультурологии, когнитивной лингвистики) позволяет ставить перед языковедом широкий спектр вопросов, касающихся психологии, культурологии, социологии.

Часть вторая

В данном разделе приведены материалы реальных судебных процессов по защите чести и достоинства (ст. 152 ГК РФ), оскорблению (ст. 297 УК РФ), а также криминальным проявлениям экстремизма (ст. ст. 280, 282 УК РФ). Одним из ключевых этапов развития рассмотренных процессов является назначение и производство судебно-лингвистической экспертизы.

Итак, данная часть книги носит документальный характер. Читателю потребуются изрядные самостоятельность и внимательность: перед ним материалы реального процесса – не всегда логичного в своем развитии и однозначного в результате. Но автор не оставит читателя в одиночестве: все материалы будут подробно комментироваться.

Моя главная задача – показать место и роль лингвистической экспертизы (или консультативного исследования) в судебном разбирательстве. Заключение специалиста может самым неожиданным образом повлиять на ход разбирательства, а может и не повлиять на него вовсе. Отбирая судебные дела, я не стремился отыскать «идеальные» случаи, когда экспертиза назначается вовремя, вопросы эксперту логичны, а решение суда наполовину копирует заключение лингвиста. От подобных «учебных» иллюстраций меньше всего пользы! Далеко не со всеми решениями суда я согласен – и я подробно поясняю почему. Все имена собственные в материалах либо изменены, либо заменены на безличные «Подсудимый», «Потерпевший», «Истец», «Ответчик», «Свидетель». Ведь ясно, что человек, проигравший судебный процесс или даже осужденный, не желает, чтобы эта часть его биографии стала демонстрационным пособием…

Перед тем как перейти к непосредственному анализу процессов, опишу алгоритм производства судебно-лингвистической экспертизы. Читателю будет полезно узнать о ходе экспертного исследования и композиции текста заключения – на случай, если ему придется стать участником судебного процесса или даже выступить в качестве эксперта. Методологическая прелюдия имеет смысл также из соображений стилистических, повествовательных: при описании процессов общие вводные части экспертных заключений приведены не будут – потому хотя бы раз их следует описать полностью.

Структура заключения судебного эксперта-лингвиста

Заключение судебного эксперта обычно начинается с вводной части, которая, делится на три параграфа: документально-фактологический, установочный и методологический.

В документально-фактологическом параграфе описывается способ и время поступления материалов дела для производства экспертизы, а также излагаются сведения, почерпнутые из судебного постановления (определения) о назначении экспертизы и значимые для экспертного исследования. Как правило, отбор таких сведений производится уже судом, и в постановление вносится только необходимая эксперту информация. Кроме того, в документально-фактологическом параграфе должны содержаться данные об эксперте (образование, опыт работы), а также место и время производства экспертизы.

Установочный параграф сводится к пронумерованному перечислению вопросов эксперту, а также к описанию предоставленных материалов. В редких случаях суд предписывает и комплекс исследовательских методов, какие необходимо применить при оценке материала.

В методологическом параграфе эксперт обязан изложить суть используемых методов, основные понятия и термины. Эксперт в большинстве случаев – ученый, а потому склонен приводить в исследовании различные точки зрения с опорой на различные научные концепции. Однако в тексте экспертного заключения этого стоит избегать. Если эксперт все же увлекся научными спорами, то в финале методологического параграфа все же необходимо четко обозначить свою позицию, в соответствии с которой и будет произведено экспертное исследование.

Обязательный элемент вводной части – расписка эксперта о том, что он предупрежден о своих процессуальных правах и обязанностях (ст. 85 ГПК РФ или ст. 57 УПК РФ), а также об уголовной ответственности за дачу заведомо ложного заключения (ст. 307 УК РФ).

За вводной частью следует исследовательская часть – собственно исследование материала. Эксперт волен мотивированно избирать любую композицию исследовательской части: либо в строгом соответствии с порядком изложения вопросов, либо в ином порядке – более логичном, с его точки зрения. Эксперт также может разбивать текст исследования на параграфы в соответствии с формулировкой вопросов либо производить монолитное исследование по материалу. В любом случае выводы (последняя и обязательная часть заключения) должны максимально соответствовать порядку изложения вопросов суда, а также их формулировке.

Итак, к практике!

Защита чести, достоинства, деловой репутации 1: Дело по иску Голубкова (ч. 1 ст. 152 ГК РФ)

Владимир Голубков обратился в суд с требованием о защите чести, достоинства, деловой репутации и компенсации морального вреда, мотивируя свои требования тем, что в газете «Новь» опубликована статья «Умная палата», а в журнале «Современная Россия» статья «Чьего ума палата?», автором которых является Сергей Петров. Содержание данных публикаций тождественно:

Чьего ума палата? / Умная палата

<…>

«В самой большой газете области о Голубкове однажды писали так: «Голубков является наиболее одиозной фигурой, прилепившейся к политическому полю области и живущей за счет эксплуатации доверчивых людей. Человек без принципов и морали. Без авторитета. В течение последних пяти лет он пытался пройти в законодательное собрание области и в Государственную Думу под флагами различных партий и движений, но везде потерпел сокрушительное поражение. Во-первых, он предал КПСС, которая его взрастила, дала образование, звание кандидата наук, кормовую должность… КПСС – это партия, в которой состояло около 20 миллионов человек. Но только 0,3 процента ее состава были платными функционерами, как Голубков, работавший секретарем областного обкома КПСС по идеологии. Именно он и его соратники по высшим должностям и несут всю ответственность за развал СССР и нынешнюю трагедию России…»

Дальше «во-вторых» и «в-третьих», и, насколько мне известно, Голубков не смог ни в одном суде опровергнуть написанное о нем покойным политическим обозревателем Сергеем Сосниным. В лучшем случае Голубков, используя «административный ресурс» (со стороны это очевидно), добивался формальных извинений за резкость. Однако соответствующая репутация заслуженно оставалась (и остается, на мой взгляд) при нем».

<…>

Истец считает, что в указанных средствах массовой информации о нем распространены сведения, не соответствующие действительности, порочащие его честь, достоинство, деловую репутацию. А именно: «… «Голубков является наиболее одиозной фигурой, прилепившейся к политическому полю области и живущей за счет эксплуатации доверчивых людей. Человек без принципов и морали. Без авторитета. В течение последних пяти лет он пытался пройти в Законодательное собрание области и в Государственную Думу под флагами различных партий и движений, но везде потерпел сокрушительное поражение. Во-первых, он предал КПСС, которая его взрастила, дала образование, звание кандидата наук, кормовую должность… КПСС – это партия, в которой состояло около 20 миллионов человек. Но только 0,3 процента ее состава были платными функционерами, как Голубков, работавший секретарем Кемеровского обкома КПСС по идеологии. Именно он и его соратники по высшим должностям и несут всю ответственность за развал СССР и нынешнюю трагедию России…».

Истец указывает, что данные сведения являются цитатой из статьи Сергея Соснина «Минусовый авторитет», опубликованной ранее в другой газете. Впоследствии эта информация была опровергнута как не соответствующая действительности, порочащая честь, достоинство и деловую репутацию – на основании утвержденного районным судом мирового соглашения между истцом и редакцией.

Истец считает, что автор статей нарушил ст. 49 Закона РФ «О средствах массовой информации», в соответствии с которой ответчик обязан «проверять достоверность сообщаемой информации <…> уважать права, законные интересы, честь и достоинство граждан и организаций, а также ст. 51 этого же закона, запрещающую использовать право журналиста на распространение информации с целью опорочить гражданина <…> в связи с его политическими убеждениями…».

Истец полагает также, что автору этих статей было известно об опровержении. Соответственно, ответчик С. Петров умышленно, с целью дискредитации истца изложил сведения, не соответствующие действительности и опровергнутые ранее другим средством массовой информации. Истец просит учесть, что тираж газеты «Новь» – 24 800 экземпляров, а журнала «Современная Россия» – 50 000 экземпляров. Журнал издается в Москве, распространяется по всей территории РФ, доступен депутатам Государственной Думы, политическим и общественным деятелям. Истец также обращает внимание на то, что сам он является председателем Общественной палаты области, политическим и общественным деятелем.

В связи с чем истец просил суд:

• обязать редакцию журнала «Современная Россия» опубликовать опровержение указанных сведений, изложенных в статье Сергея Петрова «Чьего ума палата?»;

• обязать редакцию газеты «Новь» опубликовать опровержение указанных сведений, изложенных в статье Сергея Петрова «Умная палата»;

• взыскать с ответчиков в его пользу денежную компенсацию причиненного морального вреда в размере: 500 тысяч рублей с редакции журнала «Современная Россия», 200 тысяч рублей с редакции газеты «Новь» и 100 тысяч рублей с Сергея Петрова.

В последующем истец ходатайствовал о расширении исковых требований, указав, что просит обязать редакции журнала «Современная Россия», газеты «Новь» опровергнуть сведения, изложенные также во фрагменте, размещенном в обеих указанных публикациях:

«… насколько мне известно, Голубков не смог ни в одном суде опровергнуть написанное о нем покойным политическим обозревателем Сергеем Сосниным. В лучшем случае Голубков, используя «административный ресурс» (со стороны это очевидно), добивался формальных извинений за резкость. Однако соответствующая репутация заслуженно оставалась… при нем».

В судебном заседании истец и его представитель требования в указанном объеме поддержали.

Истец и его представитель считают, что употребленная автором конструкция «насколько мне известно» («Насколько мне известно, Голубков не смог ни в одном суде опровергнуть написанное о нем…») не является вводной и не выражает авторскую оценку или субъективное мнение. Эта фраза – не что иное, как указание автора на степень известности распространенных им сведений, а соответственно – не может указывать на степень известности автору его личного мнения.

Фраза «и остается, на мой взгляд» («Однако соответствующая репутация заслуженно оставалась (и остается, на мой взгляд) при нем»), по мнению истца, не относится ко всему оспариваемому фрагменту, так как является фразой, обособленной скобками.

Словосочетание «административный ресурс» («Голубков, используя «административный ресурс» (со стороны это очевидно), добивался формальных извинений за резкость»), по убеждению истца, также является распространением о нем порочащих сведений, так как ответчик Петров характеризует поведение истца как неэтичное, противозаконное. Выражение «административный ресурс» подразумевает «кулуарные незримые нажимы для достижения необходимых результатов – намеки, письма, неформальное отношение, использование третьих лиц. Факт задействования «административного ресурса» не соответствует действительности, ничем не подтвержден.

Представители газеты «Новь» и журнала «Новая Россия» требования не признали, просят суд в иске отказать. Ответчик Петров требования не признал, просит в иске отказать.

Ответчик Петров объяснил суду, что его вводный оборот «насколько мне известно», отражая авторскую мысль, входит в состав предложения: «Насколько мне известно, Голубков не смог ни в одном суде опровергнуть написанное о нем покойным обозревателем Сосниным. В лучшем случае Голубков, используя «административный ресурс» (со стороны это очевидно), добивался формальных извинений за резкость. Однако соответствующая репутация осталась (и остается, на мой взгляд) при нем». Вводный оборот «насколько мне известно» явно указывает на личность автора, его субъективное восприятие ситуации, характеризует его отношение к ней, то есть на мнение. Согласно словарю С.И. Ожегова мнение – это «суждение, выражающее оценку чего-нибудь, отношение к кому, чему-нибудь, взгляд на что-нибудь»[36].

Слова «со стороны это очевидно» в следующей фразе «В лучшем случае Голубков, используя «административный ресурс» (со стороны это очевидно…») также указывают на субъективность автора. Это продолжение оценочного суждения о реальных событиях, которые он как автор оценивает.

Во фразе «Однако соответствующая репутация заслуженно оставалась (и остается, на мой взгляд) при нем» слова, заключенные в скобки, существенно уточняют смысл предложения в целом. И этот смысл указывает на авторскую точку зрения. В данном случае журналист Сергей Петров сообщает читателю, каков его взгляд на репутацию Владимира Голубкова. Из фразы следует, что автор солидарен со взглядом Соснина, ранее опубликовавшего статью о Голубкове. И все это в целом – суждение о репутации истца. Само слово «репутация», согласно словарю С.И. Ожегова, это «приобретаемая кем-, чем-нибудь общественная оценка, общее мнение о качествах, достоинствах и недостатках кого-, чего-нибудь»[37]. Соответственно, репутация – это сумма мнений нескольких людей. Ответчик Петров утверждает, что его круг общения, та информация об истце, которой он обладает, его субъективное отношение к этой информации дает ему возможность оценить репутацию истца как негативную. Сергей Петров ссылается в тексте статьи на мнения других людей и газет. То есть ответчик Петров в скептических оценках истца не одинок, сумма же этих оценок и есть, на взгляд Петрова, репутация. На репутацию повлияли следующие (как считает автор) факты: истец сделал карьеру в комсомоле и КПСС, потом изменил КПСС, свидетельствовал в пользу запрета партии на процессе Конституционного Суда в 1992 году. Затем истец, по утверждению ответчика Петрова, «пытал счастья» в разных политических течениях и партиях, четырежды баллотировался в депутаты – два раза в Госдуму, два раза в областной Совет, ни разу не прошел. В 2002 году истец попытался возглавить региональное отделение партии «Единая Россия» – не получилось. Сейчас его цель – быть делегированным от области в федеральную Общественную палату, которая создается по инициативе президента Путина. Сегодня, по утверждению ответчика, репутация истца скорее негативна. Это подтверждает и мнение бывшего главы Федерации независимых профсоюзов области (в 2001 году депутата Госдумы), которое опубликовано в одной из газет:

«Меня… приглашали в «Отечество» («Отечество» – партия, в которой до недавних пор состоял истец Голубков. – Пояснение ответчика). От Лужкова в область специально приезжали его представители. Уговаривали возглавить региональное отделение. Я отказался. Я очень хорошо помню слова Иосифа Кобзона, которые он произнес публично и с которыми я солидарен: «Программа «Отечества» прекрасна, там много хороших людей. Но в то же время меня смущает, сколько дряни туда поналезло».[38] Мне фактически поставили ультиматум: «Если ты не согласишься, мы вынуждены будем брать его. Нам нужна ячейка в области». На что я ответил: «Если у вас такие представления о партстроительстве, если вам безразлично, кто возглавит организацию, его и ставьте. А я не в ваших рядах». Его и поставили».

Об истце недавно написал его бывший союзник:

«Человек, ищущий себе «теплое место» из корыстных соображений, не способный к самостоятельным решениям и действиям без «указаний сверху», с выраженной бездарностью…».

По убеждению ответчика Петрова, после прочтения этих текстов может сложиться именно такое мнение о репутации истца, которое высказано в оспариваемых публикациях.

Словосочетание «административный ресурс» ответчик понимает как кулуарное, неафишируемое давление на кого-либо или что-либо или побуждение кого-либо к тем или иным к действиям с целью получить благоприятный для побудителя результат.

Ответчик Петров утверждает, что истец Голубков ранее уже получил от СМИ извинения и возможность впоследствии заявлять, что вся негативная информация, написанная о нем в период с 1991 по 2004 год суть опровергнутые сведения! Это наиболее благоприятный результат, который можно было получить в данной ситуации. Ответчик заявил, что журнал «Современная Россия» уже предоставлял истцу право выступить с ответной статьей. Истец, использовав эту возможность, фактически признал, что журналист имеет право на свое мнение, а Владимир Голубков – на свое. Статья ответчика опубликована под рубрикой «Другое мнение». Указанные три фразы: «Насколько мне известно, Голубков не смог ни в одном суде опровергнуть написанное о нем покойным обозревателем Сосниным. В лучшем случае Голубков, используя «административный ресурс» (со стороны это очевидно), добивался формальных извинений за резкость. Однако соответствующая репутация осталась (и остается, на мой взгляд) при нем» – комментарий к предыдущему абзацу, к цитате из статьи Соснина. Комментарий, по убеждению ответчика, выражает мнение о том, что истец в свое время добивался не полноценного опровержения распространенных о нем сведений, а всего лишь формальных извинений и что принесенные ему извинения не отразились на его репутации.

Ответчик полагает, что публикация выражает его личное мнение. На это указывают вводные обороты «насколько мне известно», «на мой взгляд», «со стороны это очевидно», а также авторские кавычки, заключающие слова «административный ресурс». Публикация, по мнению ответчика, не порочит истца, не содержит оскорблений.

Итак, проанализируем позиции сторон.

Истец стремится доказать, что оспариваемые фразы являются сообщением сведений, а не выражением мнения – по крайней мере, в той части, где содержат сведения порочащего, по убеждению истца, характера. Реализуя данную стратегию, истец дает оценку вводным словам и выражениям. Он считает, что эти фразы либо указывают на утвердительный характер высказываний автора («насколько мне известно»), либо, обозначая мнение, грамматически не относятся к оспариваемым фрагментам («и остается, на мой взгляд»). Но истцом упущена из виду одна важная деталь: в суде мало доказать факт распространения информации, а также ее фактологичность (нацеленность на изложение фактов) – необходимо доказать, что распространенные сведения носят именно порочащий характер, задевают честь и унижают достоинство истца.

Из решения суда

Суд, выслушав стороны, изучив материалы дела, считает требования необоснованными и не подлежащими удовлетворению в полном объеме.

Судам следует иметь в виду, что в соответствии со статьями 3 и 4 Декларации о свободе политической дискуссии в СМИ, принятой 12 февраля 2004 года на 872-м заседании Комитета министров Совета Европы, политические деятели, стремящиеся заручиться общественным мнением, тем самым соглашаются стать объектом общественной политической дискуссии и критики в СМИ. Государственные должностные лица могут быть подвергнуты критике в СМИ в отношении того, как они исполняют свои обязанности, поскольку это необходимо для обеспечения гласного и ответственного исполнения ими своих полномочий.

Стратегия ответчиков – обосновать, что оспариваемые фрагменты суть мнения и оценки. Параллельно (видимо, подстраховываясь на случай, если публикация все же будет признана сообщением сведений) один из ответчиков доказывает правдивость содержания фразы «Однако соответствующая репутация осталась (и остается, на мой взгляд) при нем». Для этого журналист предъявляет суду публикации об истце, цитирует высказывания различных людей о личности и деятельности истца. Однако по большей части дискуссия проходит в чисто лингвистическом ключе: толкование слов и выражений.

Могу сказать, что аргументация как истца, так и ответчика довольно слаба. Как же выйдет суд из данной ситуации?

Судом установлено, что в газете «Новь» опубликована статья «Умная палата», в журнале «Современная Россия» – статья «Чьего ума палата?» за авторством Сергея Петрова, в которых имеются аналогичные фрагменты, а именно об истце указано следующее:

«…Голубков является наиболее одиозной фигурой, прилепившейся к политическому полю области и живущей за счет эксплуатации доверчивых людей. Человек без принципов и морали. Без авторитета. В течение последних пяти лет он пытался пройти в Законодательное собрание области и в Государственную Думу под флагами различных партий и движений, но везде потерпел сокрушительное поражение. Во-первых, он предал КПСС…»

«…Голубков не смог ни в одном суде опровергнуть написанное о нем покойным политическим обозревателем Сергеем Сосниным. В лучшем случае Голубков, используя «административный ресурс» (со стороны это очевидно), добивался формальных извинений за резкость. Однако соответствующая репутация заслуженно оставалась… при нем».

Факт распространения сведений об истце в средствах массовой информации доказан, ответчиками не отрицается.

Однако указанные выше сведения не отвечают в совокупности понятию не соответствующих действительности и порочащих честь и достоинство.

В связи с чем на ответчиков не может быть возложена обязанность доказывания соответствия изложенного действительности.

Причем обязанность доказывания порочащего характера сведений в силу п. 1 ст. 152 ГК РФ лежит на истце. Истцом не доказано, что указанные фрагменты публикаций являются порочащими.

Содержание приведенных в публикациях фрагментов является мнением автора, его оценочным суждением в отношении истца как политического деятеля, данное мнение не является фактами и не может быть проверено на предмет соответствия действительности, соответственно, не является предметом судебной защиты по заявленным требованиям.

Высказанное ответчиком Петровым основано в том числе и на мнении, выраженном об истце иными лицами. Иные доказательства о наличии отрицательного мнения об истце, распространенные в сети Интернет на представленном МР-3 диске, суд принять в качестве доказательства не может, поскольку невозможно оценить тождественность копии и оригинала, невозможно установить, действительно ли с этих источников ответчиком была взята информация для написания своих статей. Сведений о регистрации в установленном Законом «О средствах массовой информации» порядке сайтов, с которых произведено копирование, суду не представлено.

Истцом представлен ряд материалов, в том числе журнал к 10-летию Общественной палаты, где отражено положительное мнение о нем, что также является мнением о нем иных лиц как о политике.

Кроме того, истец имел и использовал право, предоставленное ему пунктом 3 статьи 152 Гражданского кодекса Российской Федерации и статьей 46 Закона Российской Федерации «О средствах массовой информации», а именно – право на ответ, комментарий, реплику в том же средстве массовой информации в целях обоснования несостоятельности распространенных суждений, предложив их иную оценку. Данный факт истец не отрицает.

С учетом изложенного доводы истца оценены критически. Так, Голубковым указано, что часть сведений, изложенных ответчиками в публикациях, ранее были опровергнуты, признаны недействительными, порочащими честь, достоинство, деловую репутацию истца.

Действительно, указанный истцом фрагмент: «… Голубков является наиболее одиозной фигурой, прилепившейся к политическому полю области и живущей за счет эксплуатации доверчивых людей. Человек без принципов и морали. Без авторитета. В течение последних пяти лет он пытался пройти в Законодательное собрание области и в Государственную Думу под флагами различных партий и движений, но везде потерпел сокрушительное поражение. Во-первых, он предал КПСС…» является цитатой из статьи «Минусовый авторитет», автор которой – Сергей Соснин. Между редакцией газеты, где была опубликована статья Соснина, самим автором и Голубковым было заключено мировое соглашение, которое утверждено районным судом. В мировом соглашении указано: «В статье С. Соснина «В сумрачном лесу» были распространены не соответствующие действительности сведения и недопустимо оскорбительные оценки, порочащие честь и достоинство, деловую и общественную репутацию Голубкова. В связи с этим редакция газеты и автор статьи С. Соснин приносят извинения Владимиру Голубкову».

Помимо этого, районный суд утвердил другое мировое соглашение, заключенное между Голубковым и редакцией газеты, а также С. Сосниным, автором статьи «Минусовый авторитет». В соответствии с соглашением ответчики признали, что были распространены не соответствующие действительности сведения и недопустимо оскорбительные оценки, порочащие честь, достоинство, деловую и общественную репутацию Владимира Голубкова. В связи с этим редакция газеты и автор статьи принесли извинения Голубкову.

Однако указанные судебные определения не имеют преюдициального значения для данного дела в силу п. 2 ст. 61 ГПК РФ, поскольку сторонами в процессе являлись иные лица.

Более того, предметом судебного рассмотрения, помимо приведенной в спорной публикации цитаты, как следует из исковых заявлений, были иные сведения и оценки, что отмечено сторонами в условиях мирового соглашения. Причем обе стороны их называют как сведениями, так и оценками. Соответственно, невозможно принять за основу мнение истца о том, что указанный спорный фрагмент из публикации Сергея Петрова является сведениями, уже признанными не соответствующими действительности, порочащими его честь, достоинство, деловую репутацию.

Кроме того, в указанном спорном фрагменте указан лишь один факт, касающийся отрицательного для истца результата в выборных кампаниях в Законодательное собрание области и в Государственную Думу, который истец и не отрицает.

Что касается указания на «сокрушительное поражение» «под различными флагами», то к понятию «сведения» данное мнение не относится.

Действительно, журналист Сергей Петров утверждает: «…Голубков не смог ни в одном суде опровергнуть написанное о нем покойным политическим обозревателем Сергеем Сосниным. В лучшем случае Голубков, используя «административный ресурс» (со стороны это очевидно), добивался формальных извинений за резкость. Однако соответствующая репутация заслуженно оставалась… при нем». Однако указанное не порочит честь, достоинство, деловую репутацию истца с учетом разъяснений, содержащихся в Постановлении Пленума Верховного суда РФ от 24 февраля 2005 года, № 3 «О судебной практике по делам о защите чести и достоинства граждан, а также деловой репутации граждан и юридических лиц».

Учитывая изложенное, не имеет значения, знал ли ответчик Петров о том, что определение об утверждении мирового соглашения имело место.

Принимая во внимание изложенные выводы, несостоятельными являются ссылки истца на положения ст. 57 Закона РФ «О средствах массовой информации».

При таких обстоятельствах оснований для удовлетворения требований истца не имеется.

Наряду с изложенным, с учетом существа постановленного решения, с истца в силу ст. 98 100 ГПК РФ следует взыскать судебные расходы в виде транспортных расходов в сумме 12 916 руб. В возмещении затрат на оплату услуг представителя в сумме 5000 руб. следует отказать, поскольку реально указанная сумма не выплачена (согласно п. 3.2 договора сторон вознаграждение представителю может быть выплачено по окончании работы), то есть в указанной части судебные расходы не произведены. Госпошлина подлежит взысканию с истца в размере 70 руб., в учетом оплаченной в размере 30 руб.

Руководствуясь ст. ст. 98, 103,194–197 ГПК РФ, суд решил:

В удовлетворении требований Владимира Голубкова к редакции журнала «Новь», редакции газеты «Современная Россия», Сергею Петрову о защите чести, достоинства, деловой репутации отказать в полном объеме.

Взыскать с Владимира Голубкова госпошлину в размере 70 руб. – в доход государства, транспортные расходы в размере 12916 руб. – в пользу редакции журнала Современная Россия».

Мои опасения оправдались: тот факт, что истец «забыл» доказать порочащий характер сведений, стал во многом решающим: нет порочащих сведений – нет положительного решения суда. Впрочем, не все в этом процессе так просто: у меня вызывают вопросы некоторые выводы и аргументы суда.

Так, суд отказал в удовлетворении исковых требований не только из-за указанной «оплошности» истца. Другим весомым аргументом стало то, что суд признал все оспариваемые фрагменты выражением мнения, не приведя, на мой взгляд, никакой более или менее убедительной аргументации – ни лингвистической, ни правовой. Так, в решении сказано: «Содержание приведенных в публикациях фрагментов является мнением автора, его оценочным суждением в отношении истца как политического деятеля, данное мнение не является фактами и не может быть проверено на предмет соответствия действительности, соответственно, не является предметом судебной защиты по заявленным требованиям». Вывод сделан по всему оспариваемому материалу – без детализации и аргументации, что кажется по меньшей мере некорректным.

Из определения судебной коллегии по гражданским делам

Изучив материалы дела, обсудив доводы сторон, выслушав пояснения Владимира Голубкова и его представителя, просивших отменить решение суда, а также пояснения Сергея Петрова и представителя журнала «Современная Россия», просивших решение суда оставить без изменения, проверив законность и обоснованность решения суда, судебная коллегия находит решение подлежащим отмене ввиду несоответствия выводов суда установленным им обстоятельствам и нарушения норм материального права.

Установлено, что в газете «Новь» была опубликована статья «Умная палата», а в журнале «Современная Россия» – статья «Чьего ума палата?», автором которых является Сергей Петров.

Суд обоснованно указал, что факт распространения сведений, оспариваемых истцом, содержащихся в названных статьях, является доказанным.

Оспариваемые истцом фрагменты статей имеют следующее содержание: «В самой большой газете области о Голубкове однажды написали так: “Голубков является наиболее одиозной фигурой, прилепившейся к политическому полю области и живущей за счет эксплуатации доверчивых людей. Человек без принципов и морали, без авторитета. В течение последних пяти лет он пытался пройти в Законодательное собрание области и в Госдуму под флагами различных партий и движений, но везде потерпел сокрушительное поражение. Во-первых, он предал КПСС…”;

«…насколько мне известно, Голубков не смог ни в одном суде опровергнуть написанное о нем покойным политическим обозревателем Сергеем Сосниным. В лучшем случае Голубков, используя “административный ресурс” (со стороны это очевидно), добивался формальных извинений за резкость. Однако соответствующая репутация заслуженно оставалась… при нем».

Или другой фрагмент решения: «Действительно, журналист Сергей Петров утверждает: «…Голубков не смог ни в одном суде опровергнуть написанное о нем покойным политическим обозревателем Сергеем Сосниным. В лучшем случае Голубков, используя «административный ресурс» (со стороны это очевидно), добивался формальных извинений за резкость. Однако соответствующая репутация заслуженно оставалась…при нем». Однако указанное не порочит честь, достоинство, деловую репутацию истца с учетом разъяснений, содержащихся в Постановлении Пленума Верховного суда РФ от 24 февраля 2005 года, № 3…» Неясно, какие положения Постановления суд имел в виду? Может быть, то, что мнения и оценки не подлежат рассмотрению? Но аргументов в пользу того, что оспариваемый текст – мнение, я не вижу. Возможно, суд имел в виду, что процитированный фрагмент не содержит информации порочащего характера. Но в таком случае как суд понимает предложение «В лучшем случае Голубков, используя «административный ресурс» (со стороны это очевидно), добивался формальных извинений за резкость»? С «формальными извинениями» в судебном следствии разобрались: ответчик пояснил, что таким словосочетанием назвал мировое соглашение, в котором действительно было формально закреплено извинение. Однако не было дано должной оценки выражению «административный ресурс». В то время как сам ответчик Петров истолковал его в судебном заседании: «…неафишируемое давление на кого-либо или что-либо или побуждение кого-либо к тем или иным действиям с целью получить благоприятный для побудителя результат». Получается, что истец оказывал давление на суд. Эта информация не носит порочащего характера? Думаю, носит.

В своих сомнениях по поводу обоснованности решения суда я не одинок: истец также не согласился с мнением суда и подал кассацию. Решение было отменено, а дело возвращено в суд первой инстанции.

Основаниями к отказу в удовлетворении исковых требований явились выводы суда о том, что изложенные сведения не могут быть предметом судебной защиты в порядке, установленном ст. 152 ГПК РФ, так как не являются утверждениями о фактах и не носят порочащего характера.

Истец просит опровергнуть в порядке ст. 152 ГК РФ фразу следующего содержания: «…Голубков является наиболее одиозной фигурой, прилепившейся к политическому полю области и живущей за счет эксплуатации доверчивых людей. Человек без принципов и морали. Без авторитета. В течение последних пяти лет он пытался пройти в Законодательное собрание области и в Государственную Думу под флагами различных партий и движений, но везде потерпел сокрушительное поражение. Во-первых, он предал КПСС…». Суд сделал вывод, что указанное высказывание является оценочным суждением, мнением автора, содержащим лишь одно утверждение о факте, касающемся отрицательного результата участия истца в выборных кампаниях.

При анализе указанного оспариваемого фрагмента статей не принято во внимание то обстоятельство, что данная оспариваемая фраза предваряется словами: «В самой большой газете области о Голубкове однажды написали так…». Факт публикации статьи, содержащей указанные сведения, Голубковым не оспаривается и подтверждается материалами дела, то есть соответствует действительности.

Вместе с тем указанные сведения, содержавшиеся в статье С. Соснина «Минусовый авторитет», после их публикации были оспорены В. Голубковым в судебном порядке. Результатом судебного разбирательства явилось мировое соглашение, по условиям которого было опубликовано опровержение о том, что в указанной статье «были распространены не соответствующие действительности сведения и недопустимо оскорбительные оценки, порочащие честь и достоинство, деловую и общественную репутацию В. Голубкова», а истец отказался от исковых требований.

Вторая оспариваемая по настоящему делу фраза следует непосредственно после цитаты из статьи С. Соснина и содержит информацию о результатах оспаривания Голубковым в судебном порядке сведений, содержащихся в приведенной ответчиком Петровым цитате из статьи «Минусовый авторитет».

Основанием к отказу в удовлетворении исковых требований в данной части явился вывод суда о том, что высказывание «…Голубков не смог ни в одном суде опровергнуть написанное о нем покойным политическим обозревателем Сергеем Сосниным. В лучшем случае Голубков, используя “административный ресурс” (со стороны это очевидно), добивался формальных извинений за резкость. Однако соответствующая репутация заслуженно оставалась… при нем» не порочит честь, достоинство и деловую репутацию истца Голубкова.

Однако суд не дал оценку доводам истца о том, что высказывание об использовании «административного ресурса» при рассмотрении дела в суде свидетельствует о нарушении им норм морали и законодательства, поскольку Голубков был вправе использовать только те средства защиты своих интересов, что предусмотрены гражданским процессуальным законодательством. Кроме того, заключение мирового соглашения являлось правом истца, предусмотренным ГПК РФ.

Суд не дал оценку данным оспариваемым сведениям, не указал, являются ли они утверждением о фактах либо их необходимо расценивать как оценочное мнение, суждение автора, исходя из их содержания, а также, принимая во внимание вводные слова и предложения, присутствующее в оспариваемом фрагменте, такие как: «насколько мне известно», «со стороны это очевидно».

Суд не указал, соответствуют ли данные сведения действительности, в случае если эти сведения являются утверждениями о фактах.

Оценка характера распространенных сведений, того, являются ли они утверждением о фактах или оценочными суждениями, порочат ли честь и достоинство лица, входит в компетенцию суда.

В случае если оценка характера распространенных сведений затруднительна, суд вправе обсудить вопрос о необходимости проведения судебной лингвистической экспертизы в соответствии со ст. 79 ГПК РФ либо о привлечении к участию в деле специалиста в определенной отрасли науки.

Кроме того, суд в подтверждение своей позиции о том, что исковые требования являются необоснованными, сослался на п. 9 Постановления Пленума Верховного суда РФ № 3 от 24.02.2005 года, согласно которому в соответствии со статьями 3 и 4 Декларации о свободе политической дискуссии в СМИ, принятой 12 февраля 2004 года на 872-м заседании Комитета министров Совета Европы, политические деятели, стремящиеся заручиться общественным мнением, тем самым соглашаются стать объектом общественной политической дискуссии и критики в СМИ. Государственные должностные лица могут быть подвергнуты критике в СМИ в отношении того, как они исполняют свои обязанности, поскольку это необходимо для обеспечения гласного и ответственного исполнения ими своих полномочий.

Суд при этом не обсудил вопрос о том, возможно ли расценивать сведения, распространенные о В. Голубкове, в качестве критики его общественной и политической деятельности, либо они касались также иных сторон жизни и деятельности истца, в частности – относятся ли к предмету общественной, политической дискуссии сведения о судебной защите В. Голубковым своих прав и интересов.

Учитывая изложенное, решение суда нельзя признать законным и обоснованным, в связи с чем оно подлежит отмене. Недостатки, допущенные судом первой инстанции, не могут быть восполнены при рассмотрении дела судом кассационной инстанции, поэтому дело следует направить на новое рассмотрение в суд первой инстанции.

При новом рассмотрении дела суду необходимо дать всестороннюю, полную и объективную оценку доводам сторон и представленным им доказательствам, руководствуясь нормами материального права и исходя из разъяснений, содержащихся в Постановлении Пленума Верховного суда РФ от 24.02.2005 года № 3.

Руководствуясь ст. 361 ГПК РФ, судебная коллегия определила:

Отменить решение районного суда, дело направить на новое рассмотрение в тот же суд, в ином составе судей.

Владимир Голубков вновь обратился в суд с требованием о защите чести, достоинства, деловой репутации, компенсации морального вреда.

Однако в назначенное время истец на судебное заседание не явился, попросив рассмотреть дело в его отсутствие.

Представитель истца на исковых требованиях настаивал.

Представитель редакции газеты «Новь» также в суд не явился. Сергей Петров обратился в суд с заявлением, в котором просит в случае отказа в удовлетворении исковых требований возместить расходы по оплате услуг представителя в размере 5000 руб., а также транспортные расходы в размере 2620 руб.

Представитель редакции журнала «Современная Россия» требования не признал. В материалах дела имеется ходатайство редакции журнала «Современная Россия» о возмещении судебных расходов в размере 12 916 руб., так как в связи с вызовом первого заместителя главного редактора журнала в судебное заседание им были понесены расходы на проезд.

Приняв во внимание рекомендации судебной коллегии, истец Голубков в частном порядке заказал лингвистическое исследование. Истец поставил перед экспертом следующие вопросы.

1. Чем является спорный фрагмент:

«…«Голубков является наиболее одиозной фигурой, прилепившейся к политическому полю области и живущей за счет эксплуатации доверчивых людей. Человек без принципов и морали. Без авторитета… Он предал КПСС… именно он и его соратники по высшим должностям и несут всю ответственность за развал СССР и нынешнюю трагедию России…»;

«…Голубков не смог ни в одном суде опровергнуть написанное о нем покойным политическим обозревателем Сергеем Сосниным. В лучшем случае Голубков, используя “административный ресурс” (со стороны это очевидно), добивался формальных извинений за резкость. Однако соответствующая репутация заслуженно оставалась… при нем», – сообщением сведений о Владимире Голубкове или выражением мнения автора?

2. В случае если сведения будут обнаружены, выяснить: носят ли данные сведения порочащий характер в отношении Голубкова, т. е. содержит ли оспариваемый фрагмент утверждения о нарушении Голубковым действующего законодательства, совершении нечестного поступка, неправильном, неэтичном поведении в личной, общественной или политической жизни, недобросовестности при осуществлении производственно-хозяйственной и предпринимательской деятельности, нарушении деловой этики или обычаев делового оборота, которые могут умалять его честь, достоинство и деловую репутацию?

3. Являются ли предложения «…Голубков не смог ни в одном суде опровергнуть написанное о нем покойным политическим обозревателем Сергеем Сосниным» и «В лучшем случае Голубков, используя “административный ресурс” (со стороны это очевидно), добивался формальных извинений за резкость» контекстуально связанными и сообщающими об одном событии? Если да, то о каком? Является ли информация о данном событии распространением сведений о Голубкове?

4. Какова смысловая, синтаксическая и коммуникативная функция вводных конструкций «со стороны это очевидно» в предложении «В лучшем случае Голубков, используя “административный ресурс” (со стороны это очевидно), добивался формальных извинений за резкость»), «на мой взгляд» (в предложении «Однако соответствующая репутация заслуженно оставалась (и остается, на мой взгляд) при нем»).

В исследовании использованы методики семантического, прагматического, логико-грамматического и психолингвистического анализа.

Лингвистическое исследование 1

В анализируемом материале сочетается сообщение сведений и выражение отношения автора к личности и деятельности Владимира Голубкова.

Установим информационное наполнение каждой фразы и четко разграничим «сведения» и «мнения».

«Голубков является наиболее одиозной фигурой…». Слово «одиозный» означает «вызывающий крайне отрицательное отношение к себе, крайне неприятный»[39]. Фраза в целом является сообщением сведений: в ней не содержатся слова-маркеры («по моему мнению», «мне кажется» и т. п.), не использованы экспрессивные слова и выражения, позволяющие установить личное отношение автора к объекту повествования. Итак, информационное наполнение фразы следующее:

Объективная информация (сообщение сведений): Владимир Голубков вызывает в обществе крайне отрицательное отношение к себе.

«… прилепившейся к политическому полю области…». Слово «прилепившийся» в данной фразе является отрицательно-оценочным, экспрессивным, выражающим крайне негативное отношение автора к личности и деятельности Владимира Голубкова. Неприязненное отношение автора – субъективно-оценочная информация, не включаемая в корпус сообщенных сведений. За вычетом авторских эмоций слово «прилепившийся» в данном контексте означает «приставший, самовольно неорганично и незаслуженно вписавшийся». Итак, информационное наполнение фразы следующее:

Субъективная информация (выражение мнения): Автор относится к личности и деятельности Голубкова крайне негативно, пренебрежительно.

Объективная информация (сообщение сведений): Владимир Голубков самовольно, неорганично и незаслуженно вошел в политическую сферу области.

«…и живущий за счет эксплуатации доверчивых людей…». В данном случае автор использовал гиперболу – риторический прием, призванный преувеличить смысл. Каждому читателю ясно, что Владимир Голубков не эксплуатировал людей в прямом смысле, не использовал рабский труд. Рядовой носитель русского языка понимает, что автор допустил преувеличение, чтобы сделать текст более ярким, выразить свое резко негативное отношение к личности и деятельности Голубкова. Прочитав данную фразу, читатель, скорее всего, сделает более сдержанный вывод: Голубков путем обмана (или другими нечестными методами) присваивал средства других людей; эти средства составляли доход Голубкова. Итак, информационное наполнение фразы следующее:

Субъективная информация (выражение мнения): Автор относится к личности и деятельности Владимира Голубкова крайне негативно, пренебрежительно; Голубков использовал рабский труд.

Объективная информация (сообщение сведений): Владимир Голубков путем обмана (или другими нечестными методами) присваивал средства других людей; эти средства составляли доход Владимира Голубкова.

«Человек без принципов и морали. Без авторитета…». Данная фраза представляет собой случай, аналогичный предыдущему: в ней использована гипербола. Принципы и мораль являются неотъемлемыми и необходимыми компонентами личности. Невозможна ситуация полного отсутствия у человека морали или устоявшихся убеждений и принципов, авторитетов. Данные убеждения, принципы могут быть своеобразными, нестандартными. Мораль человека может соответствовать общественной норме или отклоняться от нее. Но в любом случае личность содержит эти компоненты. В анализируемом фрагменте, скорее, прочитывается информация о том, что Голубков редко (а возможно, и никогда) поступает в соответствии с общепринятыми принципами морали; он часто меняет свои убеждения. Итак, информационное наполнение фразы следующее:

Субъективная информация (выражение мнения): Автор резко негативно относится к личности и деятельности Владимира Голубкова; У Владимира Голубкова как личности полностью отсутствуют такие компоненты, как мораль и принципы, твердые убеждения.

Объективная информация (сообщение сведений): Владимир Голубков редко поступает в соответствии с общепринятыми принципами морали; он часто меняет свои убеждения. У Голубкова в обществе нет авторитета.

«… он предал КПСС… Именно он и его соратники по высшим должностям и несут всю ответственность за развал СССР и нынешнюю трагедию России…». Выражение «нести ответственность» в современном русском языке означает «быть причастным, непосредственно участвовать в чем-либо». Указание на то, что Голубков несет «всю ответственность», безусловно, является преувеличением, риторическим приемом, призванным выразить авторское отношение к Владимиру Голубкову. Читателю ясно, что региональный чиновник не мог тотально повлиять на ход таких исторических событий, как распад, образование, развитие стран. Анализируемая фраза экспрессивна по своей форме: в ней использованы такие эмоционально насыщенные слова, как «предал», «развал», «трагедия». Данные компоненты говорят о крайне негативном отношении автора к личности и деятельности Голубкова, а также о симпатии автора к СССР как стране и как особому периоду в истории России, о переживании автора за судьбу современной России. Остальная информация относится к категории объективной. Итак, информационное наполнение фразы следующее:

Субъективная информация (выражение мнения): Автор относится к личности и деятельности Владимира Голубкова крайне негативно; Голубков несет всю ответственность за распад СССР и тяжелое экономическое и социально-политическое положение России.

Объективная информация (сообщение сведений): Владимир Голубков совершил предательство в отношении КПСС; Голубков причастен к распаду СССР, своей деятельностью он способствовал тяжелому экономическому и социально-политическому положению России.

«…Голубков не смог ни в одном суде опровергнуть написанное о нем покойным политическим обозревателем Сергеем Сосниным». Данная фраза по своей форме не экспрессивна, потому в целом является сообщением сведений. Итак, информационное наполнение фразы следующее:

Объективная информация (сообщение сведений): Сергей Соснин является автором нескольких публикаций о Владимире Голубкове, который подавал судебные иски (очевидно, с целью добиться признания сведений, распространенных о нем Сосниным, порочащими); однако ни в одном судебном процессе Голубкову не удалось отстоять свою правоту – доказать, что распространенные о нем сведения не соответствуют действительности.

«В лучшем случае Голубков, используя “административный ресурс” (со стороны это очевидно), добивался формальных извинений за резкость». Данная фраза по своей форме не является экспрессивной. Исключение составляет лишь выражение «используя “административный ресурс”», которое вносит во фразу ироническую тональность, обнажающую негативное отношение автора к личности и деятельности Голубкова.

Выражение «административный ресурс» в анализируемом контексте требует особого рассмотрения. Оно оформлено кавычками.

В современном русском языке кавычки используются в следующих случаях: (1) для передачи чужой речи (цитация) и (2) выражения иронии, указания на переносное значение. В рассматриваемом случае ничего не говорит о том, что автор кого-либо цитирует. Общая ироническая тональность текста подготавливает читателя к восприятию выражения «административный ресурс» в переносном, отрицательно-оценочном значении.

Прямое значение выражения «административный ресурс» складывается из прямого значения составляющих его компонентов:

АДМИНИСТРАТИВНЫЙ, -ая, -ое. Прил. к администрация. Административная должность. Административное взыскание. В административном порядке (распоряжением органов исполнительной власти).

АДМИНИСТРАЦИЯ, -и, ж.

1. Руководящий орган учреждения, предприятия, организации.

2. собир. Должностные лица, ведающие управлением учреждения, предприятия. Администрация фабрики. || Ответственные распорядители. Администрация выставки.

[От лат. administratio – управление].

РЕСУРС, -а, м.

1. Устар. Средство, к которому можно обратиться в затруднительных обстоятельствах, выход, возможность. Впереди у него был только один ресурс -. Этот ресурс – напиться и позабыть. Салтыков-Щедрин, Господа Головлевы. – Если вы не дадите мне тысячу франков взаймы, то я должен буду погибнуть. Эти ваши деньги для меня единственный ресурс. Чехов, Ариадна.

2. мн. ч. (ресурсы, -ов). Имеющиеся в наличии запасы, средства, которые используются при необходимости. Природные ресурсы. Производственные ресурсы. Материальные ресурсы участка были сосредоточены на большой базе на берегу Адуна. Ажаев, Далеко от Москвы. [Авдотья] уселась за Алешин стол подсчитывать кормовые ресурсы колхоза. Николаева, Жатва. || Денежные средства, средства к существованию. Скоро ресурсы молодого князя истощились. Учителем музыки он не сделался, но начал занимать и вошел в огромные для него долги. Достоевский, Униженные и оскорбленные.

3. Тех. Возможная продолжительность эксплуатации машины, указываемая в ее техническом паспорте. Ресурс двигателя. Повышение ресурса станка.

Следовательно, прямое значение выражения «административный ресурс» – «управленческие кадры», «возможности органов управления».

Из контекста вполне ясно, что автор, употребляя выражение «административный ресурс», никак не имел в виду данное прямое значение. На это указывают и кавычки, которыми и оформлено словосочетание. Следовательно, следует искать переносное значение.

В ироничном, переносном значении выражение «административный ресурс» в современном русском языке означает «рычаг давления со стороны властей; влияние, оказываемое с помощью служебного положения, связей во властных структурах». Именно в этом значении и употреблено выражение «административный ресурс» во фрагменте «В лучшем случае Голубков, используя “административный ресурс” (со стороны это очевидно), добивался формальных извинений за резкость».

Итак, информационное наполнение фразы следующее:

Субъективная информация (выражение мнения): Автор относится к личности и деятельности Голубкова негативно, иронично.

Объективная информация (сообщение сведений): Голубков использовал свое служебное положение или связи во властных структурах, чтобы отстоять в суде свои права. Давление на суд оказывалось открыто, так что это было очевидно для всех окружающих.

«Однако соответствующая репутация заслуженно оставалась … при нем». В данном высказывании использовано эмоционально-оценочное слово «заслуженно», которое говорит о негативном отношении автора к личности и деятельности Голубкова. Автор считает, что Владимир Голубков заслужил ту репутацию, о которой говорится.

Выражение «соответствующая репутация» следует толковать так же, как толкуются в современном русском языке все подобные высказывания: «соответствующая стоимость» (стоимость, которая отражает реальную ценность вещи), «соответствующее вознаграждение» (вознаграждение, которое соответствует оговоренным выше условиям, а также затраченным средствам и результату). То есть при толковании данных выражений необходимо делать отсыл к тому, что сказано выше. «Соответствующая репутация» в рассматриваемом контексте означает «репутация человека, который не смог доказать, что распространенные о нем порочащие сведения не соответствуют действительности», т. е. фактически выражение «соответствующая репутация» в данном контексте означает «порочная репутация». Итак, информационное наполнение фразы следующее:

Субъективная информация (выражение мнения): Автор относится к личности и деятельности Владимира Голубкова негативно; Владимир Голубков заслужил порочную репутацию.

Объективная информация (сообщение сведений): Владимир Голубков имел порочную репутацию, которая сформировалась на основе некоторых фактов.

Лингвистическое исследование 2

Суммируем сведения, сообщенные о Владимире Голубкове во фрагментах, которые представлены на исследование.

1. Владимир Голубков вызывает к себе крайне отрицательное отношение в обществе.

2. Владимир Голубков самовольно неорганично и незаслуженно вошел в политическую сферу области.

3. Владимир Голубков путем обмана (или другими нечестными методами) присваивал средства других людей; эти средства составляли доход Голубкова.

4. Владимир Голубков редко поступает в соответствии с общепринятыми принципами морали; он часто меняет свои убеждения. У Голубкова в обществе нет авторитета.

5. Владимир Голубков совершил предательство в отношении КПСС; Голубков причастен к распаду СССР, своей деятельностью он спровоцировал тяжелое экономическое и социально-политическое положение России.

6. Сергей Соснин является автором нескольких публикаций о Владимире Голубкове, который подавал судебные иски (очевидно, с целью добиться признания сведений, распространенных о нем Сосниным, порочащими); однако ни в одном судебном процессе Голубкову не удалось отстоять свою правоту – доказать, что распространенные о нем сведения не соответствуют действительности.

7. Голубков использовал свое служебное положение или связи во властных структурах, чтобы отстоять в суде свои права. Давление на суд оказывалось открыто, так, что со стороны это было очевидно.

8. Владимир Голубков имел порочную репутацию, которая сформировалась на основе некоторых фактов.

Сведения 1 и 8 говорят о наличии у Голубкова отрицательных качеств – он вызывает к себе негативное отношение, у него была порочная репутация. Данные сведения потенциально порочат честь, достоинство и деловую репутацию Голубкова.

Сведения 2, 3, 4, 5 и 7 сообщают о совершении Голубковым нечестного поступка, нарушении законодательства, неправильном поведении в общественной и политической жизни.

Сведения 6 также задевают честь и унижают достоинство Голубкова, поскольку факт того, что человек не смог опровергнуть порочащие сведения о себе, в свою очередь порочит репутацию этого человека.

Лингвистическое исследование 3

Предложения «…Голубков не смог ни в одном суде опровергнуть написанное о нем покойным политическим обозревателем Сергеем Сосниным» и «В лучшем случае Голубков, используя “административный ресурс” (со стороны это очевидно), добивался формальных извинений за резкость» контекстуально связаны и сообщают об одном событии – судебной тяжбе между Сосниным и Голубковым.

В первом предложении сообщается о том, что Сосниным были написаны и распространены сведения (очевидно, порочащие) о Владимире Голубкове, который неоднократно подавал иски в суд (очевидно, с целью защитить свою честь и достоинство). Но ни в одном суде не смог доказать тот факт, что данные сведения не соответствуют действительности, т. е. фактически говорится, что данные сведения ни одним судом не были признаны порочащими.

Во втором предложении говорится, что Голубков в ходе данных судебных процессов оказывал на суд давление, но даже это не позволило ему добиться удовлетворительного решения. В его сторону прозвучали только «формальные извинения за резкость». Что имел автор в виду, когда говорил «формальные извинения за резкость», неясно.

Лингвистическое исследование 4

«Со стороны это очевидно». Данная вставная конструкция имеет довольно прозрачное значение: все слова в ней употреблены в своем прямом значении. Сочетание «со стороны» означает «для окружающих, не вовлеченных в саму ситуацию».

Со структурно-синтаксической точки зрения фраза «со стороны это очевидно» является синтаксически независимой вставной конструкцией, на письме обособленной скобками. Конструкция содержит указательное местоимение «это», которое относит к фрагменту предложения «используя административный ресурс». Со стороны очевидно «это» – т. е. использование Голубковым «административного ресурса».

Коммуникативная функция фрагмента «со стороны это очевидно» – выразить идею о неприкрытости, явности происходящего. Автор указал, что описываемые им события не просто имели место, но и были неприкрыты, ясно наблюдаемы для всех окружающих. Голубков не стремился скрыть тот факт, что он оказывает на суд давление, используя связи во власти.

«На мой взгляд». Выражения подобного типа указывают, что та часть текста, к которой они синтаксически относятся, призвана выразить мнение автора, его личную оценку.

Синтаксически фрагмент «на мой взгляд» может относиться только к предикативной части предложения, т. е. к глаголу-сказуемому. Таким глаголом в рассматриваемом случае является слово «остается», которое непосредственно предшествует выражению «на мой взгляд». К остальной части предложения конструкция «на мой взгляд» грамматически никак не относится и отделена скобками.

Если рассматривать предложение целостно, то автор выдвинул два тезиса: (1) порочная репутация была у Голубкова в прошлом, (2) порочная репутация остается у Голубкова и сегодня (на момент написания статьи). Так вот: фрагмент «по моему мнению» относится только ко второму тезису.

Выводы 1

1.1. Представленный на исследование материал сочетает в себе как сообщение сведений, так и выражение мнения, субъективного отношения.

1.2. О Владимире Голубкове сообщены следующие сведения:

9. Владимир Голубков вызывает крайне отрицательное отношение к себе в обществе;

10. Владимир Голубков самовольно неорганично и незаслуженно вошел в политическую сферу области;

11. Владимир Голубков путем обмана (или другими нечестными методами) присваивал средства других людей; эти средства составляли доход Голубкова;

12. Владимир Голубков редко поступает в соответствии с общепринятыми принципами морали; он часто меняет свои убеждения. У Голубкова в обществе нет авторитета;

13. Владимир Голубков совершил предательство в отношении КПСС; Голубков причастен к распаду СССР, своей деятельностью он спровоцировал тяжелое экономическое и социально-политическое положение России;

14. Сергей Соснин является автором нескольких публикаций о Владимире Голубкове, который подавал судебные иски (очевидно, с целью добиться признания сведений, распространенных о нем Сосниным, порочащими); однако ни в одном судебном процессе Голубкову не удалось отстоять свою правоту – доказать, что распространенные о нем сведения не соответствуют действительности;

15. Голубков использовал свое служебное положение или связи во властных структурах, чтобы отстоять в суде свои права. Давление на суд оказывалось открыто, так, что со стороны это было очевидно;

16. Владимир Голубков имел порочную репутацию, которая сформировалась на основе некоторых фактов.

Выводы 2

Данные сведения задевают честь, умаляют достоинство и порочат деловую репутацию Голубкова.

Выводы 3

Предложения «… Голубков не смог ни в одном суде опровергнуть написанное о нем покойным политическим обозревателем Сергеем Сосниным» и «В лучшем случае Голубков, используя “административный ресурс” (со стороны это очевидно), добивался формальных извинений за резкость» контекстуально связаны и сообщают об одном событии – судебной тяжбе между С. Сосниным и Голубковым, что имеет прямое отношение к личности Голубкова.

Выводы 4

4.1. Выражение «со стороны это очевидно» (в предложении «В лучшем случае Голубков, используя “административный ресурс” (со стороны это очевидно), добивался формальных извинений за резкость») имеет значение «явно, очевидно для всех окружающих, не задействованных в ситуации». Коммуникативная функция фрагмента «со стороны это очевидно» – указать на неприкрытость, явность происходящего.

4.2. Выражение «на мой взгляд» (в предложении «Однако соответствующая репутация заслуженно оставалась (и остается, на мой взгляд) при нем») имеет значение «с моей точки зрения» и призвано указать на то, что фрагмент текста, к которому оно синтаксически относится, выражает точку зрения автора. Синтаксически выражение «на мой взгляд» относится к непосредственно предшествующему слову (глаголу) «остается». С остальной частью предложения выражение «на мой взгляд» не коррелирует (не соотносится).

Как видим, ко второму разбирательству истец Голубков подготовился основательно. Учел рекомендации судебной коллегии и предоставил суду письменное заключение специалиста в области лингвистики. Формулируя вопросы, истец вспомнил ошибки, допущенные в прошлом разбирательстве, – и отсутствие доказательств порочащего характера распространенной информации, и разночтения по интерпретации значения и функции вводных и вставных конструкций («на мой взгляд», «со стороны это очевидно»).

Иных доказательств, которые могли бы существенно изменить оценку оспариваемого материала, сторонами в новом судебном процессе дополнительно не представлено.

Какой же будет резолюция суда на этот раз?

Из решения суда

Фраза «…Голубков является наиболее одиозной фигурой, прилепившейся к политическому полю области и живущей за счет эксплуатации доверчивых людей. Человек без принципов и морали, без авторитета… он предал КПСС… Именно он и его соратники по высшим должностям и несут всю ответственность за развал СССР и нынешнюю трагедию России…» взята истцом из контекста статьи, является только частью предложения, которое начинается со слов: «В самой большой газете области о Голубкове однажды написали так…» – и далее следует вышеприведенный текст, который истец просит опровергнуть.

Суд считает, что для вывода о том, какие именно сведения в действительности были распространены ответчиками, необходимо исходить из содержания всей статьи, а не вырванных из контекста частей предложений. Учитывая это обстоятельство, суд считает, что сведения, которые истец требует признать не соответствующими действительности, не идентичны сведениям, опубликованным в статье Сергея Петрова «Умная палата».

В статье сообщается о факте написания в самой большой газете области о Голубкове некоторой информации. Этот факт соответствует действительности, так как не отрицается самим истцом и подтверждается имеющейся в материалах дела копией публикации «Минусовый авторитет».

Что же касается содержания информации об истце, заложенной в публикации «Минусовый авторитет», то ответчиками она воспроизведена дословно, является цитатой, заключена в кавычки.

В соответствии с п. 6 ст. 57 Закона о средствах массовой информации «редакция, главный редактор, журналист не несут ответственности за распространение сведений, не соответствующих действительности и порочащих честь и достоинство граждан и организаций, либо ущемляющих права и законные интересы граждан, либо представляющих собой злоупотребление свободой массовой информации и (или) правами журналиста, если они являются дословным воспроизведением сообщений и материалов или их фрагментов, распространенных другим средством массовой информации, которое может быть установлено и привлечено к ответственности за данное нарушение законодательства Российской Федерации о средствах массовой информации».

Суд считает необоснованными доводы истца о том, что ст. 57 Закона о СМИ не может быть применена, так как изложенные в вышеуказанной статье Соснина сведения об истце ранее уже были опровергнуты и ответчику Петрову было об этом известно.

Но такое понимание закона не следует из содержания ст. 57 Закона о СМИ, а во-вторых, суд не может согласиться с тем, что истец представил доказательства, действительно подтверждающие опровержение ранее указанных сведений.

Из содержания определения районного суда об утверждении мирового соглашения между редакцией газеты и Владимиром Голубковым видно, что содержание сведений, признанных редакцией газеты (но не автором) не соответствующими действительности, не определено конкретно, в нем не указано, что таковыми является именно оспариваемая по настоящему делу истцом цитата: «… Голубков является наиболее одиозной фигурой, прилепившейся к политическому полю области и живущей за счет эксплуатации доверчивых людей. Человек без принципов и морали, без авторитета… он предал КПСС… Именно он и его соратники по высшим должностям и несут всю ответственность за развал СССР и нынешнюю трагедию России…».

Причем, как следует из искового заявления, истец просил признать не соответствующими действительности не только вышеуказанную цитату, а гораздо больший объем сведений.

Каких-либо других доказательств, свидетельствующих о том, что именно вышеуказанные сведения были опровергнуты, истцом не представлено.

Исходя из изложенного, суд не находит оснований для удовлетворения и следующих исковых требований истца о признании несоответствующими действительности и порочащими сведений о том, что «Голубков не смог ни в одном суде опровергнуть написанное о нем покойным политическим обозревателем Сергеем Сосниным. В лучшем случае Голубков, используя “административный ресурс” (со стороны это очевидно), добивался формальных извинений за резкость. Однако соответствующая репутация заслуженно оставалась… при нем».

При этом суд учитывает и то, что указанная оспариваемая фраза предваряется словами автора «насколько мне известно». Суд расценивает это как сообщение ответчиком Петровым сведений о мере (степени) известности этой информации лично ему. Кроме того, суд считает, что сообщение о том, что Голубков не смог ни в одном суде опровергнуть написанное о нем покойным Сосниным, также не является порочащим Голубкова – исходя из разъяснений относительно значения термина «порочащие сведения», содержащихся в Постановлении Пленума Верховного суда РФ от 24.02.2005 года «О судебной практике по делам о защите чести и достоинства граждан, а также деловой репутации граждан и юридических лиц» № 3.

Суд не находит оснований для удовлетворения исковых требований истца и в отношении фразы: «В лучшем случае Голубков, используя “административный ресурс” (со стороны это очевидно), добивался формальных извинений за резкость. Однако соответствующая репутация заслуженно оставалась… при нем».

Суд не может согласиться с доводами истца о том, что фраза «В лучшем случае Голубков, используя “административный ресурс” (со стороны это очевидно), добивался формальных извинений за резкость» является порочащей Голубкова, так как утверждает о нарушении им закона в виде оказания давления на суд с использованием служебного положения и связей во властных структурах.

Данная фраза следует после предложения: «Насколько мне известно, Голубков не смог ни в одном суде опровергнуть в суде написанное о нем покойным политическим обозревателем Сергеем Сосниным», по смыслу является продолжением сообщения о том, что же еще известно автору о судебной тяжбе Голубкова, помимо того, что ни в одном суде ему не удалось опровергнуть написанное. Из сообщения о том, что «ни в одном суде не удалось опровергнуть…», следует, что судом не вынесено решение в пользу Голубкова об опровержении не соответствующих действительности и порочащих его сведений.

Учитывая, что закон не предусматривает такой способ защиты чести и достоинства как обязание ответчика принести извинения истцу, то и следующая за оспариваемой фраза – часть предложения «добивался формальных извинений за резкость» – также означает, что истец иным способом, а не вынесением решения суда добивался формальных извинений за резкость.

Поэтому суд полагает, что нет оснований считать, что фраза «В лучшем случае Голубков, используя “административный ресурс” (со стороны это очевидно), добивался формальных извинений за резкость» содержит утверждение о противоправном воздействии истца Голубкова на суд с целью добиться удовлетворения своих требований.

Это же подтверждается и определением суда об утверждении мирового соглашения между Голубковым и редакцией газеты, опубликовавшей статью Соснина, т. е. стороны договорились между собой о принесении извинений без принудительного воздействия суда. Учитывая, что в мировом соглашении не указано содержание сведений, не соответствующих действительности и порочащими истца, суд считает, что сообщение о том, что извинения были формальными, соответствуют действительности.

Суд учитывает, что фраза «административный ресурс» заключена в кавычки. Толковый словарь русского языка под ред. С.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой разъясняет, что кавычки – знаки, которые служат для выделения прямой речи, цитат, заглавий, а также слов, употребленных в условном или ироническом значении.

При таких обстоятельствах суд не может согласиться с доводами истца о том, что употребление фразы «административный ресурс» в вышеуказанном фрагменте означает, что истец, используя свое служебное положение, оказывал давление на суд, потому что такое значение словосочетание «административный ресурс» имеет в прямом его смысле, а не условном, переносном или ироническом.

Представителем истца представлено лингвистическое исследование. Однако суд критически оценивает данное лингвистическое исследование, поскольку, во-первых, оно получено без соблюдения порядка, предусмотренного ГПК РФ (ст. 79–86 ГПК РФ), и представляет собой субъективное мнение, высказанное по просьбе заинтересованного лица – истца. В соответствии с п. 2 ст. 55 ГПК РФ доказательства, полученные с нарушением закона, не имеют юридической силы и не могут быть положены в основу решения суда.

Во-вторых, заключение содержит мнение специалиста по вопросам, входящим в компетенцию суда и по которым вышеуказанным Постановлением Пленума Верховного суда РФ были даны руководящие разъяснения.

Специалист в своем заключении основывается на уже отмененном, недействующем Постановлении Пленума Верховного суда РФ от 18.08. 1992 года.

Кроме того, специалист рассматривает содержание фрагмента не в полном объеме, а вычленяет отдельные фразы из контекста, после чего делает их углубленный анализ. Тем самым нарушается целостность восприятия текста в том виде, в каком он предстает перед читателями.

Соответствие действительности сведений о том, что «соответствующая репутация заслуженно оставалась при нем», подтверждено публикациями, в которых высказаны мнения об истце.

С учетом изложенных обстоятельств суд приходит к выводу, что требования истца о защите чести, достоинства, деловой репутации, компенсации морального вреда не подлежат удовлетворению.

В соответствии со ст. 98 ГПК РФ суд присуждает возместить стороне, в пользу которой состоялось решение суда, все понесенные по делу судебные расходы, за исключением случаев, предусмотренных ч. 2 ст. 96 настоящего Кодекса. В случае если иск удовлетворен частично, указанные в настоящей статье судебные расходы присуждаются истцу пропорционально размеру удовлетворенных судом исковых требований, а ответчику – пропорционально той части исковых требований, в которой истцу отказано.

В соответствии со ст. 100 ГПК РФ стороне, в пользу которой состоялось решение суда, по ее письменному ходатайству суд присуждает другой стороне возместить расходы на оплату услуг представителя в разумных пределах.

Поскольку в удовлетворении исковых требований о защите чести, достоинства, деловой репутации, компенсации морального вреда истцу отказано, то требования о возмещении судебных расходов по оплате услуг представителя и оплате проведения лингвистического исследования удовлетворению не подлежат. В материалах дела имеется ходатайство представителя редакции газеты «Новь», в котором он просит в случае отказа в удовлетворении исковых требований возместить расходы по оплате услуг представителя и транспортные расходы. Однако сумма на оплату услуг представителя не выплачена. Квитанции об оплате транспортных услуг суду не представлены.

Кроме того, в материалах дела имеется ходатайство редакции журнала «Современная Россия» о возмещении судебных расходов в связи с вызовом первого заместителя главного редактора журнала в судебное заседание. Однако представителем редакции журнала «Современная Россия» подлинник авиабилета и командировочного удостоверения суду не представлены.

С учетом изложенного суд приходит к выводу, что требования редакции газеты «Новь» о возмещении судебных расходов и требования редакции «Современная Россия» о взыскании судебных расходов являются необоснованными и не подлежат удовлетворению.

Руководствуясь ст. ст. 194–197 ГПК РФ, суд решил:

В удовлетворении требований Владимиру Голубкову к редакции журнала «Современная Россия», редакции газеты «Новь», Сергею Петрову о защите чести, достоинства, деловой репутации, компенсации морального вреда и взыскания судебных расходов отказать в полном объеме.

Требования редакции «Новь» о возмещении судебных расходов и требования редакции «Современная Россия» о взыскании судебных расходов оставить без удовлетворения.

Думаю, читатель согласится: вынесенное решение столь же неожиданно, как и предыдущее… Не изменилось и мое критическое отношение к позиции суда.

Во-первых, следует сказать о форме привлечения к процессу лингвиста. В данном случае истец решил получить заключение специалиста до судебного заседания и заказал его в частном порядке. В таком случае доказательная сила заключения, конечно, теряется – однако прежней остается сила убедительная. Если специалист обосновал выводы, дал развернутую аргументацию, не так уж важно, в каком качестве он привлечен к процессу. Однако суд в частном привлечении специалиста усмотрел правонарушение и отнесся к заключению специалиста заведомо критически, что мне представляется и этически, и юридически некорректным.

Между тем лингвистическое исследование многое расставляет на свои места, вносит ясность в спорные вопросы, связанные со словоупотреблением. Игнорируя мнение специалиста (доктора филологических наук!), суд берет на себя ответственность за толкование некоторых фрагментов, их грамматической структуры и семантики.

Так, в решении содержится тезис: «Суд не может согласиться с доводами истца о том, что фраза «В лучшем случае Голубков, используя “административный ресурс” (со стороны это очевидно), добивался формальных извинений за резкость» является порочащей истца, так как утверждает о нарушении им закона в виде оказания давления на суд с использованием служебного положения и связей во властных структурах. Данная фраза следует после предложения: «Насколько мне известно, Голубков не смог ни в одном суде опровергнуть в суде написанное о нем покойным политическим обозревателем Сергеем Сосниным», по смыслу является продолжением сообщения о том, что же еще известно автору о судебной тяжбе Голубкова помимо того, что ни в одном суде ему не удалось опровергнуть написанное». С моей точки зрения, суд взял на себя совершенно непосильную лингвистическую задачу и в результате допустил серьезную ошибку: необоснованно отождествил коммуникативную функцию одного предложения с коммуникативной функцией другого. Никаких научных оснований для этого отождествления я не усматриваю.

Далее суд приходит к выводу «что фраза “административный ресурс” заключена в кавычки. Толковый словарь русского языка под ред. С.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой разъясняет, что кавычки – знаки, которые служат для выделения прямой речи, цитат, заглавий, а также слов, употребленных в условном или ироническом значении. При таких обстоятельствах суд не может согласиться с доводами истца, что употребление фразы «административный ресурс» в вышеуказанном фрагменте означает, что Голубков, используя свое служебное положение, оказывал давление на суд, потому что такое значение словосочетание «административный ресурс» имеет в прямом его смысле, а не в условном, переносном или ироническом». В данном случае суд снова взял на себя непосильную задачу – истолковать смысл речевой единицы, а также способа ее оформления (кавычки). Причем самому суду ясно, что необходимыми познаниями он не обладает и вынужден обращаться к словарям и справочникам. Думаю, такая инициатива ни к чему хорошему не приводит – и не привела. Выводы суда с лингвистической точки зрения в корне ошибочны.

Мне остается только недоумевать, почему же судом настойчиво игнорировалось аргументированное, развернутое заключение специалиста в области лингвистики…

В огород лингвиста судом брошен еще один камень: «Специалист в своем заключении основывается на уже отмененном, недействующем Постановлении Пленума Верховного суда РФ от 18.08. 1992 года». Из текста исследования видно, на какое именно положение Постановления опирается специалист: на определение понятия «порочащие сведения». Однако данное определение переходит из документа в документ, повторяясь дословно. Потому упрек лингвисту носит формальный характер.

Как результат, данное судебное решение отчасти разделило судьбу предыдущего – оно оспорено и находится на рассмотрении в вышестоящей инстанции. Думаю, теперь позиции Владимира Голубкова усилились: заключение лингвиста многое прояснит кассационной инстанции.

Защита чести, достоинства, деловой репутации 2: Дело по иску Иваницкого (ч. 1 ст. 152 ГК РФ)

Виктор Иваницкий обратился в суд с иском к Ивану Сергееву о защите чести, достоинства и деловой репутации, а также взыскании морального вреда.

Исковые требования истец мотивирует тем, что в телевизионной программе «Новости» прозвучало выступление ответчика, в котором была произнесена фраза: «… у него (Иваницкого) не хватает /пауза/ или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города».

Истец считает, что указанные сведения не соответствуют действительности, задевают его честь, унижают достоинство и порочат деловую репутацию, а также наносят моральный вред. Истец просит обязать ответчика опровергнуть указанные сведения, распространенные им в телевизионной программе, взыскать с ответчика в счет компенсации морального вреда 125 000 рублей. Истец также просит предоставить ему право выступить по телевидению для обращения к телезрителям по поводу распространенных ответчиком сведений.

В ходе судебного заседания истец свои исковые требования поддержал и заявил суду, что ответчик в своем выступлении оскорблял истца. Спорное высказывание ответчика является утверждением, которым говорящий пытался преднамеренно оскорбить истца. В обоснование своего мнения ответчик не приводит каких-либо фактов. Истец полагает, что мнение должно обязательно основываться на фактах, доказательствах.

В высказывании «…у него (Иваницкого) не хватает /пауза/ или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города» не содержится слов «я так думаю», что свидетельствовало бы о выражении мнения. Истец считает, что выступление ответчика прозвучало с целью дискредитировать его в глазах избирателей накануне выборов.

Отметим сразу: истец плохо продумал свою тактику. Очевидно, в судебном заседании он защищал свои интересы самостоятельно, без помощи профессионального адвоката (в отличие от ответчика).

Начнем с того, что истец не различает такие правонарушения, как оскорбление (ст. 130 УК РФ) и пороченье деловой репутации, унижение достоинства (ст. 152 ГК РФ). Сосредоточившись на идее «оскорбительности» оспариваемой фразы, истец забывает о самом важном: (1) необходимо поэтапно доказать, что распространенная информация имеет отношение непосредственно к нему и (2) представлена в утвердительной форме. Затем следовало настаивать на том, (3) что распространенные сведения носят порочащий характер. Истец не сделал этого, полагая, вероятно, что суду данные моменты очевидны.

В одном из своих выступлений в суде истец допустил непростительный промах, сказав: «В обоснование своего мнения Сергеев не приводит каких-либо фактов. Полагаю, что мнение должно обязательно основываться на фактах, доказательствах». Здесь истец фактически признает, что оспариваемая фраза является мнением.

Истец полагает, что в его пользу должны быть взысканы 125 000 рублей, так как выступление ответчика состоялось накануне выборов и повлияло на решение избирателей. После выхода программы в эфир истец находился на амбулаторном лечении под наблюдением врача и, соответственно, понес убытки.

Представитель ответчика исковые требования не признал и пояснил, что заявленные истцом исковые требования не основаны на законе. Представитель ответчика не отрицает, что в телевизионной программе «Новости» прозвучало выступление С. Сергеева, в котором содержалась фраза: «…у него (Иваницкого) не хватает /пауза/ или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города».

Представитель ответчика полагает, что данная фраза является выражением субъективного мнения, которое нельзя проверить на соответствие действительности. Кроме того, данное высказывание не содержит информации, порочащей истца.

Исковые требования в части возмещения морального вреда представитель ответчика считает необоснованными, поскольку истец в судебном споре не доказал, что выступлением ответчика ему были причинены физические и нравственные страдания. Не доказано также, что болезнь истца напрямую связана с выступлением ответчика.

В ходе судебного разбирательства для разрешения спора, возникшего между сторонами, судом назначена судебно-лингвистическая экспертиза. Перед экспертом поставлены следующие вопросы.

1. Во фразе Сергея Сергеева «…у него не хватает или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города» союз «или» относится к одному слову «этика» или употреблен для соединения однородных членов предложения, находящихся в отношениях взаимоисключения?

2. О чем свидетельствует использование в выражении «… у него не хватает или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города» употребление частицы «только», исходя из построения всего предложения, в состав которого входит указанное выражение Сергеева?

3. Является ли выражение «… у него не хватает или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города», исходя из построения всего предложения, в состав которого оно входит, утверждением или предположением?

4. Можно ли считать, что выражение «… у него не хватает или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города» подводит итог всему выступлению Сергеева?

5. В каком смысле употреблено слово «смута» в выражении Сергеева «…у него не хватает или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города» исходя из смысла всего предложения, в состав которого оно входит?

Эксперту предоставлены:

1. материалы гражданского дела (1 том – 180 листов);

2. копия определения суда.

Заключение судебного эксперта

Фраза «… у него (Иваницкого) не хватает /пауза/ или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города» построена по довольно распространенной в публицистической речи модели, идея которой заключается в том, что говорящий начинает фразу, доводит ее до ключевого слова, затем останавливает конструирование текущей фразы и тут же, в процессе говорения, предлагает несколько иную формулировку. Приведем простой пример: «Защитник задел, или грубо оттолкнул, голкипера». В этой фразе речь идет не о том, какое из двух названных действий совершил защитник – «задел» или «оттолкнул». Говорящий, «перебирая» эти глаголы, выбирает более подходящий, точно отражающий ситуацию.

Фраза, представленная на экспертное исследование, представляет собой аналогичный случай, то есть реализует модель перефразирования. Автор начинал фразу словами «у него не хватает…» и намеревался сказать «у него не хватает этики», но в процессе произнесения им была подобрана более подходящая, с его точки зрения, формулировка: «у него хватает этики только на…» и далее было уточнено, на что у него «хватает» этики: «только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города».

При составлении вопросов допущена типичная ошибка: суд просит эксперта ответить на массу частных вопросов, которые возникли в ходе заседания, но не фокусирует внимание специалиста на стратегических задачах. Так, суд интересует значение и функция частиц и союзов, место фразы в композиции целого, но не поставлены важнейшие вопросы: относится ли сообщенная информация к личности истца, является ли эта информация потенциально порочащей. Стратегическим является только вопрос о коммуникативной функции высказывания.

Досадно, что истец не обратил внимание суда на отсутствие вопроса о порочащем характере информации.

Однако данный случай осложнен языковой игрой и иронией. Так, если в иллюстративном предложении слова «задел» и «грубо оттолкнул» близки по контекстуальному значению, то формулировки «хватает» и «не хватает» противоположны по смыслу. То есть автор сыграл на внешней противопоставленности и внутренней тождественности фраз, как бы соединенных в одно предложение: «у него не хватает этики» = «у него хватает этики только на неэтичность (оскорбления, оговоры)». В этой языковой игре и реализовалась ирония автора.

Следовательно, на вопрос о союзе «или» мы отвечаем отрицательно по обоим пунктам: он и не соединяет однородные члены, и не относится только к одному слову «этика». Этот союз выполняет функцию оформления перефразирования.

Слово «только» в рассматриваемом высказывании является усилительно-ограничительной частицей. Ее прямая функция заключается в том, чтобы усилить смысл слова, к которому оно относится, а также внести значение предельного ограничения. Так, в предложении «… у него не хватает или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры…» частица только усиливает смысл слов «оскорбления», «оговоры», концентрирует на них авторскую эмоцию, акцентирует внимание читателя. Кроме того, данная частица вносит значение предельного ограничения: «только на оскорбления» означает «на оскорбления, и ни на что больше»; «только на оговоры» означает «на оговоры, и ни на что больше». Однако в контексте рассматриваемой фразы значение данной частицы не может интерпретироваться прямо. С лингвистической точки зрения автор прибегнул к ироничному преувеличению, а фраза с преувеличением не может быть интерпретирована дословно и прямо. Так, предложение «… у него не хватает или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города» не означает напрямую, что вся этика того, о ком говорится, заключается лишь в указанных действиях. Слово этика обозначает довольно большую составляющую личности – ее мораль[40]. Любому читателю ясно, что автор не имеет в виду того, что вся мораль Виктора Иваницкого заключается лишь в нескольких действиях: «оскорбления», «оговоры» и «внесение смуты». Автор использовал художественный прием – преувеличение, выразив в этом свою иронию, субъективную оценку действий Виктора Иваницкого.

Рассматриваемая фраза не является предположением. Чтобы быть предположением, она должна содержать в себе слова «вероятно», «возможно», «кажется» и тому подобные или любую другую конструкцию, указывающую на то, что рассматриваемая фраза выражает предположение (например, фразе могло бы предшествовать предложение «у меня возникло предположение о том, что…»). Однако ничего подобного в анализируемой фразе не содержится. Следовательно, предположением она являться не может.

Фраза «… у него не хватает или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города» является мнением. То, что данное высказывание является ироничным, в нем использован художественный прием преувеличения, не позволяет интерпретировать фразу прямо и дословно, а следовательно, она не может быть лишь утверждением каких-либо фактов. В анализируемом высказывании сообщено о следующих фактах: «со стороны Виктора Иваницкого имели место отдельные случаи оскорблений, оговоров кого-либо, внесения смуты среди жителей нашего «города»[41]. Причем автором не указано, кого именно и когда оскорбил, оговорил Иваницкий. «Коллегу? Прохожего? Члена семьи?» – на эти вопросы автор ответа не дает. Часть семантики, связанная со смыслом «этика Иваницкого заключается только в нанесении оскорблений, в оговорах, внесении смуты», является преувеличением, художественным приемом, использованным для передачи мнения автора, его субъективной эмоциональной оценки действий Иваницкого.

Фраза «… у него не хватает или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города» является частью предложения «Безработный потому, что у него не хватает или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города». Фраза «… у него не хватает или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города» – это придаточное предложение, тесно связанное с главным и отвечающее на вопрос «Безработный почему?». Следовательно, рассматриваемая фраза не является подведением итога всему выступлению, а относится лишь к главной части «Безработный потому…». Однако все предложение («Безработный потому, что у него не хватает или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города») в совокупности с утверждением факта «Он сегодня безработный» является подведением итога выступлению.

В анализированной фразе употреблено слово «смута»: «… у него не хватает или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города». В данном контексте рассматриваемое слово употреблено в своем прямом значении – «душевное смятение, волнение, тревога»[42]. А часть предложения «у него хватает этики… только на внесение определенной смуты среди жителей нашего города» толкуется как «имели место случаи (случай), когда действия Иваницкого (его жесты, выступления и т. п.) заронили в сознание жителей нашего города душевное смятение, волнение, тревогу.

Выводы

1. Во фразе И. Сергеева «… у него не хватает или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города» союз «или» и не соединяет однородные члены, находящие в отношениях взаимоисключения, и не относится только к одному слову «этика».

2. Использование в высказывании И. Сергеева «… у него не хватает или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города» частицы «только» исходя из построения всего предложения, в состав которого входит вышеуказанное выражение, свидетельствует о желании автора усилить смысл слов «оскорбления» и «оговоры», а также внести ограничительное значение: «на оскорбления, и ни на что больше», «на оговоры, и ни на что больше». Этот смысл является показателем преувеличения и не допускает прямолинейной, дословной интерпретации.

3. Высказывание «… у него не хватает или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города», исходя из построения всего предложения, в состав которого оно входит, является выражением мнения.

4. Высказывание «… у него не хватает или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города» не подводит итог всему выступлению И. Сергеева.

5. В высказывании «… у него не хватает или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города» слово «смута» употреблено в значении «душевное смятение, волнение, тревога». А часть предложения «у него хватает этики… только на внесение определенной смуты среди жителей нашего города» толкуется как “имели место случаи (случай), когда действия Иваницкого (его жесты, выступления и т. п.) заронили в сознание жителей города душевное смятение, волнение, тревогу”».

Из решения суда

Суд считает, что в судебном заседании истцом не представлено доказательств того, что указанная фраза ответчика содержит утверждения о нарушении действующего законодательства или моральных принципов, как этого требует закон. По мнению суда, высказывание И. Сергеева «…у него (Иваницкого) не хватает /пауза/ или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города» исходя из всего предложения, в которое оно входит, и всего текста выступления Сергеева является выражением субъективного мнения, а не утверждением о каких-либо фактах или событиях. Данное высказывание ответчика является ироничным, в нем использован художественный прием преувеличения, потому указанное высказывание нельзя интерпретировать прямо и дословно. Из фразы ответчика нельзя сделать вывод, что истец кого-либо конкретно оговорил или оскорбил.

Из спорной фразы ответчика «… у него (Иваницкого) не хватает /пауза/ или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города» также не явствует, что истец Иваницкий внес смуту в жизнь горожан, призвав их к беспорядкам, ссорам или к каким-либо иным действиям. В подтверждение этому не приведены какие-либо факты.

Для разрешения спора, возникшего между сторонами по поводу выражения «… у него (Иваницкого) не хватает /пауза/ или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города», была произведена лингвистическая экспертиза. По заключению эксперта, использование в высказывании Сергеева частицы «только» свидетельствует о желании автора усилить смысл слов «оскорбления» и «оговоры», а также внести ограничительное значение: «на оскорбление, и ни на что больше», «на оговоры, и ни на что больше». Этот смысл является показателем преувеличения и не допускает прямолинейной, дословной интерпретации. Высказывание «… у него (Иваницкого) не хватает /пауза/ или у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города» исходя из построения всего предложения, в которое оно входит, является выражением мнения. В указанном высказывании слово «смута» употреблено в прямом значении «душевное смятение, волнение, тревога». А часть предложения «…у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города» толкуется как «имели место случаи (случай), когда действия Иваницкого (его жесты, выступления и т. п.) заронили в сознание жителей города душевное смятение, волнение, тревогу».

В заключении эксперта есть одно противоречие: с одной стороны, исследуемая фраза признается мнением, с другой – в ней все же усматриваются сведения: «Имели место случаи (случай), когда действия Иваницкого (его жесты, выступления и т. п.) заронили в сознание жителей города душевное смятение, волнение, тревогу». К сожалению, из заключения неясно, носят ли данные сведения порочащий характер: такой вопрос перед экспертом не ставился, и сам эксперт инициативу (разрешенную ему законом) не проявил.

Остается узнать, к каким выводам пришел суд.

Исходя из указанного суд считает, что выражение Сергеева «…у него (Иваницкого) не хватает /пауза/ или – у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города» является выражением субъективного мнения, а следовательно – не может быть проверено на соответствие действительности.

Доводы истца о том, что под видом мнения ответчик допустил оскорбления в его адрес, не могут быть приняты судом, поскольку не нашли своего подтверждения в судебном заседании.

На основании изложенного и руководствуясь ст. ст. 194, 198 ГПК РФ, суд решил:

В иске Виктору Иваницкому о защите чести, достоинства, деловой репутации и компенсации морального вреда отказать.

Решение вступило в законную силу.

В целом с решением суда я согласен. Но замечу: будь тактика истца более продуманной, исход дела мог быть иным. Во-первых, истец напрасно не «зацепился» за сведения, которые все же выявил эксперт: «имели место случаи (случай), когда действия Иваницкого (его жесты, выступления и т. п.) заронили в сознание жителей города душевное смятение, волнение, тревогу». Возможно, если бы специалисту был задан прямой вопрос: «Содержит ли фраза «… у него (Иваницкого) не хватает /пауза/ или – у него хватает этики только на оскорбления, только на оговоры и на внесение определенной смуты среди жителей нашего города» сведения порочащего характера? Не означает ли она, что имели случаи намеренного возбуждения жителей города?» – эксперт уточнил бы свой вывод…

Второе упущение истца в том, что он не воспользовался правом, которое разъяснено в Постановлении Пленума Верховного суда РФ от 24 февраля 2005 года, № 3 «О судебной практике по делам о защите чести и достоинства граждан, а также деловой репутации граждан и юридических лиц»:

«Лицо, которое полагает, что высказанное оценочное суждение или мнение, распространенное в средствах массовой информации, затрагивает его права и законные интересы, может использовать предоставленные ему п. 3 статьи 152 Гражданского кодекса Российской Федерации и статьей 46 Закона Российской Федерации «О средствах массовой информации» право на ответ, комментарий, реплику в том же средстве массовой информации в целях обоснования несостоятельности распространенных суждений, предложив их иную оценку».

Ознакомившись с результатами экспертизы и убедившись, что оспариваемое высказывание все же является выражением мнения, истец мог изменить исковые требования (отказавшись от пункта об опровержении и компенсации морального вреда). У него появился бы шанс выиграть процесс, добившись возможности выступить по телевидению. Правда, здесь есть одна тонкость: поводом к судебному разбирательству может стать только отказ СМИ предоставить возможность публикации или выступления в эфире. Следовательно, победа истца стала бы возможной лишь в следующем процессе.

Защита чести, достоинства, деловой репутации 3: Дело по иску Верховцева (ч. 1 ст. 152 ГК РФ)

Дмитрий Верховцев обратился в суд с исковым заявлением к ответчикам (еженедельной городской газете и автору газетной публикации) о защите чести, достоинства и деловой репутации и взыскании морального вреда. Свои требования истец обосновывает тем, что в газете были опубликованы статьи «Аптекарь Верховцев мне не товарищ» и «В чужом глазу соломинку ты видишь, а у себя не видишь и бревна».

Аптекарь Верховцев мне не товарищ

Ф-фух!

Я индейский петух!

Самый важный!

Нос трехэтажный…

Под носом сережки

И сизые брошки.

Персидские ноги, —

Прочь с дороги!..

Ф-фух!

Саша Черный

Недавно один из коллег-редакторов не на шутку разволновался:

– Под угрозой экспедирование по области периодической печати! Надо что-то делать! «Облпечать» бьет тревогу через газету «Край». Караул!

Хочешь не хочешь, а после таких воплей пришлось взять в руки упомянутую газету «Край» от 19 ноября сего года, где в уголочке пятой страницы опубликовано «воззвание» к губернатору гендиректора ЗАО «Облпечать» Верховцева. И сразу перед глазами образ…

Ах, эти образы… Прекрасный певец Кобзон похож на пингвина, руководитель Счетной палаты Степашин – на хомячка, губернатор Санкт-Петербурга Валентина Матвиенко – на сову… Я не имела удовольствия лицезреть Верховцева лично, но представляю его симпатичным, как на картинке, индюком: наши скупые телефонные переговоры в процессе взаимосотрудничества сформировали в моем больном воображении то, что сформировали. Сроду бы не подумала, что он в прошлом – врач. Впрочем, дело не в профессии и тем более не в клятве Гиппократа – в общении со мной Верховцев был напыщен, высокомерен и амбициозен, хотя речь шла всего лишь о тысяче рублей с хвостиком в месяц за экспедирование (развоз) нашей газеты.

– Может, найдете себе другого партнера? – неизменно заканчивал наш диалог, вернее, монолог, Верховцев.

– Мы подумаем над вашим предложением, – неизменно отвечала я. И действительно ломала голову: как же избавить себя от каких-либо контактов с предприятием-монополистом, которое еще вчера являло собой первого помощника и защитника редакции?

<…>

«Читатели останутся без газет!» – так озаглавлено воззвание Верховцева к губернатору, где повествуется о вытеснении ЗАО «Облпечать» из арендуемых в издательстве «Область» помещений»: «Это приведет к невозможности получения жителями области свежих газет и получению рабочих мест». Какая трогательная забота о людях! Давайте взглянем на нее попристальнее.

Во-первых, Верховцев называет себя генеральным директором ЗАО «Облпечать», но такого предприятия, насколько мне известно, более не существует – в июне сего года милое сердцу газетчиков ЗАО почило, уступив место «Агентству ежедневных новостей». Данное агентство в лице Верховцева приобрело в собственность большую часть пятиэтажного здания на проспекте Ленина, что в пяти минутах ходьбы от издательства «Область». Казалось бы, зачем судиться-рядиться за арендованное пространство, когда можно готовить печатную продукцию к развозке в собственном углу, не затрачивая на это особых усилий? На первом этаже бывшей «Облпечати», где вчера располагался магазин, торговавший газетами, журналами, всевозможными открытками, канцелярскими и сопутствующими товарами, ныне красуется… аптека с аптечным складом. Другие помещения сданы в аренду предпринимателям, что приносит Верховцеву серьезный доход.

Он, доход, мог бы быть и побольше, да вот обжилась в здании «Информпечать», много лет снабжавшая газетами и журналами жителей областного центра. С этим предприятием «Агентство ежедневных новостей» тоже судится, как судится вот уж два года с бывшим руководителем «Облпечати». До розницы ли тут, когда те же деньги, что платят редакции газет за экспедирование, можно взимать, не потея, с богатеньких арендаторов? Но уперлась «Информпечать», язви ее, воюет потихоньку за свой четвертый этаж, хотя Верховцев и постоянные пропуски у вежливых коллег грубо поотбирал, и подъезд инкассаторской машины к входу-выходу перекрыл.

<…>

Действительно, зачем обращаться с пятой страницы «Края» к губернатору, если на первой предполагается его возможная отставка? Своим куцым воззванием Верховцев вроде как учит губернатора окоротить вице-губернатора: мол, пусть отменит, пока не поздно, предписание о выселении газетной экспедиции из издательства, а то «дестабилизации на рынке печатной продукции» не миновать… Это заявление, по-моему, сильно попахивает шантажом.

<…>

Осталось добавить, что на одном лишь проспекте Ленина, насчитывающем приблизительно 150 домов, располагается 30 (!) аптек. То есть в каждом пятом – она. Можно подумать, что областной центр населяют дышащие на ладан калеки, остро нуждающиеся в ежечасном приеме лекарств: хлебом не корми, а таблетку дай! Даже «Книжный мир» – эту визитную карточку областного центра – вытесняет «Мир клизм», чуждый мне мир верховцевых, которые, на мой взгляд, спят и видят население города загибающимся от хворей. Ведь чем больше больных, тем выше доход хозяев аптек.

Похоронив славные традиции «Облпечати», аптекарь Верховцев крайне лениво взаимодействует с редакцией, снижая тираж нашей газеты. Отсюда я делаю вывод: если не хватает ума качественно работать по распространению печати – распространяй презервативы и слабительное. Отойди в сторону от журналистского цеха и не болтайся у редакции под ногами со своими «брошками»: свято место пусто не бывает.

В чужом глазу соломинку ты видишь, а у себя не видишь и бревна!

Уважаемые наши читатели! Пусть вас не беспокоит поступление нашей газеты в розничную продажу с некоторым запозданием: ведь газета как продавалась, так и будет продаваться. Правда, на треть дешевле, чем прежде!

Дело в том, что прежний экспедитор, изучив публикацию «Аптекарь Верховцев мне не товарищ», не только направил гонца на изъятие тиража (№ 48) из розницы, как сообщили нам городские киоскеры, но и досрочно, в одностороннем порядке расторг договор с редакцией об экспедировании и перевозке издания по области, что является грубым нарушением закона. Подобная процедура позволительна лишь при наличии препятствий непреодолимой силы – это запечатлено в договоре между редакцией и ООО «Облпечать-Экспедирование» и подписано Верховцевым собственноручно. Не знаем уж, чем почудилась ему, разгневанному, та статья – наводнением, землетрясением, пожаром, эпидемией или военными действиями, но его «сторона, для которой создалась невозможность исполнения обязательств по настоящему договору», уведомила об этом редакцию ровно за пять дней до «катаклизмы». Ага, еще одно нарушение закона, предусматривающего досрочный «развод» по инициативе «одной из сторон с предварительным уведомлением другой стороны за 30 календарных дней», но не иначе.

Более того, экспедитор 7 декабря сообщил другой стороне, что совершает незаконные действия не как-нибудь, а «в связи с отсутствием договорных отношений». Правда, на следующий день, 8 декабря, опомнился и заменил первое сообщение вторым: «01 апреля 2004 года… был заключен договор № 27 экспедирования и передачи тиражей…». Казалось бы, просветление памяти должно было благотворно отразиться на служебном поведении Верховцева. Ан нет: сославшись на систематическое невыполнение редакцией договора, что выразилось, оказывается, в просрочке оплаты за услуги экспедитора, данный господин позволил-таки себе повернуться к газете, простите, задом, законодательно тем самым распоясавшись, потому как в договоре доходчиво сказано про штрафные санкции по отношению к нерадивому неплательщику, то есть пеню «за каждый день просрочки» в размере 0,1 % от невыплаченной суммы. Следовательно, гневный Верховцев в очередной раз нарушил закон, похоже, откровенно им презираемый.

Тут надо заметить, что в прежней практике распространения периодических изданий действительно действовало правило «что потопаешь, то и полопаешь». То ест за экспедирование и перевозку газет милая нашему сердцу «Облпечать» высчитывала необходимую сумму из вырученных ею от реализации периодики средств. С приходом Верховцева схема взаимозачета зачем-то усложнилась, и экспедитор стал пожинать то, что посеял.

В результате наша редакция действительно чуток согрешила просрочками платежей. Так ведь и сам Верховцев в этом преуспел – например, за второй выпуск книжечки «Советы бабы Даши…» его контора расплачивалась частями с апреля по июнь, не говоря уже о текущих тиражах еженедельника. А коль распространитель задерживает оплату, так откуда же у редакции возьмутся деньги для расчета с этим самым распространителем? Мы ведь не торгуем таблетками в свободное от выпуска газеты время.

Словом, Верховцев, образно выражаясь, в чужом глазу узрел соломинку, тогда как в своем продолжает складывать бревна, подсчетом которых и займется в скором времени суд. Но вы, дорогие наши люди, ничего от этого не теряете: «Бережок» по-прежнему с вами и для вас. Более того, сгинули вместе с бывшим экспедитором и поборы в 30 процентов, накручивавшиеся на цену газеты. Теперь наша с вами трехрублевая газета доходит до распространителей на территории области именно трехрублевой, а не 3 рубля 90 копеек, как это было еще вчера. Так что поворот Верховцева к народной газете задом – это его сугубо личная поза и сугубо личные проблемы.

Истец Дмитрий Верховцев просит суд признать не соответствующими действительности следующие фразы, опубликованные ответчиком Ириной Головачевой в газетной статье «Аптекарь Верховцев мне не товарищ»:

• «представляю его симпатичным, как на картинке, индюком»;

• «это заявление, по-моему, попахивает шантажом»;

• «если не хватает ума качественно работать по распространению печати – распространяй презервативы и слабительное»;

• «Верховцев и постоянные пропуски у вежливых коллег поотбирал».

Кроме того, истец просит суд признать не соответствующими действительности, порочащими его честь, достоинство и деловую репутацию фразы, опубликованные ответчиком в статье «В чужом глазу соломинку ты видишь, а у себя не видишь и бревна»:

• «…данный господин позволил-таки себе повернуться к газете, простите, задом, законодательно тем самым распоясавшись»;

• «поворот Верховцева к народной газете задом – это его сугубо личная поза»;

• «Верховцев в очередной раз нарушил закон, похоже, откровенно им презираемый»;

• «Более того, сгинули вместе с бывшим экспедитором и поборы в 30 процентов, накручивающиеся на цену газеты. Теперь наша с вами трехрублевая газета доходит до распространителей на территории области именно трехрублевой, а не 3 рубля 90 копеек, как это было еще вчера».

В судебном заседании представитель истца поддержал заявленные требования, пояснив, что высказывание «представляю его симпатичным, как на картинке, индюком» умаляет часть и достоинство истца, поскольку было распространено в средствах массовой информации тиражом более 400 экземпляров. Данное сравнение формирует у читателя негативное отношение к истцу. Оно оскорбляет истца, так как он не является птицей – следовательно, сравнение не соответствует действительности.

Фраза «Это заявление, по-моему, попахивает шантажом» умаляет честь и достоинство истца: она распространена в СМИ и указывает на применение доверителем противозаконных методов построения деловых связей, а истцу не свойственны данные действия.

Фраза «…если не хватает ума качественно работать по распространению печати – распространяй презервативы и слабительное» умаляет честь и достоинство истца, ставит под сомнение его умственные и профессиональные качества.

Фраза «Верховцев и постоянные пропуски у вежливых коллег поотбирал» не соответствует действительности, так как истец не принимал участия в изъятии пропусков. Следовательно, данная фраза порочит честь и достоинство истца.

Фразы «Данный господин позволил-таки себе повернуться к газете, простите, задом, законодательно тем самым распоясавшись», «…поворот Верховцева к народной газете задом – это его сугубо личная поза» оскорбляют истца, умаляют его честь и достоинство, поскольку указывают на негативный характер поведения, не свойственный истцу.

Фраза «Верховцев в очередной раз нарушил закон, похоже, откровенно им презираемый» не соответствует действительности, поскольку отсутствуют доказательства того, что истец совершал преступления либо нарушал нормы гражданско-правовых отношений. А фраза о том, что Верховцев презирает закон, не соответствует действительности, а также носит оскорбительный для истца характер.

Фраза «Более того, сгинули вместе с бывшим экспедитором и поборы в 30 процентов, накручивающиеся на цену газеты. Теперь наша с вами трехрублевая газета доходит до распространителей на территории области именно трехрублевой, а не 3 рубля 90 копеек, как это было еще вчера» не соответствует действительности и порочит честь и достоинство доверителя, поскольку уличает его в нечистоплотности.

Ответчик Головачева не признала исковые требования в полном объеме. Она заявила, что фраза «представляю его симпатичным, как на картинке, индюком» не является оскорбительной для истца, поскольку ответчица, не видев истца раньше, описала его в соответствии с собственным представлением. Сравнение Верховцева с птицей индюком – это фантазия ответчицы, а не изложение факта.

Фраза «Это заявление, по-моему, попахивает шантажом» является предположением и мнением, на что указывает слово «по-моему».

Фраза «…если не хватает ума качественно работать по распространению печати – распространяй презервативы и слабительные» является предположением, на что указывает слово «если».

Фраза «Верховцев и постоянные пропуски у вежливых коллег поотбирал» сообщает о правдивом факте, поскольку работники предприятия истца не пропускают в помещение сотрудников других организаций. Истец сам издал приказ о выдаче разовых пропусков работникам других организаций – тем самым аннулировав ранее действовавшие пропуска.

Фразы «Данный господин позволил-таки себе повернуться к газете, простите, задом, законодательно тем самым распоясавшись», «…поворот Верховцева к народной газете задом – это его сугубо личная поза» указывают на односторонний отказ истца участвовать в распространении газеты. Данная фраза не является оскорбительной, так как указывает на физические действия истца, а именно на поворот к газете спиной. Слово зад не является словом, запрещенным к обороту в русском языке. По мнению ответчицы, нельзя привлекать к ответственности человека, если он описал позу другого человека в иносказательной форме.

Фраза «Верховцев в очередной раз нарушил закон, похоже, откровенно им презираемый» сообщает о факте одностороннего прекращения истцом договорных отношений по распространению газеты. Истец нарушил один из пунктов договора, тем самым преступив закон, откровенно им презираемый. Ответчица считает, что сама фраза является выражением мнения, на что указывает использование слова «похоже».

Фраза «Более того, сгинули вместе с бывшим экспедитором и поборы в 30 процентов, накручивающиеся на цену газеты. Теперь наша с вами трехрублевая газета доходит до распространителей на территории области именно трехрублевой, а не 3 рубля 90 копеек, как это было еще вчера» правдива – данный факт подтверждает стоимость газеты (по накладным).

Свидетель Пыпин в суде пояснил, что именно он руководил заменой ранее действующих пропусков. Истец не имел никакого отношения к пропускной системе.

В судебном заседании истец ходатайствовал о проведении судебно-лингвистической экспертизы. Он представил на рассмотрение экспертам следующие вопросы:

1. Является ли суждение журналиста «представляю его симпатичным, как на картинке, индюком» выражением, умаляющим честь, достоинство Дмитрия Верховцева как личности в контексте статьи «Аптекарь Верховцев мне не товарищ»?

2. Является ли высказывание ответчицы «Верховцев был напыщен, самонадеян, амбициозен» умаляющим честь, достоинство Дмитрия Верховцева как личности в контексте вышеуказанной статьи?

3. «Это заявление, по-моему, сильно попахивает шантажом». Является ли данное высказывание Ирины Головачевой оскорбительным, умаляющим честь, достоинство и деловую репутацию Верховцева в контексте вышеуказанной статьи?

4. «…если не хватает ума качественно работать…» – умаляет ли данное высказывание Головачевой деловую репутацию, честь, достоинство Верховцева в контексте вышеуказанной статьи?

5. Является ли высказывание Головачевой «…мир <истцов>, которые, на мой взгляд, спят и видят население города загибающимся от хвори. Ведь чем больше больных, тем выше доходы хозяев аптек» умаляющим честь, достоинство Верховцева в контексте вышеуказанной статьи?

6. Могут ли фразы «…данный господин позволил-таки себе повернуться к газете, простите, задом, законодательно тем самым распоясавшись», «…поворот Верховцева к народной газете задом – это его сугубо личная поза» сформировать о Верховцеве негативное мнение среди читателей, а также являются ли данные фразы умаляющими его честь и достоинство в контексте статьи «В чужом глазу соломинку ты видишь, а у себя не видишь и бревна»?

Представители истца поддержали ходатайство. Ответчик также поддержал ходатайство о проведении экспертизы.

Судебная лингвистическая экспертиза назначена, поскольку у суда возникли вопросы о допустимости той или иной языковой формы.

На разрешение эксперта поставлены следующие вопросы:

1. Является ли суждение журналиста «представляю его симпатичным, как на картинке, индюком» выражением, умаляющим честь, достоинство Дмитрия Верховцева как личности в контексте статьи «Аптекарь Верховцев мне не товарищ»; имеются ли в тексте бранные слова и выражения, словесные конструкции с оскорбительным переносным значением или оскорбительной эмоциональной окраской?

2. Является ли высказывание ответчицы «Верховцев был напыщен, самонадеян, амбициозен» умаляющим честь, достоинство Дмитрия Верховцева как личности в контексте вышеуказанной статьи; имеются ли в тексте бранные слова и выражения, словесные конструкции с оскорбительным переносным значением или оскорбительной эмоциональной окраской?

3. «Это заявление, по-моему, сильно попахивает шантажом». Является ли данное высказывание Ирины Головачевой оскорбительным, умаляющим честь, достоинство и деловую репутацию Верховцева в контексте вышеуказанной статьи; имеются ли в тексте бранные слова и выражения, словесные конструкции с оскорбительным переносным значением или оскорбительной эмоциональной окраской?

4. «…если не хватает ума качественно работать…» – является ли данное высказывание Головачевой умаляющим деловую репутацию, честь, достоинство Верховцева в контексте вышеуказанной статьи; имеются ли в тексте бранные слова и выражения, словесные конструкции с оскорбительным переносным значением или оскорбительной эмоциональной окраской?

5. Является ли высказывание Головачевой «…мир <истцов>, которые, на мой взгляд, спят и видят население города загибающимся от хвори. Ведь чем больше больных, тем выше доходы хозяев аптек» умаляющим честь, достоинство Верховцева в контексте вышеуказанной статьи; имеются ли в тексте бранные слова и выражения, словесные конструкции с оскорбительным переносным значением или оскорбительной эмоциональной окраской?

6. Могут ли фразы «…данный господин позволил-таки себе повернуться к газете, простите, задом, законодательно тем самым распоясавшись», «…поворот Верховцева к народной газете задом – это его сугубо личная поза» сформировать о Верховцеве негативное отношение среди круга читателей, а также являются ли данные фразы умаляющими его честь и достоинство в контексте статьи «В чужом глазу соломинку ты видишь, а у себя не видишь и бревна»; имеются ли в тексте бранные слова и выражения, словесные конструкции с оскорбительным переносным значением или оскорбительной эмоциональной окраской?

Вопросы эксперту построены по единой модели, и, на первый взгляд, предполагают единый алгоритм доказательства. Однако на самом деле вопросы процессуально бесполезны, поскольку сформулированы совершенно неправильно. Данные вопросы были бы корректны, если бы слушалось дело об оскорблении (ст. 130 УК РФ). Тогда суду необходимо было бы выяснить, унижают ли оспариваемые фразы честь и достоинство истца и являются ли они неприличными, т. е. содержат ли бранные слова и выражения, словесные конструкции с оскорбительным переносным значением или оскорбительной эмоциональной окраской. Однако дело слушается по ст. 152 ГК РФ (Защита чести, достоинства и деловой репутации). Мы уже говорили, что пороченье чести (ст. 152 ГК РФ) и оскорбление (ст. 130 УК РФ) – совершенно разные деяния с разыми признаками. Следовательно, к ним применимы различные алгоритмы доказывания – в том числе вопросы эксперту-лингвисту (см. таблицу 3–1).

Здесь же эксперту следовало выявить (1) коммуникативную функцию оспариваемых высказываний (являются ли они мнением – либо служат для сообщения о фактах), (2) а также является ли содержание фраз порочащим. Вопрос о порочащем характере фраз был задан эксперту, хотя сформулировать его нужно было точнее. Но проблема коммуникативной функции (важнейшая для ст. 152 ГК РФ) вообще не затронута в экспертном задании!

Судя по всему, такая путаница была выгодна ответчице. Но при этом неясно, почему суд не заметил такую грубую ошибку, вовремя не обратился к тексту Гражданского кодекса и рекомендациям Пленума Верховного суда…

Еще одно важное упущение истца: на экспертизу представлены не все оспариваемые фразы. И их подбор нельзя признать удачным.

Заключение судебного эксперта

В процессе производства экспертизы были использованы методики лексико-семантического, формально-грамматического, синтаксического, стилистического анализа.

Исследование по вопросу 1

Фраза «…представляю его симпатичным, как на картинке, индюком…» является сообщением читателям личного впечатления автора от действий обсуждаемого в публикации Дмитрия Верховцева. То есть данная фраза всецело является выражением мнения. Однако это не просто описание фантазии, пришедшей в голову автора, не описание своих видений. Анализируемая фраза в контексте публикации имеет совершенно определенную функцию: задать негативно-оценочный тон повествования. Стоит заметить, что фразе «…представляю его симпатичным, как на картинке, индюком…» предшествует своеобразное признание автора: «Я не имела удовольствия лицезреть Верховцева лично…». Следовательно, образ индюка возникает у автора не как невольная зрительная ассоциация с внешностью Верховцева[43], а как реакция на его поступки, оценке которых и посвящена публикация. Итак, изначальная цель данной фразы – выразить отрицательную оценку действий (и личности) Д. Верховцева.

Поскольку данная фраза является выражением мнения, а не сообщением сведений, мы не можем говорить о ее унизительности, поскольку унижающими честь, достоинство и деловую репутацию являются не соответствующие действительности высказывания о недостойном поведении в коллективе, совершении нечестного поступка, нарушении действующего законодательства. Следовательно, по первой части вопроса отвечаем отрицательно.

Однако этим смысловая нагрузка данного высказывания в контексте публикации не исчерпывается. Анализируемая фраза является не просто выражением мнения, но оскорбительным выражением мнения. Дело в том, что в современном русском языке слово «индюк» может обозначать просто птицу. Однако данная лексема (как и лексемы «козел», «корова», «свинья») могут употребляться в оскорбительном переносном значении: «высокомерный, напыщенный, самовлюбленный человек»[44]. Как уже было сказано, в рассматриваемой публикации образ индюка не невольная зрительная ассоциация, а способ выражения отрицательной оценки. Следовательно, и слово «индюк» в данном случае употреблено в переносном значении с оскорбительной эмоциональной окраской.

Исследование по вопросу 2

Следующий фрагмент «…Верховцев был напыщен, высокомерен и амбициозен…» представляет собой принципиально иной случай. Функция данной фразы также заключается в выражении отрицательной оценки действий (поведения) Верховцева. Однако в высказывании отсутствуют заведомо унизительные, бранные, ругательные слова или выражения, а также слова и выражения в оскорбительном переносном значении и с оскорбительной эмоциональной окраской. Слова «напыщен», «высокомерен», «амбициозен» заключают в себе отрицательную оценку, но в то же время являются книжными и употреблены в своем прямом значении. Следовательно, в данном случае отсутствуют ироничные оскорбительные сравнения в адрес истца. Высказывание лишь констатирует стиль поведения Верховцева в присутствии автора.

Исследование по вопросу 3

Фраза «Это заявление, по-моему, сильно попахивает шантажом» является по своей форме не констатацией факта, а выражением мнения. Автор прочитал обращение Верховцева и высказал по этому поводу свои впечатления, ассоциации. Данное мнение высказано корректно. В исследуемой фразе не употреблено ни одного бранного, ругательного слова, равно как и слов в оскорбительном переносном значении. Сложным остается вопрос об эмоциональной окраске: как и в случае с фрагментом «…представляю его симпатичным, как на картинке, индюком…», имеет место ироническая эмоциональная окраска. Однако ирония может быть как намеренно оскорбительной, так и вполне корректной. Сравнение с индюком не просто ирония, а намеренное осмеяние, в то время как во фрагменте «Это заявление, по-моему, сильно попахивает шантажом» мы не усматриваем намеренного осмеяния.

Впрочем, даже такое корректно выраженное мнение может оскорбить (обидеть) адресата. Но с чисто лингвистической точки зрения в проанализированной фразе нет намеренного оскорбления путем распространения соответствующих сведений.

Исследование по вопросу 4

До выяснения вопроса о том, является ли фраза «…если не хватает ума качественно работать…» унижающей честь, достоинство и деловую репутацию, следует решить, относится ли она к категории мнения (или сведений).

Формально к выражению мнения приравниваются предположения и прогнозы, которые не являются распространением сведений. Одним из явных показателей предположения является союзное слово «если», вводящее условное придаточное предложение в состав сложноподчиненного обстоятельственного. Такое предложение имеет синтаксическую схему {(если…), то […]}.

Однако анализируемый фрагмент представляет собой довольно распространенный в современном русском языке случай, когда предложение с «если» формально содержит условие (предположение), а в действительности является утверждением. Приведем простой пример. Некто посадил за руль своего автомобиля другого человека, но последний не справился с управлением и спровоцировал ДТП. Раздосадованный хозяин авто говорит: «Если не умеешь водить, то и не садись». Фрагмент «Если не умеешь водить…», хотя и содержит слово «если», не является предположением. Авария уже произошла, и говорящий уверен, что человек, допущенный за руль, не умеет водить. В этом случае предложение с «если» является утверждением факта.

Аналогично положение дел с фрагментом «Если не хватает ума качественно работать…». Читателю ясно, что автор приступил к написанию статьи со сложившимся негативным мнением о действиях Верховцева. На протяжении всей публикации описывались отрицательно оцениваемые действия Верховцева. А фраза «Если не хватает ума качественно работать…» является логичным выводом из всего повествования, констатацией непрофессионализма Верховцева. Такие сведения, при условии несоответствия их действительности, унижают честь, достоинство и деловую репутацию Дмитрия Верховцева.

В отношении оскорбительных слов и выражений отвечаем отрицательно: все слова, употребленные в данном фрагменте, являются цензурными, употреблены в прямом значении без оскорбительной эмоциональной окраски. Имеет место лишь корректно выраженная ирония.

Исследование по вопросу 5

Фрагмент «…мир верховцевых, которые, на мой взгляд, спят и видят население города загибающимся от хвори. Ведь чем больше больных, тем выше доходы хозяев аптек» является выражением мнения, а не сообщением сведений. Показателем этого является вводная конструкция «на мой взгляд». В анализируемом фрагменте не содержится сведений о нечестных поступках Верховцева, его ненадлежащем поведении в коллективе и прочей информации, позволяющей признать оспариваемую фразу унижающей честь, достоинство и деловую репутацию Верховцева.

Не является рассматриваемый фрагмент и оскорбительным: в нем нет бранных слов и выражений, словесных конструкций с оскорбительным переносным значением или оскорбительной эмоциональной окраской. Как и в предыдущих случаях, имеет место лишь ирония, выраженная корректно.

Исследование по вопросу 6

И по форме и по содержанию фрагменты «…данный господин позволил-таки себе повернуться к газете, простите, задом, законодательно тем самым распоясавшись», «…поворот Верховцева к народной газете задом – это его сугубо личная поза» являются сообщением сведений (за исключением той доли информации, которая относится к ироническому преувеличению и метафоре: само собой, Дмитрий Верховцев не поворачивался к газете «задом» – это метафора). В анализируемых фрагментах содержатся сведения о совершении Верховцевым нечестного поступка и нарушении действующего законодательства. Данные сведения, при условии несоответствия их действительности, унижают честь, достоинство и деловую репутацию Верховцева.

Кроме унижения, данная фраза наносит Верховцеву оскорбление. В рассматриваемых высказываниях для характеристики Верховцева использованы ругательное выражение «повернуться задом[45]» в значении «проигнорировать». Кроме того, во фрагментах мы усматриваем оскорбительную эмоциональную окраску. Как и предыдущие, данные высказывания являются ироничными, однако в данном случае ирония выражена некорректно, целью иронии является не просто отрицательная оценка, но осмеяние Дмитрия Верховцева.

Выводы

1. Суждение журналиста «…представляю его симпатичным, как на картинке, индюком…» в контексте статьи «Аптекарь Верховцев мне не товарищ» по форме является выражением мнения, а потому не унижает честь, достоинство и деловую репутацию Верховцева; однако данный фрагмент является оскорблением: в нем имеются словесные конструкции с оскорбительным переносным значением и оскорбительной эмоциональной окраской.

2. Высказывание Ирины Головачевой «Верховцев был напыщен, высокомерен, амбициозен» в контексте вышеуказанной статьи не является умаляющим честь, достоинство, деловую репутацию Дмитрия Верховцева; в данном фрагменте не использованы бранные слова и выражения, словесные конструкции с оскорбительным переносным значением или оскорбительной эмоциональной окраской.

3. Высказывание «Это заявление, по-моему, сильно попахивает шантажом» в контексте вышеуказанной статьи не является умаляющим честь, достоинство и деловую репутацию Верховцева; в данном фрагменте не использованы бранные слова и выражения, словесные конструкции с оскорбительным переносным значением или оскорбительной эмоциональной окраской.

4. Высказывание «…если не хватает ума качественно работать…» умаляет деловую репутацию, честь, достоинство Верховцева в контексте вышеуказанной статьи; в данном фрагменте не использованы бранные слова и выражения, словесные конструкции с оскорбительным переносным значением или оскорбительной эмоциональной окраской.

5. Высказывание ответчицы «…мир верховцевых, которые, на мой взгляд, спят и видят население города загибающимся от хвори. Ведь чем больше больных, тем выше доходы хозяев аптек» не является умаляющим честь, достоинство и деловую репутацию Дмитрия Верховцева в контексте вышеуказанной статьи; в данном фрагменте не использованы бранные слова и выражения, словесные конструкции с оскорбительным переносным значением или оскорбительной эмоциональной окраской.

6. Фразы «…данный господин позволил-таки себе повернуться к газете, простите, задом, законодательно тем самым распоясавшись», «…поворот Верховцева к народной газете задом – это его сугубо личная поза» могут сформировать о Дмитрии Верховцеве негативное мнение среди читателей; данные фразы умаляют честь, достоинство и деловую репутацию Верховцева; в данных фрагментах использовано бранное выражение, имеющее оскорбительную эмоциональную окраску.

Как видим, эксперт оказался опытным и сам разобрался в хитросплетениях дела, косвенно указав сторонам на ошибку. Эксперт вел исследование, одновременно ориентируясь на две статьи: и 152 ГК РФ (так как по ней слушается дело), и 130 УК РФ (так как по ней фактически заданы вопросы). Потенциально порочащими (при условии несоответствия действительности) эксперт признает содержание фраз «…если не хватает ума качественно работать…» и «…данный господин позволил-таки себе повернуться к газете, простите, задом, законодательно тем самым распоясавшись», «…поворот Верховцева к народной газете задом – это его сугубо личная поза». В данных высказываниях эксперт усмотрел сведения порочащего характера.

К каким же выводам пришел суд?

Из решения суда

Суд, исследовав тексты публикации «Аптекарь Верховцев мне не товарищ» и «В чужом глазу соломинку ты видишь, а у себя не видишь и бревна» в спорных тезисах, считает, что фразы «представляю его симпатичным, как на картинке, индюком»; «это заявление, по-моему, попахивает шантажом»; «если не хватает ума качественно работать по распространению печати – распространяй презервативы и слабительные», а также фразы «данный господин позволил-таки себе повернуться к газете, простите, задом, законодательно тем самым распоясавшись», «…поворот Верховцева к народной газете задом – это его сугубо личная поза» – являются выражением мнения автора, его оценочным суждением о поведении истца, которые не являются предметом судебного рассмотрения. Указанные фразы не могут быть проверены судом на предмет соответствия их действительности. При этом суд не считает, что данное мнение выражено в оскорбительной форме, полагая, что изложенное мнение ответчицы соответствует ее внутреннему убеждению и степени развития интеллекта.

Суд считает неубедительным мнение эксперта в части признания фразы «представляю его симпатичным, как на картинке, индюком» оскорбительной, поскольку фраза содержит сравнение человека с представителем мира птиц и не содержит признаков оскорбления. Суд не считает данное сравнение оскорбительным и не находит в данной фразе оскорбительного переносного значения с оскорбительной эмоциональной окраской, поскольку данная фраза является свидетельством способности ответчицы оценивать окружающий ее мир и выражать о нем свое мнение.

Вместе с тем суд считает убедительным мнение эксперта о том, что фраза «это заявление, по-моему, попахивает шантажом» не умаляет честь и достоинство истца ввиду наличия соответствующей аргументации. По мнению суда, данная фраза также выражает мнение ответчицы и не является оскорблением.

Суд считает неубедительным мнение эксперта в части высказывания о фразе «если не хватает ума качественно работать по распространению печати – распространяй презервативы и слабительные», так как суд не считает данную фразу оскорблением, а считает ее выражением мнения автора и его рекомендацией по выполнению определенных работ. Слово «если» в данной фразе указывает на предположение автора, что не является предметом рассмотрения в суде.

Фраза «Более того, сгинули вместе с бывшим экспедитором и поборы в 30 процентов, накручивающиеся на цену газеты. Теперь наша с вами трехрублевая газета доходит до распространителей на территории области именно трехрублевой, а не 3 рубля 90 копеек, как это было еще вчера» не относится непосредственно к истцу, поскольку в ней не содержится фамилии истца, не указано, что именно истец участвовал в формировании конечной цены газеты. Указанная фраза содержит собирательный образ «бывший экспедитор». Суд лишен возможности трактовать ее расширительно. Данная фраза не является оскорбительной и не может быть расценена судом как порочащая честь и достоинство истца, а с учетом отсутствия в ней фамилии истца суд лишен возможности проверить ее на соответствие действительности.

Фраза «Верховцев и постоянные пропуски у вежливых коллег поотбирал» не соответствует действительности, поскольку в судебном заседании установлено, что непосредственно истец не участвовал в указанных ответчицей действиях. Фраза содержит информацию о совершении истцом поступка, который нарушает этику отношений граждан в коллективе и моральные принципы.

Фраза «Верховцев в очередной раз нарушил закон…» не соответствует действительности, поскольку ответчица не привела доказательств нарушения закона истцом, хотя компонент «в очередной раз» свидетельствует о том, что закон нарушен истцом повторно. Указание на нарушение закона порочит честь, достоинство и деловую репутацию истца. Продолжение фразы («…похоже, откровенно им презираемый») содержит собственное мнение ответчицы и не может быть предметом судебного разбирательства.

Суд считает ошибочным мнение ответчицы о наличии у нее с истцом договорных отношений на распространение газеты, поскольку ответчица данный договор не представила, а истец факт наличия данного договора отрицает.

Таким образом, суд установил, что только две фразы не соответствуют действительности, а также порочат честь, достоинство и деловую репутацию истца.

Требования истца о взыскании 18 500 рублей в качестве оплаты услуг представителя суд удовлетворяет частично, с учетом уровня зарплаты ответчицы и принципа разумности и справедливости. Суд считает возможным взыскать с ответчицы денежную сумму в размере 500 рублей.

В части указания сумм взыскания морального вреда суд также руководствуется принципом разумности и справедливости и, учитывая количество удовлетворенных требований, считает возможным установить сумму компенсации морального вреда в размере 200 рублей. Суд считает необходимым взыскать с ответчицы пропорционально удовлетворенным требованиям сумму госпошлины в размере 28 рублей 60 копеек. В части взыскания расходов по проведению лингвистической экспертизы суд считает, что данные требования не подлежат удовлетворению, поскольку требования истца удовлетворены частично и по основаниям, не указанным в экспертном заключении.

В части о принесении истцу извинений со стороны ответчицы суд требования не удовлетворяет, поскольку в соответствии с п. 19 Постановления Пленума Верховного суда РФ от 23.02. 2005 года № 3 суд лишен возможности обязать ответчика принести истцу извинение в той или иной форме.

Суд считает необходимым изложить текст опровержения в резолютивной части данного решения, установив срок его опубликования, размер шрифта и страницу газеты. Размер шрифта опровержения должен соответствовать шрифту опубликованных ответчицей статей. Текст опровержения должен находиться на первой полосе газеты.

Руководствуясь ст. 194–197 ГПК РФ, суд решил:

Исковые требования истца удовлетворить частично.

Признать не соответствующими действительности, порочащими честь, достоинство и деловую репутацию истца фразу, опубликованную в статье «Аптекарь Верховцев мне не товарищ», а именно: «Верховцев и постоянные пропуски у вежливых коллег поотбирал».

Признать не соответствующими действительности, порочащими честь, достоинство и деловую репутацию истца фразу, опубликованную в статье «В чужом глазу соломинку ты видишь, а у себя не видишь и бревна», а именно: «Верховцев в очередной раз нарушил закон, похоже, откровенно им презираемый».

Обязать ответчицу опубликовать в ближайшем (со дня вступления решения суда в законную силу) выпуске газеты, на первой странице издания опровержение, содержащее текст: о признании не соответствующими действительности, порочащими честь, достоинство и деловую репутацию истца фразы «Верховцев и постоянные пропуски у вежливых коллег поотбирал», опубликованной в статье «Аптекарь Верховцев мне не товарищ», а также фразы «Верховцев в очередной раз нарушил закон, похоже, откровенно им презираемый», опубликованной в статье «В чужом глазу соломинку ты видишь, а у себя не видишь и бревна».

Взыскать с Ирины Головачевой в пользу Дмитрия Верховцева в счет возмещения морального вреда 200 рублей.

Взыскать с Ирины Головачевой в пользу Дмитрия Верховцева в качестве возврата госпошлины 28 рублей 60 копеек.

Взыскать с Ирины Головачевой в пользу Дмитрия Верховцева расходы по оплате представителя в размере 500 рублей.

В остальной части иска Дмитрию Верховцеву отказать.

Решение вступило в законную силу.

Отношусь к вынесенному судом решению в высшей степени критично. Тому есть несколько причин. Одна из них уже указана в комментарии к вопросам эксперту: неразличение признаков правонарушения, предусмотренного ч. 1 ст. 152 ГК РФ, и преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 130 УК РФ (публичное оскорбление). Из-за этой путаницы судебное следствие, как мне кажется, велось нерационально: в заседании выяснялись несущественные моменты, в то время как важнейшие обстоятельства дела не получили должной оценки.

На мой взгляд, суд необоснованно проигнорировал компетентное мнение судебного эксперта. Так, в решении сказано: «Суд считает неубедительным мнение эксперта в части высказывания о фразе «если не хватает ума качественно работать по распространению печати – распространяй презервативы и слабительное», поскольку суд не считает данную фразу оскорблением, а считает ее выражением мнения автора». В данном отрывке противопоставляется оскорбление и выражение мнения, что само по себе некорректно – ведь оскорбительным может быть и мнение (например: «Иванов, я считаю, что ты сволочь поганая!»). Кроме того, суд, не приняв позицию эксперта (который усмотрел во фразе порочащие сведения), не пояснил как следует свою позицию.

В другой части решения суд соглашается с мнением эксперта (фраза «это заявление, по-моему, попахивает шантажом»), «ввиду наличия соответствующей аргументации». Правда, для меня остается неясным: «соответствующей» чему. Если суд говорит о «соответствии»/«несоответствии» аргументации эксперта, то логично ждать пояснения: какие методы лингвистического анализа суд считает приемлемыми и почему применение этих методов в одном случае «соответствует», а в другом «не соответствует». Однако таких пояснений в тексте решения я не нахожу.

Необоснованным видится вывод суда о том, что фраза «Более того, сгинули вместе с бывшим экспедитором и поборы в 30 процентов, накручивающиеся на цену газеты. Теперь наша с вами трехрублевая газета доходит до распространителей на территории области именно трехрублевой, а не 3 рубля 90 копеек, как это было еще вчера» не порочит деловую репутацию истца, поскольку не включает его фамилию. На мой взгляд, здесь необходимо мнение лингвиста: а возможно, контекст фразы косвенно поясняет, о ком идет речь.

О правомерности и логичности суждений суда об оскорбительности/неоскорбительности отдельных фраз говорить не буду: это не относится к рассматриваемому делу.

Оскорбление: Дело по обвинению Абашидзе (ч. 2 ст. 297 УК РФ)

Георгий Абашидзе пришел в здание районного суда за копией судебного решения по гражданскому делу о взыскании с него денежных средств. Находясь в кабинете судьи, вынесшего решение, Абашидзе сказал судье Борису Быстренко: «За что ты, козел и педераст, оштрафовал меня на пять тысяч рублей?». Судья составил заявление, в котором попросил привлечь Абашидзе к уголовной ответственности за неуважение к суду (ч. 2 ст. 297 УК РФ).

В суде подсудимый Абашидзе своей вины не признал. Из пояснений, которые он дал в судебном заседании, следует, что его пригласил судебный пристав и известил о необходимости исполнения решения суда о взыскании 5000 руб. После чего подсудимый отправился в районный суд за копией решения. В канцелярии суда ему объяснили, что для получения копии следует написать заявление на имя судьи. Подсудимый написал заявление и отправился в приемную судьи.

Войдя в кабинет судьи, подсудимый подал заявление. В ответ он услышал: «Козел, никакого решения суда тебе. Иди и плати!». На возражение подсудимого: «Почему вы так себя ведете?» – прозвучал второй ответ: «Пошел на хуй! Иди отсюда!». Подсудимый вышел из кабинета судьи. Вдогонку продолжали звучать оскорбления.

Подсудимый вернулся в канцелярию, где ему пояснили: если заявление на получение копии решения не подписывает судья, вынесший данное решение, то следует обратиться к председателю суда. Председателя на месте не оказалось, и подсудимый направился к выходу из здания райсуда. Однако был задержан судебными приставами.

Потерпевший Быстренко в суде пояснил, что в его кабинет вошел мужчина (подсудимый) и произнес: «За что ты, козел и педераст, оштрафовал меня на пять тысяч рублей?». После этого мужчина вышел из кабинета.

Свидетель Сергей Пиотровский пояснил, что работает помощником одного из судей. В день, когда не было судебных заседаний, он находился в приемной потерпевшего. Около 10.30 утра в приемную вошел мужчина (подсудимый) и быстрым шагом направился в кабинет потерпевшего. В кабинете мужчина что-то сказал потерпевшему. В ответ прозвучало: «Что?!» После чего мужчина вышел из кабинета и уже в приемной произнес в адрес потерпевшего слово «педераст», а затем вышел. После посещения мужчины потерпевший остался взволнованным.

Свидетель Инна Алферова пояснила, что работает секретарем потерпевшего. Около 10.00 утра она находилась в приемной потерпевшего, там же был свидетель Пиотровский. В приемную вошел мужчина (подсудимый) и быстро направился в кабинет потерпевшего. Свидетель Алферова слышала, как уже на выходе из кабинета мужчина произнес в сторону потерпевшего слово «пидор». По просьбе потерпевшего свидетель позвонила судебным приставам и попросила задержать мужчину.

Свидетель Лаврентий Рамишвилли пояснил, что в один из дней (точную дату и время не припомнил) он пришел в районный суд, с тем чтобы найти своего адвоката. В здание суда прошел без регистрации у судебных приставов.

Свидетель Рамишвилли подошел к приемной потерпевшего, где в это время находилась свидетель Алферова. Прямо перед Рамишвилли в кабинет потерпевшего прошел парень (подсудимый). Разговора в кабинете Рамишвилли не слышал. Некоторое время спустя он увидел, как потерпевший напирает грудью на подсудимого, вытесняя его из кабинета. Рамишвилли утверждает, что слышал нецензурную брань потерпевшего в адрес подсудимого: «Пошел на хуй, заполонили черножопые!» После этого свидетель Рамишвилли вышел из приемной. На первом этаже здания суда к нему подошел подсудимый, представился сам и попросил представиться Рамишвилли, чтобы впоследствии пригласить его в судебное заседание в качестве свидетеля.

В судебном заседании были оглашены показания свидетеля Медеи Кортхонджия, данные ею на следствии, из которых следует, что она находилась в помещении суда в тот момент, когда потерпевший высказал в адрес подсудимого фразу: «Понаехали неруси! Пошел ты на хуй!». Свидетель Кортхонджия заверила следствие, что не знакома с подсудимым. Однако в суде свидетель опровергла свои показания, данные на следствии, заявив, что она работала в подчинении подсудимого.

В отношении показаний свидетеля Кортхонджия, данных в судебном заседании, подсудимый заявил, что его хотят оговорить. По мнению подсудимого, свидетель мстит ему за увольнение, а также за то, что он не отвечает на ее сексуальные домогательства.

По ходатайству стороны защиты суд назначил по делу этико-лингвистическую экспертизу с постановкой следующих вопросов.

1. Являются ли слова «козел» и «педераст» бранными и унижающими честь и достоинство личности?

2. Противоречит ли произнесение слов «козел» и «педераст» в адрес кого-либо правилам поведения в обществе?

Эксперту предоставлены:

1) постановление о назначении судебной экспертизы;

2) материалы уголовного дела.

Заключение судебного эксперта

Слово «педераст» в своем основном значении ругательным не является. Оно внесено в «Словарь русского языка», изданный Институтом русского языка АН СССР под редакцией доктора филологических наук А.П. Евгеньевой. Слово «педераст» толкуется следующим образом: «тот, кто предается педерастии». Педерастия толкуется как «половое извращение – половые отношения между лицами мужского пола; мужеложство». Слов «педераст» произошло от древнегреческого слова «παιδεραστια» – «любовь к мальчикам»[46]. Однако в современном русском разговорном языке данное слово явно приобретает черты ругательного, так называемого матерного слова. Педерастом называют не только человека, уличенного или подозреваемого в мужеложстве, но и любое лицо, которое хотят оскорбить. Доказательством «ругательности» слова «педераст» является тот факт, что оно внесено в толковый словарь «Русский мат»[47] и толкуется как «гомосексуалист». Следовательно, данное слово является бранным.

Слово «козел» является многозначным. Изначально оно не было ругательным. Однако, как и в случае со словом «педераст», в современном русском языке слово «козел» часто используется именно как бранное. Оно также внесено в словарь «Русский мат» со значением «педераст»[48]. Следовательно, данное слово может употребляться как бранное. В рассматриваемом случае слово «козел» имеет именно такое значение.

Бранные слова и выражения, несомненно, являются унизительными для личности, в отношении которой они употреблены. Иначе бы бранные слова не использовались в брани, где главной целью является именно унижение, оскорбление оппонента.

Ответ на второй вопрос, поставленный перед экспертом, требует специальных познаний в области социологии и культурологии, которыми я, как лингвист, не обладаю. Потому оставляю этот вопрос без ответа.

Выводы

1. Слова «козел» и «педераст» в рассматриваемом случае являются бранными и унижающими честь и достоинство личности.

Позволю себе небольшой комментарий. В вопросах эксперту были учтены важные для следствия по факту оскорбления факторы: приличность/неприличность высказывания (слов), а также коммуникативная направленность фразы – унижение другого лица.

Формулировка второго вопроса несколько сужает экспертное исследование: лингвисту предлагается оценить слова «козел» и «педераст» с точки зрения норм приличия, что не совсем корректно по двум причинам. Во-первых, собственно правила приличия являются сугубо этическими категориями – далекими от лингвистики. Суду, очевидно, следовало спросить о коммуникативных нормах, правилах общения и обязательно указать тип коммуникативной ситуации (деловая, бытовая, светская). Во-вторых, суд слишком общо поставил вопрос: по моему мнению, следовало сконцентрировать внимание лингвиста на конкретной коммуникативной ситуации, обсуждаемой в суде. В конкретных коммуникативных условиях даже откровенно бранные слова могут иметь статус приличных, т. е. уместных (см. главу 1, «Каковы критерии приличности в речи?»).

Из решения суда

Оценивая показания свидетеля Пиотровского и свидетеля Алферовой, прихожу к выводу о том, что оснований не доверять им не имею. Доверяю указанным свидетелям в том, что они оба находились в приемной в момент появления подсудимого и были очевидцами преступления. Однако считаю, что произносимое подсудимым в адрес потерпевшего они не слышали. Свидетель Алферова слышала слова подсудимого на выходе из кабинета потерпевшего, свидетель Пиотровский – в приемной.

Оценивая показания свидетеля Рамишвилли, подвергаю их сомнению и полагаю, что они даны свидетелем с целью помочь подсудимому избежать уголовной ответственности – поскольку они противоречат показаниям свидетеля Пиотровского и свидетеля Алферовой о том, что в приемной в момент, когда подсудимый вошел в кабинет потерпевшего, никого не было; в фойе четвертого этажа также никого не было.

Оснований не доверять показаниям свидетеля Пиотровского и свидетеля Алферовой не имею.

Оценивая показания свидетеля Кортхонджия, доверяю ее показаниям в судебном заседании и подвергаю сомнению ее показания, данные на предварительном следствии. Считаю, что подсудимый в целях защиты от предъявленного обвинения, используя личное знакомство, предложил свидетелю Кортхонджия дать ложные показания.

К показаниям самого подсудимого отношусь критически, поскольку они противоречат показаниям потерпевшего. Считаю, что показания даны подсудимым с целью избежать уголовной ответственности.

Разговор между подсудимым и потерпевшим происходил наедине. Оснований не доверять показаниям потерпевшего не имею.

Согласно заключению судебно-лингвистической экспертизы слова «козел» и «педераст» в рассматриваемом случае являются бранными и унижающими честь и достоинство личности.

Оснований не доверять выводам эксперта не имею.

Слова, высказанные подсудимым в адрес потерпевшего, являются бранными, а следовательно, неприличными.

При указанных доказательствах считаю, что подсудимый виновен в совершении преступления и его действия следует квалифицировать по ч. 2 ст. 297 УК РФ в редакции Закона от 13 июня 1996 года как неуважение к суду, что выражено в оскорблении судьи, участвующего в отправлении правосудия.

Для меня осталось неясным, почему показаниям подсудимого суд изначально не доверял, в то время как слова потерпевшего (точно так же заинтересованного в определенном исходе дела) взял за основу. С моей точки зрения, не было дано должной оценки и показаниям свидетелей Рамишвилли и Кортхонджия. В приговоре судья не указал объективных причин не доверять данным свидетелям (и основываться на показаниях свидетеля Пиотровского и свидетеля Алферовой, находящихся с потерпевшим в деловых отношениях подчинения). Вместе с тем показания свидетеля Рамишвилли описывают ситуацию совершенно иначе: с его слов, налицо классическая ситуация брани, взаимных оскорблений, где слова «козел» и «педераст», произнесенные в ответ на другие оскорбления, следует счесть уместными.

Суд не установил, насколько хорошо подсудимый владеет русским языком и мог ли он осознавать степень оскорбительности произнесенных слов. Считаю это упущением суда, поскольку отрицательный ответ на данный вопрос ставит под сомнение саму возможность говорить о совершении преступления с прямым умыслом.

Потерпевший вынес решение по гражданскому делу, где в качестве ответчика выступал подсудимый. Последний остался недоволен выводами суда. Личных неприязненных отношений между потерпевшим и подсудимым не было.

Высказанные подсудимым слова унижают честь и достоинство потерпевшего. Считаю, подсудимым они были высказаны именно с этой целью – унизить честь и достоинство судьи.

При назначении меры и вида наказания подсудимому учитываю первую его судимость, данные о его личности (подсудимый имеет положительную характеристику с места работы), мнение потерпевшего о назначении наказания, материальное положение подсудимого, влияние наказания на его исправление, а также характер и степень общественной опасности совершенного преступления.

Оснований для применения требований ст. 64 УК РФ по делу нет.

Исковые требования потерпевшего к подсудимому о компенсации морального вреда, с учетом обстоятельств дела, степени переживаний судьи, его нравственных страданий, подлежат удовлетворению частично.

На основании изложенного, руководствуясь ст. ст. 307, 308, 309 УПК РФ, судья приговорил:

Георгия Абашидзе признать виновным в совершении преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 297 УК РФ (в редакции Закона от 13 июня 1996 года) и назначить ему наказание в виде штрафа в размере двухсот пятидесяти минимальных размеров оплаты труда – двадцати пяти тысяч рублей.

Взыскать с Абашидзе в пользу Быстренко в счет компенсации морального вреда двадцать пять тысяч рублей.

Меру пресечения Абашидзе – подписку о невыезде – оставить без изменения.

Приговор может быть обжалован в течение 10 суток со дня его провозглашения Верховным судом Российской Федерации, а осужденным – в тот же срок со дня вручения копии приговора, переведенного на грузинский язык.

Приговор вступил в законную силу.

Криминальные проявления экстремизма 1: Дело по обвинению Николаева (ч. 2 ст. 280 УК РФ, ч. 1 ст. 282 УК РФ)

Подсудимый является членом Партии национал-большевиков (НБП). Он разместил в одной из городских оппозиционных газет статью под названием «Самая конструктивная партия».

Самая конструктивная партия

Мнение эфэсбэшников об НБП. Цитирую по статье «Вчера начался суд над национал-большевиком» в «Комсомольской правде» <…> Начальник областного отдела УФСБ: «Экстремизм – составная часть терроризма. Ведь теракт – крайняя форма проявления экстремизма. У НБП нет никаких конструктивных идей. Программа партии сводится к «вооружайся и устраивай революцию…».

Я не знаком лично с г-ном начальником, не беседовал с ним о программе нашей партии, которую он старательно вшил в материалы так называемого уголовного дела, т. е. читал и вроде бы по прочтении должен был согласиться, что она (программа НБП) содержит ряд конкретных «конструктивных» предложений по революционной модернизации русской административной и государственной системы, экономики, культуры, правоохранительных органов, армии и т. д.

Думаю, что г-н начальник – городской Джеймс Бонд – вынужден говорить заведомую неправду о нашей партии. Даже надеюсь на это. Потому что было бы чересчур печально, если окажется, что он искренне думает <именно то>, что говорит об НБП для печати. Печально прежде всего для личного состава городского отдела ФСБ в свете будущей нашей политической победы в масштабе города, области, России.

А теперь собственно о конструктиве НБП для города: итак, в день и час «Х» на экране телеящиков появляется в студии Эдуард Ли – председатель победившей в России революционной партии НБП – и, шмякнув на стол с микрофоном отрезанную голову Пута, объявляет об установлении революционной диктатуры <…>

Мгновенно к зданию городской администрации стягиваются из окопов отделения и отряды местных нацболов, после недолгих переговоров с деморализованными «силовиками» здание администрации переходит в руки восставших <…>

Зачитывается список интернированных, наиболее одиозных городских чиновников и ментов. Саботажники, провокаторы и мародеры расстреливаются на месте. Трупы для устрашения свозятся к мэрии и несколько суток не убираются.

Итак, мы у власти. Наша власть абсолютна и непоколебима. Наши первые шаги по жизнедеятельности и организации рабочих мест:

<…>

6) Действующие суды разгоняются, новые избираются тайным голосованием из горожан, не запятнавших себя членством в КПСС, «Яблоке», «Единой России», депутатством и чиновничьим стажем.

7) В городе правят революционные добровольцы и самопожертвенность. Незаконные мигранты чистят сортиры и копают траншеи. На рынках торгуют только коренные горожане! Цыгане, кроме театра «Ромэн», выселяются в США.

<…>

9) Попы и церковники лишаются государственного финансирования. Недостроенные храмы, если они строятся из федерального бюджета, отбираются в пользу НБ-власти под рок-кафе, рок-клубы и революционные собрания, а иногда под картофельные склады. Попы Другой России должны быть нищими, бескорыстными и ходить в драных одеждах, как Христос. Ибо сказано им: «Будьте как Боги, а не как жирные фарисеи». Жирные попы должны быть нелепее жирных фотомоделей. Так-то!

Такова вкратце конструктивная наша идея, г-н начальник УФСБ, уважаемые читатели. Милейшие мои горожане.

Живи, город! Да, смерть!

Фред Крюгер, член НБП

По данному факту прокуратура возбудила уголовное дело. В ходе следственной проверки были проведены лингвистические исследования. Однако вскоре возникла необходимость в комплексном экспертном исследовании текста с привлечением специалистов в области политологии, психологии и лингвистики.

В рамках следственных мероприятий прокуратурой было вынесено постановление о производстве комплексной судебной политолого-психолого-лингвистической экспертизы.

Перед экспертной комиссией были поставлены следующие вопросы.

1. Формирует ли и подкрепляет ли текст статьи, предоставленной на исследование, негативный этнический стереотип, отрицательный образ нации, расы, религии?

2. Содержится ли в ней перенос различного рода негативных характеристик и пороков отдельных представителей на всю этническую или религиозную группу?

3. Имеется ли приписывание враждебных действий и опасных намерений одной нации, расы, религии по отношению к другой?

4. Содержится ли в представленных текстах утверждение об изначальной враждебности определенной нации, расы, религии по отношению к другим?

5. Сформировано ли автором утверждение о наличии тайных планов, заговоров одной национальной группы против другой?

6. Имеется ли поощрение геноцида, репрессий, депортации в отношении представителей какой-либо нации, расы, религии?

7. Является ли представленный на исследование текст целостным по содержанию и смыслу, направленности воздействия на читателя и реализует ли определенное коммуникативное намерение автора – или же это простой набор слов и предложений?

8. Является ли текст, представленный на исследование, по своей форме призывом или обращением к гражданам?

9. Содержатся ли в данном тексте, в его смысловой нагрузке, употребляемых словах и выражениях обращения и призывы, направленные на возбуждение национальной, расовой, религиозной вражды, унижения национального достоинства, пропаганду исключительности, превосходства либо неполноценности граждан по признаку отношения к религии, национальной или расовой принадлежности?

10. Могут ли данные обращения и призывы оказать побудительное воздействие на сознание, волю, поведение человека?

11. Является ли текст данной статьи пропагандистским?

12. Пропагандирует ли данный текст насильственное изменение конституционного строя, политический экстремизм, религиозную и социальную вражду?

13. Содержит ли данный текст публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности?

Экспертам предоставлены:

1. ксерокопия печатного материала: текста публикации «Самая конструктивная партия» (газета «Путь» от 22 октября 2004 года);

2. постановление о назначении комплексной политолого-психолого-лингвистической экспертизы.

Комиссионное заключение судебных экспертов

1. Политологическое исследование

Из вопросов, поставленных перед экспертами, к компетенции эксперта-политолога относятся следующие:

1) Формирует ли и подкрепляет ли текст статьи, представленной на исследование, негативный этнический стереотип, отрицательный образ какой-либо нации, расы, религии?;

3) Имеется ли приписывание враждебных действий и опасных намерений одной нации, расы, религии по отношению к другой?;

4) Содержится ли в представленных текстах утверждение об изначальной враждебности определенной нации, расы, религии по отношению к другим?;

5) Сформировано ли автором утверждение о наличии тайных планов, заговоров одной национальной группы против другой?;

6) Имеется ли поощрение геноцида, репрессий, депортации в отношении представителей какой-либо нации, расы, религии?;

10) Могут ли данные обращения и призывы оказать побудительное воздействие на сознание, волю, поведение человека?;

11) Является ли текст данной статьи пропагандистским?;

12) Пропагандирует ли данный текст насильственное изменение конституционного строя, политический экстремизм, религиозную и социальную вражду?;

13) Содержит ли данный текст публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности?.

Некоторые используемые термины

Идеология – система взглядов и идей, в которой выражается отношение к той или иной действительности. Имеет свойство выражать реальные или иллюзорные интересы в других, неидеологических сферах жизни общества (экономике, культуре и т. д.).[49]

Пропаганда – деятельность, устная или с помощью СМИ – осуществляющая популяризацию и распространение идей в общественном сознании.

Пропаганда политическая, – систематически осуществляемые усилия, призванные повлиять на сознание индивидов, групп, общества для достижения определенного, заранее намеченного результата в области политического действия.[50]

Левачество – крайнее проявление активности левых сил в политике, часто деструктивное и анархическое по характеру. Охватывает нестабильные социальные слои – студенчество, люмпен-пролетариат, молодежь. Неотъемлемые черты – волюнтаризм как политическая философия, ультрареволюционность, авантюризм в политической практике, установка на «революционный взрыв», вождизм.[51]

Экстремизм – приверженность в политике и идеях к крайним взглядам и действиям.

В политическом плане экстремизм выступает против сложившихся общественных структур и институтов, пытаясь подорвать их стабильность и низвергнуть ради достижения своих целей, как правило, силовыми методами.

В идеологическом плане экстремизм стремится жестко утверждать свои взгляды, отрицает всякое инакомыслие; апеллирует не к разуму, а к чувствам и предрассудкам людей (религиозным, национальным). Левый экстремизм апеллирует к идеям марксизма-ленинизма.

Правый экстремизм обличает пороки буржуазного общества, массовую культуру, господство плутократии.

Политический экстремизм направлен на уничтожение существующего типа общественных отношений, государства, на установление тоталитарного «порядка» левого или правого толка.

Националистический экстремизм выступает с позиций защиты интересов «своей» нации, ее прав, культуры, языка, отвергая права и интересы других наций.[52]

Анализ представленного текста позволяет дать следующие ответы на поставленные вопросы.

Вопрос 1. Формирует ли и подкрепляет ли текст статьи, представленной на исследование, негативный этнический стереотип, отрицательный образ какой-либо нации, расы, религии?

В тексте имеется фрагмент, показывающий негативное отношение автора к представителям иных (кроме русской) наций и этносов. Конкретно выражено отношение автора к цыганам («Цыгане, кроме театра «Ромэн», выселяются в США.»).

Явно негативно автор относится и к современным служителям Русской православной церкви, на что указывает следующее противопоставление: «Попы Другой России должны быть нищими, бескорыстными и ходить в драных одеждах, как Христос… Жирные попы должны быть нелепее жирных фотомоделей».

Резюме

В материале содержатся фрагменты, показывающие негативное отношение автора к представителям иных (кроме русской) наций (конкретно – к цыганам) и к служителям Русской православной церкви. Распространенное в средствах массовой информации данное личностное отношение может влиять на сознание других людей и способствовать формированию отрицательного образа названных национальной и социально-профессиональной групп.

Вместе с тем следует заметить, что исследование текста позволяет говорить только о возможном влиянии на аудиторию (и, в определенной степени, о целях автора) в плане формирования негативных образов и стереотипов, но не о результате информационного воздействия.

Для того чтобы ответить на вопрос в том виде, в котором он поставлен (Формирует ли… отрицательный образ… текст статьи, представленной на исследование?) исчерпывающе, необходимо провести исследование воздействия данного текста на аудиторию.

Что же касается вопроса о том, подкрепляет ли данный текст существующие в индивидуальных сознаниях негативные этнические и социальные стереотипы, то ответить на него можно утвердительно. Сам факт совпадения личного оценочного отношения конкретного человека с мнением, прозвучавшим со страниц СМИ, укрепляет убежденность носителя негативного стереотипа в правильности своей позиции, как бы социализирует ее.

Вопрос 3. Имеется ли приписывание враждебных действий и опасных намерений одной нации, расы, религии по отношению к другой?

Резюме. В данном тексте ничего не говорится о враждебных действиях и опасных намерениях одной нации, расы, религии по отношению к другой.

Как видим, вопросы были составлены с ориентацией как на ст. 280 УК РФ (Публичные призывы к экстремистской деятельности) – вопросы 1–7, так и на ст. 282 УК РФ (Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства) – вопросы 7–12.

Вопрос 4. Содержится ли в представленном тексте утверждение об изначальной враждебности определенной нации, расы, религии по отношению к другим?

Резюме. Утверждения об изначальной враждебности определенной нации, расы, религии по отношению к другим в представленном на экспертизу тексте не содержится.

Вопрос 5. Сформировано ли автором утверждение о наличии тайных планов, заговоров одной национальной группы против другой?

Резюме. Таких утверждений в представленном на экспертизу тексте автор не делает.

Вопрос 6. Имеется ли поощрение геноцида, репрессий, депортации в отношении представителей какой-либо нации, расы, религии?

Автор открыто говорит о репрессиях в отношении цыган (депортация), содержится и высказывание о репрессиях в отношении группы лиц, определенной автором как «незаконные мигранты». При этом контекст высказывания позволяет полагать, что автор подразумевает не только тех, кто нарушает миграционные правила, а всех людей нерусской национальности, занимающихся рыночной торговлей: «Незаконные мигранты чистят сортиры и копают траншеи. На рынках торгуют только коренные горожане!».

Резюме. В тексте имеются фрагменты, показывающие позитивное и поощрительное отношение автора к репрессиям по национальному признаку.

Вопрос 10. Могут ли данные обращения и призывы оказать побудительное воздействие на сознание, волю, поведение человека?

При определенных условиях побудительное воздействие на сознание, волю, поведение человека может оказать любой текст, тем более текст, опубликованный в СМИ.

Резюме. Содержащаяся в тексте информация, независимо от того, имеет ли она форму обращения, призыва или какую-то иную, может оказать побудительное воздействие на сознание, волю, поведение человека.

Вопрос 11. Является ли текст данной статьи пропагандистским?

Несомненно, является. Пропаганда – деятельность (устная или с помощью СМИ), осуществляющая популяризацию и распространение идей в общественном сознании. Пропагандистский характер данного текста определяется прежде всего его содержанием (популяризируется программа политической организации – НБП – в том виде, в котором ее понимает автор; на конкретном примере пропагандируются конкретные мероприятия социального переустройства):

«…что она (программа НБП) содержит ряд вполне конкретных “конструктивных” предложений по революционной модернизации русской административной и государственной системы, экономики, культуры, правоохранительных органов, армии и т. д., и т. п.»;

«А теперь, собственно, о конструктиве НБП для города…».

Необходимо, отметить, что автор проводит пропаганду определенных идей и действий не абстрактно, а ориентируясь на заранее намеченный политический результат:

«…в свете будущей нашей политической победы в масштабе города, области, России»; «…итак, в день и час «Х…»; «…заявляя о переходе власти в стране в руки восставшего народа…».

Данное обстоятельство позволяет говорить о пропаганде политической, по определению имеющей целью осуществление влияния на сознание индивидов, групп, общества для достижения определенного, заранее намеченного результата в области политического действия.

Резюме. По содержанию и цели данный текст можно однозначно определить как пропагандистский. Рубрика «Утопия», под которой помещен материал в газете, никак не купирует его пропагандистскую направленность.

Вопрос 12. Пропагандирует ли данный текст насильственное изменение конституционного строя, политический экстремизм, религиозную и социальную вражду?

Текст представляет собой пропагандистский материал леворадикального характера, пропагандирующий насильственное изменение конституционного строя, политический экстремизм, национальную, религиозную и социальную вражду:

«…на экране телеящиков появляется в студии Эдуард Ли – председатель победившей в России революционной партии НБП – и, шмякнув на стол с микрофоном отрезанную голову Пута, объявляет об установлении революционной диктатуры…»;

«…заявляя о переходе власти в стране в руки восставшего народа»;

«Зачитывается список интернированных…».

Приведенные отрывки показывают, какие методы политической борьбы предпочитает автор – политическое убийство, восстание, террор. Автор текста прямо заявляет о том, что после победы НБП будут проводиться и массовые репрессии:

«Саботажники, провокаторы и мародеры расстреливаются на месте»;

«Упертые – интернируются или уничтожаются».

Данные методы – из арсенала политического экстремизма. То обстоятельство, что автор рассказывает о гипотетическом будущем, а настоящие имена заменены на условные (но легко узнаваемые), вовсе не снижает пропагандистский потенциал текста.

Как показывает политическая практика, доведенная до крайности идеологизация экстремистских действий создает особый тип сторонников экстремизма, склонных к самовозбуждению, легко теряющих контроль над своим поведением, склонных к нарушению любых общественных норм, к насилию. В данном случае мы имеем дело как раз с образцом такой идеологизации экстремизма, с открытой пропагандой насильственных методов политической борьбы и социального переустройства.

В тексте нет прямого обращения к определенной части аудитории, но довольно четко определяются союзники и враги НБП.

К союзникам автор относит членов НДПР, КПРФ, РНЕ, Демократического союза, РКРП, скинхедов, панков, рэперов, рокеров. В категорию врагов попадают чиновники, работники правоохранительных органов, люди, имеющие хорошее жилье, священнослужители, члены КПСС, «Яблока», «Единой России», депутаты. Автор не только рисует перед аудиторией образ врага, но дает конкретные рецепты того, как, по его мнению и в соответствии с «конструктивом» НБП, с врагами следует поступать: у одних отнять собственность, других интернировать, третьих уничтожить.

Показывая деструктивные по характеру и экстремистские по содержанию и форме методы политической борьбы как нормальные, апеллируя при этом к программе политической партии, автор провоцирует на такие или подобные действия радикально настроенных людей.

С другой стороны, открытая и безнаказанная пропаганда политического экстремизма в СМИ может вызвать ответную реакцию представителей тех социальных групп, которые данные методы не одобряют и видят в деятельности НБП угрозу для себя лично или для общества.

Таким образом, можно утверждать, что материал «Самая конструктивная партия» может способствовать разжиганию социальной вражды.

Резюме. Представленный на экспертизу материал пропагандирует возможность насильственного изменения конституционного строя, политический экстремизм и социальную вражду.

Вопрос 13. Содержит ли данный текст публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности?

Прямых призывов к осуществлению экстремистской деятельности представленный текст не содержит. Однако по сути весь материал направлен на пропаганду экстремистских методов политической борьбы, на разжигание национальной и социальной вражды. Учитывая, что текст опубликован в СМИ, то есть носит публичный характер, материал «Самая конструктивная партия» в целом можно рассматривать как публичный призыв к осуществлению экстремистской деятельности.

2. Психологическое исследование

К компетенции эксперта-психолога относятся следующие вопросы:

Вопрос 2. Формирует ли и подкрепляют ли текст статьи, представленной на исследование, негативный этнический стереотип, отрицательный образ нации, расы, религии?

Вопрос 3. Могут ли данные обращения и призывы оказать побудительное воздействие на сознание, волю, поведение человека?

Текст «Самая конструктивная партия» представляет собой описание сценария захвата власти НБП, а также изложение основных положений программы действий НБП в случае захвата ею власти, обозначенных автором (авторами) как «первые шаги по жизнедеятельности и организации рабочих мест».

В статье имеются высказывания о планируемых НБП действиях в отношении отдельных национальных групп, а также мигрантов. Из текста статьи следует, что НБП планирует действия, направленные на дискриминацию по этническому признаку. Так, в статье содержится следующий фрагмент: «Незаконные мигранты чистят сортиры и копают траншеи. На рынках торгуют только коренные горожане!». Исходя из контекста под «незаконными мигрантами» здесь имеются в виду представители нерусских этнических групп, противопоставляемые «коренным горожанам», в большинстве относящимся к русскому этносу.

Одним из пунктов программы действий НБП является депортация в отношении цыган: «Цыгане, кроме театра «Ромэн», выселяются в США». Обоснование депортации цыган в данном случае – это подразумеваемое суждение о том, что единственной приемлемой для российского общества формой деятельности цыган является игра в театре, и, соответственно, о неспособности или нежелании подавляющего большинства цыган осуществлять социально полезные виды деятельности. Такое суждение носит оценочный и обобщающий характер и тем самым представляет собой этнический стереотип. На основании анализа основных характеристик этнического стереотипа – содержания, направленности и степени благоприятности – он может быть однозначно охарактеризован как негативный и подкрепляющий отрицательный образ цыган.

Содержание такого негативного этнического стереотипа цыган является эмоциогенным, т. е. способным вызвать у читателя эмоцию презрения и, соответственно, способствует формированию и подкреплению отрицательного стереотипа презрения[53].

Текст статьи по своей смысловой направленности является призывом, обращением к гражданам. Обращения и призывы представляют собой с психологической точки зрения внешнее побуждение к действию. Все внешние воздействия, заставляющие или вынуждающие человека активизировать действия определенным образом, являются стимулами[54]. При соответствии взглядам, чувствам, настроениям, интересам, стремлениям человека данные стимулы могут становиться внутренними побудительными мотивами и тем самым оказать побудительное воздействие на сознание, волю и поведение читателя.

3. Лингвистическое исследование

В компетенции лингвиста находятся следующие вопросы.

1. Формируют ли и подкрепляют ли текст статьи, предоставленной на исследование, негативный этнический стереотип, отрицательный образ нации, расы, религии?

2. Содержится ли в ней перенос различного рода негативных характеристик и пороков отдельных представителей на всю этническую или религиозную группу?

3. Имеется ли приписывание враждебных действий и опасных намерений одной нации, расы, религии по отношению к другой?

4. Содержится ли в представленных текстах утверждение об изначальной враждебности определенной нации, расы, религии по отношению к другим?

5. Сформировано ли автором утверждение о наличии тайных планов, заговоров одной национальной группы против другой?

6. Имеется ли поощрение геноцида, репрессий, депортации в отношении представителей какой-либо нации, расы, религии?

7. Является ли представленный на исследование текст целостным по содержанию и смыслу, направленности воздействия на читателя и представляет ли собой коммуникативное намерения автора или же это простой набор слов и предложений?

8. Является ли текст, представленный на исследование, по своей форме призывом или обращением к гражданам?

9. Содержатся ли в данном тексте, в его смысловой нагрузке, употребляемых в нем словах и выражениях обращения и призывы, направленные на возбуждение национальной, расовой, религиозной вражды, унижение национального достоинства, пропаганду исключительности, превосходства либо неполноценности граждан по признаку отношения к религии, национальной или расовой принадлежности?

10. Содержит ли данный текст публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности?

Текст (от лат. textus – ткань, сплетение, соединение) – объединенная смысловой связью последовательность знаковых единиц, основными свойствами которой являются связность и целостность.[55] Текст обладает коммуникативной направленностью (т. е. создается с определенной целью и имеет потенциального адресата), а также смысловой целостностью, тематической однородностью. Как правило, текст имеет название, вступление и заключение; графически оформлен как целостность. По всем перечисленным параметрам предоставленная на исследование публикация является текстом.

По форме анализируемая публикация не похожа на призыв. В ней нет глаголов в форме повелительного наклонения, нет прямого принуждения читателя к конкретным действиям. Но это только на поверхности. Если провести тщательный семантический анализ, т. е. анализ смысла текста, станет ясно, что он является своеобразной программой действий. Не политической программой, а именно программой конкретных действий. Эта программа действий адресована широкому кругу читателей, поскольку опубликована в средствах массовой информации. Программа действий по смыслу и назначению является призывом для того лица (группы лиц), которому она адресована. В самом деле, для чего какому-либо человеку (читателю) давать подробную программу, если не для того, чтобы он ее выполнил?

Воздействующий эффект увеличивает использование в тексте глаголов в форме настоящего времени. Так, автор мог бы написать: «Мы окажемся у власти» или «Мы разгоним действующие суды». Однако писавший предпочел форму настоящего времени: «Итак, мы у власти», «Действующие суды разгоняются». Употребление глаголов в форме настоящего времени усиливает побуждающий, призывный эффект, поскольку формы настоящего времени создают впечатление близкого, реально происходящего события, а не эфемерного, возможного будущего. Следовательно, данный текст мы вправе идентифицировать как призыв к действиям.

К каким действиям призывает публикация?

В тексте анализируемой статьи содержится ярко выраженная положительная оценка идеи насильственного свержения существующего конституционного строя в масштабах города. Так, неоднократно говорится о революционных преобразованиях, восстании: «…она (программа НБП) содержит ряд вполне конкретных «конструктивных» предложений по революционной модернизации русской административной и государственной системы, экономики, культуры, правоохранительных органов, армии и т. д. и т. п.»; «…Эдуард Ли – председатель победившей в России революционной партии НБП – и, шмякнув на стол с микрофоном отрезанную голову Пута[56], объявляет об установлении революционной диктатуры»; «А лучшие становятся товарищами и опорой революционного порядка на улицах города»; «Мгновенно к зданию городской администрации стягиваются из окопов отделения и отряды местных нацболов, после недолгих переговоров с деморализованными «силовиками» здание администрации переходит в руки восставших…»; «Саботажники, провокаторы и мародеры расстреливаются на месте. Трупы для устрашения свозятся к мэрии и несколько дней не убираются» и т. д. В данных и подобных фрагментах употребляются слова, значение которых связано с насильственными действиями: «революция», «революционный», «окопы», «восставшие», «диктатура», «расстреливаются», «трупы», «устрашение», «смерть» и т. п. Кроме того, в публикации говорится о насильственном упразднении существующей судебной системы: «Действующие суды разгоняются, новые избираются тайным голосованием из горожан, не запятнавших себя членством в КПСС, «Яблоке», «Единой России», депутатством и чиновничьим стажем». Словоформа «разгонять» означает «ликвидировать, прекратить существование чего-либо»[57]. В данном контексте это слово приобретает особо агрессивное звучание. Итак, в анализируемой публикации неоднократно говорится о насильственном свержении существующего конституционного строя.

В публикации содержится следующий уже цитированный фрагмент: «Действующие суды разгоняются, новые избираются тайным голосованием из горожан, не запятнавших себя членством в КПСС, «Яблоке», «Единой России», депутатством и чиновничьим стажем». В этом фрагменте сказано, что люди, принадлежащие к перечисленным социальным (политическим и профессиональным) группам, являются личностями, «запятнавшими себя» этим членством. Выражение «запятнать себя» в современном русском языке означает «опорочить себя»[58]. Следовательно, в анализируемом фрагменте утверждается, что членство в КПСС, партиях «Яблоко», «Единая Россия», принадлежность к числу чиновников и депутатов является порочащим.

Созвучным только что проанализированному фрагменту является предложение: «Попы и церковники лишаются государственного финансирования», а также: «Жирные попы должны быть нелепее жирных фотомоделей». В данных фрагментах церковнослужители пренебрежительно названы «попами», к ним применена характеристика «жирные», проведена параллель между священнослужителями и фотомоделями. Слово «поп» в современном русском языке является разговорным, отрицательно-оценочным[59]. Слово «жирный», употребленное по отношению человеку, также является отрицательно-оценочным[60]. Использование таких слов для обозначения и характеристики социальной (профессиональной) группы является оскорбительным для данной социальной группы, формирует ее негативный стереотип, отрицательный образ. Следовательно, в исследуемой публикации имеет место создание негативного стереотипа, отрицательного образа социальной группы, а также унижение достоинства группы лиц по признаку их принадлежности к социальной группе (политической и профессиональной).

Во фрагменте «Цыгане, кроме театра «Ромэн», выселяются в США» содержится поощрение депортации (а фактически – призыв к ней) цыган как этнической группы. Конструкция со словом «кроме» («…кроме театра «Ромэн»…») является по смыслу исключающей. Значение данной конструкции – исключение чего-либо из общего списка. В анализируемом контексте от выселения «освобождаются» цыгане, задействованные в театре «Ромэн». Такое исключение еще более усиливает унижение и негативную оценку цыган, поскольку фактически утверждается, что единственная приемлемая для общества функция цыган – игра в театре «Ромэн». Остальные формы деятельности для них недопустимы.

Выводы

1. Представленная на исследование статья подкрепляет негативный стереотип этнической (цыганский этнос) и социальной (священнослужители) групп.

2. В предоставленном тексте переноса различного рода негативных характеристик и пороков отдельных представителей на всю этническую и религиозную группу не содержится.

3. В предоставленном тексте приписывания враждебных действий и опасных намерений какой-либо нации по отношению к русской нации не имеется.

4. В представленном тексте утверждения об изначальной враждебности какой-либо нации по отношению к русской нации не содержится.

5. Автором не сформировано утверждение о наличии тайных планов, заговоров какой-либо нации против русской.

6. В исследованном тексте имеется поощрение, оправдание репрессий, депортации в отношении цыган.

7. Предоставленная для исследования публикация является целостной по содержанию и смыслу, коммуникативной направленности. Данная публикация является текстом, а не простым набором слов и предложений.

8. Текст, предоставленный на исследование, является призывом, обращением к гражданам.

9. В тексте данной статьи содержатся обращения и призывы, направленные на возбуждение гражданской розни, вражды, свержение существующего конституционного строя, а также унижение достоинства группы лиц (членов КПСС, партии «Яблоко», «Единая Россия», чиновников и депутатов, священнослужителей) по признаку социальной (профессиональной и политической) принадлежности.

10. Содержащиеся в анализируемой статье обращения и призывы могут оказать побудительное воздействие на сознание, волю и поведение человека.

11. По содержанию и цели данный текст можно однозначно определить как пропагандистский. Рубрика «Утопия», под которой помещен материал в газете, никак не купирует его пропагандистскую направленность.

12. Представленный на экспертизу материал пропагандирует возможность насильственного изменение конституционного строя, политический экстремизм и социальную вражду.

13. Проанализированный текст содержит публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности.

Несмотря на отрицательный ответ на вопросы 2–5, выводы экспертизы позволяют усмотреть в публикации проанализированной статьи признаки преступлений, предусмотренных ст. ст. 280 и 282 УК РФ.

Для квалификации преступления по статье 280 УК РФ достаточно положительного ответа на вопросы 7–13:

• материал является текстом, созданным при осознанном коммуникативном намерении;

• текст содержит призывы;

• текст призывает к деятельности, квалифицируемой как экстремистская.

Для квалификации преступления по статье 282 УК РФ достаточно положительного ответа на вопросы 1, 6, 7:

• материал является текстом, созданным при осознанном коммуникативном намерении;

• текст содержит информацию, способствующую формированию негативного стереотипа нации, социальной группы.

Дополнительно к комплексной экспертизе, давшей оценку содержанию текста «Самая конструктивная партия», в рамках следствия была произведена судебная автороведческая экспертиза. Автороведческая экспертиза, которая будет приведена ниже, была назначена и произведена в 2004 году, т. е. задолго до поправок в Федеральный закон «О противодействии экстремистской деятельности», устанавливающих ответственность не только за распространение, но и за создание произведений экстремистского толка. Тогда эта автороведческая экспертиза по экстремистским материалам воспринималась как нестандартный следственный ход, не более. Теперь она может быть расценена как ценный опыт, важный шаг в деле формирования практической прецедентики по расследованию проявлений экстремизма – с учетом поправок от 27.08.2006.

Перед специалистом поставлены следующие вопросы:

1. Выполнен ли текст статьи в газете «Путь» № 43 «Самая конструктивная партия» тем же автором, что и статьи, представленные как образцы для сравнительного исследования: «15 августа ровно за месяц до суда» («Путь», № 34, 2004); «Не ссыте, сейте!» («Путь», № 33, 2004); «Как я провел 7 ноября» («Путь», № 47, 2004); «НБП в действии»; «Исполняющий обязанности властителя дум» («Путь», № 8, 2003); «Однажды мы придем с гнилыми помидорами» («Копейка», № 1, 11.10.02); «С ревностью о городском роке» («Городской экспресс», 16.08.02); «SS стучится в вашу дверь, сволочи…» («Путь», № 49, 06.12.02); рукописное заявление, написанное им на имя следователя; жалобы, заявления и ходатайства, написанные им на имя прокурора?

2. Является ли Алексей Николаев автором статьи в газете «Путь» № 43 «Самая конструктивная партия»?

Эксперту предоставлены:

1. Печатные материалы: «Самая конструктивная партия» («Путь», № 43, 2004); «15 августа ровно за месяц до суда» («Путь», № 34, 2004); «Не ссыте, сейте!» («Путь», № 33, 2004); «Как я провел 7 ноября» («Путь», № 47, 2004); «НБП в действии»; «Исполняющий обязанности властителя дум» («Путь», № 8, 2003); «Однажды мы придем с гнилыми помидорами» («Копейка», № 1, 11.10.02); «С ревностью о городском роке» («Городской экспресс», 16.08.02); «SS стучится в вашу дверь, сволочи…» («Путь», № 49, 06.12.02); рукописное заявление, написанное им на имя следователя; жалобы, заявления и ходатайства, написанные им на имя прокурора. Всего на 18 листах.

2. Постановление «О назначении судебной автороведческой экспертизы» старшего следователя прокуратуры.

Заключение судебного эксперта

Методика исследования

Автороведческая экспертиза является исследованием, призванным установить идентичное/неидентичное авторство текстов. Выводы такого рода исследований носят вероятностный характер и используются в сочетании со сбором экстралингвистических доказательств (идентификация почерка, установление в процессе следствия факта написания текста или возможности такого написания и т. п.).

Автороведческое исследование строится на сопоставлении текстов, предоставленных для сравнения, и интересующего текста. Первую группу текстов мы будем называть эталонными, а текст публикации «Самая конструктивная партия» – проблемным.

В настоящей экспертизе исходным является тот факт, что эталонные тексты подписаны А. Николаевым.

Первым этапом экспертного исследования является диагностическое исследование – моделирование языковой личности автора эталонных и проблемного текстов. В процессе такого моделирования, во-первых, необходимо установить базовые личностные характеристики автора исходя из его языковой манеры: пол, возраст, культурно-мировоззренческие характеристики. Во-вторых, детальному анализу подвергается идиостиль автора – особенности его языковой манеры на лексическом, грамматическом, словообразовательном, риторическом уровнях. Анализ идиостиля предполагает количественную и качественную фазы.

Количественная фаза основана на статистическом подсчете случаев употребления языковых единиц, выведения среднеарифметического процентного числа по каждой единице. Количественный показатель позволяет говорить о таких особенностях авторского стиля, как склонность к употреблению определенных знаков препинания, уровень владения речевыми клише, стиль выражения мысли (преимущественное употребление конкретной/абстрактной лексики, глаголов совершенного/несовершенного вида, простых/сложных, осложненных/неосложненных предложений). Частотность использования глаголов интеллектуального/конкретного действия диагностирует склонность автора к описанию душевных/внешних процессов, степень внимания к внутреннему миру человека. Количество слов, употребленных автором для создания эффекта иронии, также позволяет делать выводы об идиостиле. Количественный анализ предполагает подсчет следующих групп языковых единиц:

• абстрактные существительные;

• конкретные существительные;

• жаргонизмы и грубопросторечные слова;

• книжные слова;

• речевые клише;

• глаголы конкретного действия;

• глаголы интеллектуального действия;

• глаголы совершенного вида;

• глаголы несовершенного вида;

• простые предложения;

• предложения, состоящие из двух основ;

• предложения, состоящие из трех и более основ;

• сложносочиненные предложения;

• сложноподчиненные предложения;

• осложненные предложения;

• вводные слова;

• окказионализмы;

• слова, использованные в создании иронии;

• нормативные запятые;

• авторские запятые;

• нормативные тире;

• авторские тире;

• нормативные точка с запятой;

• нормативные двоеточия;

• авторские двоеточия;

• восклицательные знаки;

• многоточия.

Качественная фаза заключается в выявлении специфических авторских слов и выражений, типичных речевых ошибок, стиля изложения (композиция текста), доминирующей эмоциональной тональности текста, прагматических характеристик, образа автора, а также тех черт идиостиля, которые выводимы из количественных данных.

По окончании диагностического исследования производится сопоставительное исследование, которое и дает основания делать выводы об авторстве: по всем параметрам сопоставляются языковые личности автора эталонных и проблемного текстов.

Моделирование языковой личности автора эталонных текстов

Базовые личностные категории

Автором эталонных текстов является мужчина. Эталонные тексты обладают рядом языковых особенностей, свойственных маскулинной речевой манере: автор редко употребляет конструкции с вероятностным значением (а если и употребляет, то в ироничном контексте), более частотны конструкции с семантикой констатации, утверждения, категоричности. Довольно широко используются «рваные» односоставные и простые предложения, что создает эффект «жесткой» речи, свойственной мужчинам. Не отмечено эвфемизмов[61], их наиболее часто используют женщины. Напротив, автор стремится назвать вещи своими именами, не смущаясь их возможной «низменностью».

В текстах явно преобладают грубые эмоции, резкие перепады авторского настроения, в то время как сами эмоции не описываются, автор предпочитает говорить о предметах, вещах, поступках, но не в коем случае не углубляться в анализ своих впечатлений. Последнее более свойственно женской манере. У текстов, как правило, чисто мужская композиция: автор начинает «с дела», предпочитая сразу сообщить читателю об интересующем событии, личности, проблеме. Женщины, как правило, подходят к теме издалека. Маскулинная манера предполагает избегание речевых клише. Женщины чаще «прячутся» за стандартные фразы, опасаясь высказаться прямо и «своим языком». Мужчины, особенно профессионально пишущие, более смелы в своей речи. Их язык более естественен. Автор анализируемых текстов говорит точно, конкретно, прямо, что очень далеко от женственной манеры. Отмечены также чисто мужские особенности в использовании отрицательных частиц, приставочных конструкций и др.

Эталонные тексты написаны человеком среднего возраста. Возрастная характеристика автора устанавливается вполне однозначно, несмотря на слегка «молодежную» манеру писавшего. Так, в эталонных текстах довольно часто используются слова и выражения из молодежного жаргона («толкать шнягу», «тусовка» («туса»), «продвинутый», «рубить угарный металл», «отмороженный» и т. п.). Этот факт позволяет с большой долей вероятности утверждать, что возраст автора не более 60 лет. Нижняя же граница – около 30 лет. Тексты написаны явно зрелым человеком. На это указывает свободная речевая манера, богатый словарный запас, отсутствие явных стилизаций, подражательных мотивов, умение видеть подтекст, суть ситуации, отмечать алогизмы, неудачи в поведении политиков. Автор свободно оперирует разностилевыми средствами русского языка: как книжными, так и разговорными, просторечными, ругательными словами и выражениями. Это также свойственно зрелым, сформировавшимся личностям. Несмотря на ничем не прикрываемую эмоциональность, автор часто довольно взвешен в своих суждениях, приводит вескую аргументацию. Публикации обнаруживают богатый жизненный опыт автора, который владеет понятиями из разных сфер, именами общественных и культурных деятелей. Нередки реминисценции (лирика Некрасова: «сеять разумное, доброе, вечное…», проза Пушкина: «бунт, бессмысленный и беспощадный» и т. п.). Тексты молодых людей, как правило, изобилуют алогизмами, поспешными выводами, стереотипами, штампами, подражательными мотивами. В то же время речевые клише в речи молодежи относительно редки по причине их коммуникативной «неопытности». У незрелых личностей словарных запас беден, отсутствует эрудиция (особенно в так называемых «жизненных» вопросах), речевая манера скованная, весьма редка ирония и сарказм, требующие опытности и аналитизма.

Приступим к культурно-мировоззренческим характеристикам языковой личности автора эталонных тестов. Уровень культуры моделируемой личности средний (возможно, немного выше среднего): как уже было сказано, автор пользуется политическим, экономическим, юридическим понятийным аппаратом, впрочем, на уровне непрофессионала. Активно выражает личную позицию, которая зачастую обнаруживает радикальную настроенность автора. В текстах проявилась эмоциональность и ироничность автора, которому также свойственны наблюдательность и аналитизм мышления. Тексты позволяют говорить об известной степени фанатичности (возможно, романтичности) автора, самозабвенно (и безосновательно) восхваляющего НБП, ее деятельность и лидера. В своей увлеченности идеями НБП автор доходит до откровенного абсурда. Впрочем, этот фанатизм вполне может быть результатом стилизации.

Идиостиль

Результаты количественного анализа сведены в следующей таблице:

Из приведенной таблицы видно, что при изложении своих мыслей автор предпочитает оперировать конкретными существительными, обозначающими материальные, наглядные, конкретные вещи. Регулярно в эталонных текстах встречаются грубопросторечные слова и выражения, а также жаргонизмы (молодежный сленг, криминальный жаргон). Впрочем, авторский стиль предполагает и значительный процент книжных слов, налицо высокий уровень владения речевыми клише.

Невнимание к абстракциям и склонность к конкретике согласуются с тем, что автор по большей части описывает явления внешнего мира, не углубляясь в анализ внутренних переживаний: процент глаголов интеллектуального действия крайне низок.

Наиболее часто употребляемым риторическим приемом является ирония. Довольно значителен процент слов, использованных в ироничном значении. Из «рабочих» приемов можно также назвать эпитет, метафору, гиперболу. Как особый риторический прием автором используются окказионализмы (авторские слова), такие, как «бюрократоман», «профбосс-кровосос» и др.

С распространенностью иронии, употреблением грубопросторечных и жаргонных слов гармонирует и доминирующая эмоциональная тональность – эпатаж. В большинстве случаев автор стремится заострить проблему, подчеркнуть конфликт, зачастую прибегая к открытой агрессии.

Что касается синтаксических особенностей, автор предпочитает простые конструкции сложным и сложноподчиненные и бессоюзные предложения сложносочиненным. Это вполне соответствует мужскому стилю. Мужчины склонны к так называемой «рваной» (бессоюзная связь) и «детерминистической» (обстоятельственная связь) речи.

Пунктуация автора вполне традиционна. Наиболее высок процент употребления нормативных знаков препинания, авторская пунктуация незначительна. Такими знаками, как тире, двоеточие, точка с запятой, многоточие, автор пользуется относительно редко. Пунктуация автора эталонных текстов базируется на точках и запятых.

Типичных речевых ошибок не зафиксировано. Встречаются факты ошибочной пунктуации при вводных словах и выражениях, придаточных предложениях, но регулярный характер они не носят.

Из композиционных особенностей стоит отметить, что автор, как правило, начинает не с описания своих эмоций, мотивов публикации и т. п., а, напротив, стремится с первых строк ввести читателя в курс дела, сразу поставить его перед фактом состоявшегося события (что также соответствует мужскому стилю). Затем следует описание самого события (большинство текстов посвящено именно конкретным событиям). В финале текста, как правило, присутствует патетика, особого рода мораль, эмоциональный вывод или призыв.

Моделирование языковой личности автора проблемного текста

Базовые личностные категории

Проблемный текст написан мужчиной. Налицо все особенности маскулинного стиля. Почти отсутствуют вероятностные конструкции. Автор склонен к констатации, утверждению. Синтаксические конструкции преимущественно простые. Эвфемизмов не отмечено, напротив, автор предпочитает прямые номинации, свободно вводит в текст грубопросторечную лексику. По своей эмоциональной тональности текст эпатажный, довольно агрессивен. Автору свойственна энергичная, напористая манера изложения. Очевидно стремление к структурированию, последовательности, четкости. Автор смело экспериментирует с образами и языковым материалом.

Возраст автора определим. Нижняя граница не опускается ниже 20–30 лет, поскольку в тексте проявились эрудиция, жизненный опыт, аналитичность мышления, активная и осознанная авторская позиция. Отсутствуют подражательные мотивы и постоянные инстинктивные «оглядки» на авторитеты. Стиль также соответствует языковой манере зрелого человека: богатый лексикон, владение речевыми клише, разностилевой лексикой. Верхняя возрастная граница 50–60 лет. Текст вряд ли написан пожилым человеком, так как автор оперирует современными понятиями, демонстрирует свою вовлеченность в гущу жизни, знание политической ситуации. Кроме того, в тексте встречаются грубопросторечные слова, жаргонизмы, которые пожилыми людьми избегаются – по крайней мере, в письменных публичных текстах. Энергичный синтаксис также обнаруживает молодого человека. Наиболее вероятный возраст 30–50 лет.

Автору свойственны крайние леворадикальные взгляды, критический (ироничный, саркастичный) взгляд на мир. Он имеет активную жизненную позицию, сложившуюся систему ценностей. Текст демонстрирует аналитичность и детерминистичность мышления автора. Он, скорее всего, эмоционален и романтичен (романтизм связан с фанатичной верой в идеалы НБП).

Идиостиль

Результаты количественного анализа сведены в таблице:

На основе количественных показателей можно сделать ряд качественных выводов относительно индивидуального стиля автора проблемного текста.

В повествовании предпочтение отдается материальным, конкретным объектам. Чаще описываются события внешнего мира. Примеров психологического анализа почти нет. Автор употребляет так называемый «рубленый» синтаксис, основанный на простых коротких предложениях. Предпочтение отдается бессоюзной и сложноподчинительной связи. Автор вводит в текст осложняющие элементы (деепричастные, причастные, уточняющие обороты, обращения). Используется ирония.

Пунктуация строится на нормативных знаках препинания – запятых и точках, также довольно распространен восклицательный знак. Иные пунктуационные знаки используются мало.

Доминирующая эмоциональная тональность – эпатажная. Используются экспрессивная лексика, восклицательные знаки. Текст энергичен, агрессивен.

Повествование начинается с немедленного введения читателя в проблему: в первый двух абзацах приводятся цитаты, обнажающие конфликт. Внутри текста развивается отдельное повествование: воображаемый государственный переворот в масштабах города. Завершается текст ироничным обращением к читателям и экспрессивными лозунгами: «Живи, город! Да, смерть!». Выражение «Да, смерть!» завершает и многие эталонные тексты.

Сопоставление моделей языковой личности авторов эталонного и проблемного текстов

На уровне базовых категорий наблюдается совпадение моделей языковой личности эталонных и проблемного текстов: пол, возраст, мировоззренческие характеристики идентичны.

Идиостилевые особенности также близки.

Количественные совпадения сведены в следующей таблице. Совпавшими считаются количественные характеристики, близкие на уровне среднеарифметического числа, а также границ min/max.

Зафиксировано лишь одно явное несовпадение: в количестве употребленных осложненных конструкций. Однако это обусловлено не разностью авторских стилей, а спецификой темы текстов. Эталонные тексты разнородны, но по большей части аналитичны. Проблемный же текст посвящен событию, в описании которого предпочтительны неосложненные конструкции. Потенциальные причастные, деепричастные, уточняющие обороты реализованы в виде самостоятельных предложений.

Эталонные и проблемный тексты совпадают и на уровне композиции, доминирующей эмоциональной тональности. Схожи стилистика, синтаксис, пунктуация.

Резкое несовпадение отмечается между проблемным текстом и той частью эталонных текстов, которая представлена жалобами, заявлениями и другими официальными документами. Но и эти расхождения обусловлены не разными языковыми личностями авторов, а такими особенностями, как цель, ситуация написания, жанр, тема. Автор вынужден следовать выработанным в обществе канонам составления подобных текстов. В такого рода документах доминирует книжная лексика, канцелярские обороты, осложненные конструкции. Частотны глаголы интеллектуального действия, описывающие позицию автора.

Выводы

1. Лингвистические характеристики текста публикации «Самая конструктивная партия» (газета «Путь» от 22.10.04) и текстов, предоставленных для сравнения («15 августа ровно за месяц до суда» («Путь», № 34, 2004); «Не ссыте, сейте!» («Путь», № 33, 2004); «Как я провел 7 ноября» («Путь», № 47, 2004); «НБП в действии»; «Исполняющий обязанности властителя дум» («Путь», № 8, 2003); «Однажды мы придем с гнилыми помидорами» («Копейка», № 1, 11.10.02); «С ревностью о городском роке» («Городской экспресс», 16.08.02); «SS стучится в вашу дверь, сволочи…» («Путь», № 49, 06.12.02); рукописное заявление А. Николаева, написанное им на имя следователя; жалобы, заявления и ходатайства, написанные им на имя прокурора), говорят в пользу того, что данные тексты написаны одним человеком.

2. По лингвистическим параметрам и при условии, что тексты, предоставленные для сравнения («15 августа ровно за месяц до суда» («Путь», № 34, 2004); «Не ссыте, сейте!» («Путь», № 33, 2004); «Как я провел 7 ноября» («Путь», № 47, 2004); «НБП в действии»; «Исполняющий обязанности властителя дум» («Путь», № 8, 2003); «Однажды мы придем с гнилыми помидорами» («Копейка», № 1, 11.10.02); «С ревностью о городском роке» («Городской экспресс», 16.08.02); «SS стучится в вашу дверь, сволочи…» («Путь», № 49, 06.12.02); рукописное заявление, написанное им на имя следователя; жалобы, заявления и ходатайства, написанные им на имя прокурора), написаны А. Николаевым, то и текст публикации «Самая конструктивная партия» (газета «Путь», 22.10.04) также написан А. Николаевым.

Дело было направлено в суд, где допрошенный по предъявленным обвинениям Алексей Николаев вину не признал и показал, что с 2002 года он является членом НБП. Задача партии – прийти к власти в стране, восстановить советский строй. Подсудимый признал, что является автором статьи «Самая конструктивная партия» в газете «Путь». Признал также, что писал эту статью, понимая, что в отношении него возможно уголовное преследование.

Вину подсудимого подтверждали следующие доказательства:

• справка Сибирского окружного межрегионального территориального управления Министерства РФ по делам печати, телерадиовещания и средств массовой информации, согласно которой газета «Путь» была зарегистрирована как средство массовой информации;

• свидетельство о регистрации средства массовой информации газеты «Путь»;

• договор между АНО «Редакция газеты “Путь”» и АОЗТ «Облпечать» о распространении газеты «Путь» через розничную сеть;

• справка от генерального директора ЗАО «Облпечать» о том, что было продано 973 экземпляра газеты «Путь» № 43, содержащей статью «Самая конструктивная партия»;

• протокол осмотра газеты «Путь» № 43, из которого следует, что статья «Самая конструктивная партия» имеет подпись «Фред Крюгер, член НБП».

Свидетель Сергей Пащенко показал, что является священнослужителем и в статье Николаева усматривает явное оскорбление чувств верующих, подрыв доверия и уважения к представителям церкви. В данной статье Николаев противопоставляет людей различных национальностей и религий. Со свидетелем согласны и читавшие статью прихожане.

Свидетель Юрий Авдеев показал, что статья «Самая конструктивная партия» написана подсудимым. Свидетель статью читал. Подсудимый свои тексты подписывает как своей фамилией, так и различными псевдонимами, в том числе у него был псевдоним «Фред Крюгер».

Свидетель Виктор Мещеряков показал, что является главным редактором газеты «Путь» с момента начала ее издания в 1998 году. Тираж газеты составляет около 5000 экземпляров. Все материалы перед выпуском проверяет он лично. Свои материалы подсудимый обычно приносил в редакцию лично. Свидетель не отрицал, что «Самая конструктивная партия» написана подсудимым и опубликована в газете «Путь» № 43. Саму статью свидетель получил по почте. Статья показалась ему актуальной, ничего противозаконного в тексте статьи свидетель на тот момент не усмотрел – потому и опубликовал ее. Свидетель и на процессе подтвердил: он не считает, что автор статьи «Самая конструктивная партия» призывает в своей публикации к экстремистской деятельности.

Свидетели Анатолий Попок, Федор Маленков, Антон Агеев показали, что в печатных материалах за авторством Николаева, в том числе в статье «Самая конструктивная партия», присутствуют признаки разжигания розни и разъединения людей по социальному признаку, национальности и религии, а также оскорбления в адрес представителей власти города, области, государства – с призывами изменить существующий строй. Текст «Самая конструктивная партия» содержит публичные призывы к экстремистской деятельности.

Анализ совокупности изложенных доказательств привел суд к следующим выводам.

Из приговора суда

Действия подсудимого правильно квалифицированы по ст. 282 ч. 1 УК РФ как действия, направленные на возбуждение ненависти и вражды, унижение достоинства человека по признакам национальности, языка, происхождения, отношения к религии, какой-либо социальной группе, совершенные публично, с использованием средств массовой информации. Анализ содержания всех вышеуказанных материалов подтвердил их направленность на возбуждение национальной и религиозной вражды, унижение национального достоинства, пропаганду исключительности, превосходства либо неполноценности граждан по признаку их отношения к религии, национальной принадлежности. При этом указанные действия совершены подсудимым публично, с использованием средств массовой информации, обращены к определенному кругу лиц. Совершая указанные действия, подсудимый действовал умышленно, поскольку осознавал, что унижает национальное достоинство людей, совершил действия, способные возбудить национальную вражду, ненависть – и желал этого, осознавал публичный характер своих действий.

Анализ содержания материала «Самая конструктивная партия» в газете «Путь» № 43 от 22.10.04 позволяет суду сделать вывод, что действия подсудимого верно квалифицированы по ч. 2 ст. 280 УК РФ как публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности, совершенные с использованием средств массовой информации, так как в данном материале публичные призывы призваны воздействовать на сознание и волю людей с целью склонить их к насильственным действиям по изменению основ конституционного строя, осуществлению террористической деятельности, возбуждению национальной или религиозной розни, а также социальной розни, связанной с насилием или призывами к насилию, унижение национального достоинства, пропаганда исключительности, превосходства либо неполноценности граждан по признаку их отношения к религии, национальной, религиозной или языковой принадлежности. Призывы обращены к широкому кругу людей, преследуют цель вовлечения широких масс в экстремистскую деятельность по мотивам политической ненависти. Подсудимый подтвердил в суде, что является активным членом Национал-большевистской партии. Согласно программе, идеология партии направлена на разрушение системы до основания, цель – превращение РФ в национальное государство путем «русской» революции, создание гигантской континентальной империи.

Подсудимый осознавал характер и публичную направленность призывов – и желал действовать таким образом с целью склонить граждан к экстремистской деятельности.

Обсуждая вопрос о назначении вида и меры наказания подсудимому, суд учитывает характер и степень общественной опасности содеянного им.

Суд также учитывает в целом положительные характеристики подсудимого. Назначая наказания, учитывая обстоятельства дела и личность подсудимого, суд солидарен с мнением прокурора, что исправление подсудимого возможно только лишь с назначением ему наказания в виде реального лишения свободы. Основания для применения правил ст. 73 УК РФ суд не находит.

Руководствуясь ст. ст. 307–309 УПК РФ, суд приговорил:

Признать Алексея Николаева виновным в совершении преступлений, предусмотренных ч. 2 ст. 280, ч. 1 ст. 282 УК РФ и назначить ему наказание по ч. 2 ст. 280 УК РФ в виде 6 месяцев лишения свободы с лишением права заниматься журналистской деятельностью сроком на 2 года, по ч. 1 ст. 282 УК РФ в виде 2 месяцев лишения свободы.

В силу ч. 1–2 ст. 69 УК РФ окончательно назначить Николаеву наказание по совокупности преступлений путем поглощения менее строгого наказания более строгим в виде 6 месяцев лишения свободы с лишением права заниматься журналистикой сроком на 2 года, с отбытием лишения свободы в виде 6 месяцев в колонии-поселении, исчисляя срок наказания с 6 июля 2005 года.

Меру пресечения осужденному изменить с подписки о невыезде на содержание под стражей, взяв под стражу немедленно в зале судебного заседания.

Приговор вступил в законную силу.

В целом я согласен с приговором суда. Однако неясно, на основе чего суд усмотрел в действиях подсудимого возбуждение религиозной розни. В тексте статьи «Самая конструктивная партия» выражено негативное мнение по поводу священнослужителей, церкви, но не религии. Христианская религия не извращается, фигура Христа признается авторитетной, сравнений с другими религиями нет. С моей точки зрения, в данном случае имело место разжигание социальной розни – формирование негативного стереотипа группы на основании профессиональной принадлежности (служители церкви).

Криминальные проявления экстремизма 2: Дело по обвинению Шевцова (ч. 2 ст. 280 УК РФ, ч. 1 ст. 282 УК РФ)

11 ноября 2004 года Константин Шевцов – лидер регионального отделения Национал-большевистской партии (НБП) создал в сети Интернет сайт КРО НБП nbport.nm.ru. 10 января 2005 года в период с 00.56 по 02.01 часов по местному времени на интернет-сайте nbport.nm.ru. Шевцов разместил тест статьи «Самая конструктивная партия», которая предположительно является аналогом статьи, опубликованной 22 октября 2004 года в газете «Путь» Напомним, что автор статьи признан виновным в совершении преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 280 УК РФ и ч. 1 ст. 282 УК РФ.

19 августа 2005 года в отношении Шевцова было возбуждено уголовное дело по признакам преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 280, ч. 1 ст. 282 УК РФ.

В ходе обыска 30 августа 2005 года у Шевцова в квартире было обнаружено и изъято: системный блок компьютера, оптические диски в количестве 17 штук, флоппи-диски в количестве 7 штук.

30 августа 2005 года Шевцов показал, что в конце 2004 года – начале 2005 года он с одного из компьютеров, включенных в локальную сеть, создал интернет-сайт КРО НБП nbport.nm.ru. Данный сайт он пополнял с компьютера, включенного в локальную сеть, и с домашнего компьютера. В начале 2005 года Шевцов разместил на сайте nbport.nm.ru. статью «Самая конструктивная партия».

В ходе компьютерной технической судебной экспертизы на жестком диске системного блока компьютера было обнаружено и изъято на оптический диск с приложением языковой информации в документальном виде: 1) языковая информация (текст) с заголовком «Самая конструктивная партия» на 1 листе; 2) языковая информация, похожая на информацию, размещенную на сайте nbport.nm.ru на 46 листах; 3) языковая информация, похожая на информацию, размещенную на сайте nbport.nm.ru. на 31 листе с языковой информацией (текстом) с заголовком «Самая конструктивная партия».

У следствия были основания полагать, что текст статьи «Самая конструктивная партия», размещенной на сайте nbport.nm.ru., призывает к экстремистской деятельности. Следователи также предположили, что размещенный на сайте текст идентичен языковой информации (тексту) с заголовком «Самая конструктивная партия», обнаруженной на жестком диске системного блока компьютера, и тесту статьи «Самая конструктивная партия», опубликованной в газете «Путь» № 43 от 22.10.04. Для проверки этих предположений была назначена комплексная судебная политолого-психолого-лингвистическая экспертиза.

На разрешение экспертной комиссии поставлены следующие вопросы:

1. Идентична ли (по структуре содержанию, форме) языковая информация, размещенная в Интернете на сайте nbport.nm.ru, языковой информации, обнаруженной на системном блоке компьютера?

2. Формирует и подкрепляет ли текст статьи «Самая конструктивная партия», размещенной в Интернете на сайте nbport.nm.ru, негативный этнический стереотип, отрицательный образ нации, расы, религии представленный?

3. Содержится ли в ней перенос различного рода негативных характеристик и пороков отдельных представителей на всю этническую или религиозную группу?

4. Имеется ли приписывание враждебных действий и опасных намерений одной нации, расы, религии по отношению к другой?

5. Содержится ли в представленных текстах утверждение об изначальной враждебности определенной нации, расы, религии по отношению к другим?

6. Сформировано ли автором утверждение о наличии тайных планов, заговоров одной национальной группы против другой?

7. Имеется ли поощрение геноцида, репрессий депортации в отношении представителей какой-либо нации, расы, религии?

8. Является ли представленный на исследование текст целостным по содержанию и смыслу, направленности воздействия на читателя, и представляет ли собой коммуникативное намерения автора или же это простой набор слов и предложений?

9. Является ли текст, представленный на исследование, по своей форме призывом или обращением к гражданам?

10. Содержатся ли в данном тексте, его смысловой нагрузке, употребляемых в нем словах и выражениях обращения и призывы, направленные на возбуждение национальной, расовой, религиозной вражды, унижение национального достоинства, пропаганду исключительности, превосходства либо неполноценности граждан по признаку отношения к религии, национальной или расовой принадлежности?

11. Могут ли данные обращения и призывы оказать побудительное воздействие на сознание, волю, поведение человека?

12. Является ли текст данной статьи пропагандистским?

13. Пропагандирует ли данный текст насильственное изменение конституционного строя, политический экстремизм, религиозную и социальную вражду?

14. Содержит ли данный текст публичные призывы к экстремистской деятельности?

15. Идентична ли статья «Самая конструктивная партия», размещенная на сайте nbport.nm.ru, статье «Самая конструктивная партия», опубликованной в газете «Путь» № 43 от 22.10.04., и языковой информации с заголовком «Самая конструктивная партия», обнаруженной на жестком диске системного блока компьютера, с лингвистической точки зрения (по своей форме и смысловому содержанию)?

Экспертам предоставлены:

1. постановление следователя прокуратуры;

2. оптический диск Verbatim на 700 МВ (№ 4238_47RC_144316) c языковой информацией, изъятой с жесткого диска системного блока;

3. документальные образцы: 1) языковая информация (текст) с заголовком «Самая конструктивная партия» на 1 листе; 2) языковая информация, похожая на информацию, размещенную на сайте nbport.nm.ru на 46 листах; 3) языковая информация, похожая на информацию, размещенную на сайте nbport.nm.ru на 31 листе с языковой информацией (текстом) с заголовком «Самая конструктивная партия»;

4. документальные образцы сайта nbport.nm.ru на 186 листах с текстом статьи «Самая конструктивная партия».

5. компьютерный компакт-диск PHILIPS CD-R 80 S2X с образцами сайта nbport.nm.ru регионального отделения Национал-большевистской партии;

6. копия статьи «Самая конструктивная партия», опубликованной в газете «Путь» № 43 от 22.10.04.

Как и в предыдущем деле, вопросы к экспертной комиссии составлены с ориентацией как на ст. 280 УК РФ (Публичные призывы к экстремистской деятельности) – вопросы 2–8, так и на ст. 282 УК РФ (Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства) – вопросы 8–14. Цель вопросов 1 и 15 – сопоставительный анализ и проверка идентичности текстов, озаглавленных «Самая конструктивная партия», на сайте, жестком диске и в газете «Путь».

Комиссионное заключение судебных экспертов

В процессе производства экспертизы использованы методики лексико-семантического, формально-грамматического, синтаксического, стилистического, статистического анализа.

Сопоставительное лингвистическое исследование

Вначале необходимо пояснить: языковой информацией является информация, содержащаяся в языковых элементах (словах, словесных конструкциях) и передаваемая исключительно языковыми средствами. К языковой информации не относится информация, передаваемая с помощью цвета, звука (неречевого), дизайна, излучения, вибрации и т. п.

В процессе исследования были сопоставлены тексты, размещенные на диске PHILIPS CD-R 80 S2X с информацией сайта nbport.nm.ru, с текстами (документальными материалами), изъятыми с жесткого диска системного блока. При распечатке информации с жесткого диска были изготовлены две подшивки: первая содержит 31 лист, вторая – 46 листов. Данные подшивки не расшивались и исследовались целостно. Далее, говоря о конкретных текстах, мы будем указывать лист подшивки и ее номер. Для этого условно присвоим подшивке в 31 лист № 1, подшивке в 46 листов № 2. Координаты текста будут выглядеть следующим образом: 23 (1) означает, что текст расположен на листе 23 подшивки № 1.

В ходе исследования установлено, что языковая информация на жестком диске частично идентична языковой информации сайта nbport.nm.ru. Ниже приводится таблица, где пояснено, какие именно участки языковой информации совпали. За основу взята информация с жесткого диска.

Текст «Митинг: нет закону об отмене льгот» 16 (2) на жестком диске размещен с фотографиями, на сайте фотографий при данном тексте не имеется. Это может несколько ослабить воздействующую силу текста, но существенного влияния на языковую информацию не оказывает.

Раздел «НБП в других регионах и близкие по духу сайты» 46 (2) не имеет полного аналога на исследуемом сайте, однако похож на раздел «НБП в других регионах». Отличие заключается в том, что на страничке «НБП в других регионах» нет разделов «НБ-пресса» и «НВ за рубежом»; раздел «НБ в других регионах» совпадает частично: на сайте нет Андреаполя, Белова, Краснодара, Шумерли.

Остальные тексты совпадают на 100 %. Они сходны не только на уровне лексики и синтаксиса (слов и выражений, порядка их следования), но и на уровне стилистических и грамматических погрешностей: ошибки, допущенные в текстах с жесткого диска, повторены на сайте. Этих ошибок очень много: одна страница текста может содержать до 10–20 пунктуационных неточностей.

Как можно понять из таблицы, текст «Самая конструктивная партия», размещенный на сайте, полностью идентичен тексту с аналогичным названием, размещенному на жестком диске: 10–11 (1). Однако обнаружено их расхождение с текстом, опубликованным в газете «Путь» № 43 (620), от 22 октября 2004 года: в газетном тесте отсутствует одна фраза, в то время как на сайте и на жестком диске она имеется. Речь идет о следующей фразе: «Хватит пи. деть, пора творить Историю!» Наличие данной фразы существенно усиливает призывность текста «Самая конструктивная партия», поскольку в ней имеется прямое обращение к читателю, призыв к действиям[62].

Текст «Самая конструктивная партия» без учета оговоренной фразы полностью идентичен на всех трех носителях. Как и в других случаях, сохранены опечатки, грамматические и стилистические ошибки.

Общая степень идентичности языковой информации, размещенной на сайте, и языковой информации, размещенной на жестком диске системного блока, составляет около 86 %.

Комплексное политолого-психолого-лингвистическое исследование

Политологическое исследование

Из вопросов, поставленных перед экспертами, в компетенцию эксперта-политолога входят следующие.

1. Формирует ли и подкрепляет ли текст статьи, представленной на исследование, негативный этнический стереотип, отрицательный образ какой-либо нации, расы, религии?

2. Имеется ли приписывание враждебных действий и опасных намерений одной нации, расы, религии по отношению к другой?

3. Содержится ли в представленных текстах утверждение об изначальной враждебности определенной нации, расы, религии по отношению к другим?

4. Сформировано ли автором утверждение о наличии тайных планов, заговоров одной национальной группы против другой?

5. Имеется ли поощрение геноцида, репрессий, депортации в отношении представителей какой-либо нации, расы, религии?

6. Могут ли данные обращения и призывы оказать побудительное воздействие на сознание, волю, поведение человека?

7. Является ли текст данной статьи пропагандистским?

8. Пропагандирует ли данный текст насильственное изменение конституционного строя, политический экстремизм, религиозную и социальную вражду?

9. Содержит ли данный текст публичные призывы к экстремистской деятельности?

Статья «Самая конструктивная партия», безусловно, является текстом, цель которого – будоражить общественное сознание. В ней содержатся призывы к насильственному изменению конституционного строя, к разжиганию религиозной и национальной розни.

В статье сформирован негативный образ русской нации. Так, в пункте 4 упоминается: «…уйма баб сочных и сексуально неудовлетворенных, им любезно предлагается работать в Публичный доме…», т. е. прекрасная половина русской нации, работающая в органах власти, называется проститутками. Представители мигрантской среды занимаются только грязной работой, т. е. доступ на квалифицированную работу для этой категории закрыт. Поэтому можно констатировать, что мигранты описываются в сугубо негативном свете, как не способная на интеллектуальный и квалифицированный труд часть общества. В данной статье также содержатся призывы к насильственной депортации цыган. Пункт 7 прямо говорит об этом: «…цыгане, кроме театра «Ромэн», выселяются в США». Данное положение призывает людей города содействовать депортации целой нации.

Исследуемая статья по форме напоминает манифест, т. е. перечень действий, которые намереваются предпринять «новые революционеры». Поэтапно в форме четких формулировок предлагается осуществить действия, направленные на установление новой власти.

Партия имеет четко разработанный план действий, прописанный в статье. Этот план предлагается реализовать в очень короткое время – около десяти дней. В отдельно взятом городе вводится чрезвычайное положение, где в отношении определенных категорий граждан совершаются насильственные действия. Это клерки, чиновники, депутаты городского и районного советов, а также работники правоохранительных органов. В тексте описываются подобного рода действия: «Зачитывается список интернированных, наиболее одиозных городских чиновников и ментов…» и далее: «Упертые – интернируются или уничтожаются».

Показательно и то, что данная статья насыщена пропагандой политического экстремизма, призывает к изменению государственного строя и убийству высших политических руководителей.

Понятие «революционная мэрия» предполагает, что она формируется не на основе законов, правовых актов или волеизъявления граждан, а на основе революционной целесообразности, в результате чего к управлению городом должны прийти деструктивные силы в лице скинхедов, рэперов, рокеров; правоохранительные органы формируются из криминала. В статье мы находим фрагмент, развивающий данную мысль: «В революционную мэрию на вышестоящие посты назначаются, кроме членов НБП, члены НДПР, КПРФ, РНЕ, Демократического союза, РКРП, скинхеды, панки, рэперы, рокеры в статусе комиссаров, начальников отделов управлений, комитетов и заместителей главы города». И еще: «Криминальным авторитетам предлагается… легализоваться в статусе шерифов».

Все эти мероприятия проводятся после того, как, совершив государственный переворот и насильственную смену конституционного строя, НБП в лице ее лидера – Эдуарда Ли (подразумевается Э. Лимонов) «объявляет об установлении революционной диктатуры».

Речь идет и об убийстве высших политических руководителей. Об этом в статье сказано так: «…Эдуард Ли – председатель победившей в России революционной партии НБП – и, шмякнув на стол с микрофоном отрезанную голову Пута (подразумевается президент России В.В. Путин)…». Данное предложение можно квалифицировать как политический экстремизм, поскольку оно содержит призыв к уничтожению политических и государственных деятелей.

В тексте имеются высказывания, разжигающие социальную вражду. Так, в пункте 2 исследуемой статьи содержится призыв к лицам без определенного места жительства. Цитирую: «…заселяться в особняки гадов, понастроивших их с периода перестройки». Далее описаны привилегии новым социальным союзникам «…бомжи кормятся по карточкам и проходят курс реабилитации в национал-большевистских профилакториях». Последняя фраза означает, что лечение в престижных местах проходят функционеры Национал-большевистской партии – партии, которая установит тоталитарный режим как по всей стране, так и в городе.

Последний абзац статьи, без сомнения, означает активный призыв к гражданам переходить от слов к конкретным действиям: «Хватит пи. деть, пора творить Историю».

Психологическое исследование

К компетенции эксперта-психолога относятся следующие вопросы.

1. Формируют ли и подкрепляют ли негативный этнический стереотип, отрицательный образ нации, расы, религии текст статьи, представленной на исследование?

2. Могут ли данные обращения и призывы оказать побудительное воздействие на сознание, волю, поведение человека?

Текст «Самая конструктивная партия» представляет собой сценарий захвата власти НБП, а также изложение основных положений программы действий НБП в случае захвата ею власти, обозначенных автором (авторами) как «первые шаги по жизнедеятельности и организации рабочих мест».

В статье имеются высказывания о планируемых НБП действиях в отношении отдельных национальных групп, а также мигрантов. Из текста статьи следует, что НБП планирует действия, направленные на дискриминацию по этническому признаку. Так, в статье содержится следующий фрагмент: «Незаконные мигранты чистят сортиры и копают траншеи. На рынках торгуют только горожане!». Исходя из контекста под «незаконными мигрантами» автор подразумевает представителей нерусских этнических групп, противопоставляемых «горожанам», в большинстве относящимся к русскому этносу.

Одним из пунктов программы действий НБП является депортация цыган: «Цыгане, кроме театра «Ромэн», выселяются в США». Обоснование депортации цыган – неявное суждение о том, что единственной приемлемой для российского общества формой деятельности цыган является только игра в театре, и, соответственно, о неспособности или нежелании подавляющего большинства цыган осуществлять социально-полезные виды деятельности. Такое суждение носит оценочный и обобщающий характер и тем самым представляет собой этнический стереотип. На основании анализа основных характеристик этнического стереотипа – содержания, направленности и степени благоприятности – он может быть однозначно охарактеризован как негативный и подкрепляющий отрицательный образ цыган.

Содержание такого негативного этнического стереотипа цыган является эмоциогенным, т. е. способным вызвать у читателя эмоцию презрения. Следовательно, оно способствует формированию и подкреплению отрицательного стереотипа презрения[63].

Статья по смысловой направленности является призывом, обращением к гражданам. Обращения и призывы представляют собой с психологической точки зрения внешнее побуждение к действию. Все внешние воздействия, вынуждающие человека определенным образом активизироваться, являются стимулами[64]. Если данные стимулы соответствуют взглядам, чувствам, настроениям, интересам и стремлениям человека, они могут стать внутренними побудительными мотивами, т. е. оказать побудительное воздействие на сознание, волю и поведение читателя.

Лингвистическое исследование

В компетенцию лингвиста входят следующие вопросы.

1. Формирует ли и подкрепляет ли текст статьи, предоставленной на исследование, негативный этнический стереотип, отрицательный образ нации, расы, религии?

2. Содержится ли в ней перенос различного рода негативных характеристик и пороков отдельных представителей на всю этническую или религиозную группу?

3. Имеется ли приписывание враждебных действий и опасных намерений одной нации, расы, религии по отношению к другой?

4. Содержится ли в представленных текстах утверждение об изначальной враждебности определенной нации, расы, религии по отношению к другим?

5. Сформировано ли автором утверждение о наличии тайных планов, заговоров одной национальной группы против другой?

6. Имеется ли поощрение геноцида, репрессий, депортации в отношении представителей какой-либо нации, расы, религии?

7. Является ли представленный на исследование текст целостным по содержанию и смыслу, направленности воздействия на читателя и представляет ли собой коммуникативное намерение автора или же это простой набор слов и предложений?

8. Является ли текст, представленный на исследование, по своей форме призывом или обращением к гражданам?

9. Содержатся ли в данном тексте, его смысловой нагрузке, употребляемых словах и выражениях обращения и призывы, направленные на возбуждение национальной, расовой, религиозной вражды, унижение национального достоинства, пропаганду исключительности, превосходства либо неполноценности граждан по признаку отношения к религии, национальной или расовой принадлежности?

10. Содержит ли данный текст публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности?

Текст – объединенная смысловой связью последовательность знаковых единиц, основными свойствами которой являются связность и целостность. Текст обладает коммуникативной направленностью (т. е. создается с определенной целью и имеет потенциального адресата), а также смысловой целостностью, тематической однородностью. Как правило, текст имеет название, вступление и заключение; графически оформлен как целостность. По всем перечисленным параметрам предоставленная на исследование публикация является текстом.

По форме анализируемая публикация не похожа на призыв. В ней нет глаголов в форме повелительного наклонения, нет прямого принуждения читателя к конкретным действиям. Но это только на поверхности. Если провести тщательный семантический анализ, т. е. анализ смысла текста, станет ясным, что он является своеобразной программой действий. Не политической программой, а именно программой конкретных действий. Эта программа действий адресована широкому кругу читателей, поскольку опубликована в средстве массовой информации. Программа действий по смыслу и назначению является призывом для того лица (группы лиц), которому она адресована. Воздействующий эффект увеличивает присутствие в тексте глаголов в форме настоящего времени. Так, автор мог бы написать: «Мы окажемся у власти» или «Мы разгоним действующие суды». Однако писавший предпочел форму настоящего времени: «Итак, мы у власти», «Действующие суды разгоняются». Глаголы в форме настоящего времени усиливают побуждающий, призывный эффект – создают впечатление близкого, реально происходящего события, а не эфемерного, возможного будущего. Следовательно, данный текст мы вправе идентифицировать как завуалированный призыв к действиям. Однако мы присоединяемся к мнению эксперта-политолога, утверждающего, что в статье имеется и явный, открытый призыв к действиям: «Хватит пи. деть, пора творить Историю!».

К каким действиям призывает публикация?

В тексте анализируемой статьи содержится ярко выраженная положительная оценка идеи насильственного свержения существующего конституционного строя в масштабах города. Так, неоднократно говорится о революционных преобразованиях, восстании: «… она (программа НБП) содержит ряд вполне конкретных «конструктивных» предложений по революционной модернизации русской административной и государственной системы, экономики, культуры, правоохранительных органов, армии и т. д. и т. п.»; «…Эдуард Ли – председатель победившей в России революционной партии НБП – и, шмякнув на стол с микрофоном отрезанную голову Пута[65], объявляет об установлении революционной диктатуры»; «А лучшие становятся товарищами и опорой революционного порядка на улицах города»; «Мгновенно к зданию городской администрации стягиваются из окопов отделения и отряды местных нацболов, после недолгих переговоров с деморализованными «силовиками» здание АГБ переходит в руки восставших…»; «Саботажники, провокаторы и мародеры расстреливаются на месте. Трупы для устрашения свозятся к мэрии и несколько дней не убираются» и т. д. В данных и подобных фрагментах употребляются слова, значение которых связано с насильственными действиями: «революция», «революционный», «окопы», «восставшие», «диктатура», «расстреливаются», «трупы», «устрашение», «смерть» и т. п. Кроме того, в публикации говорится о насильственном упразднении существующей судебной системы: «Действующие суды разгоняются, новые избираются тайным голосованием из горожан, не запятнавших себя членством в КПСС, «Яблоке», «Единой России», депутатством и чиновничьим стажем». Глагол «разгонять» означает «ликвидировать, прекратить существование чего-либо»[66], в данном контексте это слово приобретает особо агрессивное звучание. Итак, в анализируемой публикации неоднократно говорится о насильственном свержении существующего конституционного строя.

В уже цитированном фрагменте: «Действующие суды разгоняются, новые избираются тайным голосованием из горожан, не запятнавших себя членством в КПСС, Яблоке, «Единой России», депутатством и чиновничьим стажем» сказано, что люди, принадлежащие к перечисленным социальным (политическим и профессиональным) группам, являются личностями, «запятнавшими себя» этим членством. Выражение «запятнать себя» в современном русском языке означает «опорочить себя»[67]. Следовательно, в анализируемом фрагменте утверждается, что членство в КПСС, партиях «Яблоко», «Единая Россия», принадлежность к числу чиновников и депутатов является порочащим. Созвучным только что проанализированному фрагменту является предложение: «Попы и церковники лишаются государственного финансирования», а также: «Жирные попы должны быть нелепее жирных фотомоделей». В данных фрагментах церковнослужители пренебрежительно названы «попами», к ним применена характеристика «жирные», проведена параллель между священнослужителями и фотомоделями. Слово «поп» в современном русском языке является разговорным, отрицательно-оценочным[68]. Слово «жирный», употребленное по отношению человеку, также является отрицательно-оценочным[69]. Использование таких слов для обозначения и характеристики социальной (профессиональной) группы является оскорбительным для данной социальной группы, формирует ее негативный стереотип, отрицательный образ. Следовательно, в исследуемой публикации имеет место создание негативного стереотипа, отрицательного образа социальной группы, а также унижение достоинства группы лиц по признаку их принадлежности к социальной группе (политической и профессиональной).

Во фрагменте «Цыгане, кроме театра “Ромэн”, выселяются в США» содержится поощрение депортации (а фактически призыв к ней) цыган как этнической группы. Конструкция со словом «кроме» («…кроме театра “Ромэн”…») является по своему смыслу исключающей. Значение данной конструкции – исключение чего-либо из общего списка. В анализируемом контексте от выселения «освобождаются» цыгане, задействованные в театре «Ромэн». Такое исключение еще более усиливает унижение и негативную оценку цыган, поскольку фактически утверждает, что единственная приемлемая для общества функция цыган – игра в театре «Ромэн». Остальные формы деятельности для них недопустимы.

Выводы

Выводы делаются по совокупности результатов проведенных исследований.

1. Языковая информация, размещенная в Интернете на сайте nbport.nm.ru, частично идентична (по структуре, содержанию, форме) языковой информации, обнаруженной на системном блоке компьютера (объем абсолютно идентичных текстов составляет 85 %).

2. Статья «Самая конструктивная партия», размещенная на сайте nbport.nm.ru, с лингвистической точки зрения (по своей форме и смысловому содержанию) абсолютно идентична языковой информации с заголовком «Самая конструктивная партия», обнаруженной на жестком диске системного блока компьютера, и частично идентична статье «Самая конструктивная партия», опубликованной в газете «Путь» № 43 от 22.10.04. (отличие заключается во фразе: «Хватит пи. деть, пора творить Историю!» – она отсутствует в газетном тексте).

3. Результаты комплексного исследования интернет-публикации «Самая конструктивная партия»:

3.1. Представленная на исследование статья подкрепляет негативный стереотип этнической (цыганский этнос) и социальной (священнослужители) групп.

3.2. В предоставленном тексте переноса различного рода негативных характеристик и пороков отдельных представителей на всю этническую и религиозную группу не содержится.

3.3. В предоставленном тексте приписывания враждебных действий и опасных намерений какой-либо нации по отношению к русской нации не имеется.

3.4. В предоставленном тексте утверждения об изначальной враждебности какой-либо нации по отношению к русской нации не содержится.

3.5. Автором не сформировано утверждения о наличии тайных планов, заговоров какой-либо нации против русской.

3.6. В исследованном тексте имеется поощрение, оправдание репрессий, депортации в отношении цыган.

3.7. Предоставленная для исследования публикация является целостной по содержанию и смыслу, коммуникативной направленности. Данная публикация является текстом, а не простым набором слов и предложений.

3.8. Текст, предоставленный на исследование, является призывом, обращением к гражданам.

3.9. В тексте данной статьи содержатся обращения и призывы, направленные на возбуждение гражданской розни, вражды, изменение существующего конституционного строя насильственными методами, а также фразы, унижающие достоинство группы лиц (членов КПСС, партии «Яблоко», «Единая Россия», чиновников и депутатов, священнослужителей) по признаку социальной (профессиональной и политической) принадлежности.

3.10. Содержащиеся в анализируемой статье обращения и призывы могут оказать побудительное воздействие на сознание, волю и поведение человека.

3.11. По содержанию и цели данный текст можно однозначно определить как пропагандистский.

3.12. Представленный на экспертизу материал пропагандирует возможность насильственного изменение конституционного строя, политический экстремизм и социальную вражду.

3.13. Проанализированный текст содержит публичные призывы к экстремистской деятельности.

Руководствуясь ст. 57 УПК РФ, а именно той ее частью, где за экспертом закреплено право давать заключение в пределах своей компетенции, в том числе по вопросам, хотя и не поставленным в постановлении о назначении судебной экспертизы, но имеющим отношение к предмету экспертной деятельности, считаем необходимым дать ряд дополнительных пояснений.

1. Как уже было сказано в сопоставительном лингвистическом исследовании, тексты совпадают не только на лексическом и синтаксическом уровнях (на уровне использованных слов и выражений, их порядка), но и на уровне особенностей письменного оформления: в текстах сохранена авторская ошибочная пунктуация (расстановка знаков препинания). Это позволяет с большой долей вероятности утверждать, что между сопоставляемыми текстами на сайте и текстами на жестком диске имеется непосредственная связь, т. е. они не являются перепечаткой, записью под диктовку. Напротив, они квалифицируются нами как абсолютные копии, полученные в результате непосредственного электронного копирования.

2. Массив языковой информации на сайте и на жестком диске является стилистически неоднородным, что позволяет предположить не единственное авторство данных текстов. Однако этот вывод является предварительным и требует дополнительного автороведческого исследования.

Для квалификации преступления по статье 280 УК РФ достаточно положительного ответа на вопросы 3.7–3.13:

• материал является текстом, созданным при осознанном коммуникативном намерении;

• текст содержит призывы;

• текст призывает к деятельности, квалифицируемой как экстремистская.

Несмотря на отрицательный ответ на вопросы 3.2–3.5, выводы экспертизы позволяют усмотреть в публикации проанализированной статьи признаки преступлений, предусмотренных ст. ст. 280 и 282 УК РФ.

Для квалификации преступления по статье 282 УК РФ достаточно положительного ответа на вопросы 3.1, 3.6, 3.7:

• материал является текстом, созданным при осознанном коммуникативном намерении;

• текст содержит информацию, способствующую формированию негативного стереотипа нации, социальной группы.

Дело было направлено в суд. В суде подсудимый Константин Шевцов поддержал ходатайство о рассмотрении дела в особом порядке: с постановлением приговора без судебного разбирательства. Также он подтвердил, что полностью признает свою вину, осознает общественную опасность содеянного и раскаивается. Данное ходатайство было заявлено подсудимым добровольно, осознанно, после консультации с защитником.

Суд нашел возможным и правильным постановить приговор без проведения судебного разбирательства.

Из приговора суда

Назначая наказание, суд учитывает степень и характер общественной опасности содеянного, данные о личности подсудимого, который удовлетворительно характеризуется по месту учебы и по месту жительства, ранее не привлекался к уголовной ответственности.

Смягчающими обстоятельствами суд признает полное признание вины подсудимым, искреннее раскаяние в содеянном.

Отягчающих обстоятельств по делу судом не установлено.

Суд считает, что ряд условий следует расценивать как исключительные обстоятельства дела, а именно: активные действия подсудимого, способствующие раскрытию преступления, устранение последствий преступления, выразившиеся в последовательных признательных показаниях в ходе следствия. Показания подсудимого позволили установить обстоятельства содеянного, которые в соответствии со ст. 64 УК РФ дают основание назначить подсудимому наказание без применения дополнительного наказания, предусмотренного как обязательное, – в виде лишения права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью по ч. 2 ст. 280 УК РФ; назначить наказание ниже низшего предела санкции ч. 1 ст. 282 УК РФ.

Одновременно суд усматривает основания для назначения наказания с применением ст. 73 УК РФ, т. е. условной меры, полагая, что только посредством указанного наказания может быть достигнута цель – исправление подсудимого.

На основании изложенного, руководствуясь ст. ст. 314–317, 296–313 УПК РФ, суд приговорил:

Константина Шевцова признать виновным по ч. 2 ст. 280 УК РФ, ст. ч. 1 ст. 282 УК РФ и назначить по данному закону наказание:

• по ч. 2 ст. 280 УК РФ с применением ст. 64 УК РФ в виде 2 (двух) лет лишения свободы;

• по ч. 1 ст. 282 УК РФ с применением ст. 64 УК РФ в виде штрафа в размере 10 000 (десяти тысяч) рублей.

В соответствии со ст. 73 УК РФ назначенное осужденному наказание считать условным, установить испытательный срок в один год».

Приговор вступил в законную силу.

Криминальные проявления экстремизма 3: Дело по обвинению Ковалева (ст. 282 ч. 1 УК РФ)

В период с 1 по 9 января 2005 года Степан Ковалев, являясь членом организации «скинхедов», расклеил в помещении автостанции одного из поселков листовки.

По версии оперативных работников, тексты и рисунки этих листовок содержат призывы к действиям против представителей нерусских, в том числе кавказских, национальностей и представителей негроидной расы, а также лиц, исповедующих мусульманскую религию. Оперативные работники также полагали, что расклеенные Ковалевым листовки способны возбудить ненависть или вражду; их содержание унижает личное и национальное достоинство указанных групп людей, задевает их религиозные чувства.

Прокуратурой действия Ковалева квалифицированы по ч. 1 ст. 282 УК РФ как действия, направленные на возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение достоинства человека или группы лиц по признакам пола, расы, национальности, языка, происхождения, отношения к религии, а равно принадлежности к какой-либо социальной группе, совершенные публично или с использованием средств массовой информации.

Для проверки данных предположений в рамках следствия была произведена судебная лингвистическая экспертиза. Перед экспертом поставлены следующие вопросы.

1. Выражают ли словесные средства, использованные в представленных для экспертизы листовках, унизительные характеристики, отрицательные эмоциональные оценки и негативные установки в отношении какой-либо этнической, расовой, религиозной группы, если да, то какой именно, или отдельных лиц как ее представителей?

2. Содержится ли в представленных для экспертизы листовках информация, побуждающая к действиям против какой-либо нации, расы, религии, если да, то какой именно, или отдельных лиц как ее представителей?

3. Использованы ли в данном материале специфические языковые или иные средства (какие именно) для целенаправленной передачи оскорбительных характеристик, отрицательных эмоциональных оценок, негативных установок, побуждений к действиям против какой-либо нации, расы, религии, если да, то какой именно, или отдельных ее представителей?

4. Содержатся ли в представленных для экспертизы листовках призывы к осуществлению экстремистской деятельности, к насильственному свержению конституционного строя, если да, то какие именно и в чем они выражаются?

Эксперту предоставлено:

1. постановление следователя прокуратуры;

2. листовки на 12 листах.

Заключение судебного эксперта

В процессе производства экспертизы использованы методики психолингвистического, логико-грамматического, семантического анализа.

Исследовательская часть

Экспертное исследование выполняется по каждой листовке отдельно.

1. В листовке со стихотворным текстом «Я суда прыехаль с гор…» создан эффект монолога представителя кавказской национальности. В данном стихотворном тексте намеренно нагнетается эпатирующая ситуация: герой этого текста выражает свое пренебрежение к русской нации («Вам меня кормить!»), герою приписываются агрессивные выпады относительно русских, он заявляет: «Буду русскую свинью из дома выживать!» и т. п. Эпатирующий эффект достигается не только угрозами и выражением пренебрежения, но и прямыми оскорблениями в адрес русских: они названы «русской свиньей». В современной коммуникации данное выражение употребляется именно по отношению к представителям русской нации.

Однако угрозы распространяются не только на русскую нацию как таковую, но и на представителей немусульманских вероисповеданий, проживающих на территории России: «Всех неверных вырежем, заживем тогда – загорятся над Кремлем месяц и звезда!». Выражение «месяц и звезда» в данном контексте указывает на символы мусульманской религии.

За стихотворным текстом следует призывная часть. В ней «русский» призывается к тому, чтобы «стать наконец хозяином на своей земле». Это метафора, смысл которой заключается в призыве к агрессивным действиям – выжить из России представителей кавказских (и шире – всех иных, неславянских) национальностей.

Важным языковым приемом данной листовки является суггестия (внушение). В рассматриваемом случае имеет место создание эффекта «естественной речи» представителя кавказских национальностей (отражены некоторые особенности артикуляции, свойственные кавказским языкам, специфический кавказский акцент). Суггестии (внушению) способствуют прямые обращения и нагнетание тревоги. Так, к предложению «Русский, решай!» сделано примечание: «Пока еще можешь», что создает эффект близкой и неминуемой опасности.

Вывод. В данной листовке присутствуют утверждения о наличии у представителей кавказских национальностей и мусульман негативных установок, враждебных намерений относительно русской нации. Содержится информация, побуждающая к действиям против представителей кавказских национальностей, мусульманской религии. Для целенаправленного формирования негативных установок и побуждений к действиям против представителей кавказских национальностей, мусульманской религии использованы следующие языковые средства: призыв, суггестия (эффект «естественной» речи, прямое обращение, апелляция к эмоциям (нагнетание тревоги, эпатаж: выражение пренебрежения, угрозы, оскорбления)).

2. В листовке «Папа, ты защитишь меня от черных?» также использован прием прямого обращения («папа», «русский собрат»), призыва («мы должны спасти страну»). Причем данная листовка имеет националистическую направленность. Так, во фразе «Папа, ты защитишь меня от черных?» словом «черных» обозначены представители незападноевропейских и неславянских национальностей (негроидная раса, кавказские национальности).

В листовке говорится о том, что «русский собрат» должен «спасти» свою страну, «защитить» от «черных». Слово защитить в данном контексте означает «оградить от посягательств, нападения, неприязненных или враждебных действий и т. п.»; слово «спасти» – «уберечь, избавить от гибели, уничтожения, какой-либо опасности, беды»[70]. Следовательно, в листовке утверждается, что существует опасность посягательств, нападения, неприязненных враждебных действий, исходящая от представителей негроидной расы, кавказских национальностей, а также осуществлен призыв к действиям против опасности, т. е. против данных групп людей.

Обращение «папа» и просьба о защите от «черных» соединены в одном предложении. Это сделано для того, чтобы негативные установки по отношению к представителям негроидной расы и кавказской национальности усилились под воздействием родительских чувств, рефлекторным желанием защитить, уберечь собственного ребенка. Это почти безотказный прием, довольно часто используемый в пропаганде.

Вывод. В данной листовке присутствуют утверждения о наличии у негроидной расы и представителей кавказских национальностей негативных установок, враждебных намерений относительно русской нации. Содержится информация, побуждающая к действиям против негроидной расы, представителей кавказских национальностей. Для целенаправленного формирования негативных установок и побуждений к действиям против негроидной расы, представителей кавказских национальностей, использованы следующий языковые средства: призыв, суггестия (прямое обращение, апелляция к эмоциям (нагнетание тревоги, возбуждение родительских чувств)).

3. Листовка «Геноцид» содержит информацию националистического характера. Приводятся статистические данные-прогнозы, говорящие о постепенном вытеснении русской нации азиатскими и кавказскими национальностями. Сами по себе эти данные (будь они проверенными и научно обоснованными) не разжигают межнациональной розни. Но в листовке такая демографическая тенденция названа «геноцидом». Слово «геноцид» означает «политика истребления отдельных групп населения по расовым, национальным или религиозным мотивам»[71]. Судя по тому, что показана тенденция в пользу роста доли азиатских и кавказских национальностей в России, геноцид приписывается именно этим азиатским и кавказским национальностям.

Из суггестивных приемов, использованных в данной листовке, можно назвать прямое обращение и призыв: «Подумай над этим!». Эта фраза адресована непосредственно читателю: в ней употреблен императив (глагол в повелительном наклонении). Слово «подумай» в данном контексте не просто призывает проанализировать приведенные прогностические данные, но и стимулирует принятие радикального решения, подталкивающего к агрессивным действиям. Агрессия внушается читателю с помощью постепенно нагнетаемого чувства тревоги, близкой и неизбежной опасности. В том случае, если бы речь шла о ситуации прошлых лет, читатель не испытывал бы тревоги, однако в данной листовке очерчивается недалекая перспектива, употреблены глаголы в форме будущего времени («вымрут», «останутся»).

Вывод. В данной листовке сформированы утверждения о наличии у представителей азиатских и кавказских национальностей негативных установок, враждебных намерений относительно русской нации. Содержится информация, побуждающая к действиям против представителей азиатских и кавказских национальностей. Для целенаправленного формирования негативных установок и побуждений к действиям против представителей азиатских и кавказских национальностей использованы следующие языковые средства: призыв, суггестия (прямое обращение, апелляция к чувствам (нагнетание тревоги), апелляция к фактам (статистические демографические данные), глаголы в форме повелительного наклонения).

4. Листовка «“Тайд” или кипячение?» содержит националистические мотивы. На ней изображен представитель негроидной и европеоидной расы. Фраза «“Тайд” или кипячение?» отсылает к ситуации отбеливания. Однако в сочетании с рисунком, на котором «белый» выражает агрессию по отношению к «черному», бытовое отбеливание начинает переосмысляться как борьба за национальную «чистоту», избавление от «черных» – представителей негроидной расы.

Вывод. В данной листовке содержится призыв к действиям против представителей негроидной расы.

5. Листовка «Он приехал в Россию, чтобы обокрасть русский народ» имеет националистическую направленность. В ней изображена ситуация умерщвления представителя монголоидной расы. Финальная фраза («Так будет со всеми инородцами») в сочетании с рисунком выражает угрозу всем представителям нерусской национальности (слово «инородец» в дореволюционной России являлось официальным названием для представителя нерусской народности, обычно восточной окраины Российской империи[72]. В современном русском языке это слово стало обозначать представителя любой нерусской (неславянской) национальности.

Фраза «Он приехал в Россию, чтобы обокрасть русский народ» приписывает представителям нерусской (неславянской) национальности враждебные намерения по отношению к русским.

Вывод. В данной листовке сформулировано утверждение о наличии у представителей нерусских национальностей враждебных планов относительно русских. Представителям нерусских национальностей адресована угроза. Для формирования у русского читателя негативной установки относительно представителей нерусских национальностей использован прием апелляции к эмоциям. Так, фраза «Он приехал в Россию, чтобы обокрасть русский народ» формирует чувство тревоги, ощущение близкой опасности.

6. На листовке «Против власти и хачей!» изображен вооруженный человек. В сочетании с приведенной фразой данная листовка выражает угрозу властям и представителям кавказской национальности. Слово «власти» в данном тексте указывает на власть всех уровней, без дифференциации и конкретизации. Следовательно, в листовке сформулирована угроза не конкретным представителям властных структур (например, за нечестные, с точки зрения авторов листовки, поступки, совершенные власть имущими), а власти вообще – как части конституционного строя России. Данная фраза не может быть истолкована и как угроза власти хачей (т. е. власти тех, кого называют хачами), поскольку между словом «власти» и словом «хачей» поставлен соединительных союз «и». А потому угроза адресована отдельно власти и отдельно «хачам». Слово «хачи» («хачики») в современном русском языке (его разговорной разновидности) означает «представители кавказской национальности». Фраза «Против власти и хачей!» может восприниматься и как призыв к действиям против властей всех уровней, а также против представителей кавказской национальности.

Для усиления агрессивности звучания использован прием неполного предложения, когда мысль формулируется не в виде полного предложения («Призываем действовать против власти и хачей!»), а в виде неполного предложения. Тем самым внимание читателя фокусируется на самом важном («Против власти и хачей!»). Таким образом усиливается воздействующая сила листовки. Суггестивность поддерживается и с помощью восклицательного знака, призванного привлечь внимание и выразить предельную эмоциональность текста, «заразить» этой эмоциональностью читателя.

Вывод. В данной листовке сформулирована угроза, адресованная властям всех уровней, представителям кавказских национальностей, а также призыв к действиям против власти как части конституционного строя, против упомянутых национальных групп.

7. Листовка «Русская цель. Борьба до победы!» содержит текст: «Закон – тайга, медведь – хозяин. Не лезь в наш лес с винтовкой, барин! Пускай подохнут бультерьеры от клыков санитаров леса – северных волков!» Данный текст является метафорическим, и его применение может быть довольно широким. Однако в сочетании с текстом «Русская цель. Борьба до победы!» значение данной аллегории сужается до националистической трактовки. Следовательно, данная листовка призывает к борьбе против представителей нерусских национальностей на территории России («тайги»).

Вывод. В данной листовке содержится призыв к действиям против представителей нерусских национальностей.

8. Листовка «Русская цель. Верен до смерти» не содержит прямых угроз. Однако в центре данной листовки изображен вооруженный человек, что придает ей агрессивную направленность. Исходя из Постановления о назначении экспертизы данная листовка распространялась вместе с другими листовками, в которых адресат угрозы обозначался как представитель каких-либо национальностей, религий, социальных групп. Следовательно, анализируемую листовку надлежит истолковать как националистическую, выражающую агрессию по отношению к представителям нерусских национальностей.

Вывод. Данная листовка выражает агрессию по отношению к представителям нерусских национальностей.

9. Листовка «Оставайтесь белыми!» содержит стихотворный текст, где идеализируется белая раса. Сам факт идеализации предполагает негативную оценку «иного», отличного от идеализируемого. В данном случае к «иному» относятся иные расы. В подтверждение этого в финале текста возникает образ «чужих», оцененных явно негативно: «Мы не хотим быть чужим отраженьем». Последняя фраза свидетельствует об активной негативной оценке «небелых» рас и национальностей. «Мы не хотим» значит «сделаем все возможное против «небелых» («чужих»).

Обратимся к заглавию. Что значит «Оставайтесь белыми»? Не делайте операций по пересадке кожи? Не загорайте? Нет. Речь идет о том, чтобы каждый способствовал истреблению или изгнанию представителей «небелых». Следовательно, имеет место угроза и призыв к агрессивным действиям.

Вывод. В данной листовке выражена негативная оценка представителей рас и национальностей с небелым цветом кожи (т. е. незападноевропейских).

10. В листовке «В России должны жить только русские!» сформулирована негативная установка против нерусских национальностей. Использование восклицательного знака, слова «должны» свидетельствует об агрессивной эмоциональности данной листовки. Следовательно, имеет место призыв к действиям против этих национальностей.

Вывод. В листовке сформулирована негативная оценка нерусских национальностей. Имеет место призыв к действиям против этих национальностей.

Выводы

1. В представленном на экспертное исследование материале выражены негативные установки в отношении представителей кавказских, азиатских (и шире – всех нерусских, незападноевропейских по происхождению) национальностей, негроидной расы, мусульманской религии.

2. В данном материале содержится информация, побуждающая к действиям против представителей кавказских, азиатских (и шире – всех нерусских, незападноевропейских по происхождению) национальностей, негроидной расы, мусульманской религии.

3. В проанализированных листовках использованы специальные языковые средства (призыв, суггестия (эффект «естественной» речи, прямое обращение, апелляция к чувствам, апелляция к фактам, неполное предложение, эмотивность)) для целенаправленного формирования отрицательных эмоциональных оценок, негативных установок в отношении представителей кавказских, азиатских (и шире – всех нерусских, незападноевропейских по происхождению) национальностей, негроидной расы, мусульманской религии, а также побуждения к действиям против данных национальных, расовых и религиозных групп.

4. В листовке № 6 («Против власти и хачей!») сформулирована угроза по отношению к властям всех структур, а также призыв к действиям против власти как части конституционного строя России в ее современном состоянии.

5. В отношении листовок № 11 и № 12 по всем пунктам ответ отрицательный.

Дело было передано в суд, где подсудимый Ковалев полностью признал свою вину по инкриминируемому деянию, предусмотренному ч. 1 ст. 282. Подсудимый подтвердил факт самоличного расклеивания листовок, содержащих призывы к действиям против нерусских, в том числе кавказских, национальностей и представителей негроидной расы, а также лиц, исповедующих мусульманскую религию. При этом подсудимый не отрицал, что осознавал способность листовок возбудить ненависть или вражду по мотивам национальной, религиозной и социальной принадлежности, понимал, что содержание листовок унижает личное и национальное достоинство людей, задевает их религиозные чувства.

Подсудимый поддержал свое ходатайство о вынесении приговора без судебного разбирательства. Заверил, что ходатайство заявлено им добровольно, после консультации с защитником. Суд ходатайство удовлетворил.

При рассмотрении дела суд пришел к выводу, что обвинение, с которым согласен подсудимый, обоснованно и подтверждается доказательствами.

Из приговора суда

При назначении наказания подсудимому суд учитывает степень и характер общественной опасности содеянного, личность подсудимого, смягчающие ответственность обстоятельства, т. е. то, что подсудимый преступление совершил впервые, раскаялся в содеянном, вину признал полностью, хроническим алкоголизмом не страдает, по месту жительства характеризуется положительно, тяжких последствий в результате совершения преступления не наступило. Своими действиями подсудимый способствовал полному раскрытию данного преступления.

С учетом совокупности смягчающих ответственность обстоятельств суд считает возможным исправление и перевоспитание подсудимого без изоляции его от общества, назначив ему наказание в виде условного осуждения к лишению свободы в соответствии со ст. 73 УК РФ.

На основании изложенного, руководствуясь ст. 316 УПК РФ, суд приговорил:

Признать Степана Ковалева виновным в совершении преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 282 УК РФ, и назначить ему наказание в виде одного года и четырех месяцев лишения свободы условно с испытательным сроком на один год, в соответствии со ст. 73 УК РФ.

Приговор вступил в законную силу.

В делах подобного типа наибольшую трудность для следствия представляет доказывание прямого умысла: суду необходимо добыть подтверждения того, что подсудимый осознавал суть и меру общественной опасности содеянного. В рассматриваемом деле незадачливый оратор поспешил признать себя виновным в инкриминируемых деяниях, чем облегчил следствие. И суд полностью положился на признание подсудимого.

Однако факт наличия прямого умысла должен быть подтвержден и объективными доказательствами. Например, при составлении вопросов эксперту следовало дополнительно спросить: «В чем заключается коммуникативное намерение автора?». Этот вопрос направил бы специалиста на установление по тексту авторских мотивов и устремлений, что дало бы возможность объективно судить о субъективной стороне совершенного преступления.

От рецензента (вместо послесловия)

В одной книге 60-х годов о судебной практике по делам, связанным с оскорблением личности, автором было высказано суждение, в соответствии с которым конфликты, приводящие к таким делам, обычно носят бытовой характер, а оскорбления со стороны прессы практически исключены в советском обществе. Причину автор называет следующую: материалы СМИ проходят строгую проверку (по сути – цензуру). Другую, не названную, причину легко выявить: вряд ли в то время были возможны судебные тяжбы с печатными органами руководящей партии. Свобода слова, плюрализм и гласность, пришедшие в наше общество вместе с перестройкой, с одной стороны, сняли цензуру, которая ограничивала публичное выражение мнения. С другой стороны, журналисты, публицисты и читатели получили возможность защищать свои неимущественные права в суде. Стало понятно, что неимущественные права связаны не только с духовными ценностями личности, но и ценностями материальными. Вот почему число дел по защите чести, достоинства и деловой репутации в российских судах росло невероятно быстро. Нужно было разработать основные принципы и правила ведения таких дел, причем актуальность приобрели не только практико-юридические аспекты, но и теоретическое осмысление базовых юридико-лингвистических понятий. Один из таких принципов касался роли языка и речи в конфликтах и был сформулирован следующим образом. Особенность судебных дел, рассматривающих языковые конфликты, состоит в том, что правонарушения совершаются посредством продуктов речевой деятельности: «В самом тексте опубликованного или переданного в эфир материала (и только в нем) заключен сам сorpus delicti, все объективные признаки судимого деяния. Никаких других источников доказательства правонарушения по делам этой категории не существует, и только текст является главным предметом исследования и юридической оценки»[73].

Именно поэтому лингвистическая составляющая судебных дел по защите чести и достоинства личности сразу выдвинулась на первый план. Появился ряд достойных теоретических и практических работ в этой сфере[74], и среди них – рецензируемое произведение[75].

Прежде всего отметим практическую ценность рецензируемой работы. Она выросла из лингвоэкспертной практики автора. М.А. Осадчий полагает, что книга будет полезна активному пользователю русского языка, которого он называет оратором (вкладывая в это слово расширительный смысл – любой креативный и публичный пользователь языка[76]). Но целевая аудитория книги шире – это и участники судебных разбирательств (судьи, истцы, ответчики), и следователи, и редакторы СМИ. Однако чаще всего автор апеллирует (прямо или подспудно) к экспертам-лингвистам – своим собратьям по цеху. Думается, именно они будут наиболее внимательными, заинтересованными и строгими читателями этой книги.

Чем интересна книга?

Во-первых, в книге раскрывается экспертная «кухня». Автор ведет с читателем открытый разговор о сложностях работы лингвиста-эксперта. Он рассказывает об «острых углах», ограниченных возможностях, недоработках, которые во многом связаны с тем, что юрислингвистика – наука, переживающая этап становления. Лингвоэкспертные штудии М.А. Осадчего интересны, хотя и не всегда бесспорны. Они в любом случае окажутся полезными читателю – ведь лингвоэкспертология на бесспорность пока не претендует, а тем, кто заинтересован в ее становлении и развитии, любопытны именно такие «открытые» исследования. С этой точки зрения книга выгодно отличается от своих предшественников – сборников «Цена слова», выпускаемых экспертными организациями «ГЛЭДИС» (Москва) и «ЛЕКСИС» (Барнаул), в которых публикуются данные экспертиз. Но ко многим из опубликованных экспертиз не приложены собственно тексты – предметы экспертных исследований, а также ситуации, приведшие к конфликту. В результате для читателя скрыты исследовательские возможности эксперта-лингвиста, что затрудняет лингвистическую и юридическую оценку тестов.

Во-вторых, комментарии к представленным во второй части книги семи судебным делам говорят о том, что автор не ограничивается описанием конкретного, правильного с точки зрения суда, решения. Он выступает как активный сторонник тех принципов экспертной деятельности, в соответствии с которыми результат оценивается им как «правильный». Известно, что хорошо прописанный результат дает возможность реконструировать сам процесс и его исходные установки. Выделим следующие исходные установки.

Принцип верховенства содержательного лингвистического компонента конфликтных текстов над формальным

В одной из статей[77] мы высказали мысль о том, что такие параметры лингвистической экспертизы, как объективность (соответствие естественно-языковым основаниям конфликтной ситуации) и легитимность (соответствие правовым основаниям), составляют основную антиномию лингвоэкспертной деятельности. М.А. Осадчий в своей книге скорее представляет интересы «лингвистической» стороны.

Стремление к «лингвистической» объективности приводит к тому, что эксперт выступает как ученый – исследователь языкового феномена. Таким образом, результат экспертизы ставится в зависимость от презумпций (логики) лингвистической науки. В первую очередь М.А. Осадчего интересуют особенности коммуникации, связанные с непосредственным общением автора и адресата – то есть ответчика и истца.

Для понимания тенденций юрислингвистики укажем на следующий момент. Автор считает, что эксперт должен ставить в зависимость форму выражения в высказывании от содержания, причем основой анализа содержания текста является прагматика и авторское намерение. Подобная направленность исследования – весьма смелый шаг: лингвопрагматика пока не располагает методиками, позволяющими однозначно определять намерения автора. Однако перспективность этого подхода очевидна, и можно думать, что данная область лингвистики будет активно развиваться. Для юрислингвистики это особенно важно – ведь коммуникативная направленность высказывания напрямую связана с категорией умысла, принципиально значимой в юриспруденции при судебной квалификации правонарушения. В экспертизах М.А. Осадчего читатель найдет немало интересных попыток реконструировать образ автора и его намерение из самого текста. Одна из них, например, связана с квалификацией аргументативной структуры текста как нагнетания тезисов, направленных на обоснование (или суггестирование) аргументов в пользу одной стороны.

В этом ключе мы бы хотели прокомментировать гипотезу автора о том, что мнение так же, как и утверждение, может быть оскорблением. Действительно, категория мнения и оскорбления относятся к разным речевым жанрам, в основе которых лежат разные намерения. Автор же вполне обоснованно (он не единственный сторонник названной гипотезы) подвергает сомнению сложившуюся практику, в соответствии с которой квалификация высказывания как мнения снимает вопрос об оскорблении.

В области анализа коммуникативного намерения весьма перспективна предложенная М.А. Осадчим методика различения побуждения и возбуждения, примененная автором для анализа таких правонарушений, как призывы к экстремистской деятельности и разжигание межнациональной розни.

Обратимся теперь к методике лингвистического исследования содержания высказывания, представленной в книге. Этот вопрос принципиально важен для юрислингвистической экспертологии. Ведь она лишь приближается к созданию корпуса методических приемов, которые бы удовлетворяли суд и в плане объективности, и в плане легитимности.

Отметим, что наибольшую ценность в книге представляет смысловой анализ высказывания. Автор умело применяет два вида такого анализа.

Об одном из них мы уже говорили в связи с коммуникативно-прагматическим анализом. Упомянем лишь интересную попытку ввести в лингвистическую экспертизу жанроведческий параметр (призыв, побуждение, пропаганда, мнение, сведение) для квалификации спорных текстов.

В области «чистой» семантики автор отдает предпочтение пропозициональному анализу, известному лингвистике с давних времен. Достаточно вспомнить знаменитую грамматику XVII века «Пор-Рояль» (авторы – Арно и Лансло). В книге немало примеров извлечения автором глубинных смыслов высказывания с помощью построения пропозиций. Особенно значимым представляется способ дифференциации субъективного и объективного смыслов, реализованный в экспертизе по делу Голубкова (часть II). Есть ли ограничения у этого метода? Наверное, да. Они очевидны, если учесть специфику функционирования семантики в области права. Эту особенность подметили авторы книги «Понятия чести и достоинства…»[78]. Анализируя фразу «Ельцин – благо для России», авторы пришли к выводу, что, несмотря на форму утверждения о факте (то есть объективного содержания), данная фраза является «типичным оценочным высказыванием» (то есть имеет субъективное содержание). Причина такого вывода заключена в неверифицируемости таких утверждений, а этот признак принципиален для юридической квалификации языковой семантики. Поэтому вывод М.А. Осадчего о том, что фразы типа «он предал КПСС», «именно его соратники несут ответственность за развал СССР и нынешнюю трагедию России», анализируемые во второй части книги, имеют объективное содержание и могут оцениваться как сообщение сведений, на наш взгляд, не бесспорен. Такого рода утверждения в юридическом функционировании содержательно «дрейфуют» в сторону оценочных утверждений, а значит – и мнений.

Говоря о методике, отметим раздел «Если мнение не оформлено…». В нем автор говорит о возможности постановки судом вопроса о восприятии высказывания потенциальным адресатом («Как воспринимается данная фраза рядовым читателем?»). Однако суд, как правило, избегает таких вопросов, поскольку они противоречат нормативно-системным (предписательным) установкам юристов (и не только): их в большей степени интересует вопрос, как правильно говорить, понимать и т. д. На этом базируется стремление юристов опираться на основания, которые они считают максимально легитимными (а значит, и объективными!). Вопрос о том, как действительно объективно говорят, воспринимают, толкуют, не кажется им доводом, который можно включить в судебное доказывание истины. Представляется, что ориентация судов на объективную нормативность («Все так говорят, понимают – значит, это правильно») станет своеобразной революцией в лингвистической экспертологии. У этой (пока слабой) тенденции есть свой резон: граждане чувствуют себя оскорбленными, дискредитированными и т. д. не в соответствии со словарями, а в соответствии с действующими в обществе нормами. А следовательно, эти нормы и надо изучить лингвистам-экспертам. Соответственно, растет интерес к языковому сознанию как важнейшему объекту юрислингвистики, основным способом изучения которого является эксперимент.

Мы полагаем, что книга М.А. Осадчего развивает данную тенденцию, поскольку доказательство в приведенных экспертизах опирается именно на лингвистические исследования и в выводах экспертов присутствуют не только меморандумы о нормативности, но и экспериментальные данные. Думается, скоро эксперты в своих исследованиях будут оперировать понятиями лингвистической этики, весьма важной для решения вопросов, связанных с манипулятивным речевым воздействием (языковым мошенничеством)[79].

Принцип дифференциации лингвистических и юридических презумпций

В этом важном аспекте юрислингвистической экспертизы немало проблем, которые решаются скорее на основе субъективных представлений о соотношении презумпций и прецедентного принципа (исходя из опубликованных экспертиз), чем из легитимно установленных и единых правил. Не всегда последователен в этом аспекте и автор книги.

Так, М.А. Осадчий неоднократно доказывает, что юридические понятия не сводятся к обыденным и не выводятся из них. Например, говоря о понятиях оскорбления и унижения, автор справедливо замечает, что лингвистика вслед за обыденным языком рассматривает их как типы психологического состояния и реакции участников коммуникации, а юриспруденция – как правонарушения, которые квалифицируются через признак неприличности формы. Поэтому если человек обиделся или почувствовал себя оскорбленным, то это вовсе не означает, что наличие такого чувства будет квалифицировано судом по статье «оскорбление».

Языковое и правовое содержание могут находиться в достаточно противоречивых отношениях. Проиллюстрирую это примерами из собственной практики. Понятия типа «фашист», «гомосексуалист» (в его разных выражениях), «секта», «антихристианский» и т. п. имеют с юридической точки зрения нейтральный смысл. Так, гомосексуализм не является правонарушением согласно нынешним российским законам (поэтому и в словарях в толковании данных слов исчез признак «противоестественности»). Однако обыденное сознание имеет устойчивый концепт с негативным оценочным содержанием, связанный с этими понятиями и словами, их обозначающими. Таким образом, употребление таких слов может быть квалифицировано как неприличное, то есть как оскорбление – в юридическом смысле этого термина. Известны решения суда, основанные именно на таком толковании подобных неоднозначных понятий. Это, несомненно, отвечает лингвистическим презумпциям, и их усиление в экспертной практике означает, что экспертиза переходит от формальных подходов к исследованию содержательных аспектов языковых конфликтов.

Отсюда – необходимость дифференциации лингвистической и юридической составляющих компетенции лингвиста-эксперта (сейчас каждый лингвист-эксперт неизбежно сталкивается с этой проблемой на практике). Впрочем, осмысление этой антиномии – задача не только экспертов, но и других участников судебного разбирательства, формулирующих вопросы для экспертов и выносящих на основе ответов на них судебные вердикты. Такие вопросы нередко подталкивают лингвиста вставать в позицию юридического субъекта, с чем трудно согласиться. К примеру, очень часто лингвисту задается прямой вопрос: «Есть ли в том или ином высказывании оскорбление?» И дело здесь не столько в объективности (знаний, умений лингвиста), сколько в легитимности его действий и решений. Мы полагаем, что такие «заступы» лингвистов в юридическое поле неэффективны, а порою – вредны.

М.А. Осадчий не без оснований утверждает, что часто решение лингвиста-эксперта становится единственным основанием для вынесения судебного решения. Автор видит в этом некое право лингвиста принимать на себя некоторые юридические полномочия. К примеру, в его работе лингвист оперирует понятиями «умысел», «оскорбление», «порочащие сведения» и т. п. Нет никаких оснований и для отождествления бытового понятия «оскорбление» (равно как и лингвистического понятия замысла) с коррелятивными юридическими понятиями «оскорбления», «умысла» и др. На наш взгляд, юридические понятия предполагают судебную квалификацию: они есть юридические термины/понятия, которых нет у лингвиста, а значит, лингвист оперировать этими понятиями в своем заключении не должен. По аналогии: эксперт-медик может констатировать смерть потерпевшего (время ее наступления, причину, характер ранения и т. п.), но не может квалифицировать смерть как убийство. Это уже прерогатива суда. К сожалению – повторим это еще раз – суд сам нередко провоцирует лингвиста-эксперта преступить пределы профессиональной компетенции. Сказанное имеет отношение и к другим аспектам анализа речевой ситуации: психологической, этической, социологической. И здесь лингвист, на наш взгляд, не должен выходить за границы профессиональной компетенции, что на практике выполняется не всегда.

У этой проблемы есть еще одна сторона. Речь идет о сложном и вряд ли допускающем однозначный ответ вопросе. Что должен выявлять лингвист-эксперт: возможность воздействия речевого средства или само воздействие как некий результат? М.А. Осадчий в начале главы 3 части I пишет: «Языковед зачастую решает исход дела в целом. Вывод эксперта в ряде случаев похож на решение суда: «Данная фраза задевает честь и достоинство и порочит деловую репутацию…», «Данное слово является оскорбительным…». Если вторая фраза оценивает речевое произведение, то первая – его противоправный результат, с чем трудно согласиться[80]. Ср. со следующим суждением: «…понятие морального вреда субъективно, оно может быть определено только внеправовым (психологическим) способом и, на наш взгляд, в праве может выступать только как возможность возникновения морального вреда»[81] (выделено автором). Иными словами, попытка квалификации результата чревата выходом лингвиста за пределы своей компетенции.

В заключение отметим, что книга М.А. Осадчего хорошо написана. Автор свободно владеет научно-популярным стилем изложения, его текст ярок и сочетает приемы логического убеждения и суггестии. Он умело вовлекает читателя в дискуссию (нередко с юридическими инстанциями), доказывая свою точку зрения. Богатство материала и рассуждений о нем не отвлекает автора от ключевых мыслей и выводов – он облекает их в форму рекомендаций-резюме или риторических вопросов-заголовков.

Профессор Н.Д. Голев

Приложение

Современная отечественная литература по юридической лингвистике и смежным наукам

Юридическая лингвистика (юрислингвистика[82]) – наука молодая и междисциплинарная. Предметом юрислингвистического знания являются языковые аспекты права (стилистика юридической речи, правовых документов, проблема использования лингвистических знаний в криминалистике и т. д.) и правовые аспекты языка (юридическая оценка высказывания).

К юридической лингвистике иногда условно относят лингвистическую конфликтологию. И это вполне понятно: конфликт является одной из базовых категорий права – как тип ситуации, нуждающейся в нормативном урегулировании. Лингвистическая конфликтология изучает проблемы зарождения и протекания языковых конфликтов – как «по поводу» языка, так и «с использованием» языка. Неоспоримо, что онтологическая функция языка – достижение согласия и понимания. Однако предмет лингвистической конфликтологии – деструктивная потенция языка как его полноценной функциональной составляющей.

Еще одной наукой, смежной с юрислингвистикой, является экологическая лингвистика, изучающая влияние языка, речевой коммуникации на психологический, социокультурный климат, в котором «обитает» человек. Эта наука заостряет проблемы коммуникативного стресса, дискомфорта, вреда, насилия.

Несмотря на методологическую близость, рассмотренные науки следует четко различать! В противном случае велика опасность серьезной ошибки – например, при правовой оценке высказывания. Так, понятия «оскорбление» и «унижение» являются общими для лингвистической экологии и юридической лингвистики. Однако первая наука рассматривает их как типы психологического состояния и реакции участников коммуникации, вторая – как правонарушения, имеющие признаки, строго определенные законодательством. Вполне может оказаться, что некое высказывание воспринято человеком как оскорбление, но в правовом отношении не может быть квалифицировано таким образом, т. е. «оскорбительность» не равна «оскорблению».

Библиографическое описание юрислингвистической литературы не новаторство автора данной книги: такие библиографии регулярно публикуются в Сб. ах «Юрислингвистика», выходящих в Барнауле под редакцией профессора Н.Д. Голева, внушительная библиография размещена на сайте «Ассоциации лингвистов-экспертов и преподавателей “Лексис”».

Предлагаемая библиография максимально сориентирована на потребности читателя-практика, поэтому разбита на рубрики и сокращена за счет устаревшей и труднодоступной литературы.

1. Лингвистическая экология и конфликтология: коммуникативный вред, дискомфорт, инвектива, конфликт

1. Арбатский Л.А. Толковый словарь русской брани. М., 2000.

2. Аргументация в публицистическом тексте: Жанрово-стилистический аспект. – Свердловск, 1992.

3. Арутюнова Н.Д. Речеповеденческие акты и истинность. Человеческий фактор в языке: коммуникация, модальность, дейксис. М., 1992.

4. Аспекты речевой конфликтологии. СПб., 1996.

5. Базылев В.Н. Конфликтные ситуации в сфере политико-правовой коммуникации // Юрислингвистика-2: русский язык в его естественном и юридическом бытии. Барнаул, 2000.

6. Базылев В.Н. Политический «театр» и «театральная» политика // Политический дискурс в России-4: Материалы рабочего совещания (Москва, 22 апреля 2000 года). М., 2000.

7. Базылев В.Н. «История болезней»: Александр Лебедь и Валерия Новодворская // Политический дискурс в России-4: Материалы рабочего совещания (Москва, 22 апреля 2000 года). М., 2000.

8. Беликов В. Рецензия на книгу Мокиенко В.М. «Словарь русской бранной лексики» // Русистика сегодня. 1996. № 3.

9. Белянин В.П., Бутенко И.А. Живая речь (словарь разговорных выражений). М., 1994.

10. Белянин В.П. Языковые средства выражения иронии в русском языке // Вестник Центра российской культуры. 1996. № 3.

11. Белянин В.П. Ирония в речевом поведении русских // Тезисы докладов и сообщений научно-метод. конф. «Современный русский язык: описание и преподавание». Будапешт, 1996.

12. Белянин В.П. Идеологический язык: социальное и психологическое // Евразия на перекрестке языков и культур. Типология языков и культур. М., 1999.

13. Бернацкая А.А. Проблемы экологии языка в современной Германии // Теоретические и прикладные аспекты речевого общения / Науч. – метод. бюл. Вып. 2. Красноярск; Ачинск, 1997.

14. Борисова С.А., Карнаухова М.В. К вопросу о семантическом пространстве политического дискурса // Политический дискурс в России-4: Материалы рабочего совещания (Москва, 22 апреля 2000 год). М., 2000.

15. Брушлинская Н.В. Реальное эхо виртуального насилия (по следам выступлений «Московского комсомольца») // Международная конференция «Журналистика в 2000 году: Реалии и прогнозы развития». М., 2001.

16. Бублик И.Ф. Семиотика вербальной агрессии // Человеческий фактор в правоохранительных системах. Материалы международной научно-практической конференции «Языки мозга и тела человека: проблемы и практическое использование в деятельности органов внутренних дел». Орел, 1996.

17. Будина Е.В., Третьякова В.С. Речевое поведение учителя с установкой на конфликт // Проблемы лингвистического образования школьников. Материалы науч. – практ. конф. Екатеринбург, 28–29 марта, 2000 год. Екатеринбург, 2000.

18. Булгакова Л.Н., Захаренко И.В., Красных В.В. «Пиар»: миф или реальность, или Кто кем виляет // Политический дискурс в России-4: Материалы рабочего совещания (Москва, 22 апреля 2000 год). М., 2000.

19. Булгакова Н.Е. К вопросу о классификации языковых ярлыков в диахронии (20-е – 90-е годы XX века) // Теоретические и прикладные аспекты речевого общения: Вестник России. Риторическая ассоциация. Вып. 1 (8). Красноярск, 1989.

20. Булгакова Н.Е. Словесные ярлыки как фактор языкового насилия (лингвоэкологический аспект) // Теоретические и прикладные аспекты речевого общения: Научно-методический бюллетень. Вып. 2. Красноярск; Ачинск, 1997.

21. Булыгина Е.Ю., Стексова Т.И. Проявление языковой агрессии в СМИ // Юрислингвистика-2: русский язык в его естественном и юридическом бытии. Барнаул, 2000.

22. Булыгина Т.В., Шмелев А.Д. Приемы языковой демагогии. Апелляция к реальности как демагогический прием // Языковая концептуализация мира (на материале русской грамматики). М., 1997.

23. Быков В. Русская феня. Словарь современного интержаргона асоциальных элементов. Смоленск, 1994.

24. Быкова О.Н. Языковое манипулирование // Теоретические и прикладные аспекты речевого общения: Вестник российской риторической ассоциации. Вып. 1 (8). Красноярск, 1999.

25. Быкова О.Н. К вопросу о языковом манипулировании в средствах массовой информации // Теоретические и прикладные аспекты речевого общения: Научно-методический бюллетень Красноярского госуниверситета. Вып. 6. Красноярск; Ачинск, 1998.

26. Бэрон Р., Ричардсон Д. Агрессия. СПб., 1997.

27. Васильева О.И. Взаимосвязь агрессивного побуждения и отношения к телевизионной рекламе // Проблемы медиапсихологии: Материалы секции «Медиапсихология» Международной научно-практической конференции «Журналистика в 2000 году: реалии и прогнозы развития». М., 2001.

28. Вежбицка А. Антитоталитарный язык в Польше: механизмы языковой самообороны // Вопросы языкознания. 1993. № 4.

29. Верховский А., Михайловская Е., Прибыловский В. Политическая ксенофобия. Радикальные группы. Представления политиков. Роль церкви. М., 1999.

30. Волкова Н.А. Современный молодежный жаргон как лингвоэкологическая проблема // Тезисы докладов Всероссийской межвузовской научной конференции «Речь города». Омск, 1995.

31. Воркачев В.В. Зависть и ревность: к семантическому представлению моральных чувств в естественном языке // Известия РАН. Серия литературы и языка. Т. 57 (№ 3). М., 1998.

32. Галиева Д.А. К проблеме изучения концептуальных типов значений слов // Вестник Уф. юр. ин-та (МВД России). Уфа, 1999.

33. Голев Н.Д. Суггестивное функционирование внутренней формы слова в аспекте ее взаимоотношения с языковым сознанием // Языковые единицы в семантическом и лексикографическом аспектах. Вып. 2. Новосибирск, 1998.

34. Голев Н.Д., Лебедева Н.Б. Речевой жанр ссоры и конфликтные сценарии (на материале рассказов В.М. Шукшина) // Юрислингвистика-2: русский язык в его естественном и юридическом бытии. Барнаул, 2000.

35. Горбаневский М.В., Караулов Ю.Н., Шаклеин В.М. Не говори шершавым языком: О нарушениях норм литературной речи в электронных и печатных СМИ. М., 1999.

36. Гридина Т.А., Третьякова В.С. Принципы лингвокогнитивного анализа конфликтного высказывания // Юрислингвистика-3: проблемы юрислингвистической экспертизы. Барнаул, 2002.

37. Гусейнов Г.Ч. Речь и насилие // Век XX и мир. 1998. № 8.

38. Даньковский Х. Словесная агрессия. // Наука и жизнь. 1995. № 6.

39. Дегтева Е.В., Ягубова М.А. Оценочное слово в языке газеты // Вопросы стилистики. Вып. 28. Антропоцентрические исследования. Саратов, 1999.

40. Дементьев В.В. Ирония как система коммуникативных интенций // Проблемы теории и практики изучения русского языка. Вып. 1. М.; Пенза, 1998.

41. Дементьев В.В. Косвенная ссора в русской и польской речевых культурах // Язык и общество. Вып. 10. Саратов, 1995.

42. Дементьев В.В. Непрямая коммуникация и ее жанры. – Саратов, 2000.

43. Денненхаус С. Под флагом искренности (лицемерие и лесть как специфические явления речевого жанра «притворство») // Жанры речи-2. Саратов, 1999.

44. Дмитриев А.В., Кудрявцев В.П., Кудрявцев С.В. Юридическая конфликтология Ч. 1. Введение в общую теорию конфликтов. М., 1993.

45. Доценко Е.Л. Психология манипуляции. Феномены, механизмы и защита. М., 1996.

46. Дубровский Д.М. Обман. Философско-психологический анализ. М., 1994.

47. Дымарский М.Я. Где находится порог языкового конфликта // Аспекты речевой конфликтологии. СПб., 1996.

48. Емельянова О.Н. Стилистическая помета в толковом словаре русского языка: к постановке проблемы // Теоретические и прикладные аспекты речевого общения: Вестник «Российск. риторич. ассоциации». Вып. 1 (8). Красноярск; Ачинск, 1999.

49. Ениколопов С.Н. Средства массовой информации и насилие // Проблемы медиапсихологии: Материалы секции «Медиапсихология» Международной научно-практической конференции «Журналистика в 2000 году: реалии и прогнозы развития». М., 2001.

50. Енина Л.В. Катартический характер речевой агрессии в сверхтексте лозунгов и источники ее смягчения // Вопросы стилистики. Вып. 28. Антропоцентрические исследования. Саратов, 1999.

51. Ермаков Ю.А. Манипуляция личностью: смысл, приемы, последствия. Екатеринбург, 1995.

52. Жельвис В.И. Бранный тезаурус как орудие классовой борьбы // Политический дискурс в России: Материалы рабочего совещания. М., 1998.

53. Жельвис В.И. Инвективная стратегия как национально-специфическая характеристика // Этнопсихолингвистика. М., 1988.

54. Жельвис В.И. Поле брани: сквернословие как социальная проблема. М., 1997.

55. Жельвис В.И. Проблемы проникновения табуированной обсценной лексики в текст художественного произведения // Художественный текст: проблемы изучения. М., 1990.

56. Жельвис В.И. Психолингвистическая интерпретация инвективного воздействия. Автореф. … докт. филол. наук. М., 1992.

57. Жельвис В.И. Эмотивный аспект речи. Психолингвистическая интерпретация речевого воздействия: Учебное пособие. Ярославль, 1990.

58. Жельвис В.И. Слово и дело: юридический аспект сквернословия // Юрислингвистика-2: русский язык в его естественном и юридическом бытии. Барнаул, 2000.

59. Журавлев В.К. Экология русского языка и культуры // Русский язык и современность. Проблемы и перспективы развития русистики. Всесоюз. науч. конф. Москва, 20–23 мая 1991 год: Доклады. Ч. 1. М., 1991.

60. Иванова З.Н. Речевая агрессия в произведениях Э. Лимонова // Теоретические и прикладные аспекты речевого общения. Научно-методический бюллетень. Красноярск; Ачинск, 1997.

61. Ильенко С.Г. К поискам ориентиров речевой конфликтологии // Аспекты речевой конфликтологии. СПб., 1996.

62. Капленко В.Н. Инвективность открытая и скрытая // Юрислингвистика-3: проблемы юрислингвистической экспертизы. Барнаул, 2002.

63. Колесников Н.П., Корнилов Е.А. Поле русской брани: Словарь бранных слов и выражений в русской литературе (от Н.С. Баркова и А.С. Пушкина до наших дней). Ростов н/Д, 1996.

64. Крысин Л.П. Эвфемизмы в современной русской речи // Русский язык конца 20-го столетия (1985–1995). М., 1996.

65. Купина Н.А., Енина Л.В. Три ступени речевой агрессии // Речевая агрессия и гуманизация общения в средствах массовой информации. Екатеринбург, 1997.

66. Лазарева Э.А. Реклама // Речевая агрессия и гуманизация общения в средствах массовой информации. Екатеринбург, 1997.

67. Левин Ю.И. Об обсценных выражениях русского языка // Russian Linguistics. 1988. № 10.

68. Майданова Л.М. Агрессивность и речевая агрессия // Речевая агрессия и гуманизация общения в средствах массовой информации. Екатеринбург, 1997.

69. Майданова Л.М. Модели газетного номера с точки зрения речевой агрессии // Речевая агрессия и гуманизация общения в средствах массовой информации. Екатеринбург, 1997.

70. Майданова Л.М. Отражение фрустрирующих ситуаций // Речевая агрессия и гуманизация общения в средствах массовой информации. Екатеринбург, 1997.

71. Майданова Л.М. Тексты-воззвания // Речевая агрессия и гуманизация общения в средствах массовой информации. Екатеринбург, 1997.

72. Майданова Л.М. Портреты-обличения // Речевая агрессия и гуманизация общения в средствах массовой информации. Екатеринбург, 1997.

73. Майданова Л.М., Амиров В.М., Федотовских Т.Г. Агитационные тексты // Речевая агрессия и гуманизация общения в средствах массовой информации. Екатеринбург, 1997.

74. Майданова Л.М., Соболева Е.Г. Источники смягчения речевой агрессии // Речевая агрессия и гуманизация общения в средствах массовой информации. Екатеринбург, 1997.

75. Международный словарь непристойностей: Путеводитель по скабрезным словам и неприличным выражениям в русском, итальянском, французском, немецком и английском. М., 1992.

76. Мокиенко В.М. Словарь бранной русской лексики (матизмы, обсценизмы, эвфемизмы с историко-этимологическими комментариями). Берлин, 1995.

77. Мокиенко В.М. Русская бранная лексика: цензурное и нецензурное // Русистика – Russistik. 1994. № 1–2.

78. Москаленко Ю.В. Агрессивность в тексте криминальной направленности // Тезисы докладов первой областной конференции Калужского отделения Российского психологического общества. Калуга, 1999.

79. Муравьева Н.В. Язык конфликта. М., 2002.

80. Насилие. Личность. Общество: Тезисы научно-практической конференции. М., 2000.

81. Никольский Л.Б. Языковые конфликты в многонациональных странах // Функционирование языков в многонациональном обществе. М., 1991.

82. Панкратов В.Н. Манипуляции в общении и их нейтрализация: Практическое руководство. М., 2001.

83. Поченцов Г. Паблик рилейшнз, или Как успешно управлять общественным мнением. М., 1998.

84. Проблемы информационно-психологической безопасности: Сб. статей и материалов конференции. М., 1996.

85. Речевая агрессия и гуманизация общения в средствах массовой информации. Екатеринбург, 1997.

86. Романов А.А. Оценка как способ фиксации конфликтности речевого поведения политика // Политический дискурс в России-4: Материалы рабочего совещания (Москва, 22 апреля 2000 год). М., 2000.

87. Романов А.А., Воеводкин Н.Ю., Романова Л.А. Дискурс как иерархия целевых программ изменения суггестором личностных установок реципиента: Опыт психотерапевтической коммуникации. // Динамический дискурс в познавательном и педагогическом процессах. Липецк, 1999.

88. Романов А.А., Романова Л.А. Специфика воздействия резонансной информации в актах политической коммуникации // Политический дискурс в России: Материалы постоянно действующего семинара (Москва, 22 апреля 2001 год). М., 2001.

89. Романов А.А., Черепанова И.Ю. Языковая суггестия в предвыборной коммуникации. Тверь, 1998.

90. Ругайтесь правильно, или Довольно толковый словарь русской брани // Книжное обозрение. 1999. № 21.

91. Русский мат: Толковый словарь / Сост. Т.В. Ахметова. М., 1997.

92. Савельева Л.В. Языковая экология. Русское слово в культурно-историческом освещении. Петрозаводск, 1997.

93. Саржина О.В. Русская инвективная лексика в свете межъязыковой эквивалентности (по данным словарей) // Речевое общение. Вып. 4 (12). Красноярск, 2002.

94. Седов К.Ф. Типы языковых личностей и строение речевого поведения (о риторике бытового конфликта) // Вопросы стилистики. Вып. 26. Язык и человек. Саратов, 1996.

95. Скворцов Л.И. Язык, общение и культура (экология и язык) // Русский язык в школе. 1994. № 1.

96. Сковородников А.П. Вопросы экологии русского языка: Учебное пособие. Красноярск, 1993.

97. Сковородников А.П. Об экологии русского языка // Филологические науки. 1992. № 5–6.

98. Сковородников А.П. Языковое насилие в современной российской прессе // Теоретические и прикладные аспекты речевого общения: Научно-методический бюллетень. Вып. 2. Красноярск; Ачинск, 1997.

99. Словарь обидных слов / Сост. Л.В. Дуличенко. Тарту, 2000.

100. Сорокин Ю.А. Каким не должен быть суггестивный текст? // Политический дискурс в России: Материалы постоянно действующего семинара (Москва, 22 апреля 2001 год). М., 2001.

101. Сперанская А.Н. «Стиль ссоры». // Русская речь. 1993. № 5.

102. Сперанская А.Н. Оскорбление словом в обыденном и правовом сознании носителей русского языка. // Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы. Барнаул, 1999.

103. Стернин И.А. Проблема сквернословия. Туапсе, 2000.

104. Тошович Б. Язык в конфликте // Проблемы языковой жизни в Российской Федерации и зарубежных странах. М., 1994.

105. Третьякова В.С. Прагматика речевого конфликта // Проблемы лингвистического образования школьников: Материалы науч. – практ. конф. (Екатеринбург, 25–26 марта 1999 год). Екатеринбург, 1999.

106. Третьякова В.С. Конфликт глазами лингвиста // Юрислингвистика-2: русский язык в его естественном и юридическом бытии. Барнаул, 2000.

107. Трубицина Л.В. Средства массовой информации и психологическая травма // Проблемы медиапсихологии: Материалы секции «Медиапсихология» Международной научно-практической конференции «Журналистика в 2000 году: реалии и прогнозы развития». М., 2001.

108. Ушакова Т.Н., Латынов В.В. Оценочный аспект конфликтной речи // Вопросы психологии. 1995. № 5.

109. Чепкина Э.В. Код иронии в журналистских текстах // Вопросы стилистики. Вып. 28. Антропоцентрические исследования. Саратов, 1999.

110. Чернышова Т.В. Речевая (языковая, вербальная) агрессия // Теоретические и прикладные аспекты речевого общения. Вестник Российской риторической ассоциации. Вып. 1 (8). Красноярск, 1999.

111. Чернышова Т.В. Узуально-стилевой комплекс как механизм порождения инвективного высказывания в сфере газетной публицистики // Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы. Барнаул, 1999.

112. Шарифулин Б.Я. Лингвистическая экология: национальные и региональные проблемы // Теоретические и прикладные аспекты речевого общения. Науч. – метод. бюл. Вып. 1. Красноярск; Ачинск, 1996.

113. Шарифулин Б.Я. Языковая экспрессия, языковая агрессия, языковая демагогия // Проблемы развития речевой культуры. Томск, 1997.

114. Шейгал Е.И. Вербальная агрессия в политическом дискурсе // Вопросы стилистики. Вып. 28. Саратов, 1999.

115. Шенберг В.А. Полемика как способ духовного противоборства. М., 1991.

116. Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы. Барнаул, 2000.

117. Юрислингвистика-2: русский язык в его естественном и юридическом бытии. Барнаул, 2000.

118. Юрислингвистика-3: проблемы юрислингвистической экспертизы. Барнаул, 2002.

119. Юрислингвистика-5: юридические аспекты языка и лингвистические аспекты права. Барнаул, 2004.

120. Юрислингвистика-6: Инвективное и манипулятивное функционирование языка. Барнаул, 2005.

2. Правовая оценка высказывания

Общие вопросы

1. Актуальные проблемы права СМИ: Материалы российско-американской конференции. М., 1997.

2. Александров А.С. Юридическая техника – судебная лингвистика – грамматика права // Проблемы юридической техники. Нижний Новгород, 2000.

3. Алексеев С.С. Право: азбука – теория – философия: Опыт комплексного исследования. М., 1999.

4. Американское диффамационное право и судопроизводство: Обзор законодательства и практики судебной защиты чести и достоинства // Законодательство и практика СМИ. 1997. № 1.

5. Бочарова Т. Кто есть ху? // Законодательство и практика СМИ. 1998. № 6.

6. Бровкина Ю.Ю. Юрислингвистические аспекты рекламной коммуникации // Юрислингвистика-3: проблемы юрислингвистической экспертизы. Барнаул, 2002.

7. Бродская И. Конфиденциальные сведения: способы использования. Правовой смысл понятия «разглашение» // Законодательство и практика СМИ. 1999. № 7–8 (59–60).

8. Воинов А. Юридический аспект защиты чести и достоинства. Теория и практика // Законодательство и практика СМИ. 1997. № 1.

9. Голев Н.Д. На стыке языка и права (несколько тезисов по юрислингвистике) // Актуальные проблемы филологии. Барнаул, 1998.

10. Голев Н.Д. Юридический аспект языка в лингвистическом освещении // Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы. Барнаул, 1999.

11. Голев Н.Д. Юридизация естественного языка как юрислингвистическая проблема // Юрислингвистика-2: русский язык в его естественном и юридическом бытии. Барнаул, 2000.

12. Голев Н.Д. Юрислингвистика в социальном пространстве современной России // Человек культуры: Русский язык в современном мире: Материалы Всероссийского симпозиума. Бийск, 2001.

13. Голик Ю.В., Энгвер Н.Н. Герменевтика: юридический и филологический аспекты // Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы. Барнаул, 1999.

14. Горбаневский М.В. Выбор слова, суды и экспертиза // Профессия – журналист. 2001. № 9.

15. Бердашкевич А. Русский язык как объект правоотношений // Российская юстиция. 2000. № 4.

16. Енгалычев В.Ф. Юридическая психолингвистика // Прикладная юридическая психология. М., 2001.

17. Ермошин Г. Государственно-правовые аспекты языковых отношений // Российская юстиция. 1998. № 3.

18. Жеребин В.С. Правовая конфликтология. Владимир, 1998.

19. Залевская В.В. «Конфликтогенный» текст как источник судебных исков к СМИ // Человек – коммуникация – текст. Вып. 2. Ч. 1. Барнаул, 1998.

20. Заяц И.В. Использование лингвистических познаний при расследовании преступлений: Автореф. дисс… канд. юр. наук. Саратов, 2000.

21. Заяц И.В. Правовая лингвистика в системе профессиональной подготовки юристов // Вестник Саратовской государственной академии права. 1999. № 4.

22. Златоустова Л.В. Универсальное, групповое и индивидуальное в речи (лингвокриминалистический аспект) // Русский язык: исторические судьбы и современность: Международный конгресс исследователей русского языка: Труды и материалы. М., 2001.

23. Золотарев В. Конституция и свобода слова // Медиа и право. 1996. № 2.

24. Лебедева Н.Б. Об аспектах юрислингвистики // Актуальные проблемы филологии: Тезисы докладов. Барнаул, 1998.

25. Леонтьев А.А., Шахнарович А.М., Базов В.И. Речь в криминалистике и судебной психологии. М., 1997.

26. Мастерская практического опыта: примеры судебных дел, выигранных СМИ в 2000 году // Гласность-2000: Доклады, комментарии, очерки. М., 2001.

27. Матвеева Т.В. Нормы речевого общения как личностные права и обязанности, формируемые в сфере естественной коммуникации // Юрислингвистика-2: русский язык в его естественном и юридическом бытии. Барнаул, 2000.

28. Осипов Б.И. Языковые проблемы права и правовые проблемы языка // Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы. Барнаул, 1999.

29. Осипов Б.И. Речевое мошенничество – вид уголовного преступления? // Юрислингвистика-2: русский язык в его естественном и юридическом бытии. Барнаул, 2000.

30. Шарифуллин Б.Я. Инвектива: лингвистика vs. юриспруденция, или лингвистика аtque юриспруденция // Вестник Красноярского госуниверситета. 2000. № 2.

31. Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы. Барнаул, 2000.

32. Юрислингвистика-2: русский язык в его естественном и юридическом бытии. Барнаул, 2000.

33. Юрислингвистика-3: проблемы юрислингвистической экспертизы. Барнаул, 2002.

34. Юрислингвистика-5: юридические аспекты языка и лингвистические аспекты права. Барнаул, 2004.

35. Юрислингвистика-6: Инвективное и манипулятивное функционирование языка. Барнаул, 2005.

Преступления против чести и достоинства

1. Анисимов А.Л. Гражданско-правовая защита чести, достоинства и деловой репутации по законодательству Российской Федерации: Учебное пособие для студентов высш. учеб. заведений. М. – Владивосток, 2001.

2. Анисимов А.Л. Честь, достоинство, деловая репутация: гражданско-правовая защита. М., 1994.

3. Бродская И. Современное состояние законодательства РФ о защите чести и достоинства // Законодательство и практика СМИ. 1999. № 5 (56).

4. Бугаец А.А. Клевета и оскорбление: почему молчит Уголовный кодекс // Юрислингвистика-2: русский язык в его естественном и юридическом бытии. Барнаул, 2000.

5. Грось Л. Еще раз о свободе мнения и защите чести и достоинства // Российская юстиция. 1998. № 9.

6. Грось Л. Защита деловой репутации // Хозяйство и право. 1996. № 12.

7. Иваненок Ю. Правовая защита деловой репутации юридических лиц // Российская юстиция. 2000. № 10.

8. Иссерс О.С. Свобода слова: две стороны медали (оскорбление в зеркале юриспруденции и лингвистики) // Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы. Барнаул, 1999.

9. Как слово наше отзовется… (обзор книги «Понятия чести и достоинства…») // Российская юстиция. 1998. № 4.

10. Как слово наше отзовется… (обзор книги «Понятия чести и достоинства…») // Российская юстиция. 1998. № 5.

11. Как слово наше отзовется… (обзор книги «Понятия чести и достоинства…»). // Российская юстиция. 1998. № 6.

12. Как слово наше отзовется… (обзор книги «Понятия чести и достоинства…») // Российская юстиция. 1998. № 7.

13. Кирилин К.А. Опровержение и ответ как механизм реализации информационных прав личности: «де-юре» и «де-факто» // Юрислингвистика-3: проблемы юрислингвистической экспертизы. Барнаул, 2002.

14. Кречетов Д.В. Честь и достоинство (исторический аспект) // Юрислингвистика-2: русский язык в его естественном и юридическом бытии. Барнаул, 2000.

15. Кудрявцев М. Способы защиты чести, достоинства, доброго имени и деловой репутации в современном российском праве // Законодательство и практика СМИ. 1998. № 9–10.

16. Кузнецов Б.А. Защита чести и достоинства (опыт, проблемы, стратегия и тактика защиты). М., 1996.

17. Малеина М.Н. Защита чести, достоинства и деловой репутации предпринимателя // Законодательство и экономика. 1993. № 24.

18. Малышева А.Ж. Дело № 5. Ирина Чернова против УВД Волгограда. М., 2000.

19. Марогулова И.Л. Защита чести и достоинства. М., 1998.

20. Москалькова Т.Н. Честь и достоинство: как их защитить?: Уголовно-правовой аспект. М., 1992.

21. Осташевский А.В. Метаязыковые аспекты характеристики клеветы и оскорбления. Краснодар, 1997.

22. Островский А. Пример из практики ведения допроса о защите чести и достоинства: нестандартные ходы // Законодательство и практика СМИ. 1992. № 1.

23. Плотников В. Деловая репутация как объект гражданско-правовой защиты // Хозяйство и право. 1995. № 11.

24. Понятие чести и достоинства, оскорбления и ненормативности в текстах права и средств массовой информации. М., 1997.

25. Сорокин Ю.А. Статус факта (события) и оценки в текстах массовой коммуникации // Юрислингвистика-2: русский язык в его естественном и юридическом бытии. Барнаул, 2000.

26. Чеботарева В. Защищать честь и достоинство – право каждого // Законодательство и практика СМИ. 1998. № 9–10.

27. Черданцев А. Можно оспорить и мнение // Российская юстиция. 1997. № 11.

28. Честь, достоинство и репутация: Журналистика и юриспруденция в конфликте: Результаты исследования и материалы конференции. М., 1998.

29. Честь и доброе имя. О конфликте журналистики и юриспруденции // Российская юстиция. 1997. № 3.

30. Эрделевский А. Утверждение о факте и выражение мнения – понятия разного рода // Российская юстиция. 1997. № 6.

31. Юрислингвистика-5: юридические аспекты языка и лингвистические аспекты права. Барнаул, 2004.

32. Юрислингвистика-6: Инвективное и манипулятивное функционирование языка. Барнаул, 2005.

3. Теория и практика судебно-лингвистической экспертизы

1. Аверьянова Т.В. Интеграция и дифференциация научных знаний как источник и основа новых методов судебной экспертизы. М., 1994.

2. Аллен Дж. Р., Перро Р. Выявление коммуникативного намерения, содержащегося в высказывании // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 17. М., 1986.

3. Галяшина Е.И. Использование специальных лингвистических знаний в судопроизводстве // Цена слова: Из практики лингвистических экспертиз текстов СМИ в судебных процессах по искам о защите чести, достоинства и деловой репутации. М., 2002.

4. Галяшина Е.И., Комиссаров А.Ю., Боровиков Д.С., Шашкин С.Б. Правовые и методологические аспекты установления факта предварительной подготовки письменных и устных текстов // Криминалистика. XXI век. Материалы научно-практической конференции (Москва, 26–28 февраля 2001 год). М., 2001.

5. Голев Н.Д. «Герой капиталистического труда» – оскорбительно ли это звание? (О двух стратегиях прагматического анализа текста как объекта юрислингвистической экспертизы) // Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы. Барнаул, 1999.

6. Голев Н.Д., Пищальникова В.А. Еще раз о глубине лингвистической экспертизы текстов, вовлеченных в юридическую сферу (на материале судебного разбирательства) // Юрислингвистика-2: русский язык в его естественном и юридическом бытии. Барнаул, 2000.

7. Голев Н.Д. Об объективности и легитимности источников лингвистической экспертизы // Юрислингвистика-3: проблемы юрислингвистической экспертизы. Барнаул, 2002.

8. Голев Н.Д., Лебедева Н.Б. Три лингвистические экспертизы по одному делу (к вопросу о вариативности презумпций экспертов) // Юрислингвистика-3: проблемы юрислингвистической экспертизы. Барнаул, 2002.

9. Губаева Т.В. Правовой статус судебной лингвистической экспертизы // Цена слова: Из практики лингвистических экспертиз текстов СМИ в судебных процессах по искам о защите чести, достоинства и деловой репутации. М., 2002.

10. Доронина С.В. Инвективная функция насмешки и проблемы ее экспертной оценки // Юрислингвистика-3: проблемы юрислингвистической экспертизы. Барнаул, 2002.

11. Ермолаев А.К. О лингвистической экспертизе текстов (квалификация половой принадлежности их автора) // Юрислингвистика-3: проблемы юрислингвистической экспертизы. Барнаул, 2002.

12. Кара-Мурза Е.С. Экспертизы рекламных текстов // Цена слова: Из практики лингвистических экспертиз текстов СМИ в судебных процессах по искам о защите чести, достоинства и деловой репутации. М., 2002.

13. Колдин В.Я. Экспертиза как инструмент права // Проблемы юридической техники: Сб. статей. Нижний Новгород, 2000.

14. Комиссаров А.Ю. К вопросу о криминалистический экспертизе речи // Вопросы криминалистики и экспертно-криминалистические проблемы: Сб. науч. тр. М., 1997.

15. Николаева Т.М. «Событие» как категория текста и его грамматические характеристики // Структура текста. М., 1980.

16. Огорелков И.В. Современное состояние диагностических исследований в автороведении // Криминалистика. XXI век: Материалы научно-практической конференции (Москва, 26–28 февраля 2001 год). М., 2001.

17. Орлова О.В. К вопросу о роли коммуникативного подхода в лингвистической экспертизе // Юрислингвистика-3: проблемы юрислингвистической экспертизы. Барнаул, 2002.

18. Палиева З.И. Лингвистическая экспертиза текста публикации «Прощай, билет за 7 лет» в газете «Причулымский вестник» от 15 апреля 2000 года // Гласность-2000: Доклады, комментарии, очерки. М., 2001.

19. Пантелев Б.Н. Экспертиза текстов массовой информации – необходимое условие подлинного правосудия // Цена слова: Из практики лингвистических экспертиз текстов СМИ в судебных процессах по искам о защите чести, достоинства и деловой репутации. М., 2002.

20. Рецкер Я. Плагиат или самостоятельный перевод? (Об одной судебной экспертизе) // Тетради переводчика. М., 1963.

21. Рычкалова Л.А. Лингвистические методы анализа звучащей речи в криминалистике // Юрислингвистика-3: проблемы юрислингвистической экспертизы. Барнаул, 2002.

22. Сыпченко С.В. Из опыта судебной лингвистической экспертизы публицистических произведений (о проблемах лингвистической экспертизы как прикладного направления юрислингвистики) // Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы. Барнаул, 1999.

23. Сыпченко С.В. О типах инвективных текстов как объекте лингвистической экспертизы // Юрислингвистика-2: русский язык в его естественном и юридическом бытии. Барнаул, 2000.

24. Фонетика и лингвокриминалистика (интервью с Г.Е. Кедровой с проф. Л.В. Златоустовой) // Вестник Московского университета. 2001.Сер. 9. Филология. № 3.

25. Цена слова: Из практики лингвистических экспертиз текстов СМИ в судебных процессах по искам о защите чести, достоинства и деловой репутации. М., 2001.

26. Цена слова: Из практики лингвистических экспертиз текстов СМИ в судебных процессах по искам о защите чести, достоинства и деловой репутации. М., 2002.

27. Чернышова Т.В. Стилистический анализ как основа лингвистической экспертизы конфликтного текста // Юрислингвистика-2: русский язык в его естественном и юридическом бытии. Барнаул, 2000.

28. Чернышова Т.В. Юрислингвистическая экспертиза газетно-публицистических текстов с неявной коммуникативной функцией высказывания // Юрислингвистика-3: проблемы юрислингвистической экспертизы. Барнаул, 2002.

29. Чудновский Л.С., Минаев В.А. Речевые технологии в криминалистической фоноскопии: Учебное пособие. Ч. 1. Красноярск, 1997.

30. Шарифуллин Б.Я. «Полет русской души»: опыт несостоявшейся юрислингвистической экспертизы одного рекламного текста // Юрислингвистика-3: проблемы юрислингвистической экспертизы. Барнаул, 2002.

31. Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы. Барнаул, 2000.

32. Юрислингвистика-2: русский язык в его естественном и юридическом бытии. Барнаул, 2000.

33. Юрислингвистика-3: проблемы юрислингвистической экспертизы. Барнаул, 2002.

34. Юрислингвистика-5: юридические аспекты языка и лингвистические аспекты права. Барнаул, 2004.

notes

Сноски

1

Голев Н.Д. Юрислингвистика и прагматика: о двух стратегиях обвинения в словесной инвективе и защиты от него //Языковая концепция регионального существования человека и этноса: Тез. докл. к региональной науч. – практ. конф. памяти профессора И.А. Воробьевой / Под ред. В.А. Чесноковой. Барнаул: Изд-во Алтайского ун-та, 1999. С. 146–148.

2

Эрделевский А. Утверждение о факте и выражение мнения – понятия разного рода // Российская юстиция. 1997. № 6. С. 17.

3

Куницына В.Н., Казаринова Н.В., Погольша В.М. Межличностное общение. Учебник для вузов. СПб. «Питер», 2002. 544 с.

4

Капленко В.Н. Инвективность открытая и скрытая // Юрислингвистика-3: проблемы юрислингвистической экспертизы / Под ред. проф. Н.Д. Голева. Барнаул: Изд-во Алтайского ун-та, 2002. С. 71.

5

Цена слова: Из практики лингвистических экспертиз текстов СМИ в судебных процессах по искам о защите чести, достоинства и деловой репутации. / Под ред. проф. М.В. Горбаневского. 2-е изд., испр. и доп. М.: Галерия, 2002. С. 126.

6

Серль Дж. Р. Что такое речевой акт // Новое в зарубежной лингвистике. / Вып. 17. М., 1986. С. 151–169.

7

Мастенбрук У. Управление конфликтными ситуациями и развитие организаций / Пер. с англ. – М.: «Инфра-М», 1996.

8

Федеральный закон от 25 июля 2002 года № 114-ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности».

9

Ответственность за криминальные проявления экстремизма. Методические рекомендации. – М.: Генпрокуратура РФ, 2002. С. 6–10.

10

Федеральный закон от 27.07.2006 № 148–ФЗ «О внесении изменений в статьи 1 и 15 закона “О противодействии экстремистской деятельности”».

11

Ответственность за криминальные проявления экстремизма. Методические рекомендации. – М.: Генпрокуратура РФ, 2002. С. 6–10.

12

Николаенко А.А. Самая конструктивная партия // Газета «Курс» от 22 октября 2004 года.

13

Ответственность за криминальные проявления экстремизма. М.: Генпрокуратура РФ, 2002. С. 15.

14

Там же. С. 20.

15

Там же. С. 26–27.

16

Об использовании специальных познаний по делам и материалам о возбуждении национальной, расовой или религиозной вражды. Методические рекомендации. – М.: Генпрокуратура РФ, 1999. С. 4–5.

17

Федеральный закон от 8 декабря 2003 года № 162-ФЗ «О внесении изменений и дополнений в Уголовный кодекс Российской Федерации».

18

В действующей редакции Уголовного кодекса фигурируют также понятия языковой группы и группы по происхождению.

19

Об использовании специальных познаний по делам и материалам о возбуждении национальной, расовой или религиозной вражды. Методические рекомендации. – М.: Генпрокуратура РФ, 1999. С. 5.

20

Под специальной группой понимается принадлежность к определенному полу, национальности, расе, социальной, языковой группе, приверженность определенному религиозному учению. Лицом в схеме именует представитель определенной социальной, национальной и т. п. группы. Лицо (группа лиц) может быть обозначено в тексте открыто и конкретно либо подразумеваться как неопределенное (любой представитель группы, приверженный религиозному течению).

21

Ответственность за криминальные проявления экстремизма. Методические рекомендации. – М.: Генпрокуратура РФ, 2002. С. 24.

22

Там же. С. 19.

23

Шейнов В.П. Риторика. Минск: «Амалфея», 2000. 592 с.

24

В главе 3 (схема 2) смоделирован текст, проходящий в своем развитии все три описанные стадии.

25

В лингвистике угроза является видом перлокуции – области коммуникативного результата, реакции слушающего, его понимания услышанного.

26

Радио “Эхо Ростова”, эфир от 28.07.2004; 14.15.

27

Левонтина И. Буква закона. Судебно-лингвистическая экспертиза // Отечественные записки. 2008. № 3 (23).

28

Голев Н.Д. Обсценная лексика в игровом аспекте (на материале русского лингвистического фольклора) // Юрислингвистика-6: Инвективное и манипулятивное функционирование языка. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2006. С. 187–188.

29

Виноградов С.И., Платонова О.В. и др. Культура русской речи. М., 1999.

30

Пигров К.С. Рефлектирующий человек в информационном обществе, или Императив философствования (феномен интимного дневника) // Россия и Грузия: диалог и родство культур: сборник материалов симпозиума. Выпуск 1 / Под ред. В.В. Парцвания. СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2003. С. 292–313.

31

Там же. С. 303.

32

Борисов С.Б. Культурантропология девичества. Морфология и генезис девичьей составляющей современной неофициальной детско-подростковой культуры. [Электронный ресурс: http://anthropology.ru/ru/texts/borissv/girlhd_0.html]

33

Михеев М. Дневники и записные книжки. Фактографическая проза, или «обыденная» литература? Перечень малых жанров предтекста со взглядом на историю вопроса // Человек. 2004. № 2–3.

34

Ответственность за криминальные проявления экстремизма. Методические рекомендации. – М.: Генпрокуратура РФ, 2002. С. 6–7.

35

Стоит отметить, что вопрос о допустимости правовой экспертизы в следственной работе и судопроизводстве современной российской юриспруденцией решается крайне неоднозначно. См., например: Кудрявцева А.В., Трапезникова И.И. К вопросу о соотношении специальных и юридических знаний в уголовном процессе // Использование специальных знаний в судопроизводстве. / Под ред. проф. Т.С. Волчецкой. Калининград: Изд-во Калининградского ун-та, 2005. С. 26–33.

36

Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. М., 2003. С. 359.

37

Там же. С. 667.

38

Пояснение ответчика: «Ту структуру, которую все же создали в нашей области, возглавил истец, который не один раз успел поменять свои принципы. Сначала это были коммунистические (секретарь обкома партии по идеологии в конце 80-х), потом “Рабочего движения” Святослава Федорова, “Конгресса русских общин” и, наконец, “Отечества”».

39

Словарь русского языка / Под ред. доктора филол. наук А.П. Евгеньевой. Т. 1–4. М., 1986. Т. 2, с. 593. Далее используется этот словарь.

40

Словарь русского языка / Под ред. доктора филол. наук А.П. Евгеньевой. Т. 1–4. М., 1984. Т. 4, с. 769.

41

Слово «смута» толкуется ниже.

42

Там же. Т. 4, с. 159.

43

Подобными ассоциациями с внешностью в публикации являются сравнения певца Кобзона с пингвином, руководителя Счетной палаты Сергея Степашина – с хомячком, губернатора Санкт-Петербурга Валентины Матвиенко – с совой. Этих людей автор, несомненно, видел, потому имеет возможность сравнить и выразить свои впечатления.

44

Заметим, что далее в публикации именно такая характеристика и дается истцу: «…Верховцев был напыщен, высокомерен и амбициозен…».

45

Зад – жопа, задница. Русский мат (сост. профессор Т.В. Ахметова). М., 1997. С. 130.

46

Словарь русского языка. / под ред. А.П. Евгеньевой. – М., 1982. Т. 3, С. 37.

47

Русский мат / Сост. Т.В. Ахметова. М., 1997. С. 301.

48

Там же. С. 184.

49

Политология. Энциклопедический словарь. – М., 1993. С. 113

50

Там же. С. 320

51

Там же. С.150–151

52

Там же. С.400–401

53

Стефаненко Т.Г. Этнопсихология. – М., Аспект-Пресс, 2003. С. 285.

54

Психология. Словарь / Под общ. ред. А.В. Петровского, М.Г. Ярошевского. – М., Политиздат, 1990. С. 386.

55

Лингвистический энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1990. С. 507.

56

Исходя их общей смысловой направленности текста, в центре которого находится образ сверженного государственного режима, слово «Пут» в данном случае является пренебрежительной заменой фамилии Президента РФ В. Путина.

57

Словарь русского языка / Под ред. А.П. Евгеньевой. Т. 1–4. М.: Русский язык, 1989. Т.3.С. 624.

58

Там же. Т.1, С. 564.

59

Там же. Т.3.С. 292.

60

В современном русском языке у данного отрицательно-оценочного слова имеются и неразговорные эквиваленты без отрицательной коннотации: тучный, полный, полнотелый, солидный, сытый (З.Е. Александрова. Словарь синонимов русского языка. М.: Русский язык, 1969. С. 538.).

61

Эвфемизмом называется корректная речевая замена (например, «воспользоваться платком» вместо «высморкаться»).

62

О том, к каким именно действиям призывает автор, см. далее.

63

Стефаненко Т.Г. Этнопсихология. – М., Аспект-Пресс, 2003. С. 285.

64

Психология. Словарь / Под общ. ред. А.В. Петровского, М.Г. Ярошевского. – М., Политиздат, 1990. С. 386.

65

Исходя их общей смысловой направленности текста, в центре которого находится образ сверженного государственного режима, слово «Пут» в данном случае является пренебрежительной заменой фамилии Президента РФ В. Путина.

66

Словарь русского языка / Под ред. А.П. Евгеньевой. / Т. 1–4. М., 1989. Т. 3, С. 624.

67

Там же. Т. 1. С. 564.

68

Там же. Т. 3. С. 292.

69

В современном русском языке у данного отрицательно-оценочного слова имеются и неразговорные эквиваленты без отрицательной коннотации: тучный, полный, полнотелый, солидный, сытый. (З.Е. Александрова. Словарь синонимов русского языка. – М., 1969. С. 538.).

70

Словарь русского языка / Под ред. А.П. Евгеньевой. Т. 1. С. 218.

71

Там же. Т. 1. С. 305.

72

Там же. Т. 1. С. 669.

73

Ратинов А.Р. Когда не стесняются в выражениях // Понятие чести и достоинства, оскорбления и ненормативности в текстах права и СМИ. М., 1997. С. 116.

74

Понятия чести и достоинства, оскорбления и ненормативности в текстах права и средств массовой информации. Москва, 1997; Цена слова: Из практики лингвистических экспертиз текстов СМИ в судебных процессах по искам о защите чести, достоинства и деловой репутации // Под ред. проф. М.В. Горбаневского – М.: Галерия, 2001; Цена слова: Из практики лингвистических экспертиз текстов СМИ в судебных процессах по искам о защите чести, достоинства и деловой репутации // Под ред. проф. М.В. Горбаневского. 2-е изд., испр. и доп. – М.: Галерия, 2002; Цена слова: Из практики лингвистических экспертиз текстов СМИ в судебных процессах по искам о защите чести, достоинства и деловой репутации // Под ред. проф. М.В. Горбаневского. 3-е изд., испр. и доп. – М.: Галерия, 2002; Галяшина Е.И. Основы судебного речеведения. М., 2003; Памятка по вопросам назначения судебной лингвистической экспертизы: Для судей, следователей, дознавателей прокуроров, экспертов, адвокатов и юрисконсультов. – М., 2004; Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 1999; Юрислингвистика-2: русский язык в его естественном и юридическом бытии. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2000; Юрислингвистика-3: проблемы юрислингвистической экспертизы. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2002; Юрислингвистика-5: Юридические аспекты языка и лингвистические аспекты права. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2004. Юрислингвистика-6: Инвективное и манипулятивное функционирование языка. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2005; Матвеева О.Н. Функционирование конфликтных текстов в правовой сфере и особенности его лингвистического изучения (на материале текстов, вовлеченных в юридическую практику). Дисс… канд. филол. наук. Барнаул, 2004; Галяшина Е.И. Лингвистика vs экстремизма: В помощь судьям, следователям, экспертам. / Под ред. проф. М.В. Горбаневского. М.: «Юридический мир», 2006; Экспертиза в современном мире. М., 2006.

75

Считаем нужным, однако, заметить, что М.А. Осадчий не характеризует этот ряд и свое место в нем, ограничиваясь ссылками на библиографические списки. В книге мало отсылок к предшественникам, что, на наш взгляд, обедняет содержание исследования и в известном смысле ослабляет его «научную легитимность». Многие вопросы, поставленные автором, уже так или иначе обсуждались; особенно близка пособию книга известных российских лингвистов «Понятия чести и достоинства…» (см. предыдущую сноску) о толковании юридических терминов и понятий, которые использованы в текстах законов, направленных на защиту чести и достоинства граждан. Далее мы намерены показать прямую связь пособия с этим и другими юрислингвистическими исследованиями.

76

Вместо несколько неопределенного и устаревшего слова «оратор» точнее было бы, наверное, говорить об интерпретаторе, имея в виду интерпретацию как юридических, так и юридизированных текстов.

77

Голев Н.Д. Об объективности и легитимности источников лингвистической экспертизы // Юрислингвистика-3: Проблемы лингвистической экспертизы. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2002.

78

Леонтьев А.А., Базылев В.Н., Бельчиков Ю.А., Сорокин Ю.А. Понятия чести и достоинства, оскорбления и ненормативности в текстах права и средств массовой информации. – М.: Фонд защиты гласности, 1997. С. 48.

79

См., например: Кубинова Й. Речевая интенция «ложь», «обман» в семантическом и коммуникативно-прагматическом аспектах. Дис. … канд. филол. наук. М., 2002; Плотникова Н.С. Неискренний дискурс. Дис. … докт. филол. наук. М., 2000; Ленец А.В. Лингвистика лжи // [Электронный ресурс] http://www.evcppk.ru/.

80

К сожалению, вопросы судей, направленные на оценку именно результата, не так уж редки. Ср. вопрос, который помещен в разделе рецензируемой книги «Какие вопросы следует адресовать эксперту?»: «Унижают ли слова «подлец», «негодяй»… честь и достоинство В.?» Из логики вышесказанного нами, скорее, вытекает, что «такие вопросы не следует задавать эксперту».

81

Понятия чести и достоинства, оскорбления и ненормативности в текстах права и средств массовой информации. Москва, 1997. С. 42.

82

Термин введен профессором Н.Д. Голевым.

Table of Contents

Михаил Осадчий Правовой самоконтроль оратора

Предисловие

Введение

Часть первая

1 Вербальные преступления против личности

1. Задетая честь, поруганное достоинство и опороченная деловая репутация

Если мнение вербально не оформлено…

2. Оскорбление

3. Угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью

2 Криминальные проявления экстремизма в публичных выступлениях и литературе

1. Публичные призывы к экстремистской деятельности

2. Возбуждение ненависти либо вражды и унижение человеческого достоинства

3. Побуждение граждан к отказу от исполнения гражданских обязанностей или к совершению иных противоправных деяний

4. Публичная клевета в отношении лица, занимающего государственную должность

5. Угроза применения насилия в отношении представителя государственной власти

3 Производство судебно– лингвистической экспертизы

1. Производство судебно-лингвистической экспертизы в процессах по защите личности

2. Судебно-лингвистическая экспертиза по криминальным проявлениям экстремизма

Часть вторая

Структура заключения судебного эксперта-лингвиста

Защита чести, достоинства, деловой репутации 1: Дело по иску Голубкова (ч. 1 ст. 152 ГК РФ)

Защита чести, достоинства, деловой репутации 2: Дело по иску Иваницкого (ч. 1 ст. 152 ГК РФ)

Защита чести, достоинства, деловой репутации 3: Дело по иску Верховцева (ч. 1 ст. 152 ГК РФ)

Оскорбление: Дело по обвинению Абашидзе (ч. 2 ст. 297 УК РФ)

Криминальные проявления экстремизма 1: Дело по обвинению Николаева (ч. 2 ст. 280 УК РФ, ч. 1 ст. 282 УК РФ)

Криминальные проявления экстремизма 2: Дело по обвинению Шевцова (ч. 2 ст. 280 УК РФ, ч. 1 ст. 282 УК РФ)

Криминальные проявления экстремизма 3: Дело по обвинению Ковалева (ст. 282 ч. 1 УК РФ)

От рецензента (вместо послесловия)

Чем интересна книга?

Принцип верховенства содержательного лингвистического компонента конфликтных текстов над формальным

Принцип дифференциации лингвистических и юридических презумпций

Приложение Современная отечественная литература по юридической лингвистике и смежным наукам

1. Лингвистическая экология и конфликтология: коммуникативный вред, дискомфорт, инвектива, конфликт

2. Правовая оценка высказывания

Общие вопросы

Преступления против чести и достоинства

3. Теория и практика судебно-лингвистической экспертизы

Сноски

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82