Richard Florida

The Rise of the Creative Class,

Revisited

BASIC BOOKS
A Member of the Perseus Books Group
New York

Ричард Флорида

Креативный класс

Люди, которые создают будущее

Москва
«Манн, Иванов и Фербер»
2016

Информация
от издательства

Научный редактор Руслан Хусаинов

Издано с разрешения Creative Class Group c/o Levine Greenberg Rostan Literary Agency и литературного агентства Synopsis

Флорида, Ричард

Креативный класс. Люди, которые создают будущее / Ричард Флорида ; пер. с англ. Н. Яцюк ; [науч. ред. Р. Хусаинов]. — М. : Манн, Иванов и Фербер, 2016.

ISBN 978-5-00057-733-2

Впервые эта книга увидела свет в 2002 году, а сегодня уже стала классикой. В ней экономист и социолог Ричард Флорида, автор термина «креативный класс», описал только сформировавшийся в то время новый общественный класс, который сегодня значительно изменил экономику, географию, а также стиль работы и жизни общества.

Книга заинтересует руководителей, политиков и всех, кого волнуют проблемы экономики и социологии.

Все права защищены. Никакая часть настоящего издания ни в каких целях не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения издателя.

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Вегас-Лекс».

© Richard Florida, 2011, 2012

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2016

Предисловие партнера издания

Творческий потенциал — огромная сила, побуждающая человека к новым достижениям. В бизнесе я искал решения, которые «включали» бы эту силу в каждом из сотрудников компании, в каждом из членов команды КРОК. Конечно, сама сфера информационных технологий, где изменения происходят чуть ли не ежедневно, способствует развитию творческого начала, поискам нового, лучшего решения задачи. И мне хотелось, чтобы «код» динамики нашей компании «считывался» теми, кто стремится к постоянному развитию, чтобы именно этих людей он и привлекал и чтобы, придя в компанию, они продолжали активно идти вперед, одновременно двигая вперед всю компанию. Постепенно у нас сложилось понимание, как запустить этот механизм.

Главная задача наших менеджеров, и моя тоже, — обеспечивать людям возможность реализовываться в компании в максимальной степени и даже больше, чем в любом другом месте. Мало привлечь творческих личностей, которые стремятся к самореализации, — важно создать для них подходящие условия. Участие в проектах требует от наших инженеров и менеджеров креативности и мотивирует к творчеству. А ядро этой системы в компании КРОК — креативный класс. Иными словами, люди, которые участвуют в генерации идей по развитию бизнеса, постановке и решению задач бизнеса.

В период кризиса 2008–2009 годов в нашей компании открылся Клуб CROC 5 o’clock. В то время нам требовалась «всеобщая мобилизация», а значит, и участие в решении задач бизнеса наиболее талантливых сотрудников. Тех самых людей, кого мы уже несколько лет называем нашим креативным классом. На заседаниях Клуба участники генерируют идеи в ходе активного открытого диалога с топ-менеджерами КРОК.

Креативный класс нашей компании — это сотрудники, достигшие за полугодовой период самого высокого уровня качества и результативности работы, а также самой высокой в компании динамики профессионального развития. Достижения оцениваются посредством полугодовых мониторингов, слово имеют руководители, а также менеджеры других подразделений, с которыми сотрудники взаимодействуют при выполнении рабочих задач; при этом учитывается мнение подчиненных. В лидеры по профессиональному росту и динамике развития выходит, как правило, чуть больше 10 процентов сотрудников компании. Креативный класс у нас — это динамичная среда: его состав постоянно обновляется, поскольку однажды «зачисленные» в креативный класс, но не показавшие высоких результатов к следующему мониторингу, то есть через полгода, вынуждены сделать шаг назад. Такой подход развивает в людях творческое начало, стимулирует смелые идеи и творческие решения в повседневной работе. Например, крупнейший в России фармацевтический дистрибутор искал способ сэкономить на транспортной логистике; к этому его вынуждала работа на низкомаржинальном рынке. Изучив ситуацию, команда КРОК нашла способ оптимизировать всю цепочку продаж и технологии, решающие эту задачу. Таким образом был найден новый партнер, производитель ряда новых для компании технологий, а также технологическое решение, позволившее автоматизировать прогнозирование продаж по 15 тысячам ассортиментных позиций, закупаемых у 650 поставщиков. В итоге оборачиваемость товарного запаса заказчика выросла, а его расходы сократились.

Простор для творчества есть в каждом проекте. Например, при внедрении в страховой компании «Ингосстрах» новой системы хранения данных на необыкновенно быстрой технологии флеш наши специалисты предложили заказчику новый способ упрощения процесса, за счет чего удалось на 15 процентов повысить эффективность использования емкости системы.

Пример креативного подхода мы наблюдали и при реализации проекта по сбору задолженностей одного российского банка. Данные клиентов там обрабатывались вручную, и заказчик затеял проект по внедрению автоматической системы исходящих звонков. В ходе ее внедрения специалисты нашей компании выявили, что функционал существующей системы IVR (речевого интерактивного взаимодействия) заказчика был весьма ограничен и не мог обрабатывать запросы клиентов. Было принято решение расширить возможности предоставления информации клиентам без соединения с оператором. В результате такой инициативы интенсивность звонков увеличилась в четыре раза, а сумма возврата долгов выросла на 20 процентов.

Представители креативного класса выходят за привычные рамки, развиваются с рекордной скоростью и вдохновляют на это окружающих. Когда такие вдохновители участвуют в проекте, их присутствие побуждает остальных членов рабочей команды искать новые подходы и добиваться высоких целей.

Борис Бобровников,

генеральный директор компании КРОК

Предисловие

С помощью этой книги я попытался объяснить те ключевые, глубинные факторы, под влиянием которых на протяжении последних нескольких десятилетий происходит трансформация экономики и культуры. Когда в конце 1999-го — начале 2000 года я приступил к ее написанию, то был поражен тем, как много внимания уделяется поверхностным переменам. Я же хотел сфокусироваться на долгосрочных, поистине тектонических процессах, меняющих то, как мы живем и работаем. Мне казалось, что мир переживает период наиболее радикальных перемен со времен промышленной революции. И дело было не только в том, что интернет, новые технологии и даже глобализация в корне изменили нашу работу, жизнь и места проживания, хотя все это действительно очень важно. Под поверхностью протекал почти никем не замеченный глубинный процесс — формирование такого значимого экономического фактора, как креативность, а также рождение нового социального класса — креативного.

На креативный класс, охватывающий представителей науки и технологий, искусства, СМИ и культуры, а также включающий в себя интеллектуальных работников и представителей самых разных профессий, приходится почти треть трудовых ресурсов на всей территории США, а во многих городах страны этот показатель еще выше. Именно появление этого нового класса и креативности как экономического фактора было тем глубинным процессом, который положил начало многим на первый взгляд второстепенным, побочным тенденциям, свидетелями которых мы стали, — от возникновения новых отраслей экономики и направлений бизнеса до изменения того, как мы живем, работаем и потребляем материальные блага. Этот процесс повлиял даже на ритмы, закономерности, желания и надежды, определяющие нашу повседневную жизнь.

За время, прошедшее после выхода первого издания книги, произошли события, которые потрясли весь мир, — от взрыва технологического пузыря и террористических атак 11 сентября 2001 года до экономического и финансового кризиса 2008 года. Любое из этих событий могло бы нарушить или даже повернуть вспять те тенденции, о которых шла речь в книге. Тем не менее они стали еще более глубокими. В тот период, когда уровень безработицы в США достиг 10 процентов, незанятость среди представителей креативного класса не превышала 5 процентов. В конце 2001 года на сайте LinkedIn появилось сообщение, что для описания своих качеств члены социальной сети чаще всего используют слово «креативность» [1]. В блоге TechCrunch об этом было сказано следующее: «В период высокого уровня безработицы, когда обычная работа может быть автоматизирована или передана сторонним подрядчикам, творческие навыки по-прежнему востребованы и ценятся очень высоко. Все мы хотим стать частью креативного класса программистов, дизайнеров и интеллектуальных работников. В прошлом этот термин применялся по отношению к художникам и писателям. Сейчас он означает стабильность работы» [2]. Креативный класс стал поистине глобальным: на его долю приходится от трети до половины трудовых ресурсов в развитых странах Северной Америки, Европы, Азии и других странах мира.

Многое из того, что казалось поразительно новым и необычным, когда я работал над первым изданием книги (и что вызвало столь бурную реакцию моих критиков), теперь стало нормой. Многие мои идеи, когда я впервые написал о них, были объявлены абсурдными, в том числе предположение, что талантливые люди предпочитают жить в крупных городах, а не в пригородах; что центры крупных городов составляют конкуренцию так называемым нердистанам (пригородным технопаркам) в качестве места для талантливых специалистов и высоких технологий; что старые города начинают возвращать себе позиции, которые они уступили в свое время городам Солнечного пояса[1], возникшим в период экономического бума. Десятилетие спустя все эти идеи считаются в той или иной степени нормой.

Десять лет назад многие критики отвергли мою идею о том, что высокий уровень развития музыкальной индустрии в регионе зачастую свидетельствует о наличии базовых предпосылок для формирования в этой местности столь ценного стремления к технологическим инновациям и экономическому развитию. Какое отношение, презрительно фыркали они, это вообще может иметь к развитию экономики?

Меня подвергли резкой критике за идею о том, что разнообразие (открытый доступ для разных людей, независимо от гендерной и расовой принадлежности, национальности, сексуальных предпочтений или даже обычной эксцентричности) — это не частное преимущество, а экономическая необходимость. Я получил в какой-то мере скандальную известность, предположив, что заметное присутствие гомосексуалистов в городе можно рассматривать как основной индикатор повышения стоимости жилья и развития передовых технологий. Уже само это предположение вызвало возмущение у некоторых людей; они обвиняли меня в чем угодно, начиная с того, что я ставлю пресловутую телегу перед лошадью, и заканчивая тем, что я пытаюсь разрушить основы традиционной семьи и даже иудеохристианской цивилизации в том виде, в каком мы ее знаем. В настоящее время общественное мнение стало более терпимым к однополым бракам; кроме того, результаты исследований все чаще подтверждают наличие связи между разнообразием, инновациями и экономическим ростом.

Перечитывая написанные в то время страницы об отмене дресс-кода, введении свободного графика работы, уважении к разнообразию и тех меритократических ценностях, которые творческие люди привносят в рабочую среду и общество в целом, я недоумевал: из-за чего, собственно говоря, поднялся тогда весь этот шум? Все эти вещи сегодня считаются нормой и столь широко распространены, что легко забыть о том, насколько новым и смелым все это казалось когда-то — и сколько экспертов готовы были поручиться своей репутацией за то, что это всего лишь преходящие тенденции и что после следующего падения индекса NASDAQ[2] люди стряхнут пыль со своих костюмов и снова будут ходить на работу как принято. Однако времена героев сериала Mad Men[3] не вернутся, они остались в прошлом и давно забыты, подобно древнему величию Тары[4].

Меня обвинили в том, что я неверно решаю дилемму причины и следствия, заявляя, что секрет создания регионов с более благоприятной и динамичной средой обитания заключается не в привлечении компаний разными привилегиями и налоговыми льготами, а в формировании «человеческого климата», способного заинтересовать людей с разнообразными талантами, открывающими путь к истинному процветанию. Надо мной откровенно смеялись, когда я раскритиковал традиционный подход к реконструкции центральных городских районов посредством строительства спорткомплексов, безликих торговых кварталов и торговых центров. Вместо этого я предложил более простой, менее дорогостоящий путь к возрождению этих районов посредством улучшения городской среды за счет небольших инвестиций в самые разные объекты, от парков и велосипедных дорожек до искусственных сооружений на улицах, что позволило бы улучшить жизнь людей, повысить ее качество на базовом уровне и создать открытое, активное, разноплановое сообщество живущих там людей. Общепринятая точка зрения гласила, что вся эта «роскошь и излишества» — всего лишь продукт экономического развития, а не фактор, который его стимулирует. Сегодня, десять лет спустя, прогрессивные города (как большие, так и маленькие) активно восстанавливают заброшенные прибрежные и промышленные районы, превращая их в парки и зеленые зоны. При этом происходит перестройка пригородов, которые становятся более благоприятными и пригодными для жизни благодаря прокладке новых транспортных маршрутов, поддержке местной культуры и искусства, а также развитию удобных для пешеходов центров небольших городов, обладающих всеми преимуществами мегаполисов.

Наряду с возрождением городов и увеличением плотности населения в пригородах наступление креативной эпохи ознаменовало вновь обретенное уважение к таким аспектам городской жизни, как пригодность для проживания и устойчивое развитие. Это, в свою очередь, неразрывно связано с более глубокими переменами. Стремление к созданию чистой и зеленой среды проистекает из базового этоса[5], лежащего в основе креативной экономики. Тогда как программа охраны окружающей среды осуществляется ради сохранения природных ресурсов, креативная экономика ориентирована на то, чтобы максимально задействовать (и не тратить впустую) человеческие ресурсы и таланты. Старая фордистская промышленная система была основана на эксплуатации людей и природы. Рабочие выполняли однообразные, изнуряющие операции до тех пор, пока не доходили до полного физического и морального истощения; окружающая среда использовалась в качестве источника ресурсов, которые извлекались из земли, а также в качестве бездонного хранилища отходов производства. В 1960-х годах, когда начали появляться технологически развитые отрасли, повысилось значение такого фактора производства, как способности и потенциал человека. Промышленное производство постепенно переходило от нулевых материальных запасов к полному отсутствию дефектов, а со временем и к нулевым выбросам вредных веществ в атмосферу. Отходы производства стали врагом рода человеческого, как и должно быть. Креативный этос требует развития и рационального применения всех наших природных и человеческих ресурсов.

Некоторые назвали саму концепцию креативного класса элитарной, обвинив меня в том, что я отдаю ему предпочтение перед другими классами, и провозгласив меня «неолибералом с наивной оптимистической верой в силу рынка». Уверяю вас, это не соответствует истине. Основной тезис моей аргументации достаточно прост, но крайне важен: в каждом человеке есть творческое начало. Креативный класс действительно пользуется огромными преимуществами, и признать факт — не значит одобрить его. Перед нами стоит важная задача — раскрыть творческую энергию, талант и потенциал во всех остальных людях, или, другими словами, создать общество, которое высоко ценит и развивает врожденную креативность, этот поистине неисчерпаемый источник внутри каждого из нас. Ученые любят говорить, что они «стоят на плечах гигантов». На их плечах стоим все мы. Как биологический вид мы опираемся не только на коллективную креативность современников, но и на творческую способность тех, кто жил до нас. В свое время Маркс сказал, что именно коллективный характер физического труда сделал пролетариат универсальным классом. Однако от всех остальных видов нас действительно отличает коллективная креативность — то, что дано нам от рождения и что есть у каждого из нас.

По существу, социокультурное разнообразие и создание равных возможностей — не просто нравственный императив. Креативность невозможна без разнообразия: это великий уравнитель, отменяющий все те социальные категории, к которым мы себя относим, будь то пол, расовая принадлежность или сексуальная ориентация. Именно поэтому города и регионы, в которых формируется атмосфера открытости и непредвзятости, получают самые значительные экономические преимущества. Главное — не ограничивать или не менять в корне достижения креативного класса, а сделать их доступными для всех, создав более открытое, многообразное креативное общество, обеспечивающее социальную вовлеченность и полноценное использование способностей всех его членов.

Тем не менее сейчас, когда я пишу эти строки, все обстоит далеко не так хорошо, как хотелось бы: огромный потенциал креативной эпохи по-прежнему остается нереализованным.

Примерно через шесть лет после публикации первого издания этой книги начался стремительный обвал экономики. Экономический кризис 2008 года был не просто кризисом Уолл-стрит, вызванным рискованными операциями банков, безответственными финансовыми спекуляциями и выдачей чрезмерного количества кредитов на жилье и потребительские товары, хотя все эти факторы сыграли свою роль. Этот кризис носил более глубокий характер и был обусловлен старым фордистским порядком и тем образом жизни, который он создал. Собственно говоря, этот кризис ознаменовал конец старого порядка и начало нового. Вот что сказал об этом лауреат Нобелевской премии Джозеф Стиглиц в 2011 году:

Потрясение, которое мы сейчас переживаем, напоминает испытания, выпавшие на нашу долю 80 лет назад, во время Великой депрессии, и вызванные аналогичными обстоятельствами. Тогда, как и сейчас, мы столкнулись с развалом банковской системы. Но тогда, как и теперь, развал банковской системы отчасти стал следствием более глубоких проблем. Даже если мы правильно отреагируем на это потрясение (крах финансового сектора), полное оздоровление экономики потребует не менее десяти лет. При самых благоприятных условиях нас ждет длительный экономический спад. Если же мы отреагируем неправильно, как уже бывало в прошлом, период экономического спада окажется еще длиннее, а у аналогии с Великой депрессией появится новое, трагическое, измерение [3].

Сейчас мы находимся на странном промежуточном этапе: старый порядок рухнул, а новый еще не сформировался. Какими бы высокими ни были сборы, взимаемые в стране в процессе глобального аутсорсинга, как бы несоразмерно велик ни был доход от умственного труда по сравнению с доходом от труда физического, мы не можем повернуть время вспять. Старый порядок разрушен; попытки спасти его, вдохнуть в него новую жизнь или как-то поддержать встретят свой конец на свалке истории. Сегодня формируется новый глобальный экономический порядок, но он все еще заточен в хрупкий панцирь старого, со всеми свойственными ему устаревшими, расточительными, зависящими от нефти, беспорядочными, разрушительными аспектами жизни.

Подобно другим эпохальным переменам, этот процесс состоит из испытаний и трудностей, в нем есть победители и побежденные. В действительности он даже обострил и углубил экономический, социальный, культурный и географический разрыв, который разделяет общество на классы, — разрыв между странами, а также разрыв, имеющий место в регионах, городах и пригородных зонах.

Такие крупномасштабные перемены происходят на протяжении длительного периода, минимум десять лет или даже больше, — во всяком случае так утверждают Кеннет Рогофф и Кармен Рейнхарт в книге This Time Is Different: Eight Centuries of Financial Folly[6]. Насколько я могу судить, кризис, который мы сейчас переживаем, вполне сопоставим с Паникой и Долгой депрессией 70-х годов XIX столетия, а также с Великой депрессией 30-х годов ХХ столетия, на преодоление которой ушло лучшее время целого поколения [4].

Если такая экономическая перезагрузка требует усилий целого поколения, то для создания более устойчивой, полностью согласованной социально-экономической системы может понадобиться еще больше времени. Многие придают важное значение общественному договору, концепция которого возникла в период «Нового курса» и после Второй мировой войны, но при этом забывают, что данная концепция развивалась больше столетия и была продуктом длительной борьбы. Понадобится около семидесяти, восьмидесяти или даже ста лет, прежде чем изменения в обществе приблизятся к уровню экономических преобразований и будут созданы новые, более надежные институты, которые лягут в основу процветания широких слоев общества. В ретроспективе исторический процесс всегда кажется более линейным, чем на самом деле. Мы забываем об отклонениях, фальстартах и тупиках — о крахе Парижской коммуны в 1871 году, о том, как Веймарская республика прекратила свое существование после прихода к власти Гитлера, как революционное государство Троцкого деградировало до сталинских гулагов.

Формирование нового социально-экономического порядка — палка о двух концах. С одной стороны, оно высвобождает в людях поразительную энергию, указывая путь к небывалому росту и процветанию, а с другой — влечет за собой огромные испытания и неравенство. Мы находимся в самом разгаре трудного и опасного процесса, многие аспекты которого остаются неизвестными. Мы часто забываем о том, что рождение чего-то нового — рискованное дело, чреватое серьезными последствиями. Я искренне надеюсь, что на этот раз глубокое понимание нового порядка позволит нам ускорить процесс преобразований.

Тем не менее новый порядок не возникнет автоматически. Его создание требует новых институтов, нового общественного договора и нового образа жизни. Мы должны переключить внимание с экономического роста, который характеризуется количеством строящихся жилых домов, объемом продаж автомобилей, уровнем потребления энергоресурсов и другими сугубо материальными показателями, на всеобщее и устойчивое благосостояние и счастье всех людей. Необходимо совершить переход от образа жизни, при котором высоко ценится потребление и наша идентичность определяется по фирменным знакам купленных продуктов, к образу жизни, способствующему развитию наших талантов и индивидуальности, обретению смысла в работе и других значимых видах деятельности. Зарождающаяся креативная экономика должна открыть путь к формированию поистине креативного общества — более справедливого, равноправного, устойчивого и процветающего. Именно от этого зависит наше экономическое будущее.

На этот раз, вероятно, впервые за всю историю человечества, экономическая логика на нашей стороне. В креативную эпоху процветание раскрывает человеческий потенциал. А его полная реализация возможна только в том случае, если каждый работник, каждый гражданин получает признание и поддержку как источник творчества, если создаются все условия для развития талантов людей, их страстное служение своему делу используется на благо общества, а их вклад получает достойное вознаграждение.

В Соединенных Штатах Америки на пути к достижению этой цели стоит серьезное препятствие — огромный рост неравенства. Такое неравенство — следствие явного разрыва между экономическими возможностями, имеющимися в распоряжении разных социальных классов. Рабочий класс потерял значительную долю работы, которая в прошлом оплачивалась очень высоко. Кроме того, произошло разделение рынка труда на два сегмента: высокооплачиваемая работа для квалифицированного креативного класса и низкооплачиваемая, неквалифицированная работа в сфере обслуживания, такая как приготовление пищи, медицинский уход на дому и розничная торговля, где занято более 60 миллионов американцев (45 процентов всей рабочей силы). Единственный путь дальнейшего развития состоит в том, чтобы сделать любую работу творческой, поощряя креативность и используя человеческий потенциал в сфере обслуживания, промышленности, сельском хозяйстве и любых других областях деятельности человека. Мы забываем о том, что в свое время работа в производственной отрасли была далеко не лучшей. Уильям Блейк называл английские фабрики сатанинскими мельницами, а Маркс сетовал на ужасную эксплуатацию рабочего класса. Общими усилиями, посредством создания новых институтов, мы сделали такую работу более привлекательной. Важную роль в этом сыграл институт общественных договоров, который был введен в развитых странах в послевоенный период для обеспечения достойной оплаты труда работникам и социальных гарантий малоимущим (против чего открыто выступали влиятельные деловые круги).

На момент публикации этой книги США наряду с некоторыми другими странами резко выделяются на общем фоне: во многих развитых странах более высокий уровень инноваций и креативности неразрывно связан с меньшим неравенством. В последней главе книги приводятся доводы в пользу того, что новый общественный договор — креативный — может превратить креативную экономику в справедливое и творческое общество, в котором благополучие и процветание доступны каждому.

Ключевые институты и инициативы будут формироваться не только под влиянием экономических механизмов, но и, как всегда, под влиянием человеческого фактора. Это будет результат решений, принимаемых политической властью. А креативный класс выступает сегодня в качестве мобилизующей силы — ведущей, стоящей во главе социальных, культурных и экономических перемен. Однако, как отмечалось еще в первом издании книги, существует одна проблема: у креативного класса нет классового сознания. Рабочий класс индустриальной эпохи формировался на основе прочных связей и был сосредоточен на заводах и в городских районах с высокой плотностью населения. Напротив, креативный класс — это крайне индивидуалистическая и даже разобщенная социальная группа. До настоящего момента ее членам было вполне достаточно личного совершенствования, заботы о здоровье, ухода за своими домами и квартирами и поиска новых впечатлений. Большинство представителей креативного класса разделяют либеральные взгляды, но слово «солидарность» все же к ним неприменимо.

И тем не менее креативный класс находится в авангарде процесса, который политолог Рональд Инглхарт назвал переходом к «постматериалистической политике», — другими словами, переходом от системы ценностей, в основе которой лежит удовлетворение насущных материальных потребностей, к такой системе ценностей, в которой особое внимание уделяется чувству сопричастности, самовыражению, благоприятным возможностям, качеству окружающей среды, а также разнообразию и качеству жизни [5]. Безусловно, этому новому классу свойственны свои разграничения, а его представители не вписываются в традиционный политический спектр «левые — правые». Однако его ценности носят сугубо меритократический характер. Многих представителей этого класса возмущает неравенство возможностей и отталкивает система, направленная против большинства членов общества и нерационально расходующая природные и человеческие ресурсы. Такие установки и порывы и есть тот политический настрой, который можно использовать и который уже используется для того, чтобы изменить ситуацию к лучшему.

Пресловутый экономический кризис и вопиющее неравенство современности пробудили ряд дремлющих политических сил, о чем свидетельствует волна восстаний, захлестнувшая арабский мир весной и летом 2011 года, а также удивительный резонанс, полученный глобальным движением Occupy («Захвати»). Теперь нелепо даже вспоминать, что в свое время сторонники новой экономики считали себя нарушителями существующего порядка. Если их высокопарные заявления о преобразовании капитализма были в основном не более чем фантазиями, то бунтарская сила, которую пробуждает становление креативного класса, поистине неудержима. Как сказал великий историк Эрик Хобсбаум, Арабская весна[7] и «Захвати Уолл-стрит»[8] — это скорее движения креативного, а не традиционного рабочего класса. «Традиционные левые ориентированы на общество, которого больше не существует или которое становится банкротом, — отмечал он. — Они верили, что массовое рабочее движение — носитель будущего. Однако в эпоху деиндустриализации такой возможности больше нет. В наше время самым эффективным может стать массовое движение, сформированное из представителей обновленного среднего класса, в частности огромного контингента студентов» [6].

Безусловно, традиционные рабочие движения по-прежнему обладают большим потенциалом и должны быть частью всеобщего движения за социальные преобразования. Однако движущая сила перемен — это креативный класс: художники и представители других творческих профессий, студенты и профессионалы из разных областей деятельности. Интернет, Facebook, Twitter и другие социальные медиа в значительной мере способствуют развитию этих движений, но они формируются и в реальном физическом пространстве — в самых разных местах, от площади Тахрих до Зукотти-парка[9]. В первом издании книги я приводил доводы в пользу того, что место окажется более важным фактором экономики и идентичности. По всей вероятности, оно придет на смену заводам и другим промышленным предприятиям в качестве центра сосредоточения классовой борьбы и станет в наше время стержнем разделения и мобилизации социальных классов. Но я не мог предвидеть, что мобилизация новых общественных движений будет происходить в столь многих местах одновременно. Вопрос даже не в том, что их ждет — успех или провал. Совокупность таких факторов, как место, социальные медиа и креативный класс, станет точкой опоры для будущих общественных движений, которые превратятся в источник энергии и силы, необходимой для экономических и социальных преобразований.

Наше время, как и другие периоды великих перемен, исполнено трудностей, потрясений и испытаний. Но я смотрю в будущее с оптимизмом. Не хочу показаться человеком, придерживающимся крайне детерминистских взглядов, но все же базовая логика экономики и социального прогресса на нашей стороне. Присущее человеку творческое начало — самая впечатляющая преобразующая сила, на которую в той или иной мере может опереться каждый из нас. Следовательно, хотя процесс формирования нового порядка и нового социального класса сопряжен с серьезными проблемами, в нем заложены и возможности для их решения.

С учетом всего этого накануне десятой годовщины публикации первого издания книги, которую вы сейчас держите в руках, в издательстве BasicBooks мне предложили пересмотреть и привести его в соответствие со временем. Эта книга — не просто дополненное, а полностью пересмотренное и исправленное издание. Мы с моей командой тщательно проработали каждую главу и переписали почти все, до последнего слова. Я проанализировал результаты десятков научных исследований, проведенных нами за эти десять лет, а также материал трех серьезных книг, написанных за этот период: The Flight of the Creative Class («Взлет креативного класса»), Who’s Your City? и The Great Reset[10], — и включил в новое издание самые важные идеи. Кроме того, в этой книге я привел высказывания многих коллег, чья работа дополняет мои исследования, и попытался ответить на замечания критиков.

С помощью Кевина Столарика, Шарлотты Мелландер и других членов моей исследовательской команды я обновил в главе 3 все данные о креативном и других классах, включив в них информацию до 2010 года и продлив исторический временной ряд до 1800-го. Кроме того, в главе 3 представлен краткий анализ результатов последних исследований в области демографического состава креативного класса и характерных для него профессий, а также результаты других исследований, проведенных после выхода в свет первого издания книги. Я обновил все данные, касающиеся креативного класса и трех «Т» экономического развития (технология, талант и толерантность), по всем городским агломерациям США. Этот материал можно найти в главах 11 и 12, в которых также приведены результаты новых эмпирических исследований.

Все главы первого издания книги полностью пересмотрены и обновлены, а некоторые из них объединены. В частности, главы 2 и 3 («Креативный этос» и «Креативная экономика») вошли в одну главу 2 под названием «Креативная экономика», а главы 7 и 8 («Профессионалы без галстука на работе» и «Управление креативностью») сведены в одну главу под названием «Без галстука». Несколько других глав получили новые названия.

В книге появилось пять совершенно новых глав. В главе 13 («Глобальный охват») речь идет о результатах моих исследований и исследований других специалистов, изучающих распространение креативного класса во всем мире. В ней также представлены данные о креативном классе и трех «Т» экономического развития в более чем ста странах мира, а кроме того, анализируется глобальное влияние креативного класса на различные аспекты жизни общества: инновации, экономическую конкурентоспособность, неравенство и счастье. Некоторым странам (особенно Скандинавского полуострова и Северной Европы) свойственно высокое развитие креативного класса при низком уровне неравенства. Их опыт наглядно демонстрирует, что путь к процветанию, основанный на принципах высокой морали, действительно возможен. Глава 14 опирается на результаты крупного исследования, которое я провел вместе с Институтом Гэллапа, а также на качественную информацию, полученную в ходе изучения примеров из практики и этнографических исследований, что позволяет еще глубже понять основные аспекты и факторы, определяющие «качество места».

Две новые главы посвящены стойким и постоянно углубляющимся экономическим, социальным и географическим противоречиям, которые по-прежнему создают множество проблем в обществе. В главе 16 анализируется география неравенства в городах и городских агломерациях США и раскрывается роль передовых технологий, класса, расовой принадлежности и бедности в возникновении неравенства. В главе 17 («Роль социальных классов») показано, что, несмотря на прогнозы относительно формирования более динамичного бесклассового общества, социальные классы, по-прежнему являясь несомненно влиятельной силой, определяют все аспекты нашей жизни — от экономических возможностей и политических альтернатив до здоровья, хорошей физической формы и счастья.

Последняя глава тоже относится к числу новых. Я назвал ее «В каждом человеке есть творческое начало», чтобы подчеркнуть, что считаю эту концепцию принципиально важной. В ней говорится о том, что для трансформации экономики и общества необходимо создать совершенно новые институты. Кроме того, в этой главе сформулировано шесть основных принципов нового общественного договора нашего времени. Если логика экономического развития (которое требует креативности в самых разных ее проявлениях) на нашей стороне, то непрерывная социальная и политическая мобилизация креативного класса и других сегментов общества обеспечит для этого практический стимул. После того как все это будет реализовано на практике, новая эпоха всеобщего процветания станет поддерживать огонь в очаге творчества, который кроется внутри каждого из нас. Мы действительно сможем обеспечить не только стабильное экономическое развитие, но и лучшую жизнь, наполненную смыслом и приносящую истинное удовлетворение. Однако это возможно лишь в случае, если нам удастся вскрыть огромный резервуар человеческого потенциала, который не получал раньше должного внимания и не использовался в полной мере.

Предисловие к первому изданию книги

В этой книге речь идет о формировании нового социального класса. Если вы ученый или инженер, архитектор или дизайнер, писатель, художник или музыкант, если творчество — важнейший элемент вашей работы в сфере бизнеса, образования, здравоохранения, права или любой другой области, значит, вы тоже принадлежите к креативному классу. Этот класс, насчитывающий 38 миллионов человек (более 30 процентов трудовых ресурсов страны), всегда был и останется источником глубоких, кардинальных перемен в наших подходах к работе, ценностях и стремлениях, а также в самой структуре нашей повседневной жизни.

Подобно другим классам, суть нового социального класса определяет экономика. Феодальная аристократия черпала свою власть и идентичность из контроля над землей и людьми, право на которых передавалось по наследству, а буржуазия — из того, что занималась торговлей и владела фабриками. Точно так же креативный класс определяет свою идентичность на основе того, что его представители — носители творческого начала. Поскольку способность к творчеству — движущая сила экономического роста, креативный класс по степени влияния занял в обществе господствующее положение. Только глубокое понимание процесса становления и ценностей нового класса позволит нам постичь суть радикальных и на первый взгляд не связанных между собой перемен, происходящих в обществе, и приступить к более грамотному формированию будущего.

Как и многие другие, эта книга не появилась на свет в полностью готовом виде. Напротив, мои идеи развивались постепенно, шаг за шагом, с того, что я видел и слышал и что противоречило общепринятому мнению. В рамках работы над темой регионального экономического развития я пытаюсь определить, под влиянием каких факторов некоторые города и регионы развиваются и процветают, тогда как другие отстают. Один из самых распространенных стереотипов основывается на том, что секрет экономического роста состоит в привлечении и удержании компаний (причем чем больше компания, тем лучше), поскольку они создают рабочие места, а люди едут туда, где есть работа. В 1980–1990-х многие города Соединенных Штатов Америки и других стран мира пытались превратить себя в некое подобие Кремниевой долины посредством строительства высокотехнологичных офисных парков или формирования фондов венчурного капитала. Их план сводился к тому, чтобы создать благоприятные условия для открытия новых компаний в сфере высоких технологий или, в упрощенном варианте, переманивать молодые стартапы из других городов. Однако вскоре стало очевидно, что такой подход не работает.

Я увидел это собственными глазами в 1990-х годах на примере компании Lycos, созданной при Университете Карнеги — Меллон. Технология поиска в интернете была разработана Lycos в Питсбурге. Позже компания перевела свой офис в Бостон, чтобы получить доступ к большому резерву квалифицированных менеджеров, специалистов по передовым технологиям и бизнесменов. Переезд компаний происходил систематически, причем не только в Питсбурге, но и в других городах. Начался отток технологий, компаний и даже венчурного капитала из небольших городов в те места, где cобралось больше талантливых, креативных людей. Я с удивлением обнаружил, что процесс обратился вспять: не люди переезжают туда, где есть работа, а компании переводят свои офисы или открываются в тех местах, где больше квалифицированных специалистов.

Почему сложилась такая ситуация? Это и было главной загадкой, разгадка которой привела к написанию этой книги. Поскольку мне не нравилась ограниченность устоявшихся стереотипов, а также текущая практика экономического развития, я начал расспрашивать людей о том, как они выбирают, где им жить и работать. Вскоре я понял, что они не переезжают куда-либо только для того, чтобы получить там работу. Решения относительно выбора места жительства в значительной мере зависели от того, в каком образе жизни они заинтересованы, а их интересы, как выяснилось, выходили далеко за рамки тех стандартов качества жизни, о важности которых твердят многие эксперты.

Затем произошло нечто удивительное. В 1998 году я познакомился с Гэри Гейтсом, который учился тогда в докторантуре Университета Карнеги — Меллон. Когда я изучал вопрос, как компании из сферы высоких технологий выбирают места для размещения офисов, а талантливые люди — места для проживания, Гейтс исследовал закономерности расселения гомосексуалистов. Мой список мест с повышенной концентрацией высокотехнологичных компаний поразительно напоминал его список мест с высокой концентрацией гомосексуалистов. Когда мы вместе тщательнее проанализировали статистические данные этих двух списков и сравнили их, то обнаружили высокий уровень корреляции между его гей-индексом и моими критериями развития высоких технологий. Другие показатели, в том числе индекс богемности (показатель плотности региона по населенности художниками, писателями и музыкантами), дали аналогичные результаты. Я пришел к выводу, что не только компании стимулируют экономический рост. Он происходит в тех местах, которые характеризуются толерантностью, социокультурным разнообразием и созданием благоприятных условий для реализации творческого потенциала, поскольку именно в таких местах хотят жить творческие люди всех типов. Хотя некоторые представители научных кругов были озадачены моими выводами, меня поразило, насколько быстро руководители городского и регионального уровней принялись использовать мои показатели и индикаторы при разработке стратегий развития.

В ходе дальнейших исследований я понял, что происходит нечто более серьезное. Хотя большинство экспертов по-прежнему считали передовые технологии движущей силой масштабных перемен в обществе, я убедился в том, что в наше время поистине фундаментальные изменения связаны с менее заметными переменами в образе жизни и деятельности, которые постепенно приводят к серьезным сдвигам на рабочих местах, в проведении досуга, местной общине и повседневной жизни. Этот процесс перемен охватил буквально все: от образа жизни, к которому мы стремимся, до подходов к планированию времени и выстраиванию отношений с другими людьми. Безусловно, все эти изменения были связаны общей нитью, в качестве которой выступала креативность как главный источник экономического роста и формирования нового креативного класса.

Несмотря на наступившую в конце 1990-х экономическую эйфорию, для меня становилось все более очевидным, что зарождающаяся креативная экономика — это динамичная и неустойчивая система, с одной стороны, волнующая и раскрепощающая, а с другой — создающая в обществе разрыв и напряженность. Мои выводы были подкреплены потрясшими весь мир событиями, которые произошли, пока я писал эту книгу. Сначала лопнул пузырь фондового рынка, затем резко упал курс акций технологических компаний, после чего наступила рецессия 2000 года. Все это положило конец наивному оптимизму так называемой новой экономики и безосновательной вере в то, что передовые технологии — это магический эликсир, который сделает нас богатыми, устранит экономические и решит неотложные социальные проблемы. Резкое падение индекса NASDAQ послужило первым сигналом: пришла пора серьезнее отнестись к происходящему.

Затем случились трагические события 11 сентября 2001 года. Для меня и большинства людей это ужасное нападение на Соединенные Штаты Америки стало мощным сигналом тревоги. Оно не только показало нашу уязвимость, но и помогло понять, что многие из нас, особенно представители креативного класса, жили все это время в мире собственных забот, эгоистично преследуя узкие цели и не думая о других людях или общих социальных проблемах. Мы стали самовлюбленными, а наша жизнь — бесцельной, но в то же время в нас нарастало недовольство тем, что с нами происходит.

На этом этапе я столкнулся с большим парадоксом. Работая над описанием становления и влияния креативного класса, я с удивлением обнаружил, что его представители не воспринимают себя как класс — сплоченную группу людей с общими характеристиками и интересами. В прошлом, во времена великих перемен, зарождающиеся классы объединялись, чтобы выработать новые социальные механизмы и направить общество по определенному пути. Однако с этой группой ничего подобного не происходило. В итоге мы оказались в странной ситуации, когда в Америке господствующий класс (захвативший центры власти в промышленности, средствах массовой информации и правительстве, а также в сфере искусства и массовой культуры) фактически даже не знает о своем существовании, а значит, не способен оказывать сознательное влияние на жизнь общества, во главе которого, по сути, стоит.

Креативный класс обладает достаточной властью, талантом и численностью, для того чтобы сыграть большую роль в преобразовании мира. Его представители (по существу, все общество) имеют возможность превратить свою склонность к самоанализу и переоценке ценностей в реальную деятельность, направленную на более масштабное обновление и трансформацию социума. История показывает, что устойчивые социальные перемены происходят не в периоды экономического бума, как было в 20-х и 90-х годах ХХ столетия, а в периоды кризиса и сомнений, как случилось в 30-х годах и происходит в наши дни. Перед нами стоит задача создать новые формы социальной сплоченности, соответствующие новой креативной эпохе (старые уже не работают, поскольку больше не подходят тем людям, которыми мы стали), а затем приступить к реализации общего видения лучшего и более благополучного будущего для всех нас.

На деле все не так просто. Для того чтобы достичь истинной социальной сплоченности, креативный класс должен предложить представителям других классов реалистичное видение способов улучшения жизни либо посредством участия в креативной экономике, либо хотя бы посредством использования некоторых ее выгод. Если он не предпримет всех этих действий, и без того постоянно углубляющиеся социально-экономические противоречия станут еще значительнее. Боюсь, это приведет к тому, что наша жизнь на вершине несчастливого общества будет далеко не безоблачной.

Креативному классу пора повзрослеть и взять на себя ответственность. Но сначала мы должны понять, кто мы такие.

Введение

Глава 1

Трансформация повседневной жизни

Здесь что-то происходит, но ты не знаешь, что именно — не так ли, мистер Джонс?

Боб Дилан

Давайте проведем мысленный эксперимент. Возьмем обычного человека 1900 года и перенесем его в 1950-е. А затем возьмем кого-либо из 1950-х и перенесем его в стиле Остина Пауэрса[11] в настоящее время. Как думаете, кому перемены покажутся более заметными?

На первый взгляд ответ очевиден. Человека, который жил на рубеже столетий и попал в 1950-е годы, поразил бы мир, полный непостижимых технологических чудес. Вместо конных экипажей он увидел бы улицы и автомагистрали, запруженные автомобилями, грузовиками и автобусами. В больших городах на горизонте выстроились в ряд огромные небоскребы; через реки и заливы, которые раньше можно было пересечь только на пароме, переброшены гигантские мосты. Над головой парят летательные аппараты, перевозящие пассажиров через континенты или океаны всего за несколько часов, — этот путь больше не измеряется днями или неделями. Дома наш путешественник во времени, который перенесся из 1900 года в 1950-е, тоже с трудом освоился бы с незнакомой средой, изобилующей приборами, работающими от электричества, такими как радиоприемник и телевизор, издающий звуки и показывающий движущиеся картинки; холодильник, в котором охлаждаются продукты; стиральная машина, автоматически стирающая одежду, и многое другое. Большой новый супермаркет вытеснил мелких торговцев, предложив покупателям широкий ассортимент обработанных с помощью современных технологий продуктов питания, скажем растворимый кофе и замороженные овощи. Продолжительность жизни существенно увеличилась. Многие болезни, когда-то считавшиеся неизлечимыми, теперь можно предотвратить посредством прививок или вылечить с помощью лекарств. Новизна физической среды, в которой оказался наш путешественник во времени (скорость и мощность бытовых приборов), могла бы совершенно сбить его с толку.

При этом человек из 1950-х сориентировался бы в современной обстановке без особых проблем. Хотя нам нравится думать, что мы живем в эпоху безграничных чудес техники, второй путешественник во времени оказался бы в мире, не так уж сильно отличающемся от того, из которого он прибыл. Он все так же ездил бы на работу на автомобиле. Если бы он ездил на поезде, то, скорее всего, пользовался бы тем же маршрутом и отправлялся бы с той же станции. По всей вероятности, он мог бы даже сесть на самолет в том же аэропорту. Этот путешественник мог бы жить в таком же загородном доме, разве что немного большего размера. Он обнаружил бы больше телеканалов и цветные телевизоры с плоскими экранами, но, по сути, это было бы все то же телевидение, и он даже мог бы посмотреть повтор любимых телепередач, снятых в его время. Этот путешественник знал бы или быстро научился бы пользоваться большинством бытовых приборов — даже персональным компьютером со знакомой раскладкой QWERTY-клавиатуры. На самом деле ему оказались бы знакомы практически все современные технологии, за редким исключением, таким как персональные компьютеры, интернет, CD- и DVD-плееры, банкоматы, беспроводные телефоны, карманные компьютеры и мультимедийные системы, которые можно носить в кармане. Темпы технического прогресса могли бы даже огорчить путешественника во времени, и он спросил бы: «А почему мы еще не покорили межзвездное пространство?» или «Где же роботы?»

Безусловно, если судить только по масштабным, очевидным технологическим переменам, путешественник во времени, переместившийся из 1900 года в 1950-е, увидел бы более крупные изменения, тогда как другой вполне мог бы прийти к выводу, что всю вторую половину ХХ столетия всего лишь мы занимались оптимизацией великих изобретений, так сильно изменивших начало века [1].

Однако чем дольше путешественники из прошлого жили бы в своих новых домах, тем больше они замечали бы менее явные перемены. Когда современные технологии утратили бы свою новизну, каждый из них обратил бы внимание на то, что в его обществе изменились нормы и ценности, а люди начали жить и работать по-другому. В этот момент наши путешественники поменялись бы ролями. Второму оказалось бы гораздо труднее приспособиться к правилам общества, ритму и устройству повседневной жизни.

Человек, живший в начале ХХ столетия, обнаружил бы, что социальная структура мира середины столетия очень напоминает его собственное общество. Если он трудился на заводе, то столкнулся бы с таким же разделением труда и иерархической системой управления. Если бы работал в офисе, то окунулся бы в ту же бюрократию, обнаружил то же продвижение по карьерной лестнице. Он приходил бы на работу в восемь или девять часов утра и уходил бы ровно в пять вечера, а его жизнь оказалась бы четко разделена на дом и работу. Он носил бы костюм и галстук. Большинство его сослуживцев были бы белыми мужчинами. Его ценности и отношения с коллегами по работе практически не изменились бы. На рабочем месте он столь же редко видел бы женщин, за исключением секретарей, и почти никогда не поддерживал бы профессиональных контактов с представителями другой расы. Он бы рано женился, очень быстро завел детей, прожил в браке до конца своих дней и, скорее всего, всю жизнь трудился бы в одной компании. Что касается досуга и развлечений, этот путешественник во времени обнаружил бы, что кинофильмы и телевидение в значительной мере вытеснили театральные постановки, но в остальном активный отдых остался прежним: просмотр матча по бейсболу или боксу и, возможно, игра в гольф. Он стал бы членом клуба или какой-либо общественной организации, соответствующей его социально-экономическому статусу, придерживался бы определенных общественных норм и требовал бы того же от своих детей. Темп его жизни зависел бы от ценностей и требований организаций. Он вел бы жизнь «человека компании», образ жизни которого так точно описывали самые разные авторы, в том числе Синклер Льюис, Джон Гелбрейт, Уильям Уайт и Чарльз Миллс [2].

Второй путешественник во времени был бы весьма озадачен поразительными социокультурными переменами, произошедшими после 1950-х годов. На работе он обнаружил бы новый дресс-код, новый график работы и новые правила. Он заметил бы, что офисные сотрудники одеваются, словно они на отдыхе (в джинсы и рубашки с открытым воротом), и был бы поражен тем, что некоторые из них занимают руководящие посты. У него сложилось бы впечатление, что люди приходят на работу и уходят, когда захотят. У молодых коллег он заметил бы татуировку или пирсинг. Среди руководителей были бы женщины и даже представители других рас. Индивидуальности и самовыражению придавалось бы большее значение, чем подчинению и организационным нормам. Тем не менее поведение всех этих людей показалось бы второму путешественнику во времени на удивление пуританским. Его шутки по поводу разных национальностей все сочли бы плоскими. Курить он смог бы разве что на парковочной площадке, а два мартини, выпитых за обедом, вызвали бы у людей серьезную обеспокоенность. Взгляды и выражения, которые он никогда не счел бы обидными, огорчали бы окружающих. Он постоянно испытывал бы неловкость из-за того, что не знал, как себя вести.

На улице этот путешественник во времени увидел бы намного больше представителей разных этнических групп, чем мог себе вообразить, — выходцев из Азии, Индии, Африки и Латинской Америки, а их поведение показалось бы ему странным и даже неприемлемым. Там были бы супружеские пары, состоящие из людей разных рас, а также однополые пары, которых называют веселым словом «гей». Поведение одних людей показалось бы нашему путешественнику во времени знакомым — например, женщина с коляской делает покупки или офисный работник обедает за стойкой. Но занятия других были бы совершенно для него странными: взрослые мужчины в облегающих спортивных костюмах ездят на велосипедах, сделанных по последнему слову техники, или женщины в одежде, напоминающей нижнее белье, катаются на диковинных роликовых коньках.

Второму путешественнику из прошлого показалось бы, что люди постоянно что-то делают, но работают почему-то не тогда, когда должны. Он был бы поражен тем, что они, с одной стороны, ленивы, а с другой — помешаны на физических упражнениях. Его удивило бы, что они серьезно относятся к своей карьере, но при этом не задерживаются долго на одном месте (неужели никто не работает в одной компании больше трех лет?), что они проявляют заботу о других людях, но одновременно ведут замкнутый образ жизни (что случилось с женскими клубами, ложами Ордена Лосей[12] и лигами игроков в боулинг? Почему не все ходят в церковь?). Хотя физическая среда могла показаться нашему путешественнику во времени знакомой, его ощущения были бы совершенно другими.

Первому путешественнику из прошлого пришлось бы приспосабливаться к значительным технологическим переменам, тогда как второй столкнулся бы с более глубокими и всеобъемлющими преобразованиями. Именно он оказался бы в том времени, когда кардинально меняются образ жизни и картина мира: старый порядок разрушен, а постоянные изменения и неопределенность стали неотъемлемой частью повседневной жизни.

Движущая сила перемен

Что повлекло за собой все эти изменения? Что такого произошло в период с 1950-х до настоящего времени, чего не было до этого? Ученые и специалисты выдвинули множество теорий и высказали самые разные мнения по поводу того, пользу или вред приносят эти перемены. Одни сетовали на исчезновение традиционных социальных и культурных норм, другие говорили о наступлении светлого будущего, основанного главным образом на новых технологиях.

Креативность стала ключевым фактором развития экономики и общества, и в этом истинная движущая сила всех процессов. Как в профессиональной, так и в других сферах жизни сегодня мы выше, чем раньше, ценим творческое начало и более активно способствуем его развитию. Творческий порыв (качество, отличающее человека от других биологических видов) охватил сейчас все в небывалых масштабах. В задачи этой книги входит анализ причин происходящего, а также изучение последствий данных процессов для нашего мира.

Многие утверждают, что мы живем в эпоху информационной экономики, или экономики знаний. Тем не менее в действительности в основе современной экономики лежит креативность. Именно креативность (согласно словарю Уэбстера, это «способность создавать значимые новые формы») стала решающим фактором конкурентного преимущества. Практически во всех отраслях — от автомобилестроения до индустрии моды, от пищевой промышленности до информационных технологий — в долгосрочной перспективе побеждает тот, кто способен творить. Так было всегда, со времен аграрной революции и до эпохи промышленной. Однако за прошедшие несколько десятилетий мы в полной мере осознали происходящее и научились действовать в соответствии с этим новым знанием.

Дин Саймонтон, ведущий ученый в этой области, определяет креативность как акт привнесения в мир чего-то полезного, эффективного и неочевидного, или, как лаконично говорит он сам, того, что «объединяет в себе новизну, полезность и неожиданность» [3]. Было бы ошибочно полагать, что креативность сводится к созданию невероятно успешных изобретений, продуктов и компаний. В современной экономике креативность носит всеобъемлющий и непрерывный характер, что способствует постепенному совершенствованию продуктов и процессов, обеспечивающему их жизнеспособность не в меньшей степени, чем исходное изобретение. Кроме того, креативность в области технологий и экономики зависит от креативности в сфере художественного творчества и культуры. Наличие такой зависимости подтверждается возникновением совершенно новых отраслей, от компьютерной графики до цифровой музыки и анимации. Для формирования различных форм креативности необходима определенная социокультурная среда. В свое время Макс Вебер[13] сказал, что протестантская этика способствовала развитию основополагающего духа бережливости, трудолюбия и эффективности, положившего начало формированию раннего капитализма. Точно так же всеобщая приверженность духу креативности во многих ее проявлениях лежит в основе нового креативного этоса, определяющего характер нашей эпохи.

Таким образом, креативность стала в современной экономике самым ценным товаром, но все же это не совсем товар. Она неразрывно связана с людьми, и именно она устраняет все те социальные категории, к которым мы сами себя относим. Креативная экономика опирается на социокультурное разнообразие: творческое начало есть в каждом человеке, поэтому креативность невозможно ограничить такими категориями, как пол, расовая и этническая принадлежность или сексуальные предпочтения. Людей действительно можно нанимать и увольнять, но их творческие способности невозможно покупать и продавать, включать и выключать, когда заблагорассудится. Следовательно, в наше время рабочая среда уже претерпела определенные изменения и продолжает меняться. График работы, правила поведения и дресс-код — все это стало более гибким, приспособленным к характеру творческого процесса. И работодатели, и сами творческие люди должны всячески стимулировать и поддерживать креативность. Капитализм расширил область своего влияния благодаря использованию талантов ранее игнорируемых групп инакомыслящих людей. Это повлекло за собой еще одно поразительное изменение: те, кого в прошлом считали бы эксцентричными чудаками и кто принадлежал к богемной периферии общества, оказались теперь в самом центре процесса инноваций и экономического роста. Все эти изменения в экономике и рабочей среде, в свою очередь, способствовали распространению и закреплению аналогичных изменений в обществе в целом. Творческого человека больше не считают бунтарем — теперь он стал представителем новой господствующей тенденции.

Наблюдая экономические сдвиги, я часто говорю о том, что в современной экономике происходит переход от прежней корпоративной системы, сформировавшейся под влиянием крупных компаний, к новой, в большей степени зависящей от людей. Эту точку зрения не следует путать с необоснованным и нелепым мнением, будто дни крупных компаний сочтены. Я не разделяю также мысль о том, что сейчас происходит реорганизация экономики вокруг мелких предприятий и независимых «свободных агентов» [4]. Очевидно, что компании (в том числе и крупные) до сих пор существуют, по-прежнему сохраняют влияние и, без сомнения, так будет всегда. Я просто хочу подчеркнуть: будучи основным источником креативности, люди представляют собой важнейший ресурс новой эпохи. Эта тенденция имеет далеко идущие последствия, в частности для современной экономической и социальной географии, а также для характера наших городов.

Часто говорят, что в эпоху глобализации и современных коммуникационных технологий «географии больше нет», «мир стал плоским», а «место больше не играет никакой роли» [5]. Ничто не может быть дальше от истины. Именно место стало основной организационной единицей нашего времени, взяв на себя многие из тех функций, которые выполняли раньше компании и другие организации. Для современного бизнеса доступ к талантливым, креативным людям — то же самое, чем был в свое время доступ к каменному углю и железной руде для сталелитейной промышленности. От этого фактора зависит, где будут размещаться и развиваться компании, что, в свою очередь, изменит способы конкурентной борьбы между городами. Когда-то Карли Фиорина, в период своего пребывания на посту СЕО[14] Hewlett-Packard, обратилась к руководству страны с такими словами: «Оставьте при себе налоговые льготы и транспортные развязки; мы отправимся туда, где есть высококвалифицированные специалисты» [6]. В такой среде именно географическое местоположение способствует созданию организационной матрицы, в которой обеспечено соответствие между трудовыми ресурсами и рабочими местами.

Новый класс

Экономическая потребность в креативности нашла отражение в формировании нового класса, который я называю креативным. В Америке он составляет около 41,4 миллиона человек. По моему мнению, ядро креативного класса — это представители таких областей деятельности, как наука и техника, архитектура и дизайн, образование, искусство, музыка и индустрия развлечений, — другими словами, те сферы, где генерируются новые идеи, создаются новые технологии и появляется новая креативная составляющая в самых разных областях. Помимо этого ядра в состав креативного класса входит более широкий круг креативных профессионалов из таких сфер, как бизнес и финансы, право, здравоохранение и смежные направления деятельности. Все эти специалисты занимаются решением сложных задач, требующих независимых суждений и высокого уровня образования, то есть человеческого капитала. Кроме того, все представители креативного класса, будь то художники или инженеры, музыканты или программисты, писатели или предприниматели, разделяют общий креативный этос, в котором высоко ценятся творческое начало, индивидуальность, оригинальность и личные качества.

Основное различие между креативным и другими классами состоит в специфике выполняемой работы, за которую им платят. Рабочим и обслуживающему персоналу платят, как правило, за рутинную работу, а вот тем, кто принадлежит к креативному классу, — за интеллектуальный труд, или когнитивные и социальные навыки. Безусловно, в этой схеме есть промежуточные зоны и пограничные вопросы. В моем определении креативного класса и основанных на нем количественных оценках при желании можно найти недостатки, но это гораздо более точное определение, чем используемые в наше время неясные трактовки таких терминов, как «интеллектуальные работники», «символьные аналитики» или «профессионально-технические специалисты».

Вот уже больше ста лет не утихают жаркие споры вокруг классовой структуры общества в США и других развитых странах. Многие писатели XIX и XX столетий посвятили свои книги изучению эволюции рабочего класса [7]. В середине и конце ХХ века для таких авторов, как Дэниел Белл[15] и других, второй важной темой стало формирование постиндустриального общества, в котором многие из нас перешли от производства продуктов к предоставлению услуг [8]. В наши дни ширится еще одна важная тенденция — становление креативного класса, великого нового класса наших дней.

На протяжении долгого ХХ столетия произошли подъем и спад численности рабочего класса, на который в период с 1920-го по 1950 год приходилось 40 процентов рабочей силы США, после чего началось постепенное сокращение его численности примерно до одного из пяти работающих человек. Обслуживающий класс, к которому относятся работники из таких областей деятельности, как патронажная служба, общественное питание и делопроизводство, — самый крупный, насчитывающий около 60 миллионов членов, что составляет более 45 процентов от общего объема трудовых ресурсов.

Креативный класс несколько меньше обслуживающего, однако его решающая роль в экономике делает его наиболее влиятельным. Этот класс занимает доминирующее положение по уровню благосостояния и дохода: его представители зарабатывают в среднем почти в два раза больше тех, кто принадлежит к двум другим классам, а в целом на него приходится более половины от общего фонда заработной платы.

В сфере труда творческая способность присуща не только креативному классу. Производственные рабочие и даже работники сферы услуг самого низкого уровня всегда демонстрировали определенный, по-своему ценный уровень креативности. Кроме того, в последнее время увеличивается креативная составляющая многих рабочих заданий, выполняемых людьми рабочих и обслуживающих профессий. Наглядным примером служат действующие на многих промышленных предприятиях программы непрерывного развития, в рамках которых рядовые рабочие вкладывают в процесс не только физический труд, но и идеи. С учетом этих тенденций можно предположить, что в ближайшие десятилетия зарождающийся креативный класс будет расти и развиваться, а традиционные экономические функции станут областями его профессиональных интересов. Кроме того, я твердо убежден, что улучшение жизни низкооплачиваемых, выполняющих неквалифицированную работу незащищенных слоев населения станет возможным не за счет реализации программ социальной защиты или искусственного создания рабочих мест ради обеспечения занятости и возврата заводских профессий прошлого, а благодаря пробуждению в людях присущего им творческого начала, достойной оплате труда и обеспечению полной интеграции в креативную экономику. Обо всем этом рассказывается в последней главе книги.

В наше время именно креативный класс определяет нормы поведения, а его правила отличаются от норм традиционного общества. Индивидуальность, самовыражение и терпимость к различиям между людьми пользуется преимуществом по сравнению с однородностью, конформностью и стремлением быть как все, определявшими предшествующую эпоху крупносерийного производства и больших организаций. И наша частная жизнь отличается от той, что была в прошлом. В 1950–1960-х, атмосфера которых отражена в сериале Leave It to Beaver[16], примерно восемь из десяти американцев состояли в браке, тогда как в 2010-м этот показатель составлял уже не более половины. В 1960 году почти 50 процентов американцев были частью полноценной семьи, состоящей из родителей (отца и матери) и детей; в 2010-м такой уклад сложился лишь у пятой части. Все эти радикальные перемены, несмотря на общепринятое мнение, нельзя считать признаком безрассудного потакания испорченных людей своим желаниям. В основе этих изменений лежат мощные экономические факторы, преобразующие наше общество и нашу жизнь.

Помимо всего прочего, креативный класс — ключевой фактор, который меняет географическую среду обитания, инициируя возврат из окраинных районов в центры городов и расположенные поблизости пригородные зоны. Будучи относительно мобильным, этот класс сосредоточен в некоторых городах и городских агломерациях в большей степени, чем в других районах. По состоянию на 2010 год на него приходилось более 40 процентов трудовых ресурсов в крупных городских агломерациях, таких как Сан-Хосе, легендарная Кремниевая долина, Большой Вашингтон и Большой Бостон, а также в небольших университетских городах: Дарем, Итака, Боулдер и Энн-Арбор. Есть и другие места с высоким уровнем благосостояния, где работает новая модель экономического развития, формирующаяся на основе трех «Т» креативности: технологии, таланта и толерантности. Самые успешные городские агломерации превосходят остальные по всем трем пунктам.

Впрочем, зарождающейся креативной эпохе свойственны свои трудности. Наши современники рискуют гораздо больше, чем приходилось рисковать корпоративному и рабочему классу в так называемую организационную эпоху (это стало особенно очевидным после наступления экономического кризиса). Уровень стресса сегодня тоже гораздо выше. Передовые технологии, которые должны были облегчить наш труд, заполонили всю нашу жизнь. Все больше углубляется неравенство, разделяя общество на разные слои и сегменты — в зависимости от нашего образования, работы и места проживания. Все это приводит к культурным войнам и политическим разногласиям, способствующим еще большему расколу общества. Усиление географической изоляции креативного класса от остального общества — одна из самых существенных линий разлома нашей эпохи.

Хотя непосредственной причиной кризиса 2008 года был взрыв пузыря на рынке недвижимости, со временем историки будут говорить о нем как о последнем кризисе старого фордистского индустриального порядка, переломном моменте, после которого устаревшая и исчерпавшая себя совокупность социальных и институциональных структур больше не сможет поддерживать или использовать продуктивную силу креативной эпохи. Мы уже видели нечто подобное в прошлом, во времена крупнейших религиозных, политических, интеллектуальных и социальных потрясений, которыми сопровождался переход от феодализма к капитализму; в период Паники и Долгой депрессии 1873 года, совпавшей со становлением современной промышленности, а также в эпоху Великой депрессии 1929 года, после которой наступила эра массового производства.

Все эти мощные экономические и социальные сдвиги меняют структуру повседневной жизни. Опыт двух вымышленных путешественников во времени подтверждает то, что глубокие и прочные перемены, происходящие сегодня, носят не технологический, а экономический, социальный и географический характер. Все эти перемены назревали десятилетиями и только сейчас выходят на первый план под влиянием креативной экономики и креативного класса.

Часть I

Креативная эпоха

Глава 2

Креативная экономика

Становление креативности в качестве определяющего элемента экономической жизни лежит в основе непрерывного процесса перемен. Креативность получила должную оценку благодаря все более широкому признанию того факта, что именно она — источник новых технологий, новых отраслей, новых материальных благ и других экономических преимуществ. По этой же причине появились системы, ориентированные на стимулирование и использование креативности. В итоге креативный этос получил отклик в нашей жизни и обществе. Этос определяют как «основополагающий дух, или характер, культуры». Именно приверженность творчеству в разных его проявлениях формирует глубинный дух современности. В этой главе представлен более глубокий анализ самой концепции креативности, ее сути и происхождения, что позволит лучше понять особенности и характер зарождающейся креативной эпохи. Для того чтобы структурировать приведенную ниже аргументацию, начну с трех основных моментов.

Во-первых, креативность играет важнейшую роль в том, как мы сегодня живем и работаем (а во многих смыслах так было всегда). Экономист Пол Ромер сказал, что самых крупных успехов в повышении уровня жизни (не говоря уже о наиболее значительных конкурентных преимуществах на рынке) можно достичь только благодаря «улучшению рецептов, а не увеличению порций» [1]. Во-вторых, креативность не ограничивается технологическими инновациями или новыми бизнес-моделями, а носит многогранный и комплексный характер. Ее нельзя хранить в футляре и выставлять на всеобщее обозрение только после прихода в офис. Это качество подразумевает определенный тип мышления и модель поведения, которые необходимо воспитывать как на индивидуальном уровне, так и на уровне социальной среды, в которой живет человек. Креативный этос пронизывает все стороны жизни (в том числе культуру на рабочем месте, общечеловеческие ценности и среду проживания), определяя наши представления о себе как об экономических и социальных субъектах и саму суть нашей идентичности. В нем отражены те нормы и ценности, которые способствуют развитию креативности и усиливают ее роль. Кроме того, креативность зависит от среды, которая ее поддерживает, — широкого спектра социальных, культурных и экономических стимулов. Следовательно, ее формирование непосредственно связано с возникновением новых условий труда, образа жизни, форм общения и окружения, что, в свою очередь, стимулирует творчество. Такая творческая во всех отношениях среда имеет большое значение для развития креативности в области высоких технологий, а также проистекающих из нее коммерческих инноваций и материальных благ.

Третий и, возможно, самый серьезный аспект — это затянувшийся конфликт между креативностью и организацией. Творческий процесс носит не только индивидуальный, но и социальный характер, что рождает потребность в определенных формах его организации. Однако некоторые аспекты организации подавляют креативность, и во многих случаях это действительно происходит. Определяющей чертой первой половины ХХ столетия, которую часто называют организационной эпохой, было господство крупных узкоспециализированных бюрократических структур. Еще в 1940-х годах экономист Йозеф Шумпетер обратил внимание на негативное воздействие крупных организаций на креативность. В своей фундаментальной работе Capitalism, Socialism and Democracy[17] Шумпетер отметил, что на протяжении длительного периода самой сильной стороной капитализма была «функция предпринимателей», которые «в корне меняют структуру производства», после чего он мрачно предсказал упадок этой системы: «Технический прогресс все больше становится делом коллективов высококвалифицированных специалистов, которые делают то, что требуется, и обеспечивают предсказуемые результаты. Полностью бюрократизированное гигантское промышленное предприятие не только вытесняет предприятия малого и среднего бизнеса и “экспроприирует” их у владельцев, но в итоге вытесняет и самих предпринимателей» [2]. В интервью, которое я провел в 2000 году, одна молодая женщина описала это подавляющее воздействие в очень ярких и запоминающихся красках: «Когда я росла, нас учили играть только заданные роли. Нас поощряли не творить и не формировать собственное видение происходящего, а вести себя в соответствии с представлениями горстки избранных. Пожалуй, нас можно назвать “институционализированными” индивидами, поскольку именно различные общественные институты целиком и полностью определяли нашу жизнь» [3].

За несколько прошедших десятилетий усилилась роль креативности как экономического фактора, что привело к появлению новых экономических и социальных моделей, до определенной степени смягчивших, но все же не разрешивших полностью конфликт между креативностью и организацией. Самые разные процессы, от появления стартапов и официальной системы венчурного капитала до расшатывания традиционных культурных норм в отношении работы и личной жизни, — это своего рода попытки снять те ограничения, которые влечет за собой организационный конформизм. Однако это не значит, что креативность выиграла битву или что крупные организации постигнет судьба динозавров. Они по-прежнему нужны для выполнения многих задач, а бюрократическая система все еще занимает доминирующее положение в современном обществе. Один человек действительно может написать блестящую программу, но только крупная компания способна обеспечить обновление, выпуск и распространение программного продукта. Крупные организации уже стали более динамичными и гибкими, чем раньше, но они все еще развиваются, все еще ищут новые способы поддержки креативности, обеспечивая при этом систему, необходимую для управления рабочим процессом.

Новая креативная экономическая система еще не сформировалась в полной мере. Кроме того, ее нельзя считать панацеей от множества социально-экономических проблем, с которыми сталкивается современное общество. Зарождающаяся креативная экономика не сможет словно по волшебству устранить бедность и безработицу, преодолеть трудности экономического цикла и привести общество ко всеобщей гармонии и счастью. В каком-то смысле система, основанная на креативности, может только усугубить существующие проблемы, если оставить ее без должного контроля и приемлемых форм вмешательства со стороны человека.

Аспекты креативности

Креативность часто воспринимают как нечто мистическое. Однако за несколько последних десятилетий было проведено много исследований, позволивших существенно углубить понимание креативности. Исследователи проанализировали этот феномен на самых разных примерах — от выдающихся ученых и известных художников до дошкольников и шимпанзе. Они анализировали биографии, записи и письма великих творцов прошлого, разрабатывали компьютерные модели творческого процесса и даже пытались «привить» способность к творчеству компьютеру [4]. Время от времени, хоть и не так часто, исследователи изучали механизм креативности в контексте человеческого общества в целом. Из всей массы работ о креативности я хочу выделить несколько основных, часто повторяющихся тем. По мере их изучения мы с вами узнаем, что такое творческая способность на самом деле, а также получим более глубокое представление о том, как и почему креативный этос проявляется в нашей жизни.

Начнем с основных положений. Креативность — это не то же, что интеллект. В одной научной работе различие между этими двумя понятиями охарактеризовано так: «Во многих исследованиях креативность рассматривается как когнитивная способность, не зависящая от других ментальных функций, и особенно от совокупности способностей, обозначаемых общим термином “интеллект”. Хотя интеллект (способность усваивать или обрабатывать большой объем данных) поддерживает творческий потенциал, все же это не синоним креативности» [5].

Креативность подразумевает способность к обобщению. Альберт Эйнштейн очень точно подметил это, когда охарактеризовал собственную работу как «комбинаторную игру». Для того чтобы найти новые и полезные комбинации, необходимо тщательно проанализировать большой объем данных, субъективных оценок и различных сведений. Творческий синтез может привести к самым разным результатам: полезному изобретению, теории или идее, которые можно использовать для решения проблемы, или к произведению искусства, имеющему эстетическую ценность [6].

Креативность требует уверенности в себе и способности пойти на риск. В своей книге The Creative Mind («Креативное мышление») Маргарет Боуден говорит о том, что креативность предполагает сочетание увлеченности и уверенности в своих силах. «Для того чтобы выдвигать новые идеи и совершать ошибки, несмотря на критику в свой адрес, человек должен обладать развитым чувством собственного достоинства, — пишет она. — Нарушение общепринятых правил, выход за их пределы требует уверенности в себе. Чтобы делать это снова и снова вопреки мнению и презрительным замечаниям скептиков, нужно еще больше уверенности» [7].

Неудивительно, что креативный этос означает решительный отказ от конформистского этоса прошлого. В действительности творческая деятельность часто носит откровенно подрывной характер, разрушая существующие паттерны мышления и образа жизни. Творческий процесс вызывает чувство тревоги даже у того, кто занимается творчеством. Согласно одному известному определению, креативность — это «процесс разрушения гештальта с целью создания более подходящего гештальта». Шумпетер писал о «творческом разрушении», которое преобразует существующие отрасли и создает новые. Специалист по истории экономики Джоэл Мокир пишет: «Как экономисты, так и историки признают существование глубокого различия между человеком экономическим (homo economicus) и человеком творческим (homo creativus). Первый извлекает максимальную пользу из того, что дано ему природой. Второй протестует против того, что диктует ему природа. Технологическая креативность, как и креативность вообще — это акт неповиновения» [8].

Тем не менее креативность — это не прерогатива горстки избранных гениев, которым разрушение стереотипов может сойти с рук, поскольку они обладают сверхъестественными талантами. Творческое начало в той или иной степени присутствует в каждом из нас. На основании масштабных исследований Маргарет Боуден делает такой вывод: «Креативность в значительной мере опирается на обычные способности. Умение наблюдать, запоминать, видеть, разговаривать, слышать, понимать язык и распознавать аналогии — все эти способности обычного человека очень важны» [9]. Далее Боуден показывает несостоятельность образа одинокого творческого гения.

Романтический миф о творческом гении редко приносит пользу. Гораздо чаще он носит разрушительный характер. Тем, кто относит себя к числу избранных, он помогает укрепить уверенность в себе (возможно, именно это позволило Бетховену преодолеть многочисленные проблемы, выпавшие на его долю). Что касается людей, которые себя избранными не считают, этот миф только подрывает их самооценку. Человек, убежденный в том, что креативность — редкий или особый дар, не может надеяться на то, что упорство или образование позволят ему войти в творческую элиту. Он либо уже принадлежит к этому кругу, либо никогда не сможет войти в него. Представление о креативности, таланте и интеллекте как о чем-то целостном и обособленном тоже может лишить мотивации. Человек либо обладает этим качеством, либо нет. Зачем же утруждать себя, если любые попытки могут привести разве что к тому, что уровень посредственности будет не таким удручающим? …Совсем другую позицию может занимать тот, кто считает, что в основе креативности лежат обычные способности, свойственные всем нам, а также практические знания и навыки, к приобретению которых мы все можем стремиться» [10].

Креативность многопланова и основана на опыте. По словам Дина Саймонтона, «развитию креативности способствует интеллект, обогащенный разного рода впечатлениями и взглядами на жизнь», и креативность «непосредственно связана с мышлением, демонстрирующим различные интересы и знания» [11]. Виды креативности, которые принято считать отличающимися друг от друга (например, в области технологий (изобретательство), экономики (предпринимательство), различных видов искусств), на самом деле взаимосвязаны. Они не только опираются на общий мыслительный процесс, но и усиливают друг друга посредством взаимного обогащения и стимуляции. Поэтому на протяжении всей истории человечества люди, занимающиеся различными видами творчества, всегда объединялись и подпитывали друг друга в крупных центрах, где бурлила разноплановая творческая жизнь, — например, таких как Флоренция в эпоху раннего Возрождения, Вена в конце XIX — начале XX столетия, — а в наше время это происходит во множестве быстро развивающихся креативных центров по всей территории США.

Каким бы стимулирующим и эффектным ни казался порой творческий процесс, это тяжелый труд. Томас Эдисон (эталон креативности технического плана) и Джордж Бернард Шоу (образец культурной креативности) любили говорить, что гений — это 90 процентов пота и 10 процентов вдохновения [12]. А журналист Ред Смит однажды сказал о требованиях своей профессии: «Писать — проще простого. Все, что нужно сделать, — это сесть перед пишущей машинкой и вскрыть себе вены». Изобретатель, драматург и спортивный комментатор высказывают одну и ту же мысль: в основе креативного этоса лежат дисциплина, сосредоточенность и упорный труд. По словам Маргарет Боуден, «для того чтобы выработать необходимые ментальные механизмы и изучить их потенциал, нужно потратить много времени и сил. Это не всегда легко (как не было легко Бетховену). Но даже если это дается достаточно легко, в жизни есть и другие привлекательные стороны. Только твердая приверженность своему делу (музыке, математике, медицине) может помешать человеку распылять энергию на что-то другое» [13].

Творческий процесс иногда занимает немало времени, прежде чем начинает приносить плоды. Существует множество историй о том, как великие математики и ученые месяцами размышляли над решением той или иной задачи, а в итоге на них снисходило озарение, когда они заходили в автобус или смотрели на огонь в камине. Тем не менее даже такой, на первый взгляд, волшебный результат можно получить лишь благодаря длительной подготовке. Поэтому знаменитое изречение Луи Пастера звучит так: «Случай помогает только подготовленному уму». А Уэсли Коэн и Дэниел Левинталь, изучавшие процесс инноваций в компаниях, утверждали: «Удача сопутствует подготовленным компаниям» [14].

Поскольку творческая работа поглощает человека полностью, многие великие мыслители прошлого были людьми «без крепких связей». Несмотря на большое количество коллег и знакомых, у них было мало близких друзей, а многие даже не обзавелись женами и детьми. По мнению психиатра Энтони Сторра, «для проникновения в суть чего-либо требуется напряженная концентрация внимания на протяжении продолжительных периодов, поэтому для семейного человека это менее благоприятное положение». Знаменитый холостяк Исаак Ньютон сказал о процессе открытий: «Я постоянно держу в уме предмет своего исследования и жду того, что первые проблески постепенно, мало-помалу внесут в происходящее полную ясность». Процитировав это высказывание Ньютона, Сторр отметил: «Если бы супруга постоянно требовала внимания Ньютона или его отвлекал топот маленьких ножек, ему было бы непросто делать это» [15].

Безусловно, для некоторых креативных людей большим стимулом становятся деньги, но, по данным исследований, поистине творческие личности, в том числе художники, писатели и разработчики программного обеспечения с открытым исходным кодом, в основном руководствуются внутренней мотивацией, стремясь получить истинное вознаграждение и удовлетворение от своей работы. Слишком сильное давление извне может даже помешать им. На основании результатов исследований в области мотивации и вознаграждения психолог Гарвардской школы бизнеса Тереза Амабиле пришла к выводу: «Внутренняя мотивация способствует творческому процессу, тогда как внешняя наносит ему вред. По-видимому, если в качестве стимула для творческой работы выступает прежде всего заинтересованность в ней и удовольствие, которое человек от нее получает, уровень его креативности может быть даже выше, чем в случае, если его мотивирует цель, навязанная кем-то» [16].

Хотя креативность принято считать сугубо личностным феноменом, все же она представляет собой неотъемлемую часть социального процесса. Даже одинокий творец во многом полагается на помощников и коллег. Немало успешных творческих людей организовали свою работу и работу других членов команды с целью систематизации собственных усилий. Эдисон, открыв в Менло-Парке свою лабораторию, назвал ее «фабрикой изобретений» и объявил о намерении обеспечивать «по одному небольшому изобретению каждые десять дней и по одному крупному примерно каждые полгода» [17]. Художник Энди Уорхол тоже назвал свою студию на Манхэттене «Фабрика». Ему нравилось создавать в глазах публики имидж безразличного человека, погруженного в собственные мысли, на самом же деле он был весьма продуктивным организатором и работником: Уорхолу удалось мобилизовать друзей и коллег на публикацию журнала, съемку фильмов и запись музыки, при этом он без устали занимался собственными художественными проектами.

Креативность больше всего процветает в уникальной социальной среде — в среде, достаточно стабильной для непрерывной работы, но которой свойственны также разнообразие и широта мышления, стимулирующие креативность во всех ее провокационных проявлениях. Дин Саймонтон выделяет четыре ключевые характеристики времени и места, где креативность процветает лучше всего: «профильная деятельность, интеллектуальная восприимчивость, этническое разнообразие [и] политическая открытость». Изучая историю японской культуры (которая всегда отличалась «крайней изменчивостью в части открытости внешнему влиянию»), Саймонтон обнаружил, что «за периодами, во время которых Япония была восприимчива к чуждому влиянию, вскоре следовали периоды усиленной творческой активности» [18].

И позвольте сделать еще одно, последнее, замечание. Историк Джоэл Мокир обращает внимание на то, что в разные времена и в разных местах уровень креативности в области техники, как правило, сначала растет, а затем резко падает, если социальные и экономические институты теряют свою гибкость и действуют против нее. Наглядным примером такого развития событий в конце эпохи Средневековья может служить то, что произошло в исламском мире и Китае. В свое время оба общества занимали лидирующее положение в самых разных областях, от математики до механики, но затем существенно отстали от Западной Европы в экономическом плане. По словам Мокира, если проанализировать длительный период в истории человечества, можно заметить, что «технический прогресс подобен хрупкому и слабому растению, пышный рост которого зависит от благоприятных условий и климата, а жизнь почти всегда коротка» [19]. Мокир предостерегает, что постоянное проявление креативности «нельзя принимать как должное», даже в наши дни. Творческий процесс не поддерживается автоматически на протяжении продолжительных периодов, а требует постоянного внимания и инвестиций в экономические и социальные структуры, поощряющие творческий порыв. Это еще одна причина тщательно изучить институты креативной экономики, для того чтобы понять механизм их действия и обеспечить соответствующую поддержку.

Основной источник креативности

Креативность не только внутренне присуща роду человеческому, она отличает нас от других биологических видов в экономическом смысле. «Мы производим продукты, преобразуя разные физические объекты, но то же самое делают и животные, причем во многих случаях с поразительной точностью, — отмечает экономист Пол Ромер. — Люди действительно превосходят другие биологические виды в экономическом смысле тем, что создают идеи, а не только физические продукты. Муравей может прожить всю жизнь, не придумав ничего нового по поводу того, как добывать пищу. Однако люди практически не способны на подобное механическое следование “инструкциям”. Мы неисправимые экспериментаторы, умеющие решать самые разные задачи» [20].

«Мы не привыкли считать идеи экономическим товаром, — продолжает Ромер. — Однако это, несомненно, самый важный товар, который мы производим. Единственный способ создания большего объема экономической ценности (а значит, и обеспечения экономического роста) состоит в том, чтобы найти более ценные варианты применения того, что имеется в нашем распоряжении». Ромер отмечает, что в этом смысле идеи особенно эффективны, поскольку отличаются от других продуктов, например полезных ископаемых или машин, которые по мере использования исчерпываются или изнашиваются [21]. Хорошую идею, скажем концепцию колеса, «можно эксплуатировать снова и снова», а ее ценность от этого, по существу, только увеличивается. Хорошая идея обеспечивает не сокращающийся, а растущий доход. Более того, она может стать основой для поиска новых идей. Когда другие люди применяют собственный творческий подход по отношению к новой научной теории или разработке продукта, они могут поэкспериментировать с ним, усовершенствовать его и придумать на его основе новые идеи, создавая все больше возможных вариантов. Именно это и происходило на протяжении последних столетий. В начале ХХ века был период, когда множество изобретений (ставших плодом совместного творчества той эпохи) использовались на практике, выпускались методом массового производства и беспрецедентно широко распространились в обществе. Сейчас мы находимся на следующем этапе. В наше время не только плоды и материальные свидетельства креативности, но и сама креативность востребованы в поистине огромных масштабах и распространяются так широко, как никогда прежде.

Сегодня принято считать, что мы хорошо понимаем роль креативности как источника экономической ценности. Например, многие эксперты заявляют, что интеллектуальная собственность (полезные новые знания, воплотившиеся в компьютерных программах, патентах или формулах) стала более ценной, чем любая материальная. Неудивительно, что мы подаем так много судебных исков по поводу неправомочного использования интеллектуальной собственности, а также спорим о способах ее защиты столь же яростно, как во времена калифорнийской золотой лихорадки старатели дрались за участки земли. Однако, как авторитетно заявил профессор права Стэнфордского университета Лоуренс Лессинг, склонность слишком активно защищать и оспаривать в суде интеллектуальную собственность вполне может стать тем препятствием, которое будет сдерживать творческие порывы» [22]. В конечном счете мы не должны забывать о том, что именно лежит в основе нашего благополучия. Полезные знания действительно заключены в программах и формулах, но они возникли не сами по себе, а были придуманы людьми. Высшая форма интеллектуальной собственности (та, которая сегодня становится самым ценным экономическим ресурсом, вместо земли, труда и капитала) — творческий дар человека.

Карл Маркс отчасти оказался прав, когда предсказывал, что в свое время рабочие получат контроль над средствами производства. В каком-то смысле это начинает происходить уже сейчас, но не так, как это представлял себе ученый-экономист: мол, пролетариат поднимет восстание и захватит заводы. В наше время именно работники становятся средствами производства, так что, если они и берут их под свой контроль, то это происходит только в их головах. Следовательно, проблема контроля состоит не в том, кому принадлежат патенты или кто именно, творческий работник или работодатель, играет решающую роль во время переговоров на рынке труда. Пока чаша весов этой борьбы склоняется то в одну, то в другую сторону, основной вопрос контроля (тот, на котором мы должны сфокусироваться все вместе и каждый в отдельности) заключается в том, как поддерживать огонь и использовать очаг творчества, горящий внутри каждого из нас.

Креативность и организация

Это возвращает нас к одному из самых напряженных моментов или противоречий нашего времени — конфликту между креативностью и организацией. Творческие люди очень отличаются друг от друга. Для одних привычный стиль работы — это динамичность и интуиция, для других — методичность. Одни предпочитают вкладывать всю свою энергию в крупные, радикальные идеи, другие любят экспериментировать и вносить усовершенствования. Одни часто меняют работу, другие отдают предпочтение постоянной занятости в крупной организации. Одни работают наиболее эффективно в группах, для других нет ничего лучше одиночества. Кроме того, многие люди не относятся к этим крайним категориям, а их методы работы и образ жизни с возрастом меняются.

У всех перечисленных выше групп есть нечто общее — потребность в организационной структуре и среде, где можно реализовать свой творческий потенциал, где их вклад получит высокую оценку, где перед ними будут ставить сложные и интересные задачи, где есть механизмы мобилизации ресурсов для воплощения идей и где в равной мере ценят как небольшие изменения, так и возникающие время от времени блестящие идеи. Компании и города, которые способны создать такую среду, независимо от их размера, будут иметь преимущество в привлечении, управлении и мотивации креативных людей. Именно в таких компаниях и городах будет наблюдаться активный инновационный процесс, благодаря которому у них появится конкурентное преимущество в краткосрочной перспективе и эволюционное преимущество — в долгосрочной.

Хотя в одних случаях среда способствует креативности, в других она, несомненно, губит ее. Адам Смит обратил на это внимание еще в 1776 году в своей работе The Wealth of Nations («Исследование о природе и причинах богатства народов»). В знаменитом описании производства булавок Смит превозносит разделение труда: этот метод позволил усовершенствовать процесс выпуска булавок благодаря его разбиению на восемнадцать отдельных операций, причем каждую выполнял один рабочий или группа рабочих. Однако Смит отметил: «Человек, вся жизнь которого проходит в выполнении немногих простых операций, причем и результаты их, возможно, всегда одни и те же или почти одни и те же, не имеет повода и необходимости изощрять свои умственные способности или упражнять свою сообразительность… Поэтому он, естественно, утрачивает привычку к такому упражнению и обыкновенно становится таким тупым и невежественным, каким только может стать человеческое существо. Его умственная тупость делает его не только неспособным находить удовольствие или участвовать в сколько-нибудь разумной беседе, но и понимать какое бы то ни было благородное, великодушное или нежное чувство» [23].

В книге The Social Life of Information («Социальная жизнь информации») Джон Браун и Пол Дугид описывают свойственный организациям конфликт между тем, каким образом они обеспечивают получение знаний и творческий процесс, и методами, посредством которых они преобразуют эти активы в реальные продукты и услуги [24]. Творческий процесс обеспечивают отдельные люди, работающие в небольших группах, которые Браун и Дугид называют «деятельными сообществами». В подобных сообществах особое значение придается процессу исследований и открытий. Каждая группа такого типа вырабатывает характерные только для нее навыки, обычаи, приоритеты и идеи; именно в этом и кроется секрет ее креативности и способности изобретать что-то новое. Однако для того, чтобы установить связи между этими сообществами, обеспечить передачу знаний между ними, вывести их на более масштабный уровень и создать условия для дальнейшего развития, необходимы определенные процесс и система. Практика, которая не опирается на процесс, становится слишком громоздкой, а процесс без практики подавляет креативность, нужную для инноваций. Между этими двумя аспектами существует постоянная напряженность. Только самые прогрессивные и компетентные организации способны уравновесить эти противодействующие силы так, чтобы они обеспечивали устойчивость креативного процесса и долгосрочное развитие.

Фундаментальное противоречие между организацией и креативностью нашло отражение в знаменитом диалоге между двумя крупнейшими летописцами повседневной жизни середины ХХ столетия: Уильямом Уайтом и Джейн Джекобс[18]. В классической книге Уайта The Organization Man («Человек организации»), опубликованной в 1956 году, представлены свидетельства подавляющего воздействия организации и бюрократии на индивидуальность и креативность [25]. Уайт, журналист журнала Fortune, показал в своей книге, что крупные корпорации того времени отдают предпочтение тем, кто готов со всем соглашаться ради собственного благополучия, а не тем, кто способен идти против течения. В результате чего, по мнению Уайта, сформировалось «поколение бюрократов». Бюрократический подход применялся даже в области научных исследований и разработок, хотя это направление деятельности финансировалось весьма щедро. «Деньги, деньги повсюду… но ни цента на мысль». У человека организации, о котором писал мыслитель, средняя продолжительность рабочей недели составляла от 50 до 60 часов; он больше интересовался работой, чем женой, а его идентичность полностью зависела от корпорации. Жил он в пригородном районе стандартной застройки, таком как Парк-Форест, жизнь которого Уайт изучил во всех деталях. Новые пригородные районы считались более прогрессивными и свободными, чем традиционные небольшие города. Однако, как продемонстрировал нам Уайт, на обитателей таких районов тоже оказывалось сильное давление: они должны были следовать общепринятым социальным нормам и демонстрировать конформное поведение. В Парк-Форесте, как и в компаниях, на которые работали многие его обитатели, взбирающиеся вверх по социальной лестнице, ни на кого не похожего человека сразу же клеймили позором.

В монументальной книге The Death and Life of Great American Cities[19], опубликованной пять лет спустя, в 1961 году, Джейн Джекобс, напротив, воздает должное креативности и социокультурному разнообразию городских районов, таких как ее родной Гринвич-Виллидж в Нью-Йорке [26]. По мнению Джекобс, для того чтобы генерировать идеи, стимулировать инновации и использовать свойственное людям творческое начало, креативное сообщество нуждается в разнообразии, подходящей физической среде и людях определенного типа. В отличие от конформности, однородности и предубежденности, о которых говорил Уайт, городские районы Джекобс представляли собой подлинный источник индивидуальности, разнообразия и социального взаимодействия. Она утверждала, что бурлящая уличная жизнь с ее почти непрерывным общением между людьми — это настоящее чудо. В такой среде представители всех классов, люди с разным уровнем образования и самыми разнообразными идеями постоянно сталкиваются друг с другом, высекая при этом интеллектуальные искры. Это и источник креативности, и среда для ее развития. Джекобс в мельчайших подробностях описала все эти процессы на примере Хадсон-стрит — улицы, на которой она жила. Эта улица была заполнена многоквартирными домами, таунхаусами, магазинами и барами. Там же находился знаменитый бар «Белая лошадь», где собирались рабочие, писатели, музыканты и интеллектуалы, чтобы отдохнуть, пообщаться, а порой и поделиться новыми идеями.

Хадсон-стрит стала таким плодотворным местом благодаря удачному сочетанию физической и социальной среды. Эта улица состояла из небольших кварталов, что создавало прекрасные условия для разнообразных пешеходных прогулок. Кроме того, здесь были широкие тротуары и огромное разнообразие зданий, в том числе многоквартирные дома, магазины и даже небольшие предприятия, и в любое время дня там всегда было полным-полно разных людей. На улице также стояли старые, малозаселенные дома, идеально подходившие для частных и творческих предприятий — от студий художников до офисов небольших компаний. Хадсон-стрит взращивала и привлекала лучших представителей определенной категории людей — по мнению Джекобс, чрезвычайно важных «публичных фигур». Эти люди (владельцы магазинов, торговцы и разного рода местные лидеры) были полной противоположностью людей организации, о которых говорил Уайт. Используя свое положение в местных социальных структурах, они объединяли сообщество и ускоряли процесс обмена идеями, тем самым играя важнейшую роль в мобилизации ресурсов.

Интересно, что Джейн Джекобс и Уильям Уайт были близкими друзьями. В марте 2001 года, на сороковую годовщину выхода The Death and Life of Great American Cities, Джекобс попросили назвать современников, которыми она восхищается больше всего, и она сказала: «Холли Уайт, Уильям Холли Уайт… Он много для меня значил; с этим человеком у нас были общие идеи. И именно Холли познакомил меня с издателем. …Я рассказала ему, что мне нужно, и он согласился опубликовать книгу и предложил мне контракт» [27].

Эту связь можно обнаружить и в их работах. Уайта очень беспокоило формирование организационного общества, а также порожденные им отчуждение, изоляция и конформизм. Джекобс продемонстрировала, что возможна альтернатива — среда, в которой могут развиваться индивидуальность, нонконформизм и креативность. Кто в то время мог предвидеть, какой вердикт вынесет история? На протяжении большей части последних пятидесяти лет интеллектуальные наблюдатели современной жизни были убеждены, что победу одержал мир Уайта. Однако сейчас очевидно, что мир Джекобс вполне может взять верх. По всей стране возрождаются городские районы, подобные описанным в ее книге; кроме того, многие принципы, вдохнувшие жизнь в Хадсон-стрит, распространяются во всей экономике и обществе. Личная и профессиональная жизнь, целые отрасли и географические регионы начинают подчиняться принципам постоянного, динамического креативного взаимодействия.

Становление креативной экономики

Безусловно, я согласен с мнением, что в развитых странах происходит процесс перехода к экономике, основанной на информации и знаниях. Питер Друкер[20], предвидевший формирование так называемой экономики знаний, был одним из первых и наиболее авторитетных ученых, высказавших такую точку зрения: «Основным экономическим ресурсом — “средствами производства”, если пользоваться экономической терминологией — являются уже не капитал, природные ресурсы или “труд”, а есть и будет знание» [28]. Однако я считаю, что ключевая движущая сила современной экономики — это не знания, а креативность (качество, позволяющее нам создавать на основе этих знаний полезные новые формы). В моей системе «знания» и «информация» — просто инструменты и материалы креативности, а ее продукт — «инновация», будь то в форме нового технологического продукта, новой модели или метода ведения бизнеса.

Безусловно, в этом нет ничего нового: человек занимается творческой деятельностью с незапамятных времен, во многих случаях получая поразительные результаты. Однако в настоящее время креативность выходит на первый план; вокруг нее формируется вся экономическая инфраструктура. В частности, наука и искусство стали самостоятельными отраслями, а на пересечении с ними возникли совершенно новые отрасли. Высокие технологии и креативная составляющая, распространившиеся на разные сферы жизни общества, становятся движущими силами экономического роста.

Насколько я могу судить, концепция креативной экономики впервые была упомянута в августе 2000 года в журнале Business Week [29]. Вскоре после этого Джон Хокинс подробно описал глобальное влияние этого процесса в книге с весьма уместным названием The Creative Economy[21] [30], хотя он использует этот термин в несколько другом смысле. Если я определяю креативную экономику с точки зрения свойственных ей профессий, то согласно определению Хокинса она включает в себя 15 секторов «креативной индустрии», таких как разработка программного обеспечения, R&D и дизайн, а также отрасли, создающие творческий продукт, например фильмы или музыку. Все эти отрасли производят интеллектуальную собственность в виде патентов, авторских прав, торговых марок и авторских разработок [31].

Креативное предприятие

Ареной для креативной деятельности может быть, и часто бывает, не только начинающая компания, научно-исследовательская лаборатория или художественная студия, но и промышленное предприятие. При наличии соответствующих возможностей именно его работники вносят предложения, позволяющие существенно повысить эффективность и производительность труда [32]. Я неоднократно сталкивался с этим при изучении работы компаний промышленного комплекса в Японии и США. Даже в таких областях, как обеспечение качества окружающей среды, именно рядовые рабочие заботились о разных мелочах (например, устанавливали поддоны для сбора отработанного масла), которые помогали сделать их предприятия более экологически чистыми и в то же время более продуктивными [33]. В настоящее время все больше заводских профессий требуют креативности как одного из условий приема на работу. На заводе по производству электронных приборов компании Sony, расположенном в окрестностях Питсбурга, даже кандидаты на должности самого низкого уровня в сборочном цехе должны пройти ряд тестов на наличие определенных способностей: навыков решения задач и умения работать в самоуправляемых командах [34]. Все больше заводских рабочих даже не прикасаются к тем продуктам, которые они производят, а занимаются в основном мониторингом, контролем, а иногда и программированием компьютеров, управляющих производственным процессом [35]. Директор одного металлургического комбината на Среднем Западе очень удачно описал это так: «В результате появилось креативное предприятие, на котором заводские рабочие вкладывают в общее дело свои идеи и интеллект, а не только физический труд».

Впервые я узнал об огромной силе креативности на рабочих местах не из учебников по экономике и не в ходе своих исследований, а еще в раннем детстве от своего отца Луиса Флориды. Он родился в семье итальянских иммигрантов в Ньюарке, а в четырнадцать лет бросил школу и пошел работать на завод по производству оправ для очков, чтобы поддержать семью в период Великой депрессии. После Второй мировой войны (во время которой он принимал участие в высадке союзных войск в Нормандии) отец вернулся на прежнее место работы на предприятие под названием Victory Optical. К началу 1960-х, когда я был маленьким мальчиком, он прошел путь от рядового рабочего до мастера. По субботам ему иногда приходилось работать и время от времени, уступая моим настойчивым просьбам, он брал меня с собой. Я с любопытством разглядывал окрестности, пока мы ехали к гигантскому кирпичному заводу по разросшемуся промышленному району Ньюарка, который называли Железкой, потому что там было много железнодорожных линий. На заводе ощущалась невероятная энергетика. Мне приходилось бежать, чтобы успевать за отцом, который шагал мимо прессов, токарных станков, чанов с электролитом и огромных ящиков с оправами разных типов. Это было нечто фантастическое: быстро передвигающиеся люди, звуки жужжащих машин и английской речи с акцентом, запахи смазочно-охлаждающей жидкости, расплавленного пластика и тонкой металлической стружки.

Мой отец и его коллега Карл, механик родом из Германии, часто обсуждали новейшее оборудование из Италии и Германии, а также передовые производственные системы, которые использовали европейские конкуренты. Однако мой отец всегда напоминал мне о том, что истинная производительная сила предприятия заключена не в станках и прессах, а в интеллекте и креативности рабочих. «Ричард, — говорил он, — завод не работает сам по себе. Сердце, душа и разум завода — все эти в высшей степени опытные люди».

Самый запоминающийся урок я получил, будучи бойскаутом младшей дружины, во время подготовки к своему первому «Дерби соснового леса» — гонке небольших моделей автомобилей. Каждому скауту выдали набор материалов: прямоугольный брусок дерева, пластмассовые колеса и металлические оси. Мы должны были собрать модель автомобиля из этих материалов, и сделать это так, чтобы дополнительный вес не превышал 150 граммов. Во время гонок модели автомобилей необходимо было запускать вниз по наклонному треку. За неделю до первой гонки я работал над своей моделью вместе с отцом. Мы привязали колеса к деревянному бруску, покрыли все слоем краски и вывели ее на гонку. Стоит ли говорить, что мы потерпели полное поражение. Наш примитивный драндулет буквально развалился на части, а колеса разлетелись в разные стороны, пока сверкающие «болиды» других скаутов проносились мимо. Я был в восторге от этих замечательных машин и взял с отца слово, что он поможет мне сделать такой автомобиль.

На следующий день мы заблаговременно взялись за разработку обтекаемого гоночного автомобиля. Начали с того, что по выходным дням показывали свою модель механикам и конструкторам станков на заводе Victory Optical, чтобы услышать их советы. Мы идеально отшлифовали брусок, чтобы получить эффективную аэродинамическую поверхность и, кроме того, добавили ровно столько свинца, сколько было разрешено, чтобы увеличить скорость автомобиля. Затем провели пробную гонку. Во время испытаний передняя ось начала давать трещину под воздействием ударов о финишный барьер в нижней части трека. С помощью механиков нам удалось найти новаторское решение: мы отпилили кусок дерева от задней части модели и приклеили его к передней части, чтобы защитить ось. Затем покрыли автомобиль металлизированной краской, добавили наклейки, защитную дугу и главную нашу «фишку» — маленькую фигурку водителя, сделанную из пластмассы. Готовая модель была похожа на гоночный автомобиль «Формулы-1». Благодаря находчивости всего коллектива Victory Optical мы выигрывали каждую гонку «Дерби соснового леса» на протяжении всей моей карьеры бойскаута младшей дружины, после чего эту традицию продолжили гоночные автомобили, сделанные моим братом. Креативность рабочих завода по производству оправ для очков была настолько многогранной, что ее можно было применить и в моей жизни.

На примере завода, где работал отец, я также понял, какие последствия влекло за собой некомпетентное управление (и уничтожение креативности) в эпоху фордизма. На протяжении многих лет завод Victory Optical был исключением из правил, действовавших в организационную эпоху: он работал исключительно под управлением начальников цехов и руководителей-самоучек (таких как мой отец), которые проложили себе путь наверх из заводского цеха. Эти руководители с огромным уважением относились к идеям простых рабочих. Я помню, как рабочие рассматривали образцы новейших дизайнерских оправ, привезенных из-за границы, и разрабатывали собственные модели, которые были даже лучше дорогих импортных. Затем, в конце 1960-х и в 1970-х годах, владельцы завода начали нанимать на руководящие должности инженеров, окончивших колледжи и имевших дипломы MBA. Обладая большими теоретическими знаниями, но не имея почти никакого опыта работы на заводе, эти новички предлагали сложные новые идеи и системы, внедрение которых завершалось полным провалом, а в худшем случае даже приводило к остановке производства. Их идеи не только были неэффективными, но еще и вызывали враждебность у рабочих. Со временем острая конфронтация между рабочими и управленцами стала невыносимой. Однажды, в конце 1970-х, когда я учился в колледже, отец позвонил мне и сказал: «Сегодня я увольняюсь».

В то время я несколько скептически относился к отцовской версии происходящего: неужели специалисты, получившие образование в колледже, могли разрушить его завод? Ведь я и сам там учился, пытаясь использовать образование для того, чтобы подняться по социальной лестнице. Однако через пару лет я понял, насколько он был прав. Чем более деморализованными становились рабочие, тем больше проблем возникало на заводе. Опытные специалисты увольнялись, механики уходили целыми группами. Вскоре их примеру последовали начальники цехов и мастера, которые начинали свою карьеру в заводских цехах. Без их огромных знаний и коллективной памяти предприятие не могло работать. Менее чем через три года после ухода моего отца завод Victory Optical обанкротился. Огромное, полное жизни предприятие, которым я так восхищался в детстве, опустело и стало заброшенным. Все это было до боли бессмысленно. В тот момент, когда передний край корпоративного мира начал смещаться в пользу концепции креативного предприятия (которую в свое время неизменно разделяли на заводе Victory Optical), сам завод стал двигаться в противоположном направлении — к прошлому, к гибельной парадигме модели организационной эпохи, в соответствии с которой креативность считалась уделом вышестоящих руководителей, а не рядовых сотрудников.

Представление о производственном предприятии как о месте, где возможен только рутинный физический труд, всегда было ошибочным и никогда не отражало имевшуюся там экономическую активность. Рабочие всегда использовали свой интеллект и творческие способности для выполнения поставленных задач. И хотя во многих отраслях их долго подавляли, в наше время заводских рабочих все чаще ценят за их идеи по повышению качества продукта и непрерывному совершенствованию, а не только за способность выполнять монотонную ручную работу. Элемент креативности начал появляться в самых разных отраслях, во многих профессиях.

Глава 3

Креативный класс

Становление креативной экономики оказало огромное влияние на разделение людей на социальные группы, или классы, изменив состав существующих классов и сформировав новые. Я не первый человек, выдвинувший идею о том, что экономика развитых индустриальных стран привела к образованию новых классов. В 1960-х годах Питер Друкер и Фриц Махлуп[22] писали об усилении экономической роли интеллектуальных работников. Немного позже Дэниел Белл выделил меритократическую классовую структуру, в которую входили ученые, инженеры, менеджеры и администраторы, возникшую в результате перехода от промышленного производства к постиндустриальной экономике. Социолог Эрик Райт много писал о возникновении так называемого профессионально-управленческого класса [1]. Роберт Райх[23] ввел в оборот термин «символьные аналитики» для обозначения специалистов, работающих с идеями и символами [2]. Все упомянутые эксперты обратили внимание на экономические аспекты зарождающейся классовой структуры, о которой идет речь в этой книге.

Другие исследователи сосредоточили внимание на долгосрочных последствиях изменений социальных норм и систем ценностей. В конце книги Class («Класс»), опубликованной в 1983 году, Пол Фассел выделил многие из тех качеств, которые я отношу к креативному классу. После остроумного описания качеств, касающихся общественного положения, по которым проводят различие, скажем, между верхушкой среднего класса и «верхушкой пролетариата», Фассел упомянул о существовании растущей группы Х, находящейся за рамками имеющихся категорий.

Вы не рождаетесь человеком Х, но можете заслужить право принадлежать к числу этих людей благодаря упорному стремлению к открытиям, неотъемлемые элементы которого — любознательность и оригинальность.

Молодые люди, которые отправляются в большие города, чтобы посвятить себя искусству, литературе, творчеству (то есть всему тому, что может избавить их от присутствия начальника), — это и есть будущие люди Х.

Человек, не принадлежащий к этой группе, всегда «подчиняется кому-то», тогда как человек Х не подчиняется никому.

Члены группы Х — это люди с независимым мышлением. Они любят свою работу, которой занимаются до тех пор, пока в конце концов не исчерпают все свои силы; такое явление, как пенсия, имеет смысл только для тех, кто работает по найму, или тех, кто полностью зависит от зарплаты и презирает свою работу [3].

Еще одна группа исследователей отметила формирование класса интеллектуальных работников. В 1996 году Стивен Барли подсчитал, что доля профессиональных, технических и управленческих специалистов в общей численности работающего населения увеличилась с 10 процентов в 1900 году до 30 процентов в 1991-м, тогда как доля производственных и сельскохозяйственных рабочих резко сократилась [4]. В 2001 году социолог Стивен Бринт пришел к выводу, что на научную и профессиональную экономики, а также экономику знаний в 1996 году приходилось 36 процентов от общего объема занятости. (В расчетах Бринта, основанных на показателях человеческого капитала, учитывались отрасли, в которых минимум 5 процентов специалистов имели высшее образование; в их числе: сельскохозяйственные службы, средства массовой информации, производство химических веществ, пластмассы, лекарственных препаратов, вычислительной техники, электрооборудования и приборов для научных исследований, банковское дело и бухгалтерский учет, консультационные и другие услуги в сфере бизнеса, здравоохранение и больницы, сфера образования, юридическое услуги и почти все религиозные и правительственные организации [5].)

В книге Bobos in Paradise[24] Дэвид Брукс описал новое смешение богемных и буржуазных ценностей, свойственное специалистам-профессионалам с более высоким уровнем доходов («бобо» — сокращение от bourgeois bohemian, «богемная буржуазия») [6]. Однако идентичность креативного класса гораздо глубже, чем совокупность постоянно меняющихся симпатий и стремлений, — она берет начало в изменившейся экономической ситуации. Креативный класс связывают в единое целое не только его ценности и установки, но еще и место, занимаемое им в экономической системе.

Принадлежность человека к тому или иному классу определяется тем, какие экономические функции он выполняет. Этим же обусловлены его культурные предпочтения, ценности, образ жизни, потребительские и покупательские привычки и социальная идентичность. Тогда как представители рабочего класса занимаются главным образом физическим трудом, те, кого относят к креативному классу, занимаются умственной деятельностью. А тем, кто считает, будто такой интеллектуальный или творческий труд не сочетается с физическим, предлагаю слова великого летописца рабочего класса Карла Маркса:

Природа не строит ни машин, ни локомотивов, ни железных дорог, ни электрического телеграфа, ни автоматических прядильных машин, ни всего остального. Все это — продукты человеческого труда, природный материал, превращенный в органы человеческой воли, властвующей над природой, или человеческой деятельности в природе. Все это — созданные человеческой рукой органы человеческого мозга, овеществленная сила знания. Развитие [технологии] — показатель того, до какой степени всеобщее общественное знание превратилось в непосредственный фактор производства, и отсюда — показатель того, до какой степени условия самого общественного жизненного процесса подчинены контролю всеобщего интеллекта и преобразованы в соответствии с ним [7].

Многие социологи считают, что класс как социальная и экономическая категория потерял свое значение. Я категорически не согласен с этой точкой зрения. Класс, в особенности формирующийся креативный класс, становится все более влиятельной силой, воздействующей практически на все аспекты нашей жизни. На протяжении всей книги, в том числе в новых главах, которые включены в переработанное издание, я привожу множество примеров того, как класс влияет на самые разные стороны повседневной жизни — от экономической эффективности городов, регионов и стран до политических взглядов и ценностей, от подходов к работе до здоровья и благосостояния.

В первом издании книги я отметил: хотя, по данным моих исследований, представители креативного класса еще не считают себя членами уникальной социальной группы, в действительности им все же свойственны общие вкусы, желания и предпочтения. Я также говорил о том, что, несмотря на то что у этого класса пока нет столь ярко выраженных отличительных характеристик, как у рабочего класса в период его расцвета, структура креативного класса приобретает все более целостный характер. За время, прошедшее с момента публикации первого издания книги, уровень самосознания креативного класса повысился, причем не только в отдельных странах, но и в глобальном масштабе. В этой главе представлены обновленные статистические данные, касающиеся нового класса и новой классовой структуры, полученные на основе самой актуальной информации, которая была в моем распоряжении. Кроме того, здесь подведены итоги большого количества исследований, посвященных определению креативного класса, которые были проведены за период, прошедший после публикации первого издания книги.

Определение креативного класса

Отличительная черта креативного класса состоит в том, что его представители занимаются работой, основная цель которой — «создавать значимые новые формы». Я определяю креативный класс по роду занятий и разделяю его на две части. Суперкреативное ядро этого класса — ученые и инженеры, университетские профессора, поэты и писатели, художники и актеры, дизайнеры и архитекторы, а также интеллектуальная элита современного общества: авторы научно-популярных книг, редакторы, крупные деятели культуры, эксперты аналитических центров, обозреватели и другие люди, формирующие общественное мнение. Высший уровень творческой деятельности я определяю как создание новых форм или решений, которые обладают такими качествами, как переносимость и полезность. К этой категории относятся: разработка потребительского продукта, который можно производить и продавать; создание теории или стратегии, которая может найти применение в разных областях; написание музыкального произведения, которое может исполняться снова и снова. Программисты или инженеры, архитекторы или режиссеры — люди, составляющие ядро креативного класса, занимаются такой работой постоянно и получают за это деньги. Их деятельность может быть связана не только с решением, но и с обнаружением различных задач: важно не просто сделать более качественную мышеловку, но и понять, что в ней есть необходимость.

Помимо ядра в состав креативного класса также входят так называемые креативные специалисты, работающие в разных отраслях, требующих образования, знаний и квалификации, например высокие технологии, финансовые услуги, право, здравоохранение, бизнес-менеджмент. Эти люди занимаются творческими задачами, используя целый комплекс знаний для решения конкретных проблем. Как правило, подобная работа требует высокого уровня образования, а значит, и высокого уровня человеческого капитала. Выполняющие ее специалисты могут время от времени создавать методы или продукты, которые получают широкое практическое применение, но это не входит в круг их основных должностных обязанностей. А вот чем они действительно должны заниматься постоянно — так это самостоятельно мыслить, уникальным образом применять стандартные подходы или находить их оптимальное сочетание, постоянно давать свою независимую оценку происходящему и периодически пробовать нечто совершенно новое. Такие представители креативного класса, как врачи, юристы и менеджеры, также принимают участие в тестировании и совершенствовании новых лечебных протоколов, правовых процедур и методов управления или сами разрабатывают все эти новые методы и процедуры. В случае выполнения такой работы, возможно, в ходе продвижения по карьерной лестнице, они переходят в состав суперкреативного ядра, где их основной функцией становится создание новых форм и решений, обладающих такими качествами, как переносимость и полезность.

То же самое можно сказать и о технических специалистах, количество которых постоянно увеличивается и которые применяют целый комплекс знаний в работе с физическими материалами. Я включил их в состав креативного класса как отдельную подгруппу, поскольку они достаточно активно занимаются креативным решением разных задач. В ходе познавательного исследования, проведенного в 1996 году, Стивен Барли из Стэнфордского университета обратил внимание на повышение значения роли и усиление влияния этой группы работников [8]. Они все чаще берут на себя ответственность за смысловое наполнение своей работы и принятие решений, стирая грань между умственным трудом (выполняемым теми, кто принимает решения) и физическим (который выполняют люди, следующие указаниям свыше).

С момента выхода в свет первого издания книги не утихает полемика по поводу того, как следует определять креативный класс. Одно из самых распространенных заблуждений состоит в том, что креативный класс — это всего лишь еще один (по мнению некоторых критиков, неопределенный и менее точный) способ обозначить людей, имеющих высшее образование, — более традиционный показатель, характеризующий человеческий капитал. В своем обзоре первого издания книги специалист по экономике городов из Гарвардского университета Эдвард Глейзер пишет: «Флорида исходит из существования различия между теорией роста городов, основанной на человеческом капитале, и теорией роста городов, основанной на “креативном капитале”. Однако я слышу об этом впервые. Я всегда считал, что успех городов целиком и полностью зависит от человеческого капитала, поскольку “высококвалифицированные специалисты в высококвалифицированных отраслях способны генерировать новые идеи”» [9]. А обозреватель Forbes Марк Берген 7 октября 2011 года сказал о креативном классе так: «Назвать его просто классом людей с дипломом бакалавра, или высшим классом, было бы гораздо менее невразумительно».

В действительности, хотя сегмент людей с высшим образованием в значительной мере пересекается с сегментом креативного класса, полного совпадения все же нет [10]. В США примерно три четверти (72,2 процента, если точнее) взрослых людей с высшим образованием принадлежат к креативному классу. В то же время менее 60 процентов (59,3) представителей креативного класса имеют высшее образование, что подтверждают результаты детального исследования, которое провели мои коллеги Кевин Столарик и Элизабет Керрид-Холкетт из Университета Южной Каролины. Другими словами, четыре из десяти представителей креативного класса (16,6 миллиона работников) не имеют высшего образования. Столарик и Керрид-Холкетт пишут об этом следующее: «Таким образом, как и следовало ожидать, определенная корреляция существует, однако полученные нами результаты говорят о том, что человеческий капитал и креативный класс — это не всегда одни и те же люди, а также что показатель присутствия каждого из этих сегментов в региональной экономике не указывает на наличие одних и тех же тенденций» [11].

На основании данных, полученных Столариком, Глейзер выполнил регрессионный анализ относительного экономического эффекта моих показателей по креативному классу в сравнении c традиционным показателем — человеческим капиталом (доля взрослых, имеющих как минимум диплом об окончании колледжа), и пришел к выводу, что традиционный показатель существенно превосходит мой. «Может, дело действительно не столько в образовании, сколько в креативности, — пишет он. — Однако регрессионный анализ не показывает этого». Пожалуй, Глейзеру следовало бы поговорить с сэром Кеном Робинсоном, экспертом по вопросам образования, который на конкретных примерах демонстрирует, что оно зачастую сдерживает и подавляет креативность [12]. Но дело не в этом. Для анализа Глейзер использовал показатель роста численности населения, а рост населения и рост экономики — это не одно и то же. Во многих регионах, где численность населения увеличивается, экономический рост находится на низком уровне или отсутствует вовсе. Собственно говоря, между этими двумя показателями вообще нет никакой связи.

На самом деле результаты многочисленных исследований говорят о том, что влияние креативного класса проявляется совсем в других областях, нежели влияние стандартного показателя — человеческого капитала. Результаты масштабного исследования, которое провели Столарик, Мелландер и я, свидетельствуют о том, что креативный класс оказывает более сильное влияние на размер заработной платы (ключевого показателя эффективности экономики региона), тогда как человеческий капитал — на уровень дохода [13]. Этот вывод подтверждают результаты независимого исследования, проведенного экономистом Тоддом Гейбом и другими исследователями. По их данным, креативный класс по-прежнему оказывает более существенное влияние на региональный экономический рост по сравнению с влиянием человеческого капитала и других факторов.

Следует также отметить, что принадлежность к креативному классу обеспечивает экономические преимущества, которые выходят за рамки преимуществ высшего образования. Заработная плата выпускника колледжа на 50 процентов выше, чем у человека без высшего образования, занимающего такую же должность. Однако, по данным исследования Гейба, если такую же должность занимает представитель креативного класса, это увеличивает заработную плату еще на 16 процентов, что примерно равно полутора годам дополнительного обучения [14]. Еще важнее то, что при расчете такого показателя, как человеческий капитал, не учитывается большое количество людей, которые занимаются в высшей степени креативной работой, хотя и не окончили колледж. К их числу относятся предприниматели, изменившие мир (например, Стив Джобс и Билл Гейтс), художники и представители других творческих профессий.

Некоторые критики называли мою концепцию креативного класса «мешаниной», заявляя, что она включает в себя слишком большой диапазон профессий и видов деятельности, чтобы можно было назвать ее полноценной. Например, бизнесмены зарабатывают гораздо больше, чем художники — разве между ними есть что-то общее? Действительно, художники, дизайнеры, работники индустрии развлечений и средств массовой информации зарабатывают около половины того, что получают представители управленческих профессий, и гораздо меньше, чем юристы, инженеры и архитекторы. Из всех представителей креативного класса меньше зарабатывают только работники системы образования. Однако разница в оплате труда в рамках креативного класса меркнет по сравнению с разницей в оплате труда между классами (табл. 3.1).

Таблица 3.1. Средняя годовая заработная плата по классам, 2010 год

Класс/род занятий

Заработная плата, долл.

Креативный класс

70 714

Управление

105 440

Юриспруденция

96 940

Вычислительная техника и математика

77 230

Архитектура и инженерное дело

75 550

Медицинские работники и технические специалисты

71 280

Бизнес и финансы

67 690

Биологические науки, естествознание и социология

66 390

Сфера продаж (элитных продуктов)

61 484

Искусство, дизайн, индустрия развлечений, спорт и СМИ

52 290

Образование, профессиональная подготовка и библиотечное дело

50 440

Рабочий класс

36 991

Обслуживающий персонал

29 188

Сельское хозяйство

24 324

Все профессии

44 410

Источник: U.S. Department of Labor, Bureau of Labor Statistics, Occupational Employment Statistics (OES) Survey, 2010. Режим доступа: http://www.bls.gov/oes/. Анализ Кевина Столарика.

Другие критики обратили внимание на то, что художники, инженеры и бизнесмены — люди совершенно разных типов с разными интересами и личностными качествами. Вряд ли вы сможете обнаружить их всех на одном приеме — так разве можно утверждать, что они принадлежат к одному классу? Я мог бы сказать, что эти критики не поняли главного, но у меня есть более веский аргумент. Должен признать, что мое первоначальное определение креативного класса было основано на субъективных оценках необходимого для выполнения той или иной работы уровня квалификации моей исследовательской команды. Однако с тех пор появились новые данные. В ходе крупного исследования, проведенного в 2007 году, два экономиста из Министерства сельского хозяйства США, Дэвид Макгранахан и Тимоти Воян, самостоятельно обновили определение креативного класса. Они воспользовались подробной информацией, содержащейся в базе данных Occupational Information Network, O*NET, для того чтобы выявить навыки, необходимые в каждой профессии, которую я включил в первоначальное определение креативного класса [15]. По результатам исследования был сделан вывод, что в большинстве случаев мое первоначальное определение верно и что существует значительная корреляция между ним и их обновленным вариантом [16].

В своем бестселлере Shop Class as Soulcraft An Inquiry into the Value of Work («Уроки труда для души: исследование ценности физического труда») Мэтью Кроуфорд (доктор наук, ставший мастером по ремонту мотоциклов) обвинил меня в том, что я пытаюсь поставить умственный труд представителей богемы, специалистов по информационным технологиям и креативных профессионалов выше физических навыков, которыми обладали в свое время производственные рабочие (он называет это «культом креативности»). Кроме того, Кроуфорд обвинил меня еще и в том, что я разделяю точку зрения хиппи, будто «креативность возникает тогда, когда люди освобождаются от ограничений условности». Поправляя меня, он отмечает: «Безусловно, креативность — это побочный продукт мастерства, достигаемого посредством длительной практики» [17]. Должен заметить, что не ставлю один вид труда выше другого. В предыдущей главе я уже упоминал, что моя теория креативного класса основана в том числе и на моем собственном опыте, полученном в детстве на заводе, где работал мой отец. Впоследствии я пришел к таким же выводам, когда изучал работу передовых японских заводов, совершивших настоящую революцию в деле повышения продуктивности благодаря использованию знаний и творческих способностей рабочих, а не только их навыков физического труда.

Тем не менее нельзя отрицать эмпирический факт: секторы креативного и обслуживающего классов растут, тогда как сектор физического труда неуклонно сокращается. Кроуфорд со всей страстью превозносит достоинства квалифицированного физического труда (каким он занимается в своей мастерской по ремонту мотоциклов), что вполне понятно: такой труд всегда был и остается неплохим источником дохода и приносит чувство удовлетворения тем, кому посчастливилось им заниматься. Но, к сожалению, работа Кроуфорда доступна только небольшому количеству человек. В США всего 5,3 миллиона специалистов по установке, ремонту и техническому обслуживанию оборудования — менее одной десятой доли от более чем 60 миллионов работников, которые в основном заняты не требующим особых навыков низкооплачиваемым трудом в сфере обслуживания. Только 16 850 из них ремонтируют мотоциклы. Работа, которую выполняет сам Кроуфорд, особенно привлекательна. Будучи владельцем собственной мастерской, он относится не к числу угнетенных пролетариев, а к числу предпринимателей. И эту работу делают настолько привлекательной (на самом деле просто превосходной) не только навыки физического труда, которые он довел до совершенства. Кроуфорд — представитель совсем немногочисленной группы работников, обладающих счастливой возможностью использовать все свои таланты и навыки: когнитивные, физические и управленческие. Его работа почти полностью находится под его контролем; и кроме того, у него есть возможность заниматься ею когда и где он пожелает — другими словами, быть самому себе хозяином. С учетом всего этого такой труд действительно представляет собой источник огромной гордости и удовлетворения. На самом деле то, чем он занимается в своей мастерской, имеет много общего с работой креативного класса. Однако в производственной сфере совсем другая ситуация. В большинстве случаев работа на производстве остается монотонной, неквалифицированной и выполняется под управлением машин — это своего рода современная высокотехнологичная версия труда, показанного Чарли Чаплином в одном из фильмов, где его персонаж изо всех сил пытается справиться со сборкой на конвейере.

Статистический портрет классов

В сотрудничестве со своим коллегой Кевином Столариком сначала в Университете Карнеги — Меллон, а затем в Институте процветания Мартина при Университете Торонто я разработал подробную статистическую картину становления креативного класса и изменения классовой структуры США в исторической перспективе, воспользовавшись для этого подробными данными о профессиональном составе населения, собранными Бюро переписи населения США. (В приложении представлена исчерпывающая информация обо всех данных и их источниках.) Первоначальный временной отрезок охватывал период с 1900 по 1999 год; впоследствии мы обновили данные и увеличили его, охватив период с 1800 по 2010 год (рис. 3.1 и 3.2).

Рис. 3.1. Классовая структура, 1800−2009 гг.

Источник: Анализ проведен Кевином Столариком.

Рис. 3.2. Классовая структура, 1800—2009 гг. (% от общей численности рабочей силы)

Источник: Анализ проведен Кевином Столариком.

По состоянию на 2010 год в состав креативного класса входило около 41,4 миллиона американцев, или примерно треть от общей численности работающего населения США. Это более высокие показатели по сравнению с 1999 годом, которые были приведены в первом издании книги, — 38,3 миллиона работников и 30 процентов от общей численности рабочей силы. В 1800 году на креативный класс приходилось 12 процентов рабочей силы США, и вплоть до 1960 года этот показатель колебался в диапазоне от 12 до 16 процентов. Затем он начал постепенно повышаться и в 1970 году достиг 19 процентов, в 1980-м — 24 процентов, а в настоящее время составляет 32,6 процента. Если говорить о деньгах, представители креативного класса зарабатывают сейчас гораздо больше, чем работники из других классов — в среднем по 70 тысяч долларов в год. В целом креативный класс занимает выгодное экономическое положение: на его долю приходится более половины (52 процента) от общего объема заработной платы в США, то есть почти три триллиона долларов.

Наряду с ростом креативного класса происходит рост класса, представляющего сферу обслуживания, к которому относятся, как правило, низкооплачиваемые и не требующие самостоятельности профессии в так называемом сервисном секторе экономики: работники системы общественного питания, дворники и служащие по уходу за территорией, работники патронажной службы, секретари и офисные служащие, сотрудники службы охраны и т. д. По данным Бюро трудовой статистики США, с конца 1990-х до 2000 года такие профессии, как дворники, уборщицы и официанты, относились к числу самых быстрорастущих категорий, наряду со специалистами компьютерной поддержки и системными аналитиками. Согласно прогнозу Бюро трудовой статистики на период с 2009 по 2018 год, в группу наиболее быстрорастущих категорий включены: сотрудники по оказанию медицинской помощи на дому, работники по персональному уходу и уходу за домом и специалисты по уходу за кожей, наравне с такими профессиями креативного класса, как биоинженеры и аналитики сетевых систем и систем передачи данных [18].

Обслуживающий класс насчитывает почти 60 миллионов работников, или 46 процентов от общей численности рабочей силы США, что делает его самым крупным. Это больше по сравнению с показателями десятилетней давности, приведенными в первом издании книги, — 55,2 миллиона, или 43 процента от рабочей силы. Численность работников сервисного сектора увеличилась с одного из пяти человек в конце XIX столетия до одной трети работающего населения в 1945 году и 45 процентов в начале нового тысячелетия.

Рост численности обслуживающего класса в значительной мере обусловлен потребностями креативной экономики. Когда уровень специализации экономики повысился, а профессиональное разделение труда углубилось, креативный класс начал привлекать представителей сферы обслуживания для выполнения тех функций, которые раньше реализовывались в рамках семьи. Некоторые люди, принадлежащие к обслуживающему классу, обладают высокой социальной мобильностью и со временем переходят в креативный класс. Это студенты, которые работают по вечерам или во время летних каникул в качестве официантов или уборщиков в офисах, или иммигранты с высшим образованием, которые работают таксистами в Нью-Йорке или Вашингтоне. Эти люди имеют предпринимательскую жилку и могут открыть свой ресторан, фирму по уходу за газонами и садом или что-нибудь в этом роде. Однако многие, находясь в безвыходной ситуации, всю жизнь занимаются неквалифицированным трудом.

При мизерной зарплате жизнь человека, принадлежащего к обслуживающему классу, превращается в изнуряющую борьбу за выживание среди всеобщего благополучия. Выдавая себя за работницу сферы обслуживания, Барбара Эренрайх изучила жизнь представителей этого класса и на основании своего опыта написала трогательную книгу Nickel and Dimed («Считая гроши»), посвященную людям, которые влачат существование на самом низком уровне экономической «пищевой цепочки». Сейчас, через десять лет после первой публикации, эта книга даже более актуальна, чем раньше (в 2011 году она была переиздана с новым послесловием) [19]. Экономический разрыв между креативным и обслуживающим классами лежит в основе растущего экономического неравенства в Америке и других странах мира. Те, кто принадлежит к обслуживающему классу, зарабатывают немногим больше 30 тысяч долларов в год, примерно 40 процентов от того, что зарабатывают представители креативного класса [20]. И хотя численность обслуживающего класса составляет более 45 процентов рабочей силы, на него приходится только треть от общего объема оплаты труда рабочих и служащих (1,8 триллиона долларов). Помимо увеличивающегося разрыва в уровне доходов и экономической защищенности эта тенденция отражает фундаментальное различие между людьми в том, как они могут распоряжаться собственной жизнью и как экономическое положение и образ жизни, выбираемые одними членами общества, определяют и закрепляют возможности, доступные для других.

Традиционный рабочий класс насчитывает в настоящее время 26 миллионов человек, что примерно на 20 процентов меньше по сравнению с 33 миллионами, о которых я говорил в первом издании книги. К нему относятся люди, которые выполняют разного рода производственные операции, занимаются перевозками пассажиров и грузов, ремонтом и техническим обслуживанием, а также строительством.

В 1830 году доля рабочего класса в общей численности рабочей силы превысила соответствующий показатель в сельском хозяйстве, после чего постепенно увеличивалась, достигнув 60 процентов в 1870 году. Америка была страной с преобладанием рабочего класса до 50-х годов ХХ столетия, а его доля в общей численности работающего населения оставалась на уровне 40 процентов до 70-х годов, после чего постоянно сокращалась: в 1990 году она составляла 31 процент, а в 2010-м — 22 процента. Как уже упоминалось выше, доля рабочих, занятых непосредственно на производстве и в сфере технического обслуживания, уменьшилась еще больше, примерно до 10 процентов. В 2010 году представители рабочего класса зарабатывали в среднем 34 015 долларов в год, что составляло немного больше половины (52 процента) от оплаты труда креативного класса.

Наряду с увеличением количества профессий, креативных по своей сути, наблюдается также рост креативной составляющей в других профессиях. По мере роста креативного компонента разных направлений деятельности (другими словами, по мере того как требуемый комплекс знаний усложняется, а работников оценивают по их умению применять эти знания) некоторые представители рабочего и обслуживающего класса могут переходить в креативный класс. Наглядный пример — работа секретаря в современном офисе, где численность персонала сокращена до минимума. Нередко человек, занимающий эту должность, выполняет не только множество задач, которыми раньше занимался большой штат служащих, но и становится настоящим офис-менеджером, обрабатывая поток информации, изобретая и внедряя новые административные системы и во многих случаях оперативно принимая важные решения. Такой сотрудник не просто вкладывает в компанию свой интеллект или навыки работы с компьютером, но и привносит в нее креативную ценность. Результаты исследований, которые я провел недавно вместе с Шарлоттой Мелландер, говорят: когда представители рабочего и обслуживающего классов занимаются креативной работой, это приводит к повышению производительности труда и увеличению заработной платы (это очень важный момент, к которому я вернусь в главе 17). Однако далеко не всем работникам удается присоединиться к креативному классу. А добиться истинного процветания невозможно, если существующая система использует креативность только одной трети рабочей силы. Главная задача, которую нам предстоит решить в будущем, — в полной мере задействовать творческие способности оставшихся двух третей работников.

Кризис и креативный класс

В свое время Маркс продемонстрировал, как капиталистические кризисы способствуют возникновению новых классов, а также упадку старых и той экономической системы, с которой они неразрывно связаны. Как я уже говорил, Великая депрессия 30-х годов прошлого столетия, а также Паника и Долгая депрессия 70-х годов XIX столетия в корне изменили экономический и социальный порядок, ускорив развитие новых производственных систем и связанных с ними новых классов. В наши дни происходит аналогичный процесс. Кризис, разразившийся в 2008 году, больше всего ударил по рабочему классу, причем по мужчинам из числа «синих воротничков» он ударил так сильно, что некоторые эксперты даже назвали его «мужцессией» (от англ. mancession: man — «мужчина» и recession — «рецессия»). В своей статье в журнале The Atlantic, получившей большой отклик, Ханна Розин рассуждает о «закате мужчин» [21].

По мере сокращения численности рабочего класса креативный класс рос. С 2001 по 2010 год его численность выросла на 2,8 миллиона работников, или на 7,6 процента, с 38,7 миллиона до 41,5 миллиона. За этот же период рабочий класс потерял около шести миллионов (почти каждого пятого работника): его численность сократилась с 32,2 до 26 миллионов. Такие же изменения можно заметить и в доле от общей численности рабочей силы, которая приходится на каждый из классов. Доля креативного класса в общей численности рабочей силы увеличилась с 30,3 процента в 2001 году до 32,6 процента в 2010-м, тогда как доля рабочего класса сократилась с 25,3 до 20,5 процента. За время кризиса уровень занятости среди представителей креативного класса действительно снизился примерно на 700 тысяч работников, то есть около 1,5 процента, в результате чего его общая численность сократилась с 42,2 миллиона в 2008 году до 41,5 миллиона в 2010-м. Однако эти цифры меркнут по сравнению с тем, что выпало на долю рабочих и работников сферы обслуживания. Рабочий класс за тот же период потерял более пяти миллионов рабочих мест, а его численность сократилась с 31,3 до 26 миллионов человек, что означало потерю каждого пятого работника. Численность обслуживающего класса сократилась с 61,2 до 59,2 миллиона работников. На рис. 3.2 видно, как креативный класс немного замедлил свой рост в период кризиса, но вскоре с лихвой наверстал упущенное. Согласно прогнозу Бюро трудовой статистики США, к 2018 году его численность увеличится еще на пять миллионов рабочих мест.

То, что кризис по-разному сказался на каждом классе, подтверждают и данные по уровню безработицы. В целом в США он увеличился почти в два раза, с менее чем 5 процентов в ноябре 2007 года до 10,1 процента в октябре 2009-го. В период стремительного роста безработицы с января по июнь 2009 года ее уровень среди рабочего класса достиг 15,2 процента (6,2 процента до наступления кризиса), а вот среди представителей креативного класса (составлявшей в 2007 году ничтожные 1,8 процента) он повысился всего лишь до 4,4 процента за время максимального роста безработицы в 2009 году, что составило менее чем половину от уровня безработицы обслуживающего класса и менее одной трети — рабочего класса.

В сотрудничестве с Тоддом Гейбом из Университета штата Мэн и моей коллегой по Институту процветания Мартина Шарлоттой Мелландер я провел тщательное статистическое исследование, для того чтобы оценить влияние социально-экономического класса, к которому принадлежит человек, на безработицу накануне рецессии и период, близкий к ее официальному завершению, с учетом пола, возраста, образования, а также других факторов, от которых может зависеть занятость [22]. Безработица грозила представителям рабочего класса еще до того, как разразился кризис: к марту 2007 года принадлежность к данному классу повышала вероятность потерять работу на 1,8 процентных пункта. В марте 2009 года эта вероятность выросла более чем в два раза, на 4,1 процентных пункта. Во время кризиса креативный класс столкнулся с гораздо меньшим риском безработицы. На самом деле принадлежность к этому классу снижала риск потери работы на 2,8 процентных пункта, а это весьма впечатляющий показатель. Мы также выяснили, что широкое присутствие креативного класса в регионе уменьшало влияние кризиса на представителей рабочего класса — главным образом потому, что, как показано в части IV этой книги, такие регионы в целом более устойчивы и жизнеспособны с экономической точки зрения.

Кевин Столарик и Элизабет Керрид-Холкетт провели отдельное исследование, в ходе которого проанализировали связь между присутствием креативного класса и уровнем безработицы в период с июля 2007 года по февраль 2011 года на основании данных по 350 городским агломерациям США [23]. По результатам этого исследования они пришли к выводу, что зависимость между уровнем безработицы и принадлежностью к креативному классу отрицательная — другими словами, чем больше численность креативной рабочей силы в регионе, тем ниже уровень безработицы. В связи с этим ученые отмечают:

Рост креативного класса в разгар кризиса на 1 процент и сокращение рабочего класса на 1 процент при прочих равных условиях означает снижение уровня безработицы на 5,7 процента. Увеличение численности креативного класса на 1 процент и сокращение обслуживающего класса на 1 процент при прочих равных условиях привело бы к повышению уровня безработицы на 1,4 процента. В целом с начала кризиса до настоящего момента наблюдается такая общая закономерность: чем больше доля креативных работников, тем ниже уровень безработицы.

Разброс уровня безработицы в диапазоне 30–57 процентов в разных регионах обусловлен различиями в классовой структуре. «В городах с большей численностью креативного класса темп роста безработицы был более медленным в начале кризиса, а когда безработица охватила всю страну, он замедлился еще больше, — пишут Столарик и Керрид-Холкетт. — В городах с креативной рабочей силой пиковый уровень безработицы был ниже и быстро вернулся к нормальному значению. В общем, наличие креативной рабочей силы в момент наступления кризиса способствовало смягчению его последствий для региональной экономики».

Такая закономерность характерна не только для текущего кризиса, а и для предыдущих четырех десятилетий. На рис. 3.3 представлены данные об уровне безработицы трех основных классов за период с 1971 по 2009 год. Уровень безработицы среди рабочего класса резко повысился — до 14,5 процента — во время рецессии 1975 года, еще поднялся до 16,8 процента в 1983 году и составил 12 процентов в 1992 году, а затем 15,2 процента в 2009-м. Уровень безработицы среди обслуживающего класса повысился до 9 процентов в 1983 году и снова вырос в 2009-м. За весь этот период безработица среди креативного класса никогда не превышала 5 процентов: в 1976 году ее уровень составлял 3 процента, в 1983 году — 3,7 процента, а в 1993-м и в 2003 годах — 3,1 процента. Максимальный уровень безработицы креативного класса — 4,4 процента в 2009 году.

Рис. 3.3. Уровень безработицы по классам, 1971–2009 гг.

Источник: Бюро переписи населения США; данные «Исследования американских сообществ», различные периоды. Анализ выполнен Martin Prosperity Institute.

Но это не значит, что кризис не повлек за собой тяжелые последствия для некоторых представителей креативного класса — это было трудное испытание для всех. В октябре 2011 года Скотт Тимберг с новостного сайта Salon в статье под провокационным заглавием The Creative Class Is a Lie («Креативный класс — это ложь») заявил, что под угрозой оказалось само существование креативного класса [24]. По мнению Тимберга, подобно тому как видео погубило радио, интернет и экономический кризис уничтожают креативный класс. «Предполагалось, что креативный класс станет новым двигателем экономики Соединенных Штатов Америки, постиндустриальной эпохи, а увеличение количества людей, умеющих работать с компьютером, должно было привести к росту экономики в США, — писал он. — Однако для тех, кто имеет дело с идеями, культурой и креативностью на уличном уровне (то есть рабочий или средний класс в рамках креативного), ситуация вовсе не такая радужная. Редакторы книжных издательств, журналисты, продавцы видеомагазинов, музыканты, начинающие писатели относятся к числу групп людей, которым приходится переживать трудные времена, в которые экономический кризис совпал с перезагрузкой интернета. Креативный класс тает, а его история так и остается нерассказанной».

По мнению Тимберга, креативный класс тоже понес большие потери за прошедшее десятилетие. Проблема потери работы больше всего коснулась «политических обозревателей, репортеров и корреспондентов» (в этой категории было потеряно 15 130 рабочих мест, целых 22,9 процента), музыкантов и исполнителей (8830 рабочих мест, или 16,9 процента), фотографов (10 810 рабочих мест, или 16,5 процента), а также редакторов (5050 рабочих мест, или 4,9 процента). Однако, как я подчеркнул в своем ответе на статью Тимберга на сайте Salon, в других сегментах креативного класса имело место существенное увеличение количества рабочих мест. Уровень занятости продюсеров и режиссеров повысился почти на 80 процентов (36 770 новых рабочих мест), арт-директоров — на 45 процентов; появилось почти 60 тысяч новых рабочих мест для графических дизайнеров (на 45 процентов больше), а уровень занятости технических специалистов по обслуживанию аудио- и видеоаппаратуры вырос на 40 процентов. В целом с 2001 по 2010 год занятость креативного класса выросла почти на три миллиона рабочих мест, или на 7 процентов. Подгруппа креативного класса, охватывающая область искусств и средств массовой информации, за тот же период увеличилась примерно в два раза (на 13,8 процента). За эти десять лет средняя заработная плата представителей креативного класса повысилась более чем на одну треть (34,5 процента), с 52 707 до 70 890 долларов — больше чем у всех остальных крупных профессиональных групп, а заработная плата креативных специалистов в области искусства и СМИ выросла на 31,5 процента.

Последствия тяжелых времен для креативного класса едва заметны по сравнению с явным уничтожением рабочего класса, потерявшего 6,2 миллиона рабочих мест за эти десять лет. Кроме того, у работников, принадлежащих к креативному классу, даже в самые трудные времена остаются навыки и образование, позволяющие им в случае необходимости сменить место работы или даже профессию — эта возможность почти недоступна для синих воротничков и обслуживающего персонала. Одни сегменты креативного класса действительно столкнулись с более серьезными трудностями, чем другие. Тем не менее люди, которые работают головой, пострадали во время кризиса гораздо меньше тех, кто работает руками.

Пол, раса и креативный класс

В первом издании книги креативный класс рассматривался как неделимое целое, однако такие факторы, как пол и раса, по-прежнему остаются основными линиями разлома в американском обществе. Каково их влияние в рамках креативного и других классов? На основании подробных данных «Исследования американских сообществ» мы с Шарлоттой Мелландер внимательнее изучили этот вопрос.

Женщины составляют большинство креативного класса: на них приходится 52 процента от общей численности. Кроме того, среди креативного класса женщины занимают больше рабочих мест (37,1 процента), чем мужчины (32,6 процента). Однако мы с Мелландер обнаружили, что мужчины, принадлежащие к креативному классу, зарабатывают примерно на 40 процентов больше женщин — 82 009 и 48 077 долларов соответственно; разница — почти 35 тысяч долларов [25]. Отчасти это можно объяснить различиями в опыте работы, навыках, образовании и продолжительности рабочего дня. Тем не менее даже с учетом этих факторов мужчины из креативного класса все равно зарабатывают существенно больше женщин — на 23 700 долларов, что составляет почти 50 процентов от средней заработной платы женщин, принадлежащих к этому классу [26].

В составе рабочего класса мужчины по-прежнему занимают доминирующее положение: на их долю приходится 80 процентов рабочих мест. Четверо из десяти мужчин — представители рабочего класса, тогда как женщины составляют всего 6 процентов от общей численности этого класса. На женщин приходится львиная доля работы в сфере обслуживания — около двух третей (62,2 процента). Большое количество женщин из общего числа занятых по-прежнему сосредоточено в обслуживающем классе: они занимают более половины рабочих мест (54 процента) в его составе, тогда как на долю мужчин приходится 30 процентов.

Эти статистические данные помогают объяснить феномен «мужцессии», а также тот факт, что кризис по-разному затронул мужчин и женщин. До его начала уровень безработицы среди мужчин и женщин был примерно одинаковым — 4,3 и 3,8 процента соответственно. В 2009 году уровень безработицы среди мужчин вырос до 9,5 процента, среди женщин — до 7,1 процента (разница увеличилась более чем на два процентных пункта). Это в значительной степени объясняется большим количеством мужчин в составе рабочего класса и женщин — среди креативного и обслуживающего.

Расовая принадлежность — источник еще большего разрыва между представителями креативного класса. Более чем восемь из десяти (80,9 процента) рабочих мест в составе креативного класса занимают белые. Оставшиеся рабочие места более-менее равномерно распределены среди афроамериканцев (6,8 процента), латиноамериканцев (6,2 процента) и выходцев из Азии (6,1 процента). Во многом это объясняется тем, что белые составляют большинство населения США. Однако если проанализировать ситуацию в пределах расовых групп, можно заметить, так сказать, расовое разделение труда. В настоящее время выходцы из Азии лучше всего представлены в структуре занятости креативного класса. Почти половина из них (47 процентов) трудится в составе креативного класса по сравнению с одной третью белых (34 процента), 24 процентами афроамериканцев и 18 процентами латиноамериканцев. Работа обслуживающего класса распределена среди представителей разных рас более равномерно. В сфере обслуживания трудится 40 процентов занятых белых и латино-американцев, 48,2 процента — темнокожих, 37 процентов — выходцев из Азии. Четверо из десяти латиноамериканцев — представители рабочего класса, в то время как темнокожих в нем 28 процентов, белых — 25 процентов и рабочих азиатского происхождения — всего 16 процентов от общей численности занятых в каждой группе.

Ценности креативного класса

Становление креативного класса повлекло за собой значительные изменения в ценностях, нормах и установках. Процесс перемен все еще находится в развитии и, безусловно, далек от завершения, но в нем можно выделить ряд основных тенденций. Не все новые ценности и установки означают разрыв с прошлым: большинство из них издавна ассоциируются с высокообразованными, творческими людьми, а некоторые представляют собой слияние традиционных ценностей с новыми. На основе проведенных мной интервью, результатов работы фокус-групп, а также тщательного изучения статистических обзоров, выполненных другими исследователями, я объединил эти ценности в группы по трем основным направлениям.

Индивидуализм. Представители креативного класса отдают явное предпочтение индивидуальности и самовыражению. Они не желают подчиняться требованиям со стороны компаний и организаций и отметают традиционные нормы группового поведения. Такая позиция всегда была характерна для творческих людей самых разных типов — от эксцентричных художников до чудаковатых ученых. Однако в последнее время эта тенденция распространилась гораздо шире, и в этом смысле усиливающееся несогласие с организационными нормами можно считать новой общепринятой ценностью. Представители креативного класса стремятся сформировать личную идентичность, отражающую их креативность, что может повлечь за собой смешение ряда разных креативных отличительных черт.

Меритократия. Личные заслуги высоко ценятся представителями креативного класса; это качество также присуще людям организации Уайта. Креативный класс отдает предпочтение упорному труду, сложным задачам и стимулированию. Его представители отличаются склонностью ставить перед собой высокие цели и достигать их. Они стремятся добиться успеха, поскольку хорошо знают свое дело. Личным заслугам придается такое большое значение по множеству причин. Для представителей креативного класса всегда было важно признание коллег. Эти амбициозные люди стремятся занять более высокое положение благодаря своим способностям и упорному труду. Тем не менее у меритократии есть и темная сторона. Качества, которые делают человека достойным продвижения, в частности технические знания и ментальная дисциплина, приобретаются и развиваются в социальной среде. Однако обладающие ими люди вполне могут поверить в то, что они родились такими, или развили эти качества сами, или что другим этого просто не дано. Пытаясь скрыть причины более благоприятного положения с точки зрения культуры и образования, меритократия может способствовать закреплению тех предрассудков, которых она якобы не признает. Безусловно, меритократия ассоциируется с множеством ценностей и убеждений, которые все мы считаем правильными, — от веры в то, что добродетель будет вознаграждена, до придания особого значения самостоятельности и недоверия к жестким кастовым системам. Исследователи пришли к выводу, что все эти ценности распространяются все шире, причем не только среди представителей американского креативного класса, но и в целом в обществе этой страны и других стран.

Разнообразие и открытость. Сегодня «разнообразие» превратилось в модное слово с политическим подтекстом. Для одних это идеал, к которому все должны стремиться; для других — троянский конь, через который в наше общество проникла концепция предоставления преимущественных прав некоторым социальным группам, а также другая либеральная скверна. Представители креативного класса часто используют это слово, но не для того, чтобы задействовать какие-то политические рычаги, — просто они высоко ценят разнообразие во всех его проявлениях. Эти люди говорят о разнообразии так часто и так естественно, что я считаю его основным признаком ценностей этого класса. Все мои фокус-группы и интервью неизменно подтверждают то, что представители этого класса отдают явное предпочтение тем организациям и той среде, в которой есть место для всех и где каждый может добиться успеха.

Такое стремление к разнообразию обусловлено, прежде всего, личной заинтересованностью, поскольку разнообразие может быть признаком того, что в организации действуют меритократические принципы. Некоторые представители креативного класса признавались, что на собеседовании при приеме на работу всегда спрашивают, предоставляет ли работодатель одинаковую оплату гомосексуалистам, даже если сами не принадлежат к их числу. Этим людям нужна атмосфера открытости любым различиям, будь то пол, сексуальные предпочтения, раса или даже индивидуальные отличительные особенности. Многие люди с ярко выраженным творческим началом, независимо от их этнической принадлежности или сексуальной ориентации, с детства чувствовали себя белыми воронами, не похожими на своих ровесников. Помимо этого, креативный класс отличается высокой мобильностью и часто переезжает с места на место, а многие его представители живут совсем не там, где прошло их детство, даже если родились в США. Когда они оценивают новую компанию и сообщество, терпимость к разнообразию как будто говорит им: «Здесь рады нестандартным людям». Кроме того, разнообразие меняет методы работы и политику организации. Например, в некоторых центрах сосредоточения креативного класса, таких как Кремниевая долина в Калифорнии и Остин в Техасе, традиционная офисная рождественская вечеринка уступает место праздникам, в которых могут принимать участие все желающие. В наши дни большим событием для всех становится празднование Хеллоуина: принять участие в мероприятии может любой человек, надевший маскарадный костюм. Результаты опросов говорят о том, что подобная открытость к разнообразию существенно увеличилась за прошедшие десять лет. Поразительная скорость, с которой однополые браки перестали быть чем-то немыслимым и получили принятие в обществе, свидетельствует о том, насколько широко распространились ценности креативного класса и насколько глубоко они проникли в современную культуру.

Хотя новый класс выступает за открытость и разнообразие, эти качества носят в определенной мере элитарный характер и во многих случаях присущи только креативным людям с высоким уровнем образования. Говоря о небольшой компании по разработке программного обеспечения, коллектив которой состоит обычно из индийцев, китайцев, арабов и сотрудников других национальностей, один индийский специалист в области высоких технологий сказал: «При чем здесь разнообразие?! Все они разработчики ПО». Креативный класс действительно открыл новые пути для продвижения женщин и представителей национальных меньшинств. Тем не менее формирование такого класса не смогло положить конец долголетнему разделению людей по расовому и гендерному признакам. Оно до сих пор существует, особенно в сфере высоких технологий. Например, хотя женщины составляют большинство креативного класса, в заработной плате сохраняется значительный гендерный разрыв. Расовая дискриминация еще более заметна. В сфере высоких технологий нечасто можно встретить специалистов-афроамериканцев. Во время нескольких интервью мои собеседники говорили, что типичная компания в области высоких технологий «похожа на ООН, только без черных лиц». В октябре 2011 года Вивек Вадхва, ученый и предприниматель, занимающийся передовыми технологиями, разместил в Twitter важно пост по этому поводу: «Более 50 процентов специалистов Кремниевой долины родились за рубежом. К сожалению, среди них менее 5 процентов женщин, почти нет темнокожих и латиноамериканцев. Здесь многое нужно исправить».

Все это досадно, но не удивительно. Как мы уже видели, афроамериканцы недостаточно широко представлены во многих профессиях креативного класса и зарабатывают почти на 10 тысяч долларов меньше, чем их белые коллеги. Это большой разрыв, даже с учетом таких факторов, как образование, квалификация и затраты труда. Результаты исследований, проведенных при подготовке первого издания этой книги, говорят о наличии существенной зависимости между центрами сосредоточения компаний из отрасли высоких технологий и терпимостью сообщества этих центров к иммигрантам и гомосексуалистам. Однако в ходе этих же исследований была обнаружена и устойчивая отрицательная корреляция между сосредоточением высокотехнологичных компаний и процентом цветного населения, что не может не вызывать беспокойства.

Изменение глобальных ценностей

Профессор политологии Мичиганского университета Рональд Инглхарт на протяжении трех десятилетий проводил тщательные исследования, в ходе которых зафиксировал кардинальное изменение ценностей при закреплении новых норм и установок. Начиная с 1981 года исследователи, принимающие участие в его проекте под названием «Всемирное исследование ценностей», провели пять выборочных опросов среди взрослого населения в разных странах мира (шестой раунд опросов состоялся в 2012 году) [27]. В 2007 году, к концу пятого раунда, количество стран, охваченных исследованием, выросло до 97, что составило 88 процентов населения. Наряду с выяснением мнения респондентов по поводу таких проблем, как развод, аборт и суицид, в ходе этого опроса исследователи пытались изучить такие вопросы, как уважение к авторитету и способность принимать самостоятельные решения, открытость и замкнутость («Можно ли доверять незнакомым людям?»), а также что в жизни важнее всего. Инглхарт и его коллеги тщательно проанализировали наличие внутренней корреляции в полученных данных (иными словами, какие ценности обычно сопутствуют друг другу), а также наличие корреляции с экономическими и социальными факторами: уровнем экономического развития, формой правления и религиозной ситуацией в той или иной стране. Затем исследователи сопоставили данные по разным странам и составили карту сходств и различий, а также попытались найти изменения, произошедшие с течением времени.

Помимо всего прочего Инглхарт обнаружил, что во всем мире произошло смещение внимания с экономических вопросов на жизненные ценности, которое он иногда называет переходом от ценностей выживания к ценностям самовыражения. Он также пришел к выводу, что в тех странах, где жизненные ценности только начинают выходить на первый план или уже играют ведущую роль (как в США и большинстве стран Европы в настоящее время), люди демонстрируют относительную терпимость к другим социальным группам и высказываются в поддержку гендерного равенства, что во многом совпадает с ценностями креативного класса. Буквально по всем вопросам, от норм сексуального поведения до гендерных ролей и экологических ценностей, Инглхарт обнаруживает непрерывное смещение от традиционных норм в сторону более прогрессивных. Кроме того, по мере роста экономики материальное благосостояние людей повышается, поэтому они становятся менее зависимыми от крупных организаций и более открытыми и толерантными во взглядах на личные отношения.

По твердому убеждению Инглхарта, новая система ценностей отображает «изменения в том, чего люди хотят от жизни, что приводит к трансформации базовых норм в таких сферах, как политика, трудовая деятельность, религия, семья и сексуальное поведение». С момента выхода в свет первого издания книги я вместе со своей командой провел исследование в более чем 100 странах (подробнее я расскажу о нем позже); его результаты говорят о том, что во всех странах существует прочная связь между креативным классом, с одной стороны, и ценностями самовыражения и секулярно-рациональными ценностями — с другой [28]. А результаты исследования, которые я провел недавно вместе Шарлоттой Мелландер (о нем тоже пойдет речь ниже), свидетельствуют о наличии во всех странах прочной связи между креативным классом и терпимостью к лицам нетрадиционной сексуальной ориентации и национальным меньшинствам [29].

По мнению Инглхарта, такой сдвиг в ценностях и установках обусловлен изменением материальных условий, в которых мы живем. В аграрных обществах и даже на протяжении большей части индустриальной эпохи люди жили в условиях постоянного недостатка средств к существованию. Им приходилось тяжело работать только ради того, чтобы выжить. Формирование экономики изобилия, или «постдефицитной» экономики, означает, что нам больше нет необходимости вкладывать всю энергию в выживание и что у нас есть средства, время и возможности для того, чтобы насладиться другими аспектами жизни. Это, в свою очередь, дает нам альтернативы, которых раньше не было. «Именно в связи с тем, что западные общества, которые первыми прошли этап индустриализации, достигли высокого уровня экономического благополучия, — пишет Инглхарт, — они постепенно начали придавать все большее значение постматериалистическим ценностям, признавая более высокий приоритет качества жизни, а не экономического роста. В этом смысле процесс распространения постматериалистических ценностей противоположен формированию протестантской этики» [30]. В другой своей работе Инглхарт говорит о формировании «важной тенденции, которая отображает смещение фокуса внимания с экономического и материального благополучия на самовыражение, субъективное благосостояние и качество жизни в контексте разных поколений. …Такой культурный сдвиг имеет место в развитых индустриальных обществах и возникает в поколениях людей, выросших в условиях, в которых выживание воспринимается как должное» [31].

Хотя многие эксперты с консервативными взглядами считают такие перемены гедонистическими, нарциссическими и причиняющими вред обществу, креативный класс весьма далек от того, чтобы подрывать основы. С одной стороны, его представители сделали альтернативные ценности общепринятыми: свойственный этому классу нонконформизм повлек за собой возникновение конформизма нового типа. С другой — многие основополагающие ценности креативного класса (такие как приверженность меритократии и упорный труд) вполне традиционны и сами по себе способствуют усилению системы. Представители креативного класса не соглашаются с описанием себя как альтернативного или богемного класса — в беседах со мной они это подчеркивали. Такие ярлыки подразумевают, что они находятся вне общепринятой культуры или даже противодействуют ей, однако представители этого класса настаивают, что их жизнь и работа подчинены нормам этой культуры. В этом смысле они представляют собой не альтернативную социальную группу, а новое течение в обществе, ценности которого постепенно становятся общепринятой нормой. Это стало особенно заметным на протяжении прошедшего десятилетия, когда креативный класс и его ценности охватили все общество как в США, так и в других странах мира. Возможно, мы действительно стали свидетелями формирования вида, который специалист по истории экономики Джоэл Мокир назвал homo creativus. Мы живем совсем иначе и ведем принципиально новый образ жизни, поскольку считаем себя людьми нового типа. Мы стали более толерантными и либеральными, потому что материальное благополучие и наш образ жизни дают нам такую возможность.

В первом издании книги я заявил, что становление креативного класса навсегда изменило современную экономику и общество, и высказал предположение, что впереди нас ждут еще более глубокие перемены. Прошедшее десятилетие подтвердило эти выводы. Финансовый кризис 2008 года, так сильно ударивший по рабочему и обслуживающему классам, только укрепил позиции креативного класса. И хотя этот класс спровоцировал негативную реакцию на свои нормы и ценности со стороны консервативного движения «Чаепитие»[25], все эти ценности, тем не менее, укоренились еще глубже. Экономический кризис ни в коем случае не поставил теорию креативного класса под сомнение. Более того, он только подтвердил тот факт, что наш мир кардинально изменился, стал совсем не тем местом, в котором родилось большинство из нас, — и что нас ждет еще более удивительное будущее. Мы находимся в центре событий, в периоде «творческого разрушения», когда все вокруг меняется, а из старого порядка рождается новый экономический порядок и новый образ жизни.

Часть II

Работа

Глава 4

Машинный цех и салон красоты

В конце 1990-х я входил в состав правления Team Pennsylvania — группы советников по вопросам экономического развития, которую организовал губернатор Том Ридж. На одном из совещаний министр труда и промышленности штата, большой грузный человек, в отчаянии ударил кулаком по столу, когда речь зашла о нехватке сварщиков и станочников. «Наша рабочая сила несбалансирована, — с возмущением произнес он. — Мы выпускаем слишком много парикмахеров и косметологов и недостаточно квалифицированных заводских рабочих. Что происходит?»

Такая проблема характерна не только для Пенсильвании. Острая нехватка квалифицированной рабочей силы ощущалась в то время по всей территории США, что вызывало у многих недоумение. Например, слесари-механики получают достаточно высокую заработную плату и дополнительные льготы. Они делают важную работу. Многие годы профессия слесаря-механика считалась лучшей карьерой для того, кто не стремился учиться в колледже. Это одна из тех «хороших профессий», потеря которых в современной экономике беспокоит многих политиков и авторов редакционных статей в газетах. Тем не менее старые слесари-механики уходят на пенсию, а молодых специалистов не хватает, чтобы заполнить освободившиеся рабочие места. Ремесленным училищам, которые готовят слесарей и сварщиков, пришлось сократить или вообще закрыть некоторые курсы из-за отсутствия интереса к ним. Между тем многие юноши и девушки охотно учатся в школах красоты.

На совещании группы Team Pennsylvania был поставлен однозначный диагноз: во-первых, школьные психологи-консультанты неправильно ориентируют учащихся средних школ, потому что, во-вторых, мы делаем ошибочные прогнозы по поводу структуры занятости. Достаточно внести коррективы в эти прогнозы и провести соответствующую работу в средних школах (а может, еще и кампанию по улучшению имиджа рабочих профессий), тогда многие молодые люди снова заинтересуются этими хорошими, надежными профессиями.

После того совещания я объяснил суть проблемы своим студентам-первокурсникам, которые изучали государственно-муниципальное управление (в то время я преподавал в Университете Карнеги — Меллон). Затем я задал им такой вопрос: будь у вас только два варианта выбора, где бы вы предпочли работать — в механическом цехе с высокой заработной платой и гарантированной работой на всю жизнь или в салоне красоты, где зарплата меньше и где вы будете зависеть от причуд экономики?

Почти все студенты выбрали салон красоты, в основном по одним и тем же причинам. Несмотря на более низкую оплату труда, они воспринимали такую работу как более стимулирующую и гибкую. Клиенты приходят в назначенное время, и вы остаетесь с ними наедине, а не изо всех сил стараетесь выполнить норму и уложиться в график под присмотром начальника. На рабочем месте царит чистота. Вы работаете с интересными людьми и постоянно узнаете что-то новое, осваиваете новые стили. А со временем вырабатываете свои подходы к работе и принимаете креативные решения, поскольку каждый клиент — это новая интересная задача и именно вы несете ответственность за ее выполнение. Если делать работу качественно, то сразу же виден результат: клиенты выглядят хорошо, и это приносит вам радость. Если у вас действительно есть талант, вы сможете открыть свой салон красоты. Может, вам даже удастся стать парикмахером, который работает только с богатыми и знаменитыми людьми, как Кристоф или Видал Сассун. Даже когда я обратил внимание студентов на вопрос оплаты труда, большинство из них сказали, что разница в оплате не играет особой роли — почти во всех случаях содержание работы и характер рабочей среды значили для них гораздо больше.

Вряд ли школьные психологи-консультанты смогут изменить эту ситуацию. Мои студенты, которые предпочли салон красоты заводу, объяснили, что считают выбранное место работы более креативным, интересным и приносящим удовлетворение. Такой труд предлагает внутреннее вознаграждение, связанное с самим характером деятельности. По всей видимости, именно такими мотивами руководствуются те, кто выбирает работу в салоне красоты в реальной жизни, а также молодые люди, умеющие «работать руками», но все чаще берут в эти руки иглу для нанесения татуировки, вертушку диджея, нож шеф-повара или инструменты для ландшафтного дизайна, а не рычаги управления токарным станком. Обо всех этих ценностях и установках снова и снова заходила речь во время более структурированных интервью и фокус-групп, которые я проводил с представителями креативного класса по всей территории США.

Мои студенты знали то, чего я в то время не понимал, да и не мог понять в полной мере. Работа в салоне красоты относится к числу самых творческих профессий в современной экономике. Когда экономист Тодд Гейб (использовавший данные, которых не было в моем распоряжении во время работы над первым изданием книги) составил список двадцати самых креативных отраслей в США, исходя из количества представителей творческих профессий, он пришел к поразительному выводу. Догадайтесь, какой вид деятельности занял первое место по уровню креативности, обогнав художников, программистов, дизайнеров и многих других? Работа в салонах красоты, где почти восемь из десяти профессий (таких как парикмахеры, стилисты и косметологи) требуют высокого уровня креативности. Сравните: такого уровня требует работа 76 процентов дизайнеров разного профиля, 60 процентов разработчиков компьютерных систем и 58 процентов независимых художников [1].

После экономического кризиса 2008 года стало гораздо труднее найти работу. Тем не менее я и сейчас слышу от молодых выпускников колледжей те же резоны: они не желают жертвовать свободой, гибкостью условий труда и интересной работой всего лишь ради гарантий занятости и более высокой оплаты труда. У такой позиции есть свои экономические причины. Кризис не обошел стороной выпускников высших учебных заведений, однако их ждал гораздо более низкий уровень безработицы, чем их менее образованных ровесников. Возможно, у нынешних молодых людей ограниченный выбор профессий по сравнению с тем, какой выбор был в свое время у их старших сестер и братьев, но они по-прежнему чувствуют, что у них есть определенная свобода действий и возможность идти своим путем.

Опубликованная в журнале New York статья под названием The Kids Are Actually Sort of All Right («С детьми на самом деле все как будто в порядке») получила большой отклик читателей. В ней Норин Мэлони рассказывает, какие трудности выпали после рецессии на ее долю и долю ее ровесников двадцати с небольшим лет, большинство из которых окончили колледж. «Быть молодым — не просто плохо, — писала она. — Молодость — отвратительное, мерзкое время, когда ты чувствуешь себя жилистым козленком нескольких месяцев от роду» [2]. Однако образ жизни, который описывает автор статьи (некое сочетание праздного времяпрепровождения, путешествий, попыток найти новую работу и встреч с новыми людьми), выглядит почти заманчиво и не идет ни в какое сравнение с мрачными перспективами, ожидавшими молодых людей без опыта работы и образования.

Почему же стремления людей так отличаются от того, какими рисуют их эксперты и правящие круги? Причина глубока и отражает изменение характера работы, выполняемой креативным классом. Принято считать, что люди работают ради денег, что они отправятся туда, где перед ними открыты наиболее благоприятные финансовые возможности, и в первую очередь их интересует устойчивое материальное положение. В безмятежный период расцвета интернет-компаний и так называемой новой экономики было широко распространено мнение, что этот принцип применим даже к специалистам, работающим в сфере высоких технологий, главная цель которых якобы состоит в том, чтобы сказочно разбогатеть за счет опционов на акции своих компаний. Это предположение оказалось ошибочным. «Лучших людей нельзя мотивировать деньгами, — утверждает Эрик Реймонд, автор книги The Cathedral and the Bazaar («Собор и базар») и ведущий специалист по программному обеспечению. — Деньги — только способ вести счет. Лучших людей в любой области мотивирует увлеченность делом» [3]. В 1999 году, в разгар кризиса, Питер Друкер писал:

Попытка подкупить интеллектуальных работников, на которых держатся эти отрасли, просто не сработает. Безусловно, ключевые интеллектуальные работники в этих областях и впредь будут рассчитывать на получение доли в финансовых результатах своего труда. Однако такие финансовые плоды станут созревать очень долго, если созреют вообще. …Эффективность работы отраслей, опирающихся на знания, все больше будет зависеть от руководства, ориентированного на привлечение, удержание и мотивацию интеллектуальных работников. Если этого больше нельзя добиться посредством удовлетворения корыстных интересов этих работников, как мы пытаемся это делать сейчас, придется сделать это, обратившись к их ценностям и обеспечив им признание со стороны общества и социальный авторитет. Добиться этого можно только благодаря их превращению из подчиненных в руководителей высшего ранга, из служащих, пусть даже высокооплачиваемых, в партнеров [4].

Безусловно, люди работают для того, чтобы зарабатывать деньги, но сами по себе деньги — это необходимое, но недостаточное условие. Вряд ли я первым обратил внимание на то, что деньги — это не единственное, чего хотят люди. Однако результаты моих исследований говорят о том, что многие компании, ученые и эксперты по вопросам бизнеса переоценивают роль денег как фактора мотивации, особенно в мире креативной работы. Я пришел к такому выводу: да, людям необходимо достаточно финансовых ресурсов, чтобы жить так, как им нравится. Тем не менее одних только денег недостаточно для того, чтобы сделать большинство работников счастливыми, преданными своему делу или мотивированными. Как будет показано в этой главе на основании результатов моих исследований, а также исследований ведущих специалистов по теории менеджмента и организационной психологии, для креативных работников самый большой стимул — внутреннее вознаграждение, которое они получают благодаря своей работе и ее креативной составляющей.

Чего ждут от работы креативные люди?

Учитывая, что на мотивацию труда вот уже много лет направлено самое пристальное внимание, за все эти годы было проведено поразительно мало тщательных количественных исследований, позволяющих сделать вывод о том, что именно мотивирует современных креативных работников [5].

Летом 2001 года у меня появилась возможность решить эту проблему, проанализировав результаты опроса, проведенного журналом InformationWeek (по моему глубокому убеждению, это был самый масштабный и всесторонний опрос по данной теме). В 2000 и 2001 годах в нем приняли участие около 20 тысяч работников из сферы информационных технологий, которые ответили на подробные вопросы по поводу оплаты их труда, дополнительных льгот, удовлетворенности или неудовлетворенности своей работой, а также на множество вопросов, касающихся самых разных аспектов их деятельности. Около 11 тысяч респондентов назвали себя рядовыми сотрудниками и около 9 тысяч — руководителями. С научной точки зрения эту выборку нельзя назвать случайной, поскольку люди сами принимали решение заполнить анкету. Тем не менее она оказалась очень большой и вышла далеко за пределы компьютерной отрасли и отрасли по разработке программного обеспечения, поскольку в нее вошли IT-специалисты практически из всех секторов экономики.

IT-специалисты представляют собой интересную группу работников, на примере которой можно проанализировать все эти аспекты. С одной стороны, их считают достаточно консервативным сегментом креативного класса. Безусловно, они в гораздо большей степени, чем художники, музыканты и копирайтеры, разделяют общепринятые взгляды. С другой стороны, принято считать, что IT-специалисты придают большое значение деньгам. Они представляли собой самый высокооплачиваемый сегмент рабочей силы с самого начала, а в 1990-х компании делали все возможное, чтобы привлечь их с помощью бонусов, фондовых опционов, шестизначных зарплат и других материальных стимулов.

Один из главных вопросов анкеты звучал так: «Что в вашей работе значимо для вас больше всего?», и было приведено 38 факторов, из которых респонденты должны были выбрать не менее одного. Мы с моим коллегой Кевином Столариком несколько раз тщательно проанализировали все исходные данные, пытаясь понять, что превыше всего ценят работники сферы информационных технологий. Даже беглый взгляд на полученные данные позволял сделать такой вывод: деньги — важный, но недостаточный фактор мотивации. Основная ставка заработной платы заняла четвертое место в списке ключевых факторов (ее выбрали 38,5 процента респондентов). Почти в два раза больше участников опроса указали на такой фактор, как интересная и ответственная работа. Любопытно, что возможность улучшить материальное положение посредством фондовых опционов не вошла даже в первую двадцатку: этот фактор выбрали менее 10 процентов респондентов. После того как мы сгруппировали 38 отдельных факторов, перечисленных в опросе InformationWeek, по одиннадцати общим категориям, интересная и ответственная работа снова оказалась самым важным фактором, за которым следовали гибкость условий труда и стабильность работы. Оплата снова оказалась на четвертом месте, а ниже — уважение со стороны коллег, технология и местоположение. Далее в списке значились такие факторы, как ориентация компании, корпоративная культура, перспективы карьерного роста и дополнительные льготы.

Факторы, имеющие значение для IT-специалистов, остались практически теми же после изменения экономических условий в 2000 году, когда технологический бум пошел на спад, и даже в 2001-м, после обвала NASDAQ. Все те же три фактора — интересная и ответственная работа, гибкие условия труда и стабильность — занимали первые места в списке в обоих случаях. В каждом из опросов совсем немного респондентов (около 10 процентов) назвали очень важным фактором фондовые опционы. Как накануне обвала NASDAQ, так и после него оплата труда считалась достаточно важным фактором, но далеко не таким важным, как внутреннее вознаграждение.

Интересная и ответственная работа

Меня не удивило то, что внутреннее вознаграждение стало одним из самых важных факторов. Люди, у которых я брал интервью, а также участники фокус-групп, проведенных мной в конце 1990-х годов и начале нового тысячелетия, утверждали, что им нравится быть на передовых рубежах и заниматься делом, которое может изменить мир к лучшему. Они говорили, что хотят работать над «волнующими проектами», иметь дело с «удивительными технологиями» и заниматься «важными вещами». Для них было важно работать над тем, что приносит пользу. Больше всего их расстраивало закрытие проекта или его остановка из-за бюрократической волокиты. Один из них сказал об этом следующее: «Я просто сошел бы с ума, если бы не мог внести свой вклад. Я умер бы, если бы мне пришлось постоянно преодолевать бюрократические барьеры и я не мог бы заниматься делом» [6]. Все мои респонденты демонстрировали презрение к бюрократическим ограничениям и долгому продвижению по карьерной лестнице, характерному для прошлого. Я убежден, что это была основная причина, почему такие люди массово переходили в небольшие компании во время бума высоких технологий: в маленькой компании каждый чувствует свою значимость.

Одна молодая женщина из Де-Мойна рассказала, насколько скучной и монотонной была ее первая работа после окончания колледжа. Она работала в страховой компании на позиции начального уровня — по сути, это была должность секретаря, хотя и с более высокой оплатой. «Я целыми днями копировала документы и отвечала на звонки, — рассказывала она. — В итоге я уволилась, хотя у меня была хорошая зарплата, нормальный рабочий день и стабильная работа». Эта девушка перешла на работу в небольшую компанию, где, по ее собственным словам, она могла «использовать свои навыки, делать что-то полезное и не умирать от скуки целый день» [7].

Молодой технический директор из начинающей компании по разработке программного обеспечения, расположенной в Сиэтле, также поделился своими мыслями по этому поводу. Этот американец азиатского происхождения тридцати с лишним лет выглядел совсем по-мальчишески. Он получил степень доктора информатики в Университете Карнеги — Меллон и стал преподавателем в Гарварде. Он отказался от многообещающей академической карьеры и окунулся в рискованный мир стартапов, потому что хотел увидеть воплощение своих идей в реальном мире. «Недостаточно просто публиковать научные работы и продвигать теории, — сказал он мне. — Я уже делал все это. Мне и моим ровесникам важно увидеть результаты своей работы. Ты должен показать, что твоя технология действительно может принести пользу на рынке и в жизни людей» [8]. За прошедшее десятилетие это стремление только усилилось и стало обязательной предпосылкой креативной работы.

Гибкие условия труда

Люди, принимавшие участие в моих фокус-группах и интервью десять лет назад, приходили в ужас при одной только мысли о работе с девяти до пяти или необходимости одеваться согласно стандартному дресс-коду, потому что, по их мнению, то, как они одеваются и какие украшения носят, — сугубо личное дело. Эти люди ни за что не пожертвовали бы всем этим только ради того, чтобы получить работу. Многие из них подчеркивали, что хотят «быть на работе самими собой», сохранив свою идентичность, свое «я», а не изображать кого-то другого. В этом не было ничего нового: все творческие люди, от художников до профессоров и даже ученых, работающих в корпоративных научно-исследовательских лабораториях, всегда требуют гибких условий труда. Однако только в наше время это стало неотъемлемой частью любой креативной работы.

Гибкие условия труда — это нечто большее, чем возможность приходить на работу в 10 часов утра с кольцом в носу. Креативным людям нужны такая свобода и гибкость, которые позволяли бы им заниматься сторонними проектами и преследовать собственные интересы. Некоторые из этих проектов могут быть связаны с основной работой, некоторые нет — как тогда, когда музыкант или художник занимается общественной работой. Независимо от того, связаны такие проекты с основной работой или нет, креативные люди рассматривают подобную деятельность в качестве необходимого условия развития креативности. В отчете о результатах тщательного этнографического исследования высокотехнологичных проектно-конструкторских компаний, расположенных в Чикаго, социолог Ричард Ллойд приводит слова одного человека: «Компания, в которой я хотел бы работать, должна поддерживать все мои творческие начинания и всю ту креативную работу, которую я делаю вне ее стен. Кроме того, там должны признавать, что если я постоянно совершенствую свои навыки в ходе реализации личных проектов, то это принесет пользу и всей компании» [9].

Еще один важный аспект гибкости условий труда состоит в том, чтобы иметь возможность самому заниматься организацией своего рабочего места и определять свою роль в компании. Ученые уже давно получили возможность управлять своей рабочей средой — открывать новые лаборатории и разрабатывать собственные эксперименты. Люди, принимавшие участие в моих фокус-группах и интервью, тоже говорили о том, что им нужна такая свобода действий. По результатам исследования стартапов в сфере высоких технологий Лори Левек сделала вывод, что такой процесс определения ролей имеет большое значение и для креативных работников, и для их работодателей. Левек тщательно изучила ситуацию в восьми компаниях, обсудив с топ-менеджерами и рядовыми сотрудниками их роли в организации [10]. Руководители и рядовые сотрудники назвали желательными такие важные для них факторы, как гибкость (способность выполнять разные обязанности) и определение собственной роли в компании. Многие работодатели заявили, что для них решающим критерием при приеме на работу является стремление кандидата совмещать разные обязанности. Это качество имело большое значение для них, поскольку работодатели слишком заняты, чтобы постоянно контролировать работу своих сотрудников. Между тем самих работников вполне устраивала неопределенность и способность «создавать» свою роль в компании — они понимали это как возможность взяться за ту или иную задачу и самим решать, что необходимо для ее выполнения. Сотрудник одной компании признался Лори Левек: «Моя роль не совсем ясна, и именно это мне нравится». Такая свобода действий во многом зависит от размера компании. В небольших начинающих компаниях по определению нет жесткой организационной структуры или иерархии, сотрудники могут принимать решения в процессе работы. Однако по мере роста компании формируется разделение труда, на каждого сотрудника возлагаются определенные функции, что неизбежно приводит к образованию организационной структуры.

Признание коллег

Признание коллег всегда было сильным фактором мотивации для мыслителей и ученых. Социолог Роберт Мертон много лет назад говорил о важности такого признания в жизни ученых, которых, по его мнению, мотивирует скорее репутация, чем деньги [11]. С учетом выводов Мертона экономисты Парта Дасгупта и Пол Дэвид привели доводы в пользу того, что признание коллег — основная движущая сила в «новой экономике науки», поскольку каждый ученый стремится стать первым, кто сделал то или иное открытие [12]. По оценкам экономиста Скотта Стерна, академические ученые, по существу, платят за возможность заниматься наукой, жертвуя примерно четвертью оплаты, которую они могли бы получить в частном секторе, ради того, чтобы самостоятельно выбирать проекты в престижных университетах [13].

В каком-то смысле такие ученые представляют собой прямую противоположность технического директора компании по разработке программного обеспечения из Сиэтла, который отказался от научной карьеры, чтобы увидеть коммерческие результаты своего труда. Тем не менее между ними много общего. В обоих случаях люди выбрали работу, позволяющую им заниматься тем, чем они хотят. Ни одного из них не интересовали в первую очередь деньги или гарантии занятости — ни в виде бессрочного контракта, ни в виде выгодного корпоративного пенсионного плана.

Признание коллег и репутация — мощные источники мотивации для разработчиков открытого программного обеспечения, которые создали сложную, самоорганизующуюся, самоуправляемую систему независимой экспертной оценки, работающую по тем же принципам, что и система рецензирования в научной среде [14]. Большинство программистов ничего не получают за время, потраченное на выполнение такой работы. Они бесплатно размещают ее результаты в сети, чтобы их коллеги могли отдать им должное как компетентным и успешным разработчикам.

Внутренняя суть моей работы — вот из-за чего я часами не могу оторваться от клавиатуры, не замечаю, что уже давно пора ложиться спать, и не беспокоюсь о том, что упустил возможность сходить на вечеринку или развлечься как-то иначе. Сама работа служит мне наградой. Психолог Михай Чиксентмихайи[26] называет это чувство состоянием потока, которое повышает эффективность работы и в то же время приносит внутреннее удовлетворение [15]. Может ли такая одержимость работой и пребыванием в состоянии потока оказаться сродни трудоголизму? Разумеется, может. Однако для меня и многих других людей это гораздо лучше, чем считать минуты до окончания рабочего дня.

Местоположение и сообщество

Кое-кто уже давно заявляет о том, что глобализация и технологии делают сообщество и место жительства устаревшими понятиями, не играющими особой роли в жизни современного общества. Одна из основных задач, которые я пытался решить в ходе своих исследований на протяжении нескольких десятков лет, состояла в том, чтобы показать ограниченность такого мышления и подчеркнуть большое значение места жительства, сообщества и географического местоположения в экономике и нашей жизни. Практически все креативные работники, с которыми я беседовал во время работы над первым изданием книги и в последующий период, убедили меня в том, что место и сообщество играют сейчас более важную роль, чем когда бы то ни было. Это подтверждают и результаты моих эмпирических исследований. Все мои собеседники говорили о своем желании и потребности жить там, где создана стимулирующая, креативная среда. Многие из них даже не подумали бы соглашаться на работу в некоторых городах и регионах, что резко отличается от организационной эпохи, когда люди с радостью позволяли компаниям перебрасывать их из одного захолустья в другое в качестве платы за продвижение по карьерной лестнице. Некоторые представители креативного класса отмечали, что место жительства для них — основной критерий при поиске работы. Сначала они выбирают место, где хотели бы жить, а затем начинают активный поиск работы именно в этом регионе. Результаты многих последующих исследований подтвердили наличие такой тенденции.

Почти каждый пятый респондент, принявший участие в опросах InformationWeek в 2000 и 2001 годах, выбрал географическое местоположение компании (18,7 процента) и время, которое предстоит потратить, чтобы добраться до офиса и обратно (18,8 процента) в качестве важного фактора при выборе работы — даже более важного, чем перспективы карьерного роста, возможность получения премий, финансовая стабильность, репутация компании, опционы на акции компании, организация ухода за детьми, удаленная работа и возможность работать на дому. С тех пор было проведено много исследований, и их результаты показали, что вынужденная необходимость тратить много времени на поездки в офис и обратно доставляет людям неудобства. Когда специалист по бихевиористской экономике, лауреат Нобелевской премии Даниэль Канеман и экономист Алан Крюгер предложили 900 женщинам составить рейтинг занятий, которые им нравятся, поездки на работу оказались самыми последними в списке [16].

Люди не просто хотят жить рядом с работой; они хотят, чтобы им нравилось жить в этом месте. В первом издании книги я отметил, что выбор места работы по экономическим соображениям может повлечь за собой неприятные последствия, что и происходит довольно часто. Многие участники моих фокус-групп и интервью рассказывали, как переезжали в другой город исключительно ради работы, а затем увольнялись, чтобы найти место, которое больше соответствовало бы их образу жизни. Уже тогда я нередко слышал от своих бывших студентов, что они бросают высокооплачиваемую работу в сфере консалтинга в поисках более интересной работы и более высокого качества жизни. После наступления кризиса 2008 года экономические условия стали еще более неоднородными, что повысило важность места жительства как с точки зрения близости к месту работы, так и с точки зрения качества жизни.

Многие представители креативного класса, с которыми я беседовал, говорили о своем желании принимать активное участие в жизни местного сообщества, а также о том, что для этого необходимо, чтобы работодатель предоставлял им определенную свободу действий. Разумеется, топ-менеджеры уже давно считают необходимым возглавлять благотворительные кампании или принимать участие в работе правления некоммерческих организаций. Однако представители креативного класса входят в состав авторитетных комиссий не просто из чувства долга — они стремятся принимать непосредственное участие в работе таких комиссий на собственных условиях, поскольку это позволяет им показать, кто они на самом деле, выразить свою глубинную творческую индивидуальность (я вернусь к этой теме немного позже).

Десять лет назад некоторым читателям могла бы показаться странной мысль, что место жительства интересует представителей креативной молодежи не в меньшей степени, чем то, на кого они работают. Тем не менее подобный подход все чаще становится нормой, причем не только в США, но и во всем мире. Эта тема стала настолько важной, что я преподаю сейчас соответствующий предмет студентам магистратуры Школы менеджмента Ротмана. Во время занятий я учу магистрантов разрабатывать собственную стратегию выбора места работы и активного участия в жизни местного сообщества. Важно, что представители креативного класса занимаются общественной деятельностью для развития своих интересов, ценностей и индивидуальности как на работе, так и в более широком социальном контексте. На мой взгляд, подобная деятельность отражает более широкий процесс самоактуализации, а также попытку использовать работу в качестве основы для развития всеобъемлющей креативной идентичности.

Деньги и не только

Безусловно, оплата труда по-прежнему имеет большое значение, причем она предполагает не только основную заработную плату. На протяжении десятилетия, предшествовавшего выходу в свет первого издания этой книги, получили широкое распространение альтернативные формы оплаты труда — фондовые опционы и премии. При этом подразумевалось, что работники жертвуют стабильностью работы и гарантиями занятости ради более высокого дохода. О непомерно больших премиях, которые топ-менеджеры финансового сектора выплачивали сами себе, идет дурная слава, однако многие аналитики по-прежнему считают премии эффективным способом привести интересы компании в соответствие с интересами отдельных ее работников.

Так как же сотрудники компаний оценивают разные формы оплаты труда? Ценную информацию об этом можно найти в результатах опросов, проведенных InformationWeek в 2000 и 2001 годах. Для участников этих опросов стабильность работы была важнее любой другой формы прямой оплаты труда: более 40 процентов назвали ее главным фактором. Основная заработная плата оказалась немного менее важной: ее посчитали главным фактором 38,5 процента респондентов. Отпуск и время, свободное от работы, заняли третье место — эти факторы выбрали более одной трети респондентов. Дополнительные льготы (медицинское страхование и пенсионные планы) имели для участников опроса почти такое же значение, как и отпуск. Как ни странно, премии не были отнесены к числу решающих факторов. В период проведения опросов InformationWeek Американская ассоциация по оплате труда сообщила, что 83 процента компаний выплачивают премии руководителям высшего звена, 80 процентов — руководителям среднего звена и 74 процента — техническим специалистам. Несмотря на широкое распространение премиальной оплаты труда (а возможно, именно по этой причине), премии заняли 20-е место из 38 факторов, перечисленных в анкете, — их назвали важным только 18 процентов участников опроса. Премии получили более низкий рейтинг, чем местоположение компании, расстояние до места работы, неформальный стиль одежды и рабочая атмосфера.

Фондовые опционы уже давно предоставляются топ-менеджерам компаний, но в период технологического бума они стали популярными и среди рядовых сотрудников, поскольку предполагалось, что опционы на акции позволят им получить свою долю от роста компании. Считается, что фондовые опционы выполняют три взаимосвязанные функции: привлекают в компанию лучших специалистов, обеспечивают дополнительное стимулирование ведущих сотрудников и выступают в качестве «золотых наручников», призванных удержать ключевых специалистов от неожиданного ухода из компании. И все же, несмотря на все это, фондовые опционы заняли 13-е место во время опросов InformationWeek: за них отдали свои голоса менее 10 процентов респондентов.

Как и следовало ожидать, после наступления экономического кризиса повысилась важность таких факторов, как стабильность работы и гарантии занятости. Немного позже я остановлюсь на кризисе подробнее, а пока давайте поговорим о взаимодействии оплаты труда и других факторов с точки зрения общей удовлетворенности работой. В 2000 и 2001 годах более половины IT-специалистов были довольны тем, как оплачивается их труд, а почти две трети были довольны своей работой в целом. Примерно девять из десяти работников, довольных своей заработной платой, испытывали удовлетворение и от своей работы.

Впрочем, это еще не вся картина происходящего. Самая высокая удовлетворенность работой отмечалась у тех специалистов, которые зарабатывали больше всех денег: общий уровень удовлетворенности работой повышался вместе с увеличением оплаты труда. Возможно, самые высокооплачиваемые работники считали, что могут позволить себе сфокусироваться на других важных аспектах своей деятельности. Это можно объяснить также и тем, что эти работники долгое время добивались более весомых результатов по сравнению со своими коллегами, поэтому и получили повышение заработной платы, одобрение начальства и больше контроля над своими должностными обязанностями.

Какими бы ни были причины, те, кто не удовлетворен работой, считают оплату труда одним из самых важных факторов этой неудовлетворенности: более трех четвертей IT-специалистов, которые искали работу в 2000 и 2001 годах, назвали в качестве главной причины желание получить более высокую оплату. Далее следовало недовольство руководством (42,4 процента), поиски более интересной работы (39,5 процента) и более высокий уровень ответственности (31,1 процента). Стабильная работа оказалась в этом списке еще ниже (18,5 процентов), а фондовые опционы (13,4 процента) и возможность работать в начинающей компании (2,9 процента) заняли самые низкие позиции в рейтинге. Таким образом, оплата труда в гораздо большей степени связана с неудовлетворенностью работой, чем с удовлетворенностью.

Так что же можно сказать о всемогущем долларе? Креативным людям нужна сложная и интересная работа, а также возможность выполнять ее при гибких условиях труда. Низкая заработная плата вызывает у креативных работников такое же недовольство, как и у всех остальных. Но если даже деньги имеют большое значение, этим дело не исчерпывается. По данным ряда опросов, проведенных Институтом Гэллапа за прошедшее десятилетие в рамках программы изучения уровня благосостояния населения [17], удовлетворенность работой зависит от двух действительно важных факторов: вовлеченности персонала и эффективного управления, основанного на этических принципах. Чем больше сотрудники вовлечены в свою работу, тем выше уровень их удовлетворенности ею. Впрочем, ничто так не усиливает неудовлетворенность работой, как назойливое, некомпетентное управление.

Как пасти белок

В отличие от рабочего класса, представители креативного класса рассчитывают, что с каждым из них будут обращаться как с уникальным человеком. Однако на основании исходных данных, полученных во время опросов InformationWeek по поводу оплаты труда, мы с моим коллегой Кевином Столариком смогли разделить респондентов на шесть групп по их предпочтениям. (В сумме эти группы дают больше 100 процентов, поскольку многие работники попадают более чем в одну категорию, а высокий уровень сложности труда был важным фактором для работников всех категорий.)

- Около одной трети IT-специалистов, принимавших участие в опросе (34,5 процента), оценили гибкость выше всех остальных факторов. В качестве самых важных условий представители этой группы назвали свободный график работы и возможность работать дома — если появится такое желание.

- Еще одна треть работников (34 процента) отдала предпочтение материальным стимулам: основной заработной плате, дополнительным льготам и оплачиваемому отпуску.

- Каждый пятый участник опроса оказался поклонником высоких технологий, для которого основной мотив — возможность работать с передовой технологией и талантливыми коллегами.

- Около 15 процентов оказались профессионалами, для которых большое значение имеет совершенствование навыков, эффективное управление и признание за хорошо выполненную работу.

- «Люди компании» (14 процентов) продемонстрировали склонность ставить свои интересы в зависимость от успеха компании.

- Примерно каждый десятый респондент (11 процентов) оказался предпринимателем, предпочитающим работать в начинающей компании и указавшим фондовые опционы в качестве важного фактора.

Работодатели, которые стремятся привести потребности таких работников в соответствие со своими требованиями, должны принять во внимание еще два важных момента. Во-первых, хотя у работников всех этих категорий разные мотивы, эти различия больше нельзя игнорировать, как раньше. Во-вторых, предпочтения работников часто носят смешанный характер и со временем меняются. На протяжении длительного периода жизни научная работа вполне устраивала нашего бывшего преподавателя Гарвардского университета, ставшего впоследствии техническим директором компании по разработке ПО. Но затем он почувствовал, что в этой сфере сделал все, что мог, поэтому решил двигаться дальше, чтобы реализовать еще одно свое желание. Большинство креативных работников уже находятся на верхних ступенях классической иерархии потребностей Абрахама Маслоу: для них большое значение имеет внутреннее вознаграждение, выражающееся в форме признания и самоактуализации. Удовлетворив базовые потребности в безопасности и защищенности, представители креативного класса могут удовлетворить потребности более высокого порядка, испытав сначала одну, а затем другую форму признания и самоактуализации.

Преодоление кризиса

Как изменилась ситуация десять лет спустя, особенно с учетом последствий катастрофического экономического кризиса и кризиса занятости? Многие аналитики обратили внимание, что люди чаще затягивают пояса, испытывают страх и в большей степени ориентированы на удовлетворение базовых потребностей. Они распрощались со своими мечтами об интересной работе и гибких условиях труда; теперь они счастливы просто иметь работу, любую работу, лишь бы за нее платили. В лучшем случае эти аналитики правы только отчасти. Правда, экономический кризис сделал людей более осторожными. Однако самый большой компромисс, на который они готовы пойти, касается не оплаты труда, а гарантий занятости. А в этом, по большому счету, нет ничего нового. В процессе анализа результатов опросов InformationWeek за 2000 и 2001 годы мы пришли к выводу, что стабильность работы оказалась важнее любой другой формы прямой оплаты труда: более 40 процентов участников назвали ее главным фактором. С тех пор значимость стабильной работы выросла еще больше.

Анализ официальных результатов опроса относительно заработной платы, проведенного InformationWeek в 2010 году среди специалистов в сфере страхования (который охватил гораздо более узкую выборку респондентов, чем в 2000 и 2001 годах), позволил обнаружить несколько тенденций. Невзирая на кризис, две трети всех участников опроса и почти три четверти (72 процента) менеджеров заявили, что довольны или очень довольны своей работой. Разумеется, поначалу кризис оказывал большое влияние на их образ мыслей, но к 2010 году они снова вернулись к своим прежним предпочтениям.

На начальном этапе кризиса резко возросла важность такого фактора, как основная заработная плата: в 2008 году 56 процентов IT-менеджеров назвали его самым важным для своей работы, благодаря чему он опередил такой фактор, как интересная и ответственная работа (52 процента). Всего одна треть (33 процента) респондентов выбрали пункт «в компании ценят мое мнение и знания» в качестве важного фактора. Однако в 2010 году ситуация изменилась: менее половины респондентов (47 процентов) выбрали в качестве важного фактора основную заработную плату, более половины (51 процент) — интересную и ответственную работу и 50 процентов отдали предпочтение тому, что в компании ценят их мнение и знания. Разумеется, значимость стабильности работы и самой компании тоже повысилась: с одной трети (33 процента) в 2008 году до 50 процентов в 2010-м. Следует отметить, что те аспекты работы, которые я определил как важные в 2000–2001 годах, вернули свои позиции в период с 2008 по 2010 год. Важность такого аспекта, как признание за хорошо выполненную работу, выросла с 25 процентов в 2008-м до 30 процентов в 2010 году. Значение рабочей атмосферы выросло с 18 процентов в 2008 году до 27 процентов в 2010 году, а значимость корпоративной культуры и ценностей увеличилась с 27 процентов в 2008-м до 33 процентов в 2010 году.

По данным того же опроса по поводу заработной платы, проведенного в 2010 году, IT-специалисты чувствовали себя более защищенными, чем другие работники. По мнению многих респондентов, у них имелись определенные гарантии занятости, а большинство из них считали, что таких гарантий у них намного больше, чем у других работников. Многие респонденты были настолько уверены в стабильности своей работы, что более трети из них (как менеджеры, так и рядовые сотрудники) занимались активными поисками более перспективной работы. Безусловно, оплата труда была важным фактором (об этом сказали 66 процентов рядовых сотрудников и 58 процентов менеджеров), но многие объяснили поиск нового места другими причинами: более интересная работа (55 процентов рядовых сотрудников и 47 процентов менеджеров); большие возможности для самореализации (49 процентов рядовых сотрудников и 40 процентов менеджеров); более эффективная система управления или высокий уровень корпоративной культуры (41 процент рядовых сотрудников и 43 процента менеджеров); стремление взять на себя больше ответственности (35 процентов рядовых сотрудников и 40 процентов менеджеров). Всего 6 процентов рядовых сотрудников и 13 процентов менеджеров назвали в качестве причины поиска новой работы фондовые опционы.

В 2008 году только каждый десятый респондент (11 процентов) выбрал географическое расположение места работы в качестве самого важного фактора, но в 2010 году этот стимул выбрал уже каждый пятый респондент. Такой фактор, как расстояние до места работы, получил всего 11 процентов голосов в 2008 году, а в 2010-м повысил свои позиции до 19 процентов. Значимость рабочей атмосферы уменьшилась в 2008 году до 25 процентов, но в 2010-м снова выросла до 30 процентов [18].

В своей книге The Fourth Great Awakening («Четвертое великое пробуждение») Роберт Фогель отмечает, что в развитых индустриальных странах увеличивается доля людей, работающих ради того, чтобы совершить что-то значимое, получить удовольствие, принести пользу и научиться чему-то новому [19]. По мнению Фогеля, со временем такие стимулы превзойдут оплату труда как самого важного фактора мотивации. В рамках креативного класса это уже произошло, причем даже высокий уровень безработицы и отсутствие экономической стабильности не смогли повернуть эту тенденцию вспять.

Глава 5

Рабочая среда будущего

Клемент Хейз не был похож на человека, который когда-нибудь будет зарабатывать на жизнь наполнением и доставкой подарочных корзин. Он родился в пригороде Атланты в семье, принадлежащей к верхушке среднего класса. Этот мужчина высокого роста и атлетического телосложения, с острым, как бритва, интеллектом и внешностью человека из рекламы Brooks Brothers, получив степень бакалавра в Университете Дьюка и степень магистра делового администрирования в Бизнес-школе Дардена при Виргинском университете, был ценным специалистом для многих работодателей и принял лучшее предложение от нью-йоркской компании PricewaterhouseCoopers (PWC). Его спутник жизни, с которым он познакомился в бизнес-школе Дардена, тоже получил работу в Нью-Йорке, в фармацевтической компании Pfizer. Они переехали в Нью-Йорк вместе, и около десяти лет жизнь почти во всех отношениях казалась им прекрасной. При двух достаточно больших зарплатах пара смогла переехать из уютной, но тесной квартиры в районе Гринвич-Виллидж в просторную квартиру со стильным интерьером в одном из самых престижных жилых массивов города. В компании PWC Клемент занимался более эффектным направлением бизнеса (консалтингом, а не бухгалтерскими услугами) и работал в не менее престижном подразделении — СМИ и индустрии развлечений. Его работа была весьма разнообразной, сложной и в то же время интересной, и он прекрасно справлялся со своими обязанностями. Однако со временем он стал воспринимать консалтинг как однообразное, рутинное занятие: непрерывный поток новых заданий, бесконечные командировки, переключение с одного проекта на другой и отсутствие какой-либо возможности увидеть результаты своей работы. Клементу захотелось создавать что-то свое.

И вот для этого появилась прекрасная возможность. Одним из клиентов Хейза была начинающая компания из сферы высоких технологий MediaSite, разработавшая технологию поиска видео и статических изображений — эта революционная и весьма востребованная технология, согласно результатам исследования Массачусетского технологического института, вошла в десятку новых технологий, способных изменить мир. Компания MediaSite не была научно-исследовательским проектом, маскирующимся под коммерческую компанию: у нее имелся реальный рынок, реальные клиенты и талантливые, энергичные сотрудники. В начале 2000 года, в разгар бума новой экономики, Клемент ушел из PWC и занял должность вице-президента по развитию бизнеса компании MediaSite. Эта компания находилась в Питсбурге, до Нью-Йорка было немногим более 600 километров, так что он мог часто туда ездить и по-прежнему общаться со своими знакомыми. Оплата труда в MediaSite была гораздо ниже, чем в PWC, но там предоставляли фондовые опционы, а главным преимуществом была возможность на долгие годы стать частью истории успеха.

Однако радужный период оказался непродолжительным. Для подготовки к первичному размещению акций в компанию взяли нового генерального директора из Кремниевой долины. Когда индекс NASDAQ начал падать, ситуация в MediaSite резко ухудшилась, а руководство, по мнению Клемента, потеряло контроль над происходящим. Направление дальнейшего развития компании менялось так часто, что Клемент перестал задавать себе вопрос: «Есть ли у нас выполнимая стратегия?» — и начал спрашивать себя: «Есть ли у нас стратегия вообще?» Однажды, после шести месяцев пребывания на посту вице-президента по развитию бизнеса, Клемент зашел в кабинет генерального директора и сказал: «Я больше не хочу здесь работать. Вам я тоже больше не нужен, так что давайте расстанемся по-хорошему».

После возвращения в Нью-Йорк Клемент снова начал получать предложения от агентств по найму персонала. Но зачем спешить с принятием решения? Ему вот-вот должно было исполниться 40 лет; оглянувшись на прожитые годы, он понял, что никогда не брал отпуск больше, чем на неделю. Партнер Клемента (единственный выпускник школы Дардена, который работал на одном и том же месте с самого начала) стал к тому времени одним из высших руководителей компании Pfizer, так что проблем с деньгами не было. В итоге Клемент решил немного побездельничать, почитать книги и пообщаться с друзьями. У одного из этих друзей была небольшая компания по оформлению и доставке подарочных корзин. Время шло, наступил период праздников, и в компании появилось много заказов. Друг Клемента предложил ему немного поработать, принимая заказы и занимаясь доставкой корзин. Клемент сказал: «Ладно, попробую».

Оказалось, что ему нравится ходить на работу. Сотрудники были очень дружелюбными, а в самой компании бурлила энергия. У Клемента возникло ощущение, что это место ему подходит. Вскоре у него появились идеи по поводу развития бизнеса: сформировать группу элитных клиентов; упаковывать деликатесы и цифровые устройства в изящные контейнеры, например в обтянутые кожей коробки; расширить рынок за пределы Нью-Йорка. У Клемента остались полезные контакты еще со времен работы в сфере консалтинга, он обладал необходимыми навыками и самое главное впервые за много лет почувствовал, что ему действительно интересно. Клемент вложил в этот бизнес свои деньги, полностью окунулся в работу, и постепенно компания начала набирать обороты [1]. Была ли это история со счастливым концом? Нет, скорее это была счастливая перезагрузка. С тех пор наш герой занимался и другими проектами. В момент написания этой книги, летом 2011 года, он делал себе имя в местной политике, выдвинув свою кандидатуру на должность мэра Кингстона. Эта история показывает, как люди открывают для себя новые пути в креативной экономике, а порой полностью переосмысливают свою жизнь.

Когда более десяти лет назад лопнул технологический пузырь, стереотипное представление о карьере в условиях новой экономики было примерно таким: человек бросает скучную, однообразную работу в крупной компании и уходит в начинающую, работающую в сфере высоких технологий, потому что работать в такой компании интересно и престижно, в ней царит атмосфера свободы и непринужденности и там можно быстро разбогатеть. Но затем стартап закрывается, а наш остепенившийся «Икар» возвращается на традиционный рынок труда в поисках работы с более весомыми гарантиями занятости. Однако Клемент уже работал в престижной, интересной отрасли. Он стремился (и к этому, насколько я могу судить, стремится большинство людей) применить свою креативность для создания чего-то значимого, чтобы на собственном опыте пережить весь творческий цикл, от появления идеи до ее реализации и возможности наблюдать за тем, как она приносит плоды.

В компании MediaSite не дошло до закрытия; в конце 2001 года ее выкупила успешная открытая акционерная компания (вообще-то этой возможностью воспользовался один из бывших коллег Клемента). Однако Клемента беспокоил наступивший в компании хаос, который и заставил его уйти: компания перестала быть тем местом, где он мог бы насладиться творческим циклом от начала до конца. Осознав это, он не сказал себе, что надо подождать еще пару лет или хотя бы год. Он уволился и нашел такую среду, в которой мог оставаться самим собой, чувствовать себя как дома и заниматься тем, что ему было действительно интересно. Тем не менее вскоре появились другие благоприятные возможности, и Клемент решил двигаться дальше. Сейчас он занимается политикой и надеется принести пользу обществу, изменить что-то к лучшему, найти иной смысл в жизни.

С течением времени и под влиянием кризиса возникла необходимость по-новому взглянуть на рабочую среду креативного класса и креативной экономики, сформировавшуюся десять лет назад. Анализируя прошлое, я осознаю, что мои оценки перспектив мобильности, гибкости и свободы рабочей силы были, пожалуй, чересчур оптимистичными. В переработанном и исправленном издании я попытался несколько смягчить их. Вместе с тем основные аспекты работы креативного класса остаются во многом теми же, что и прежде. Однако уровень неопределенности и риска, сопряженный с этой работой, стал неприемлемым (особенно в отношении предоставления льгот и пособий только в случае официальной работы в той или иной компании). Требуется новый общественный договор, учитывающий изменившиеся реалии гибких, мобильных и нестандартных форм занятости.

Более двух десятилетий назад в книге The Breakthrough Illusion («Иллюзия прорыва») мы с Мартином Кенни уже обратили внимание на феномен, который назвали гипермобильностью рабочей силы. Гипермобильность наблюдается в высокотехнологичных кластерах экономики, таких как Кремниевая долина и район окружной магистрали Бостона, где люди часто меняют работу [2]. Вскоре это стало нормой для экономики в целом. В 2001 году, когда я работал над первым изданием книги, американцы уже меняли место работы один раз в 3,5 года. Те, кому исполнилось двадцать с небольшим, делали это в среднем один раз в 1,1 года. Четверть участников опросов InformationWeek 2000–2001 годов по поводу заработной платы сообщили, что работают на теперешнем месте не более двух лет и планируют сменить работу в течение года. По данным Бюро переписи населения США, после наступления кризиса уровень экономической мобильности резко вырос, а вот жилищная мобильность достигла рекордно низкого уровня. Кризис на рынке недвижимости только усугубил ситуацию, поскольку многие оказались в ловушке из-за того, что стоимость их домов оказалась ниже суммы долга по ипотечному кредиту, или они просто не могли найти покупателей на свои дома из-за перенасыщения рынка. К 2010 году темп смены работы замедлился в среднем до 4,4 лет — почти на год больше, чем в 2001-м, но все же это далеко от идеала. Интересно (хоть, возможно, неудивительно), что теперь профессионалы, специалисты в области передовых технологий и креативные работники остаются на одном рабочем месте дольше всех — в среднем около 5,2 года. Сравните: обслуживающий персонал остается на одной работе 3,1 года, а работники системы общественного питания — 2,3 года (возможно, это обусловлено их навыками и наличием определенных гарантий занятости) [3]. Как показано в главе 3, худшие последствия кризиса обошли креативный класс стороной: уровень безработицы среди представителей этого класса примерно в два раза ниже, чем среди синих воротничков. В 2010 году некоторые из самых успешных компаний Кремниевой долины даже возобновили «войну за таланты», предлагая потенциальным сотрудникам большие премии в надежде привлечь новых и удержать уже работающих специалистов. Снова начался отток ценных сотрудников, во всяком случае на высших уровнях мира высоких технологий.

Тем не менее произошедшие перемены стали переломными моментом. При прежнем индустриальном, или фордистском, порядке компании обеспечивали сотрудникам не только экономическую стабильность, но и социальную идентичность. И все это опиралось на общественный договор между капиталом, рабочим классом и правительством, принятый в рамках «Нового курса»[27]. Многие города (даже крупные, такие как Детройт и Питсбург) в буквальном смысле слова были городами компаний. Несколько крупных корпораций создавали здесь большую часть рабочих мест и поддерживали всю социальную и экономическую инфраструктуру. Практически каждый житель такого города был человеком компании, который идентифицировал себя с ней и в большинстве случаев вращался в кругу, созданном или навязанном компанией. С формированием креативной экономики представители креативного класса взяли на себя те риски, которые раньше несли компании (и в определенной степени правительство). Такое перекладывание риска довольно обременительно даже для высокооплачиваемых креативных работников. Еще больше проблем это создает для представителей рабочего и обслуживающего классов, которые зарабатывают меньше, ведь их занятость находится под угрозой и у них гораздо меньше возможностей найти новую работу в случае увольнения.

Нация свободных агентов или конец работе?

Как и во многих других случаях, участники дискуссии о новом рынке труда часто делятся на два противоположных лагеря. По одну сторону барьера стоят утопические оптимисты, которые считают новый рынок труда раем для свободных агентов. По их мнению, этот новый рынок позволяет разорвать узы корпоративной системы и начать вести независимый образ жизни, обеспечивающий более высокий доход. По другую сторону — пессимисты. Они убеждены, что перемены на рынке труда — это еще один признак усиливающейся тирании корпораций, дальнейшего расслоения общества и «конца работе». Еще в 1994 году журнал Fortune объявил о конце традиционной занятости в главной статье номера под названием The End of the Job («Конец работы») [4]. В 1999 году Алан Бертон-Джонс выдвинул предположение, что через два поколения люди начнут спрашивать своих бабушек и дедушек: «А как это — работать по найму?» [5]. Хотя обе стороны этих дискуссий приводят порой веские аргументы, они драматизируют ситуацию, упуская из виду более основательные факторы, в корне меняющие современный профессиональный мир.

Дэниел Пинк относится к числу самых проницательных исследователей новой рабочей среды [6]. В своей книге Free Agent Nation[28], опубликованной в 2001 году, он предложил одноименную концепцию и выделил принципиально новый класс, численность которого, по его оценкам, к тому времени уже составляла около 33 миллиона человек. «Четвертая часть рабочей силы США провозгласила свою независимость от традиционных форм занятости», — пишет он. Однако реальные показатели выглядят несколько иначе. Еще в 2001 году в первом издании этой книги было отмечено, что, по данным Бюро трудовой статистики, в США не по найму работают 12,9 миллиона человек, что составляет примерно треть от оценки Пинка. По данным опросов InformationWeek относительно заработной платы, проведенных в 2000–2001 годах, всего 1,1 процента IT-специалистов отнесли себя к числу фрилансеров, или независимых работников (еще 2,3 процента участников опроса назвали себя специалистами, работающими по контракту), тогда как подавляющее большинство — 95 процентов IT-специалистов — отнесли себя к категории штатных сотрудников. Большинство из них работали в крупных компаниях: более половины — в компаниях с численностью персонала, превышающей тысячу сотрудников, и более одной четверти — в компаниях с численностью персонала, превышающей 10 тысяч человек. С учетом этих данных я пришел тогда к выводу, что большинство креативных работников не относятся к числу свободных агентов. К какой бы категории ни относили таких работников в отделах персонала, они работали в компаниях или организациях, а условия их занятости по сути ничем не отличались от условий занятости наемных работников.

Так было в период выхода в свет первого издания книги. За прошедшее десятилетие тенденция к формированию класса свободных агентов усилилась, особенно после наступления кризиса 2008 года, когда компании начали все больше прибегать к временной работе и другим нестандартным формам занятости, для того чтобы укрепить итоговые показатели. Такой подход позволял им повысить свою прибыль, но ухудшал перспективы постоянной или хотя бы стабильной занятости, сильнее всего это касалось работников старшего возраста. В своей статье для онлайновой версии журнала The Atlantic, опубликованной 1 сентября 2011 года, основатель Союза фрилансеров Сара Горовиц назвала волну фриланса «промышленной революцией нашего времени». Она отметила, что, подобно большинству революций, эти перемены повлекли за собой множество как позитивных, так и негативных последствий.

Вот уже почти 100 лет, со времени перехода от аграрной к индустриальной экономике, мы не видели таких серьезных перемен: в наши дни наемные работники отказываются от традиционных форм занятости, отдавая предпочтение самостоятельной организации своей профессиональной жизни. По состоянию на 2005 год треть работников принимали участие в «экономике фриланса». Новые данные свидетельствуют о том, что за прошедшие шесть лет этот показатель еще больше повысился. В 2009 году предпринимательская деятельность достигла максимального за 14 лет уровня; в 2010 году резко увеличилось количество объявлений фрилансеров о поиске работы, а компании все чаще привлекают независимых специалистов к выполнению тех или иных задач. Получилось так, что экономическая ситуация подтолкнула некоторых людей к поиску независимой работы — и многие из них охотно воспользовались этой возможностью, поскольку это обеспечивает более гибкие условия труда, а также позволяет обойтись без унылой офисной среды и сосредоточиться на проектах, приносящих больше удовлетворения [7].

Однако работа в таких условиях бывает весьма трудной и порой не менее унылой, чем в традиционном офисе. На первый взгляд может показаться, что свободные агенты работают в домашнем уюте, возможно, в дистанционном режиме, берутся только за то, что им интересно, и выбирают график и условия по своему усмотрению. В действительности работа фрилансера сопряжена со значительными рисками. Найти подходящую работу не так уж легко, особенно в период глубокого экономического спада, и она не всегда хорошо оплачивается. Даже если вы востребованный специалист, придется сделать выбор — придерживаться избирательного подхода при выборе работы и довольствоваться меньшим заработком или выполнять больше рабочих заданий, которые вам не всегда нравятся (как бывает с наемными работниками), и зарабатывать больше. Единственное, чего вам не удастся избежать, — это конкуренция: если вы откажетесь от изнурительной срочной работы, потому что она может нарушить ваши планы на выходные, скорее всего, ваш клиент свяжется с другим, более исполнительным, с его точки зрения, фрилансером и может впредь пользоваться его услугами. Кроме того, если вы примете участие в реализации того или иного проекта, вам все так же придется выполнять работу в установленный срок. Вы будете работать допоздна, делая все не так, как сами считаете нужным, а так, как требует клиент. Один обозреватель описал это как нельзя лучше: «Для того чтобы создать трудовой рай, необходимо нечто большее, чем домашний офис и бедж временного сотрудника» [8]. К тому же работа на дому создает и другие проблемы: она сказывается на семейной жизни и требует изменения подхода к присмотру за детьми и распределению ролей в семье [9].

В основе новых форм занятости лежит новый вид трудового договора. Прежний договор носил коллективный характер, и в нем особое значение придавалось гарантиям занятости. Новый — ориентирован на потребности и желания отдельного работника [10]. Система, которая существовала в организационную эпоху, обеспечивала поистине комплексный общественный договор, охватывающий все стороны жизни. По его условиям, люди обменивали свой труд на деньги, гарантии занятости и ощущение особости, которое возникало у них благодаря принадлежности к той или иной компании. Они занимали свое место в иерархической организационной системе, придерживались бюрократических правил и прокладывали себе путь наверх. По словам Уильяма Уайта, «полное согласие» между представителями управленческого класса и крупными компаниями, на которые они работают, позволяет им посвящать организации еще большую часть своей жизни [11]. Новый трудовой договор ставит все с ног на голову. В отличие от традиционного общественного договора, охватывающего все стороны жизни, ключевая особенность современных трудовых отношений состоит в том, что наемные работники добиваются и получают то, что профессор Университета Карнеги — Меллон называет сугубо индивидуальными, или «идиосинкратическими», сделками [12].

Однако у идиосинкратического индивидуализма и гибкости есть недостатки, и за них приходится платить свою цену. В 2001 году Розмари Бэтт и Сьюзан Кристоферсон из Корнелльского университета вместе с двумя коллегами провели тщательное исследование среди специалистов в области новых медиатехнологий, по результатам которого был сделан вывод о существовании огромного разрыва между льготами, которые получают штатные сотрудники и свободные агенты [13]. Тогда как примерно три четверти штатных сотрудников получают полное медицинское страхование (а это уже тревожно низкий показатель), только 11 процентов свободных агентов получают медицинскую страховку от своих основных работодателей или клиентов и всего одной четверти работников предоставляются хоть какие-то льготы. Часть этих проблем может решить реформа системы здравоохранения и защиты пациентов, известная как Obamacare (какую бы форму она ни приняла после урегулирования всех судебных исков и бюджетных битв). Тем не менее сейчас, десять лет спустя, ситуация в целом только ухудшилась.

Мир свободных агентов был бы немыслим без компаний. Даже если представители креативного класса не работают на условиях полной занятости, а занимаются отдельными проектами, так или иначе компании все равно диктуют свои условия свободным агентам, многие из которых работают на одного или нескольких крупных клиентов, что обеспечивает им постоянный поток хорошо оплачиваемой работы. Трудно зарабатывать на жизнь, хватаясь за любые мелкие проекты. А поскольку компании чаще всего считают это выгодной сделкой, они далеко не всегда спешат предлагать более выгодные условия. Профессор Стэнфордского университета Джеффри Пфеффер утверждает, что когда компании слишком полагаются на фрилансеров и работников по контракту, то косвенным образом они навлекают на себя такие проблемы, как высокая текучесть персонала, огромные затраты на обучение сотрудников, значительное снижение эффективности работы и большая утечка интеллектуальной собственности. В некоторых случаях текучесть персонала и переход сотрудников в конкурирующие компании приводит к тому, что ключевые знания и идеи оказываются у конкурентов [14].

Кардинальные перемены в характере работы и занятости, произошедшие за все эти годы, вызвали немало нареканий. По мнению Стэнли Ароновица и Джереми Рифкина, сочетание передовых технологий и глобализации систематически уничтожает перспективу стабильной, значимой работы для большинства из нас, в том числе представителей креативного класса [15]. Они утверждают, что сокращение штата в компаниях, по существу, превратило высокооплачиваемые профессии в первичном секторе рынка труда в низкооплачиваемую и менее стабильную работу во вторичном секторе. Это позволяет компаниям использовать людей по своему усмотрению, а затем увольнять их, что приводит к утрате чувства защищенности и социальной сплоченности.

Другие авторы утверждают, что офис превратился в «потогонную систему для белых воротничков» [16]. Сотрудники тратят на работу больше времени, берут больше работы домой и страдают от растущей экономической нестабильности и стресса. В соответствии с новым стилем управления увольнение и сокращение персонала применяются для того, чтобы создать атмосферу страха в мире белых воротничков посредством урезания заработной платы и дополнительных льгот тем, у кого еще есть работа, и взваливания на них еще большего количества рабочих заданий. Несомненно, многие служащие оказались в социальной изоляции, многие из них трудятся в поистине диккенсовских условиях. Но какой бы безжалостной ни была экономика и какими бы разрушительными ни были некоторые структурные перемены для целых классов, состоящих в основном из белых воротничков, в наши дни большинство людей интуитивно понимают, что они работают в более благоприятных условиях, чем их родители, не говоря уже об их дедах, на долю которых выпал изнурительный труд на самых ужасных заводах.

Социолог Ричард Сеннет предупреждает: отсутствие многолетней преданности крупным компаниям приводит к «коррозии характера», а значит, и распаду общества [17]. Должен признать, эта точка зрения вызывает у меня неприятие. В наши дни, когда общество допускает, что дети могут жить в нетрадиционных семьях, неужели мы действительно должны верить в то, что длительная работа в крупной компании — необходимое условие психологической устойчивости взрослых? Длительная работа и достаточно стабильная карьера в компании — сравнительно новые явления, возникшие вследствие промышленной революции и становления современных профсоюзов и систем управления. До этого люди формировали вполне определенную идентичность в контексте своего рода занятий и своей семьи: они были фермерами, ремесленниками, кузнецами и повитухами; они также были детьми, сестрами и братьями, родителями, мужьями и женами, друзьями и гражданами. Но ведь именно к этому мы возвращаемся сейчас: к поиску своей идентичности за пределами компании. Я считаю, что гораздо полезнее и уместнее проявлять самую сильную любовь и преданность по отношению к друзьям и родственникам, к членам сообщества, а также ко всему тому, что действительно нас интересует и имеет для нас большое значение. Наше собственное развитие гораздо важнее, чем развитие любой компании, в которой нам довелось когда-либо работать.

Причины возникновения новой рабочей среды

Специалисты по этнографии рабочей среды Гидеон Кунда, Стивен Барли и Джеймс Эванс провели детальное исследование среди IT-специалистов, которые покинули авторитетные компании, чтобы работать независимо [18]. В их работе Why Do Contractors Contract? («Что заставляет людей работать по контракту?») представлен анализ ряда гипотез о причинах кардинальных перемен в подходах к работе. Сначала исследователи изучили теорию нетипичных форм занятости. В крайнем выражении эта теория рассматривает компанию как угнетателя и утверждает, что люди становятся фрилансерами только после того, как корпорации их увольняют. Затем авторы исследования проанализировали противоположные гипотезы, связанные с концепцией свободных агентов: «Сторонники концепции свободных агентов продвигают идею постиндустриального видения экономического индивидуализма, в соответствии с которой работники с задатками предпринимателей снова обретают независимость и возвращают себе часть добавленной стоимости, которую раньше присваивали работодатели».

По мнению Кунды, Барли и Эванса, представление о компании как об угнетателе в корне ошибочно. Причина, по которой большинство людей решили работать на себя, не связана с тем, что их уволили с работы. Они сделали это ради того, чтобы взять свою жизнь под контроль. Такое решение во многом принесло им чувство освобождения. Безусловно, они почувствовали себя свободными от постоянного страха перед увольнением с работы. В ходе исследования были определены три основные причины недовольства, из-за которого люди бросали работу. Многим ужасно надоели офисные интриги. «Приходится выслушивать коллег, которые рассказывают обо всем, что их беспокоит, — отметил один инженер, принявший участие в исследовании. — А кроме того, тратить время на множество ненужных совещаний, пытаться всем угодить, стараться играть в их игру. Все это никак не связано с самой работой; это непродуктивно и создает сильное напряжение». Другие увольнялись с работы из-за синдрома Дилберта — представления о том, что все вышестоящие сотрудники недостаточно компетентны или хуже того. «Пару лет я проработал на судостроительном заводе военно-морских сил и понял, что там что-то не так, — вспоминал еще один инженер. — Я доложил обо всем финансовому директору, и пару, так сказать, проходимцев задержали. Мы поймали одного из заместителей директора по финансовым вопросам на том, что он использует материалы с завода для своей частной квартиры во Флориде». И все же многие увольнялись из-за чувства несправедливости. Квалифицированных креативных работников огорчает, когда им кажется, что в компании не ценят их заслуг или что все делается не так, как надо. «Я работал над проектом не ради самого проекта, а ради руководства», — отметил один из участников исследования. Кроме того, хотя работа на себя и не гарантирует полной свободы, у вас хотя бы появляется возможность самостоятельно ставить цели и определять правила игры. Один разработчик программного обеспечения заявил: «Я больше не работаю бесплатно». В 2001 году один специалист в сфере высоких технологий разместил на сайте Fast Company такое сообщение: «После рождения дочери я решил, что хочу ужинать дома не только в выходные. Я хочу быть отцом, а не просто кошельком. Я хочу, чтобы моя дочь знала, что я за человек, а не только то, что я могу для нее сделать». Люди, с которыми я беседовал и встречался на фокус-группах, называли примерно такие же причины. Им надоели интриги и бюрократия корпоративной жизни, а те, кто работал в небольших компаниях, испытывали постоянный стресс из-за хаоса в управлении. Эти люди говорили мне, что бросают работу, потому что они не в силах терпеть непоследовательное, некомпетентное руководство самодуров, под началом которых работают, а также множество мелких придирок и постоянный страх увольнения. И хотя ни один человек не может полностью контролировать все, что происходит в его жизни, многие все же выбирают этот путь, чтобы быть хозяином хотя бы тех ее сторон, которые имеют для них самое большое значение.

На первый взгляд все эти перемены происходят в результате выбора самих работников. Тем не менее, если копнуть глубже, изменения представляют собой неизбежное следствие более фундаментальных, структурных изменений рабочей среды. По результатам исследования The New World of Work («Рабочая среда будущего»), которое было проведено в 1996 году, Барли пришел к выводу, что экономика движется в сторону «более горизонтального разделения труда» [19]. В прошлом руководящие должности занимали люди, которые знали о бизнесе компании больше, чем их подчиненные, поэтому типичная организационная структура была вертикальной, так же как и типичный карьерный путь. Проработав в компании какое-то время и накопив определенный опыт, работник получал повышение. Но в наши дни в связи с ростом специализации ситуация изменилась. Вот что пишет по этому поводу Барли: «Люди, занимающие руководящие должности, больше не разбираются в работе своих подчиненных». Даже выдающийся ученый, занимающийся научными изысканиями, не может командовать лаборантами, поскольку у них есть навыки и знания, которыми он не обладает. Барли утверждает, что в результате привычные должности и профессии превратились в «кластеры знаний в определенной предметной области». Для того чтобы в любой организации дела шли хорошо, необходимо обеспечить взаимодействие этих кластеров на равных началах. Именно поэтому вертикальная иерархия и традиционная карьерная лестница уступили место горизонтальным карьерным перемещениям между компаниями и формированию горизонтального рынка труда. То, что консерваторы критикуют как потакание своим желаниям, а либералы считают следствием новой тактики угнетения со стороны корпораций, на самом деле результат рационального развития экономических факторов.

Вследствие всех этих перемен работники начали идентифицировать себя скорее с профессией и родом занятий, чем с компанией. Результаты моих фокус-групп и интервью говорят о том, что люди все чаще определяют себя через креативное содержание своей работы (знания в предметной области) и личные интересы (байкер, альпинист, музыкант). В поисках сложных и интересных задач, самостоятельности или удовлетворенности они склонны совершать горизонтальные, а не вертикальные перемещения.

Распад общественного договора

Если трансформация рынка труда — результат действия эволюционных факторов, то нельзя не признать, что этому в немалой степени способствовало ослабление лояльности корпораций к сотрудникам и прекращение действия общественного договора. Более высокий уровень гибкости при принятии решений по поводу персонала позволяет компаниям повысить эффективность работы. Некоторые из них сократили объем затрат, уволив сотрудников, а затем снова наняв их в качестве независимых специалистов, работающих по контракту. Такой подход позволяет компании не предоставлять сотрудникам дополнительных льгот и не обещать сохранения занятости после завершения проекта. Сотрудники, в свою очередь, платят той же монетой. Джоан Чулла пишет об этом так:

Волна сокращений в 1990-х годах была тревожным сигналом. Общественный договор (вы хорошо делаете работу и сохраняете свое место) утратил силу, во всяком случае на какое-то время. Рабочие места были сокращены, жизни разрушены, но прозвучал четкий и ясный сигнал: отсутствие гарантий занятости — это новый образ жизни даже во времена низкого уровня безработицы. Многие работники начали переосмысливать свою преданность работодателям, поскольку те со своей стороны изменили отношение к ним. Такие жертвы, как дни рождения членов семьи, пропущенные из-за сверхурочной работы, больше не имеют смысла, если в этом вообще когда-либо был смысл. Как говорится, на смертном одре еще никто не пожалел, что проводил мало времени в офисе [20].

Профессор Стэнфордского университета Джеффри Пфеффер любит говорить: «Лояльность не умерла — компании сами от нее избавились».

Если общественный договор начал терять свою силу еще в 1990-х годах, то кризис 2008 года уничтожил все, что от него осталось. Независимые работники взяли на себя больше рисков, корпоративные и государственные механизмы по преодолению последствий кризиса были выведены из строя, и теперь большинство работников несут большую ответственность (я бы даже сказал, всю полноту ответственности) за свою карьеру и жизнь. Мы берем на себя не только весь риск в связи с принятием решений по поводу работы, но и заботу о своей креативности, которая сводится к тому, чтобы способствовать ее развитию, поддерживать и питать ее. Креативные работники вкладывают огромное количество времени и денег в обучение. Они получают образование начального уровня, а затем образование, необходимое для изменения карьерного пути, — и все это время постоянно учатся, совершенствуют свои навыки. Люди, принимавшие участие в моих фокус-группах и интервью, считают, что именно они несут ответственность за поддержание своей квалификации на должном уровне, а не их работодатели. Это особенно актуально для специалистов, работающих в стремительно меняющихся областях высоких технологий. По данным Розмари Бэтт и Сьюзан Кристоферсон, в период проведения их исследования специалисты в области новых медиатехнологий тратили в среднем по 13,5 часа неоплачиваемого времени в неделю на получение новых навыков [21]. Другими словами, они вкладывали треть 40-часовой рабочей недели в развитие собственной креативности. В отчете о результатах исследования говорится, что приобретение необходимых навыков стало личной ответственностью каждого человека, «во-первых, потому что интерактивный характер компьютерных инструментов работы позволяет специалистам в области новых медиатехнологий осваивать новые навыки в наиболее подходящем для них темпе посредством собственных методов обучения, а во-вторых, потому что официальные программы отстают от потребностей этой быстроразвивающейся отрасли в специалистах с соответствующими навыками». Кроме того, на новом рынке труда компаниям больше не выгодно вкладывать большие средства в повышение квалификации сотрудников, поскольку они часто бросают работу в поисках благоприятных возможностей и более интересных проектов. Всего 30 процентов из 262 специалистов в области сетевых технологий, принявших участие в опросе Lucent Technologies об удовлетворенности работой, заявили, что официальная программа профессиональной подготовки в их компаниях удовлетворяет их нужды, тогда как почти три четверти респондентов (73 процента) отметили, что им приходится самостоятельно учиться и развиваться ради карьеры [22].

Возможно, самое серьезное изменение состоит в том, что сейчас люди сами стремятся управлять своей трудовой жизнью, как бы это ни казалось невозможным. В ходе работы над исследовательской книгой Bait and Switch («Заманить и подменить») Барбара Эренрайх выдавала себя за одного из уволенных белых воротничков. Она обратила внимание на то, как наша система поощряет этих людей (тех, кто «делал все, как полагается», получая высшее образование, откладывая вознаграждение и подолгу работая на скучной работе) держать обиды и разочарования в себе. Была создана целая армия консультантов по содействию трудоустройству и вопросам карьерного роста, задача которых состояла в одном — убедить людей в том, что в своих бедах они могут винить только себя, и научить их стремиться к победе [23].

Работникам приходится все чаще мириться с тем, что они остались сами по себе и что традиционных источников социально-экономических, трудовых и правовых гарантий уже не существует или они больше не играют такой роли, как в прошлом. Это кардинальное изменение вызывает тревогу и влечет за собой последствия, выходящие далеко за рамки рабочей среды. Три уволенных топ-менеджера, о которых идет речь в фильме с участием Бена Аффлека The Company Men[29], пытались справиться со своим гневом и разочарованием в одиночку. Это грустные размышления о том, что мы полностью подчинились сложившимся обстоятельствам, — обстоятельствам, которые сами по себе не способствуют проявлению того чувства солидарности, которое в свое время так вдохновляло рабочее движение. Фрилансерам трудно найти друг друга, работая в одиночку (что типично для них). К тому же они привыкли считать друг друга скорее конкурентами, чем коллегами. Мы пытаемся смириться со своей участью и справиться с напряженным ритмом жизни — или направляем свой гнев на правительство.

Все это говорит о необходимости нового общественного договора, который сделал бы для новой креативной реальности то же, что программы социальной поддержки в рамках «Нового курса» сделали в свое время для синих воротничков. Фрилансеры должны создать собственную систему медицинского страхования, страхования на случай потери трудоспособности и пенсионных выплат, иначе им придется обходиться без всего этого. Как отмечает Сара Горовиц из Союза фрилансеров, «в трудные времена у них нет пособий по безработице; нет защиты от возрастной, расовой и гендерной дискриминации; нет принудительного применения закона Министерством труда, когда работодатели не платят — и этот список можно продолжить» [24]. Новый общественный договор должен учитывать гибкий, в высшей степени индивидуализированный и зависящий от конкретных обстоятельств характер работы. Это означает, что льготы на медицинское обслуживание и пенсионные счета должны сохраняться за работником при любых формах занятости. Новые программы социальной поддержки должны быть рассчитаны не только на креативный класс, но и другие слои населения, обеспечивая по-настоящему обездоленным людям надлежащий уровень жизни и, даже более того, реальные возможности. Постиндустриализм — это не воображаемый мир Айн Рэнд[30], в котором ярко выраженные индивидуалисты прокладывают себе путь в жизни: ни одна жизнеспособная система или общество не может опираться на такую основу. Десять лет назад мы провозгласили фрилансеров, принадлежащих к креативному классу, авангардом армии свободных предпринимателей, которые сами находят себе интересное дело, обретают свободу и получают удовольствие от жизни. Однако, как всегда, в действительности все гораздо сложнее. Сейчас перед нами стоит задача (о ней мы поговорим подробнее в конце книги) — сформировать новую совокупность институтов поддержки, для того чтобы создать более жизнеспособную и устойчивую социальную систему на основе новой рабочей среды.

Глава 6

Без галстука

Однажды весной 2000 года я опаздывал на встречу и позвонил, чтобы предупредить об этом. Это была встреча с юристом и бухгалтером по ценным бумагам, поэтому я спросил женщину, ответившую на мой звонок, могу ли я потратить еще несколько минут на то, чтобы сменить джинсы, черную футболку и ботинки на более официальную одежду. «Здесь это не обязательно», — сказала она. Когда я припарковал автомобиль и подошел к величественному зданию из камня, которое представляло собой великолепный образец корпоративной элегантности XIX столетия и было расположено в центре делового района Питсбурга, у меня оборвалось сердце. Я робко открыл дверь, будучи абсолютно уверен, что одет не по случаю. К своему удивлению, я увидел людей, одетых еще более неформально, чем я, — в брюки цвета хаки, рубашки-поло, кроссовки и даже сандалии. У некоторых в руках были спортивные сумки. Может, я не туда попал — в офис компании из сферы высоких технологий, к примеру, или в зал нового магазина одежды? Нет, заверила меня администратор. Я находился в нужном месте — в офисе самой старой и самой престижной юридической компании по корпоративному праву в нашем городе.

Среда, в которой мы работаем, меняется не только в плане дресс-кода. Рабочая среда во многих отношениях становится более открытой и удобной для сотрудников: это касается открытой планировки офисного пространства и других новинок дизайна, гибкого графика, новых правил работы и методов управления. Безусловно, любая тенденция ограничена рамками времени, но появление рабочей среды нового типа — это не дань преходящей моде, а эволюционная адаптация к изменению характера креативной работы, причем устойчивость этой среды обусловлена ее более высокой эффективностью. В первом издании книги я назвал эти перемены «рабочей средой без галстуков». Еще тогда я говорил, что все эти изменения неслучайно совпали с развитием интернета и ростом интернет-компаний. Неформальная рабочая среда представляет собой сочетание гибкой, открытой, интерактивной модели научной лаборатории или художественной студии и механической модели промышленного предприятия или традиционного корпоративного офиса. Она не появилась в одночасье: многие ее элементы формировались на протяжении десятилетий и продолжают развиваться до сих пор. Некоторые новые особенности рабочей среды, которые всего десять лет назад казались поразительными и даже революционными, в наши дни стали настолько привычными, что о них даже больше нечего сказать — разве что подчеркнуть, что они сделались неотъемлемой частью зарождающейся креативной экономики.

Новый дресс-код

Когда я работал над первым изданием книги, немногие тенденции формирования рабочей среды будущего привлекали так много внимания, как ослабление строгости требований к стилю одежды. Около четверти специалистов по информационным технологиям, принявших участие в 2000–2001 годах в опросе InformationWeek о заработной плате, заявили, что возможность носить повседневную одежду относится к самым важным условиям их работы. В первом издании я рассказал о том, как однажды зашел в элитный магазин одежды Barney’s в Сиэтле, где было полно молодых людей, бродивших среди вешалок, потягивая минеральную воду и охлажденное белое вино. Менеджер в черном костюме, женщина тридцати с небольшим лет, которая работала в магазине со дня его открытия, рассказала, что за несколько последних лет заметила существенные изменения в покупательских привычках креативного класса Сиэтла, особенно тех его представителей, которые работали на компанию Microsoft, известную как рай для нердов[31]. Со дня открытия магазина каждый год сокращались продажи традиционных костюмов, так же как и одежды, которую обычно носят гики[32], — то есть брюк цвета хаки, водолазок и голубых курток. Впрочем, магазин хорошо зарабатывал на продаже модной одежды в нью-йоркском стиле: черных брюк, футболок Helmut Lang, верхней одежды и обуви Prada, кожаных курток и модных больших сумок. Отметив, что продуктам Prada и других брендов современных дизайнеров отдают предпочтение некоторые топ-менеджеры компании Microsoft, автор статьи в сентябрьском номере Wall Street Journal обозначил новый стиль термином «гик-шик» [1]. Десять лет спустя стиль техногиков уступил место еще более вычурному хипстерскому внешнему облику: кроссовки, куртки с капюшонами, обтягивающие джинсы и футболки с треугольным вырезом.

На протяжении многих десятилетий до изменения офисного дресс-кода за пределами офиса стиль одежды постепенно становился все более непринужденным. В течение первых десятилетий ХХ столетия мужчины ходили в костюмах и галстуках даже на бейсбольные матчи, а женщины надевали длинные платья и затейливые шляпки на пикники. К средине 1960-х, примерно в то время, когда перчатки перестали быть обязательным атрибутом официального дамского наряда, а мужчины отказались от шляп, костюм стал прежде всего элементом деловой одежды и все меньше встречался вне офиса. Повседневная одежда проникла в офисы в 1980-х годах — отчасти потому, что она более удобна, но также в связи с повышением значимости креативной работы. Более свободный стиль одежды был связан не только с тем, как выглядят сотрудники. Это был также признак терпимости к различиям и разнообразию в рабочей среде, что соответствовало желанию сотрудников иметь свободный график и их стремлению выразить свою индивидуальность. Статус больше не связан с высокой должностью или репутацией хорошего работника, он обусловлен принадлежностью к творческой элите, а люди креативных профессий не носят униформу. Они одеваются так, чтобы выразить свой характер, как это делают художники и ученые; они одеваются просто и практично, чтобы сосредоточиться на серьезных творческих задачах, которыми занимаются в данный момент. Другими словами, они носят то, что хотят.

Сразу же после появления нового дресс-кода на него обрушился шквал критики со стороны сторонников традиционного стиля одежды. В конце 1990-х в Wall Street Journal было много публикаций о женщинах, которые приходят в офис в «слишком смелой» одежде [2]. В USA Today раскритиковали повседневный стиль одежды как путь к распущенности, осудив его как процесс «кэжуализации Америки» [3]. Я столкнулся с такими противоположными взглядами на происходящее на собственном опыте. В 1980-х годах, в самом начале карьеры, я ходил на встречи и выступления в деловом костюме и галстуке. Но когда на рубеже столетий начал выступать с лекциями по теме этой книги, одни организаторы просили меня придерживаться менее официального стиля, чтобы придать больший вес сказанному, тогда как другие (порой в тех же организациях) занимали иную позицию. Зимой 2001 года я получил от устроителей одного мероприятия множество электронных писем с предложениями, касающимися не только содержания моего выступления, но и стиля одежды. Их авторы считали, что я должен быть одет в деловой костюм и галстук и не затрагивать такие спорные темы, как гомосексуализм. Один из главных организаторов мероприятия ответил своим обеспокоенным коллегам так: «Я разговаривал с доктором Флоридой, и он заверил меня, что нет причин для беспокойства. Он будет выступать на афроамериканском английском, в розовой пачке и большом сомбреро. В заключение он раздавит электрическую лампочку, завернутую в белую салфетку. Его единственное требование — разместить все в зале по правилам фэншуй, чтобы создать позитивную атмосферу» [4].

Довольно долго ничего подобного больше не происходило, однако не так давно, когда я выступал с лекциями на Ближнем Востоке, меня попросили не упоминать о моих выводах по поводу терпимости к гомосексуалистам. Я не стал ничего выбрасывать из своих заметок, но это уже другая история.

Для креативной экономики характерен не единый дресс-код, а множество разных стилей одежды. Я понял это в один прекрасный день в 2000 году, когда рассматривал людей, присутствовавших в конференц-зале крупной вашингтонской юридической фирмы. Один человек был одет в деловой костюм; на другом были куртка и брюки цвета хаки. У девушки в короткой юбке и смелой блузке мелькнуло колечко в языке. В тот момент разговор шел о дресс-коде, и, когда кто-то обратил внимание на разнообразие стилей одежды у присутствующих, мы все поняли, что даже не замечали этого, настолько привычными стали произошедшие перемены.

Гибкий график работы и — более длинный рабочий день

Офисные работники не только одеваются иначе, чем всего десять лет назад, но и по-другому относятся к графику работы. Вместо того чтобы придерживаться строгого распорядка, характерного для организационной эпохи (пять дней в неделю, с девяти до пяти), все больше работников во всех отраслях имеют возможность выбирать по своему усмотрению как часы, так и дни работы. В первом издании книги я привел данные Бюро трудовой статистики США за 1997 год, согласно которым более 25 миллионов (27,6 процента от всех штатных сотрудников, работающих на условиях полной занятости) в той или иной степени меняли свой рабочий график — либо официально, либо посредством неофициальных договоренностей с работодателями [5]. По данным Института семьи и труда, более двух третей (68 процентов) работников могли периодически менять время начала и окончания рабочего дня; более половины (55 процентов) иногда брали работу на дом. В мае 2004 года этот показатель вырос до 36,4 миллиона работников, что составило около 30 процентов от общей численности работающего населения. Гибкий график работы гораздо чаще использовали представители креативного класса. По данным Бюро трудовой статистики, в 2004 году гибкого графика работы придерживались более 50 процентов программистов и математиков, 49,7 процента специалистов в области биологических наук, естествознания и социологии, 46,7 процента менеджеров, 44,5 процента архитекторов и инженеров и 41,9 процента работающих в области искусства, дизайна, средств массовой информации и индустрии развлечений — по сравнению с 13,8 процента производственных рабочих [6].

Гибкий график работы появился отчасти в ответ на реалии современной жизни. Например, в семьях с двумя работающими родителями кто-то должен иметь возможность уйти с работы пораньше, чтобы забрать детей из школы. Кроме того, креативная работа в большинстве случаев связана с проектами, а их реализация происходит циклически: периоды интенсивной работы сменяются более спокойными периодами. Креативная работа требует огромной концентрации, ее невозможно выполнять без перерывов на отдых, даже в дневное время. Многие рассказывают, что им нравится напряженно работать по много часов подряд, а затем совершить длинную пробежку или покататься на велосипеде, чтобы зарядиться энергией на оставшуюся часть рабочего дня, который может продлиться до самого вечера, превратившись, по сути, в еще один рабочий день. К тому же креативное мышление почти не поддается управлению. Порой человек долго размышляет над какой-то идеей или безуспешно ищет решение проблемы, а затем в самый неожиданный момент все становится на свои места.

Гибкий рабочий график ни в коем случае не означает, что рабочий день становится короче. Развитие современного капитализма за всю его долгую историю неизменно сопровождалось увеличением продолжительности рабочего дня. Сначала этому способствовало появление электричества, а в наши дни — персональных компьютеров, мобильных телефонов и интернета. По данным Бюро трудовой статистики, самая длинная рабочая неделя (более 49 часов) у специалистов, а также технического и управленческого персонала, а самый длинный рабочий день — у представителей креативного класса [7].

Новое рабочее пространство

Офисы выглядят сейчас совсем не так, как даже в недалеком прошлом, и не только потому, что большинство сотрудников придерживаются неформального стиля одежды. В новых или реконструированных офисах часто можно увидеть открытые водопроводные трубы, как будто не до конца обработанные стены и потолки, а вместо большого количества офисных кабинок создается больше свободных зон. В 2011 году в интервью Эллисон Ариеф исполнительный креативный директор крупнейшей компании по производству офисной мебели Herman Miller Бен Уотсон сказал: «Десять лет назад организации выделяли на создание индивидуальных рабочих мест от 80 до 90 процентов своего бюджета. Сейчас эта цифра составляет от 65 до 70 процентов и вскоре снизится до 50 процентов. …В наши дни в Северной Америке 70 процентов работы выполняют группы из двух и более сотрудников. Такого понятия, как отдельный работник, больше нет. Следовательно, нам необходимо понимать, как протекает процесс совместной работы, и создавать различные варианты микросреды — по сути, сочетание этих вариантов, чтобы человеку хотелось быть в офисе даже больше, чем дома или в Starbucks» [8].

Возникший в Кремниевой долине стиль беззаботного, непринужденного рабочего пространства с нечеткими границами, функционирующего 24 часа в сутки, нашел отражение в создании офисных комплексов, напоминающих университетские городки. Когда в 2006 году компания Google открыла свой нью-йоркский офис в районе Челси, в New York Times обратили внимание на вызванный этим событием конфликт культур:

Это напоминающее кампус рабочее пространство представляет собой полную противоположность офисной культуре большинства нью-йоркских компаний. В нем отражены утопические представления о рабочей среде, свойственные богатым, молодым, холостым инженерам из Кремниевой долины, пересаженным на почву Манхэттена. В Google не придерживаются нью-йоркской традиции уходить из офиса, чтобы пообщаться с друзьями и знакомыми за обедом или на приеме — в компании создаются условия для того, чтобы сотрудники общались друг с другом на месте. Там есть такие группы, как гейглеры, ньюглеры[33] и байкглеры (люди, которые вместе ездят на работу на велосипедах). …Для приема, который состоялся 14 декабря под девизом «Слава богу, уже почти пятница», специалист отдела продаж Лора Гарретт организовала арт-шоу. «Будучи гуглером и частью Челси, я хотела сделать нечто более соответствующее деловому центру города, чем типичное событие в Google», — сказала мисс Гарретт, блондинка в туфлях Marc Jacobs. Художники из Уильямсбурга нарисовали для выставки картины по цене от 225 до 8 тысяч долларов… Здание Эмпайр-стейт-билдинг было подсвечено красным и зеленым фоновым светом, что было похоже скорее на интерьер Googleplex, а не на рождественскую иллюминацию. В 18:30 разработчик программного обеспечения 22-летний Стив Савиано сидел с другими гуглерами за столиком, уставленным пустыми бутылками от пивных до винных. «Снова наступила университетская жизнь, — сказал мистер Савиано. — Только здесь мне платят. Это на все 100 процентов лучше магистратуры» [9].

Просмотрев иллюстрации к этой статье, я был поражен сходством между рабочей средой в Google и других компаниях, придерживающихся неформального подхода к обустройству рабочего пространства, и университетскими общежитиями или, если уж на то пошло, игровой зоной для молодежи из привилегированных слоев общества. Креативные люди не могут работать, как на конвейере. Мотивация умственного труда такого типа требует совершенно нового рабочего пространства — пространства, которое должно быть по меньшей мере благоприятным для работы и отдыха, организованным с учетом индивидуальных особенностей сотрудников, а также интересным.

Традиционная компания с вертикальной организационной структурой и иерархической системой управления была основана на производственной модели потока информации и рабочего процесса. В таких организациях для руководителей выделялись особые офисные помещения, в которых они могли общаться с деловыми партнерами в конфиденциальной обстановке, а рабочих, выполняющих рутинные операции, размещали в стандартных помещениях, чтобы их ничто не отвлекало от работы. В итоге мышление как руководителей, так и подчиненных было в буквальном смысле слова ограничено стенами их рабочего пространства. В основе креативной экономики лежит процесс быстрого генерирования идей и их распространения по всей компании. Этот мир сжатых сроков, неопределенности и открытий, мир создания знаний, командной работы и взаимного обогащения идей требует наличия интерактивного рабочего пространства, которое до сих пор можно было найти только в студиях дизайна или научных лабораториях.

Существует бесконечное количество вариантов организации такого рабочего пространства, но все их можно разделить на два основных типа, каждый из которых имеет свою символическую и функциональную ценность. В пригородных зонах и высокотехнологичных офисных парках, расположенных на больших площадях в таких местах, как Кремниевая долина и Исследовательский треугольник[34] Северной Каролины, чаще всего строятся новые офисные здания и комплексы. Крупные компании, которым необходимо много рабочего пространства (в частности, занимающиеся разработкой и сборкой электронной аппаратуры), нередко строят в таких местах большие кампусы. Фасады зданий в этих кампусах могут быть выполнены с использованием достаточно смелых и оригинальных элементов дизайна. В новых офисных зданиях, построенных в пригородных районах, в большинстве случаев используется открытая планировка рабочего пространства, обеспечивающая свободное передвижение большого количества сотрудников. Отдельные дизайнерские штрихи, нарушающие блестящую новизну интерьеров (например, необработанные участки поверхности или открытые инженерные коммуникации), помогают смягчить ощущение стерильности нового рабочего пространства и делают его более комфортным. В таком пригородном комплексе встречается буквально все, чего может захотеть или что может понадобиться работнику, — от эспрессо-баров и бесплатных столовых до детских садиков и оборудованных по последнему слову техники медицинских кабинетов, площадок для игры в фрисби[35] и консьерж-службы. Смысл и назначение такой рабочей среды очевидны: зачем вам уходить? Оставайтесь здесь, на работе.

Второй тип организации рабочего пространства — реконструированные помещения в старых зданиях, расположенных в деловом районе города или других кварталах. Джейн Джекобс предвидела эту тенденцию много лет назад, когда написала следующее: «Старые идеи могут порой опираться на новые здания. Новые идеи должны опираться на старые здания» [10]. Штаб-квартира Amazon в Сиэтле расположена в здании бывшей больницы, а компания Zappos переводит свой офис в бывшее здание мэрии Лас-Вегаса. Такое размещение офисов популярно и среди небольших компаний, которые не нуждаются в больших площадях, но стремятся создать свой индивидуальный стиль. Безусловно, расположение офисов в старых зданиях имеет преимущества. Если в здании не требуется проводить капитальный ремонт, оно может обойтись достаточно дешево, что очень важно для небольшой компании с большим количеством идей и нехваткой денег для их реализации. Открытое пространство верхних этажей легко приспособить и оборудовать для любых целей. Если офис компании расположен в оживленной городской зоне, сотрудники будут посещать расположенные в соседних кварталах кафе, магазины и медицинские учреждения, которые крупным компаниям с офисами в пригородных районах приходится строить в своих кампусах.

Форма определяется функцией

Томас Аллен из Массачусетского технологического института считается экспертом в организации инновационной инфраструктуры. На протяжении десяти лет он изучал работу инженеров в научно-исследовательских лабораториях и пришел к выводу, что пространственная близость имеет большое значение: люди наиболее активно взаимодействуют с теми, кто находится рядом с ними; те, кто сидит на расстоянии более 23 метров друг от друга, почти никогда не общаются [11]. В 1990-х я работал с компанией Steelcase, которая была когда-то ведущим производителем офисных кабинок, популярных в корпоративную эпоху, которые часто подвергают критике, причем не вполне справедливой. С учетом выводов Аллена и результатов других исследований в компании Steelcase хотели разработать новую конструкцию офисных кабинок, которая позволяла бы клиентам использовать все преимущества пространственной близости, но не жертвовать при этом уединенностью. В итоге была разработана новая линия рабочих модулей под названием Personal Harbors («Личное убежище») — отдельные рабочие места на колесиках, которые можно было в случае необходимости выкатить в общую зону, объединив в группу для совместной работы, а затем вернуть на место, чтобы сотрудникам ничто не мешало заниматься своей работой [12].

В своем глубокомысленном эссе, опубликованном в журнале New Yorker, Малкольм Гладуэлл установил связь между новыми принципами организации открытого рабочего пространства, идеями Джейн Джекобс о жизненной энергии города и становлением креативного класса. В 60-х годах ХХ столетия Джейн Джекобс решительно выступала против таких схем реконструкции городов, которые приводили к разрушению естественного характера кварталов, заменяя их кипучую жизнь и разнообразие потока людей на улицах упорядоченной системой, губительно сказывавшейся на творческом взаимодействии. Хотя градостроители игнорировали ее рекомендации, по мнению Гладуэлла, именно идеи Джекобс лежат в основе новых принципов проектирования офисных помещений. «В конце концов, кто непосредственно заинтересован в создании разнопланового, полного жизни пространства, способствующего креативности и эмпатии? Работодатели. В офисах необходимо создать такую же социальную среду, какую обнаружила Джейн Джекобс на тротуарах Вест-Виллидж», — писал он. Рабочее пространство нового типа, подобно любимому району Джейн Вест-Виллидж, стимулирует творческое взаимодействие, создавая возможности для «непринужденного, безопасного общения».

Когда сотрудники сидят, словно прикованные, за рабочими столами, тихо и прилежно занимаясь своей работой, офис не функционирует должным образом. Дело в том, что процесс инноваций… по сути своей носит социальный характер. В ходе непринужденных бесед новые идеи рождаются с таким же успехом, как и во время официальных собраний. Результаты многочисленных исследований показывают, что в любой рабочей среде лучшие идеи возникают именно благодаря неофициальным контактам между разными группами сотрудников одной компании.

Идеальное взаимодействие происходит между людьми, функции которых отличаются в достаточной мере, чтобы у них сложились разные точки зрения на происходящее, но у которых достаточно общих знаний и интересов, чтобы выделить полезные для общего дела элементы работы. Традиционное рабочее пространство не способствует такому непредсказуемому обмену идеями, потому что напоминает пригородные районы: подразделения и сотрудники отделены друг от друга, а руководство занимает эксклюзивные офисы в изолированных зонах, подобно обитателям элитных охраняемых поселков. Такие офисы чаще всего расположены в многоэтажных зданиях, которые Гладуэлл описывает так:

Центральная часть каждого этажа выделяется под внутреннюю инфраструктуру: лифты, туалеты, электрические и водопроводные системы. Вокруг этой центральной части расположены офисные кабинки и внутренние помещения для рядовых сотрудников и руководителей низшего звена. А по периметру этажа, возле окон, — кабинеты высших руководителей. …Результаты лучших исследований в области офисной коммуникации говорят о том, что это худший вариант планировки офисного пространства. Топ-менеджеры, занимающие угловые кабинеты, редко сталкиваются друг с другом. …Для того чтобы как можно больше увеличить количество контактов между сотрудниками, необходимо разместить самых ценных специалистов в центре помещения: тогда в их орбиту попадет максимальное количество коллег. А еще лучше разместить в центре те зоны, где люди собираются вместе (зоны общего пользования). …Неудивительно, что креативные компании часто отдают предпочтение зданиям с большими, не разделенными на части помещениями, в которых можно правильно использовать центральную зону [13].

Неформальная рабочая среда — самый последний этап непрерывного процесса поиска более эффективных способов использования идей и креативности. Такая среда позволяет достичь того, что бывший директор Xerox PARC Джон Браун называл «возможностью использовать коллективный разум» посредством создания физических и социальных условий, необходимых для поддержания креативности [14]. Художники давно отдают предпочтение студиям с открытой планировкой, но они работают в одиночку. Архитекторы и дизайнеры использовали принцип открытого студийного пространства для организации групповой креативной работы. Офис с открытой планировкой стимулирует совместную работу членов группы, анализ выполненной работы коллегами и обратную связь. Первая «Фабрика» Энди Уорхолла представляла собой открытое пространство, в котором всё, в том числе водопроводные трубы, было покрыто металлической фольгой, чтобы добиться атмосферы космической эпохи. Повсюду было расставлено оборудование для трафаретной печати, съемки фильмов и создания различных предметов искусства, а многочисленные друзья и помощники целыми днями то приходили, то уходили. Среди всего этого передвигался сам Уорхолл, полностью соответствовавший архетипическому образу креативного директора: он упрашивал или подталкивал, порой просто наблюдал или записывал происходящее на пленку, а иногда уходил куда-то, чтобы заняться своей работой.

Лаборатории тоже были организованы по принципу открытой планировки, благодаря чему ученые могли приходить и уходить в удобное для них время, поддерживая взаимодействие со студентами и коллегами. Над какими-то задачами можно было работать всем вместе, и ничто не мешало процессу генерирования новых идей. Даже крупные мегакорпорации средины прошлого столетия создавали специальные зоны для ученых и инженеров, которые были для них источником ценных новаторских идей. Многие научно-исследовательские лаборатории напоминали университетские городки и были расположены достаточно далеко от производственных предприятий или офисов компаний в деловом районе города. Такой подход обеспечивал гибкость и открытость, а также позволял сделать так, чтобы менеджеры не подхватили привычку ученых и инженеров совершать эксцентричные поступки или, что еще важнее, чтобы этого не увидели клиенты. В лабораториях был разрешен неформальный стиль одежды. Тем не менее элементы бюрократии и микроменеджмента проникали даже в такие места. В своей книге The Organization Man Уайт отметил, что поистине креативная научно-исследовательская лаборатория — это исключение, подтверждающее правило:

Какие два очевидных исключения можно найти в огромной трясине посредственности, к которой относятся научно-исследовательские отделы большинства корпораций? Именно в исследовательских лабораториях General Electric и Bell Labs больше всего поощряют индивидуализм, наиболее толерантно относятся к индивидуальным различиям, высоко ценят необычные идеи и меньше всего занимаются непосредственным, строгим надзором за ходом выполнения работы в рамках коллективных проектов. Судя по всему, ученые прекрасно справляются со своей работой, но они не делают из этого бизнес. То же можно сказать и о руководителях лабораторий. Им нет дела до того, что ученые не пускают слезу, слушая гимн компании, — достаточно того, что они превосходно делают то, что им хочется. Для самих ученых влияние их работы на прибыль организации играет второстепенную роль, но со временем их деятельность все же начинает приносить плоды. Если в этом жизненно важном вопросе интересы группы совпадают с интересами отдельных ее членов, вопрос о чувстве принадлежности к группе становится просто неуместным [15].

Почему руководители корпораций вообще пошли на создание таких лабораторий? Если говорить в двух словах, они просто хотели переманить талантливых ученых из ведущих академических центров. Для того чтобы привлечь таких людей, им необходимо было создать рабочую среду, подобную той, что существует в мире науки, — среду, где ученые могли бы заниматься интересующими их исследованиями, принимать в лабораториях посетителей и беспрепятственно публиковать результаты своих изысканий в научных журналах [16]. Впоследствии такие компании, как Fairchild Semiconductor, Digital Equipment, Hewlett-Packard и даже Apple и Microsoft, пытались скопировать и применить культуру, сформировавшуюся в научно-исследовательских центрах General Electric, Bell и многих других компаний. Постепенно их нормы и методы работы проникли в технические подразделения других крупных компаний и очень быстро охватили все большие сегменты экономики.

Такой подход обеспечивал корпорациям одно серьезное преимущество (и ставил капитализм в невероятно выгодное положение), благодаря чему он распространился еще шире. Этот подход позволял компаниям и экономике в целом использовать креативные способности тех, кого в период расцвета корпоративной эпохи считали чудаками, эксцентриками или того хуже. В зарождающуюся креативную эпоху этих людей больше не прячут — их охотно нанимают и гордятся ими. В отчете о результатах исследования по социологии предприятий в области новых медиатехнологий, проведенном в 2001 году, социолог Ричард Ллойд привел высказывание основателя одной из чикагских компаний в сфере высоких технологий: «Многих людей, которые в прошлом оставались незамеченными и находились в большей социальной изоляции, сейчас охотно нанимают. Им всячески стараются угодить, стремятся приспособиться к их образу жизни и жизненным циклам» [17].

Мягкий контроль

Когда готовилось первое издание книги, социологи, культурные критики и гуру менеджмента не могли решить, в чем именно состоит самая серьезная проблема рабочей среды — в том, что она становится слишком напряженной или слишком комфортной. Одни считали, что современный офис — высокотехнологичный потогонный цех, которым руководит некто вроде Саймона Легри, рабовладельца из «Хижины дяди Тома»[36]. Другие, в том числе социолог Арли Хохшильд, придерживались противоположной точки зрения, утверждая, что руководство, если уж на то пошло, слишком балует нас, а обстановка в офисах стала настолько комфортной, что мы находим в них убежище от проблем личной жизни [18]. Обе стороны преувеличивали происходящее, но в аргументации каждой из них была доля правды: в погоне за креативностью типичная современная рабочая среда становится и более напряженной, и более заботливой. В итоге формируется то, что можно назвать «заботливой потогонной системой». И на самом деле никакого противоречия здесь нет — таковы реалии рабочей среды в период креативной экономики.

Уровень напряженности растет, поскольку креативная экономика, по сути, основана на переменах и скорости. Если компания хочет выжить, ей необходимо каждый день превосходить результаты, полученные накануне. Сотрудники должны постоянно генерировать новые идеи, искать более быстрые, дешевые и эффективные способы выполнения своей работы — а это сопряжено с большим стрессом. По данным опроса Института Гэллапа, в 1999 году более четырех из десяти американских работников считали себя трудоголиками [19]. Как показали результаты исследования, проведенного компанией Towers Perrin в 2001 году, меньше половины всех профессиональных специалистов выбрали в анкете ответ «Моя компания вдохновляет меня выполнять свою работу лучше» [20]. Десять лет спустя нам еще предстоит сделать многое как в плане накопления знаний, так и в плане практики управления креативными работниками.

Об эффективной креативной организации и менеджменте написано множество книг. И хотя многие из них изобилуют научными терминами, их суть в основном сводится к тому, что креативные и интеллектуальные работники отдают предпочтение организациям, в которых существуют незыблемые ценности, четкие правила, открытая система коммуникации, хорошие условия труда и справедливое обращение с сотрудниками. Люди не хотят чувствовать себя брошенными на произвол судьбы, но им не нужно, чтобы в компании контролировали каждый их шаг. Они не хотят, чтобы им приказывали, но им действительно необходимо знать, в каком направлении двигаться. Креативную работу нельзя регламентировать, подобно тому, как это делалось с ручным трудом на старых заводах или в прежних офисах. Поскольку большая часть креативной работы выполняется у человека в голове, этот процесс просто невозможно увидеть воочию, а значит, принципы тейлоризма здесь неприменимы.

Питер Друкер считал, что интеллектуальные работники не реагируют на финансовые стимулы, приказы или негативные санкции так, как этого можно ожидать от синих воротничков. Мне особенно по душе его мысль о том, что ключ к мотивации креативных людей состоит в том, чтобы обращаться с ними как «с де-факто волонтерами», связанными с компанией приверженностью ее целям и задачам и во многих случаях рассчитывающими на участие в управлении ею. «Волонтеры, — писал Друкер, — должны иметь больше удовлетворения от своей работы, чем наемный персонал, потому что не получают заработной платы» [21]. Кроме того, лояльность креативных работников во многом зависит от обстоятельств, а их мотивация рождается, как правило, изнутри.

Однако принцип добровольности — это не совсем уместная аналогия для описания неформальной рабочей среды. Хотя такая среда действительно воздействует на внутреннюю мотивацию сотрудников, опирается она на тонкие методы управления. Вместо того чтобы принуждать или подкупать, она, можно сказать, искушает нас работать усерднее. В итоге, как показано в главе 4, когда речь заходит об интересных и сложных задачах и уважении коллег, мы охотно отдаем себя в руки руководства. В журнале Business Week сказано об этом прямо: «Самые проницательные компании знают об этом. Вместо того чтобы заманивать сотрудников более высокими премиями и огромными зарплатами, они пытаются поймать их на крючок на эмоциональном уровне» [22]. Я называю такую скрытую интернализацию трудовых норм мягким контролем.

Со временем практика и структура креативности могли бы естественным образом проникнуть в корпоративную среду, однако стремительное развитие так называемой новой экономики на рубеже ХХ и XXI столетий ускорило их распространение. Подобно тому, что происходило в свое время в Кремниевой долине, новая экономика высвободила мощный культурный импульс к переменам, но в этом случае процесс носил всеобъемлющий характер. Новая экономика искоренила традиционное разграничение между приемлемыми нормами ведения бизнеса и альтернативной культурой. В те бурные времена работа в доткоме стала формой самовыражения и самоактуализации. Многие компании охотно воспользовались этим, объединив свое коммерческое рвение с миссией трансформации корпоративной культуры [23]. Было проведено четкое разграничение между устаревшими, консервативными и ограничивающими методами «старой» экономики и открытыми, прогрессивными, раскрепощающими методами «новой».

Критик Эндрю Росс в свое время отметил: «Многие из этих компаний позиционировали себя как альтернативу корпоративной Америке и начали придерживаться во всем богемного стиля». В полном соответствии с мифом о новой экономике как о социальном факторе этот период усилил ожидания людей от компании и работы. По мнению Росса, это означало, что «значительная часть политической активности или социально значимой работы, которой они могли бы заниматься, была перенаправлена на своего рода страстную увлеченность изменением облика корпоративной Америки. Безусловно, это могло произойти только благодаря богемному (по сути, контркультурному) характеру компаний, нанимавших таких сотрудников, хорошо это или плохо» [24].

На мой взгляд, этот процесс во многом напоминал фарс с хорошей режиссурой. Многие компании просто создали видимость альтернативной культуры: столы для пинг-понга, может, даже кофемашина, готовящая эспрессо. И многие благоразумные в других отношениях люди покупались на это, изголодавшись по чему-то новому. Ведь дело было не в деньгах. Участники моих фокус-групп и интервью нередко говорили, что хотят стать частью новой, более содержательной и прогрессивной культуры. Однако большинство из них быстро разочаровались. Великая миграция превратилась в великий исход, что нашло отражение в красноречивом приговоре: «Уж лучше я буду работать в Starbucks» [25].

Летом 2000 года мне предложили выступить перед топ-менеджерами крупного регионального банка с лекцией о том, как привлечь и удержать креативных и талантливых сотрудников. В качестве места проведения семинара мы выбрали авангардный офис одной компании из сферы высоких технологий и пригласили двух ее топ-менеджеров принять участие в обсуждении. Менеджеры банка хотели знать, что важно для креативных людей, особенно для молодых сотрудников. Они задавали вопросы о роли дресс-кода, дизайна рабочего пространства, льгот, оплаты труда, местоположения и многого другого. Мне стало ясно, что руководители банка искренне интересуются тем, как управлять сотрудниками и мотивировать их — если называть вещи своими именами, как обращаться с ними как с людьми.

По мере углубления в тему два топ-менеджера компании, в офисе которой мы проводили семинар, начали делиться своими взглядами, которые сводились, по существу, к «управлению посредством давления» — то есть заставлять людей работать так много и так долго, сколько они смогут выдержать. Было до боли очевидно, что они не имеют ни малейшего представления, как мотивировать или хотя бы как обращаться с креативными людьми, не говоря уже о том, как формировать устойчивую корпоративную культуру. Семинар подходил к концу, стрелка часов приближалась к 18:00, а эти двое продолжали разглагольствовать, как будто не замечали времени. Пока все остальные с недовольным видом сидели в своих креслах, один из менеджеров банка прервал затянувшуюся дискуссию словами: «В нашей компании принято с уважением относиться к гибкому графику и праву сотрудников в случае необходимости уходить домой, к супругам, близким людям и семьям. Так что, думаю, нам пора заканчивать эту встречу».

Во многих компаниях такого типа было создано не рабочее пространство мечты, а то, что эксперт по вопросам управления из Стэнфордского университета Джеффри Пфеффер обозначил термином «токсичная рабочая среда». Компании с такой средой работают по принципу «вы принадлежите нам». Пфеффер говорит об этом так: «Мы намерены поставить вас в такое положение, при котором вам придется работать таким образом и в таком темпе, что это будет трудно выдержать. Мы хотим, чтобы вы приходили сюда и работали на пределе возможностей — а затем можете уходить» [26]. Крах биржи NASDAQ, а затем события 11 сентября 2001 года послужили сигналами тревоги, о которых я говорил еще в первом издании книги. Люди больше не дадут себя обмануть рассказами об огромных перспективах. Они стали гораздо более осмотрительными в выборе мест, где действительно хотели бы работать. Они начали отдавать предпочтение компаниям, в которых гибкость и открытость неформальной рабочей среды сочетаются со стабильностью занятости, разумной продолжительностью рабочего дня, талантливыми рядовыми сотрудниками и ответственным руководством. Истинное наследие взлета и падения новой экономики состоит в том, что она вернула людей на землю, заставив их пересмотреть представления о занятости. Учитывая это, эпоха новой экономики послужила бесценным уроком для всего общества.

Завершил этот процесс обучения кризис 2008 года. Старый порядок вступил в последнюю стадию кризиса, а новый еще не сформировался в полной мере. Тем не менее руководство многих, если не большинства, крупных компаний до сих пор не вполне осознает суть происходящего. В 2011 году психолог Гарвардской школы бизнеса Тереза Амабиле и независимый исследователь Стивен Крамер, авторы книги The Progress Principle («Принцип прогресса»), обратили внимание на то, что почти треть американских работников недовольны своей работой и не заинтересованы в ней, что неудивительно. «Когда мы попросили руководителей 669 компаний со всего света составить список из пяти основных факторов мотивации сотрудников, упорядочив их по степени важности, — писали авторы книги, — они указали фактор “обеспечение прогресса” самым последним. Оказалось, что целых 95 процентов этих руководителей не понимают, что прогресс в важной работе — главный фактор мотивации, существенно превосходящий по степени важности такие традиционные стимулы, как повышения и премии» [27].

Сегодня креативные люди воспринимают свою работу как нечто само собой разумеющееся в меньшей степени, чем в более благополучные времена. Тем не менее они по-прежнему хотят работать там, где их ценят, предоставляют им сложную, но интересную работу, обеспечивают стабильную рабочую среду, стимулируют и поддерживают их креативность и создают условия для полной реализации потенциала. Креативные работники хотят иметь свободу действий в вопросах графика и личного стиля работы, а также дресс-кода. Они стремятся найти такую рабочую среду, в которой свобода и гибкость небольших начинающих компаний сочетаются со стабильностью и целенаправленностью крупных. И возврат к тяжелой, монотонной работе в бюрократической среде традиционных компаний невозможен.

Даже самые консервативные компании используют некоторые элементы неформальной рабочей среды, для того чтобы привлечь и удержать лучших сотрудников. И как только они становятся на этот путь, назад хода нет: как правило, улучшенные условия труда закрепляются в компании, после чего их не так легко изменить или аннулировать. В итоге новый стиль управления креативным рабочим процессом начинают использовать самые разные компании. Если этот стиль больше, чем прежний, соответствует нашим потребностям, тем лучше.

Пример из практики: SAS

Гигант индустрии программного обеспечения SAS Institute с момента основания в 1976 году каждый год обеспечивает значительный рост доходов. Текучесть кадров составляет в SAS менее 5 процентов (по сравнению со средним отраслевым показателем 20 процентов). Кроме того, компания SAS входила в первую двадцатку рейтинга Fortune «Лучшая компания глазами сотрудников» каждый год с начала публикации этого рейтинга. Клиенты компании SAS, входящие в список Fortune 500, тоже довольны ее работой: они возобновляют подписку на ее продукты в 98 процентах случаев. Так в чем же секрет успеха этой компании?

В 2005 году мне посчастливилось работать с одним из основателей и СЕО SAS Джимом Гуднайтом в рамках изучения социальной и управленческой среды, которая позволяет компании столь эффективно воспитывать, использовать и мобилизовать креативность. Мы изложили свои выводы в статье Managing for Creativity («Управление креативностью»), которая была опубликована в номере Harvard Business Review за июль — август 2005 года.

Методом проб и ошибок, а также посредством органичного развития в компании SAS научились использовать креативную энергию всех заинтересованных сторон: клиентов, разработчиков программного обеспечения, менеджеров и рядовых сотрудников. Кроме того, в компании была разработана уникальная система управления креативностью, в основу которой положены три основополагающих принципа: во-первых, помогать сотрудникам выполнять свою работу наилучшим образом, поддерживая их интеллектуальную вовлеченность и устраняя все отвлекающие факторы и препятствия, снижающие эффективность их работы; во-вторых, возлагать на менеджеров ответственность за стимулирование креативности без применения методов принуждения; в-третьих, привлекать клиентов как креативных партнеров, для того чтобы продукты компании неизменно отвечали их нуждам.

Такая концепция управления, как в компании SAS, позволяет сформировать корпоративную экосистему, в которой процветают креативность и продуктивность, прибыльность и гибкость неразрывно взаимосвязаны, а тяжелый труд и баланс между работой и личной жизнью не исключают друг друга.

Помогите сотрудникам делать свое дело наилучшим образом

В основе работы компании SAS лежит убежденность в том, что стимулирование умственного труда приводит к значительному повышению эффективности, а значит, и к созданию более качественных продуктов. В компании не пытаются подкупить сотрудников фондовыми опционами — им это даже не предлагали. Лучшей благодарностью за хорошо выполненную работу здесь считается участие в еще более интересном проекте. Компания отправляет своих программистов на отраслевые и технологические конференции, где они могут усовершенствовать свои навыки и наладить контакты с представителями более крупного сообщества разработчиков программного обеспечения. Кроме того, в SAS поощряют сотрудников публиковать свои статьи и книги.

Компания предоставляет своим сотрудникам такие услуги и дополнительные удобства, как детские сады, медицинские кабинеты, бассейн, тренажерный зал, баскетбольные площадки, субсидии на питание, парикмахерскую, химчистку и многое другое. Гибкие принципы организации рабочего дня стимулируют работников поддерживать баланс между работой и семьей. В компании серьезно относятся к 35-часовой рабочей неделе (зная при этом, что в случае необходимости все будут работать столько, сколько нужно). Креативным людям можно доверить организацию собственного рабочего процесса: их внутренняя мотивация к получению результата, не говоря уже об ответственности перед коллегами, обеспечивает максимальный уровень производительности труда. Сотрудников, которые не справляются со своей работой, сразу же увольняют. Жизненное кредо компании SAS — «активно нанимать, открыто управлять, без колебаний увольнять».

Творческое начало присуще всем

В компании SAS креативность свойственна всем — как руководству, так и рядовым сотрудникам. Все менеджеры компании, в том числе ее СЕО, который до сих пор пишет программы, время от времени засучивают рукава. Такая готовность (и даже стремление) менеджеров погрузиться в реальную работу компании подает важный сигнал: все мы в одной команде, работаем над достижением общей цели — созданием первоклассного продукта. Эгалитарная культура способствует взаимному уважению, а также поощряет открытый обмен мнениями и конструктивную критику в обоих направлениях. Экспериментальная работа неизбежно бывает связана с неудачами и тупиками, однако руководители SAS понимают, что безопасность и бездействие не приведут к появлению новых идей, и поощряют стремление сотрудников к риску. Целых 26 процентов бюджета компании выделяются на научные исследования и разработки (что в два раза больше обычного показателя для компании из области высоких технологий).

Фокус на клиентах и конечных пользователях

В компании SAS активно формируют обратную связь с клиентами и действуют в соответствии с ней. Это позволяет менеджерам компании отслеживать претензии к продуктам и заботиться о том, чтобы все недостатки были устранены в процессе доработки. Компания рассматривает пользовательские конференции как возможность получить от клиентов критические замечания и идеи, а не как один из способов разрекламировать свой продукт. В SAS решают три четверти проблем, возникающих у клиентов, в течение 24 часов. Время ожидания на линиях технической поддержки составляет в среднем 34 секунды. Важнее всего то, что компания делает все возможное, чтобы выпускать программные продукты без ошибок. Команда, которая занимается тестированием, проверяет их с точки зрения разработчика, продавца и клиента. При возникновении любого сбоя продукт возвращается на доработку.

К числу ключевых элементов подхода SAS к управлению креативностью относятся:

- использование внутренней мотивации креативных работников посредством стимулирования умственной работы и минимизации отвлекающих факторов;

- максимальное устранение барьеров между менеджерами и рядовыми сотрудниками благодаря привлечению менеджеров из числа креативных людей;

- использование креативности клиентов так же, как и рядовых сотрудников;

- формирование долгосрочных отношений как с пользователями, так и с сотрудниками компании.

В компании поняли, что самый ценный их актив — не сырьевые материалы, недвижимость, оборудование, транспортная система или политическое влияние, а креативный капитал — арсенал в виде креативных мыслителей, идеи которых можно превратить в ценные продукты. В успешных компаниях понимают, что самый ценный актив каждый вечер покидает стены компании, и делают все возможное, чтобы каждое утро он возвращался и работал с полной отдачей.

Часть III

Жизнь и досуг

Глава 7

Искривление времени

Если само слово «время» вызывает у вас тяжелое, тревожное чувство в груди и стук в висках, вы не одиноки. В наши дни все больше людей испытывают острую нехватку времени. Представители креативного класса по-прежнему работают по много часов, но кое-что все-таки изменилось: время отражает нечто более глубокое, чем просто продолжительность рабочего дня. Главное изменение состоит в том, что мы используем время более интенсивно, пытаясь наполнить каждое мгновение действиями и впечатлениями — на работе, дома и во время отдыха. Между тем наши представления о времени и то, как мы его используем, приобретают новые формы.

Более глубокое восприятие времени началось с появлением часов. По мнению британского историка Эдварда Томпсона, часы позволили поделить день на точные отрезки, что изменило характер труда, а затем и другие стороны жизни человека [1]. В аграрном обществе люди жили и работали в соответствии с движением Солнца и сменой времен года. В эпоху промышленной революции произошло четкое разграничение рабочего и свободного времени. Во второй половине XIX столетия новые технологии, такие как лампа накаливания Эдисона, способствовали увеличению продолжительности рабочего дня. На рубеже XX столетия, согласно теории научного управления Фредерика Тейлора, начали измерять время, затраченное на каждое движение при выполнении рабочих заданий, расширив тем самым принцип разделения труда — за счет разделения самого времени. Организационная эпоха привела к дальнейшему упорядочиванию и интенсификации времени, а также способствовала продвижению идеи о том, что неуклонный хронологический процесс продвижения по корпоративной и социальной лестнице соответствует нормальному течению жизни. В наши дни восприятие времени снова меняется — и это более сложный процесс, чем может показаться на первый взгляд.

Мы страдаем не столько от чрезмерной нагрузки, сколько от острой нехватки времени. С 1965 по 1995 год исследователи Джон Робинсон и Джеффри Годби в рамках проекта «Как американцы используют время» изучали подробные дневники времени тысяч американцев, а полученные результаты изложили в книге Time for Life («Время для жизни»). Их основной вывод таков: американцы страдают от острой нехватки времени. «Время стало самым ценным товаром, — пишут авторы книги, — острейший дефицит которого испытывают миллионы американцев» [2]. Большинство участников исследования Робинсона и Годби говорили об ощущении постоянной спешки во всем, каждый день. Количество участников исследования, заявивших, что они вынуждены постоянно спешить, увеличилось с 24 процентов респондентов трудоспособного возраста (от 18 до 64 лет) в 1965 году до 38 процентов в 1992-м [3]. Высокий уровень стресса, связанного с нехваткой времени, был характерен прежде всего для людей с высшим образованием и состоятельных людей. В предисловии к книге Роберт Патнем отметил: «За несколько последних десятилетий самой тревожной социальной тенденцией в Америке стало увеличение разрыва между социальными классами в уровне благосостояния. Робинсон и Годби говорят о менее заметной тенденции подобного рода: по всей видимости, у американцев с более низким уровнем образования сейчас больше свободного времени, тогда как у людей с высшим образованием его становится все меньше. Как ни странно, “рабочий класс”, по мнению авторов, тратит на работу меньше времени, тогда как время на отдых у бывшего “праздного класса” постоянно сокращается» [4].

По данным опроса, проведенного Институтом Гэллапа в 2010 году, примерно треть американцев испытывают высокий уровень стресса в связи с нехваткой времени. Больше всего от чрезмерного напряжения страдают родители с маленькими детьми и работающие женщины. Кроме того, было обнаружено, что самый сильный стресс из-за недостатка времени испытывают, как правило, люди с более высоким уровнем квалификации и дохода [5]. Пол Ромер выдвинул интересный тезис: нам может казаться, что мы испытываем дефицит времени, даже если на самом деле это не так, поскольку сейчас время имеет более высокую ценность, чем раньше. Ромер утверждает, что в развитых странах сложилась долгосрочная тенденция к повышению среднего уровня доходов. Безусловно, этот уровень колеблется (реальная заработная плата отдельных категорий работников может время от времени оставаться неизменной и даже сокращаться), но в целом, с учетом инфляции, можно говорить о наличии доминирующей тенденции: сейчас мы зарабатываем за один час больше, чем было возможно в прошлом. Казалось бы, мы должны быть довольны тем, как оплачивается наше время. Но наше мышление работает совсем по-другому. Мы приписываем постоянно возрастающую стоимость каждой минуте, проведенной вне работы, и постоянно беспокоимся по поводу стремительного хода времени. По мнению Ромера, таков неизбежный побочный эффект современной экономики: «У наших детей будет больше почти всего, за одним очевидным исключением — не времени в сутках. По мере роста доходов и заработной платы стоимость времени тоже будет повышаться, а значит, у нас по-прежнему будет ощущение, что его постоянно не хватает и что жизнь проходит быстрее, чем прежде» [6].

Технологии тоже внесли свой вклад в формирование феномена острого дефицита времени. Их стремительное развитие на протяжении последних нескольких десятилетий привело к увеличению продолжительности рабочего дня. Многие аналитики обратили внимание, что смартфоны и ноутбуки позволяют работе преследовать нас повсюду и в любое время. А креативная работа сопровождает нас всегда и везде, независимо от технологий, — ведь она выполняется у нас в голове. Как правило, в конце каждого рабочего дня остаются проблемы, которые нужно решить, и решения, которые предстоит принять. Возможно, все эти нерешенные задачи не отнимают большую часть нашего внимания в свободное время, но они все равно остаются с нами где-то на заднем плане. Если вы размышляете над какой-либо из них во время езды на велосипеде или за ужином, станете ли вы выставлять клиенту счет за потраченное таким образом время? Запишете ли вы его как рабочее в своем расписании? По всей вероятности, креативные люди тратят на такую «работу» больше времени, чем показывает статистика.

Безусловно, нехватку времени еще больше усугубляют потребности дома и семьи. Неполных семей или семей с двумя работающими родителями становится все больше, а отсутствие кормильца создает огромный дефицит времени. По данным исследования «Как американцы используют время», в 1995 году обычная домохозяйка тратила на уход за семьей, ведение домашнего хозяйства и ежедневные поездки с детьми в школу и обратно около 42 часов в неделю. Это время эквивалентно нормальной рабочей неделе, хотя оно и сократилось по сравнению с показателем за 1965 год, составившим 54 часа. По данным этого же исследования, женщины по-прежнему выполняют более двух третей всего объема работы по уходу за домом и семьей. Работники, предоставляющие платные услуги (няни и домработницы), могут взять на себя только часть нагрузки. Хотя гибкий образ жизни креативных работников порождает спрос на армию обслуживающего персонала, работающего 24 часа в сутки, это нельзя считать сделкой с нулевой суммой. Возможно, круглосуточный ресторан очень удобен для программиста, которому захочется съесть гамбургер в три часа ночи, но для официантки это не так уж хорошо: ведь у нее не гибкий рабочий график, а просто ночная смена.

Многие справляются с этой ситуацией с помощью сложного соединения работы и личной жизни. Безусловно, они делают все возможное, чтобы выполнять свою работу, но делают это в соответствии со своим ритмом креативного мышления. С утра до вечера, на работе и дома они чередуют периоды активного труда и личное время, выделенное на физические упражнения, выполнение разных личных дел, общение с друзьями и семьей или просто на отдых. Что делают люди, сидящие в кафе с ноутбуками, — работают или общаются? И то, и другое. В какой-то момент они работают, а затем быстро переключаются на общение. Все это напоминает старого ремесленника, который работает у себя в мастерской на главной улице: он занят делом, но всегда готов предложить чашку чая, если к нему заглянет интересный человек. В действительности многие считают такое положение дел вполне естественным, своего рода возвратом ко временам кустарного промысла, когда жизнь была более целостной. Это вполне закономерная реакция на систему организационной эпохи, которая провела разграничение между работой и личной жизнью, когда приходилось быть одним человеком на работе и совсем другим дома.

К сожалению, при таком гибком, смешанном подходе жизнь может оказаться полной скорее лихорадочной спешки, чем идиллии. Традиционный рабочий день с девяти утра до пяти вечера не требует постоянного изменения образа мыслей и смены местоположения. Вы приходите на работу, остаетесь там весь рабочий день, а затем, отключив ту часть своего разума, которая связана с работой, идете домой. По пути домой вы можете сделать кое-какие личные дела. День, в котором работа переплетена с личной жизнью (например, когда вы совершаете пробежку или катаетесь посреди дня на велосипеде, а потом работаете допоздна, едите и назначаете встречи в разных местах), требует частого переключения внимания. Иногда это дается достаточно легко, но порой требует больших усилий. К тому же для всех этих переходов с одного на другое требуется время. Вам приходится переключать внимание, помнить, где вы оставили бумаги и материалы, проверять, есть ли у вас все необходимое, и следить за тем, чтобы одежда соответствовала случаю. Кроме того, на протяжении такого смешанного дня бывают моменты, когда сталкиваются параллельные миры. Это может произойти в кафе или дома, с детьми: вам нужно работать, но кто-то стоит перед вами и требует, чтобы вы сделали что-то другое. В таких случаях у вас обычно возникает давящее, тревожное ощущение в груди? Это и есть приступ острой нехватки времени.

Каким бы гибким ни был ваш личный график распределения времени, запланированные события подчиняются собственному расписанию. Стресс, вызванный дефицитом времени, во многом связан с попытками соответствовать чужому расписанию: встреча назначена на 16:00, футбольный матч — на 18:00, а самолет улетит без вас, если вы на него не успеете. Думаю, этот стресс усиливается, если, подобно многим креативным работникам, вы проводите большую часть дня, работая в том темпе, который установили для себя сами, а затем вынуждены переключиться на тот, что вам диктуют часы. Пожалуй, это самый неприятный из всех переходов. Все это отображает разгорающийся конфликт между креативностью и организацией в контексте времени.

Перенос нагрузки на начало карьеры

Во многих творческих сферах деятельности люди часто прибегают к переносу нагрузки на начало карьеры — в самом начале трудовой жизни они тратят на работу очень много сил и времени в надежде, что впоследствии это принесет свои плоды в виде более высокого дохода, востребованности и мобильности. Безусловно, молодым людям приходилось тяжело работать и в прошлом. В организационную эпоху молодые сотрудники, стремившиеся сделать карьеру, тоже должны были усердно работать, но в те времена расширение круга обязанностей и увеличение потребности во времени происходило по мере продвижения по карьерной лестнице. Кроме того, такому сотруднику необходимо было рано завести семью, чтобы продемонстрировать свою надежность и приверженность компании. В наши дни все перевернулось с ног на голову. В 2010 году как мужчины, так и женщины вступали в брак в среднем на пять лет позже, чем в 1970-м, что свидетельствует о формировании новой тенденции [7]. В 2008 году 41,4 процента из тысячи взрослых американцев вступили в брак, но к 2012 году этот показатель сократился до 37,4 процента. В отчете Pew Research Center, опубликованном в декабре 2011 года, в 2010 году супруги были всего у 9 процентов американцев в возрасте от 18 до 24 лет, что составляет пятую часть от общей численности этой возрастной группы в 1960 году [8].

Одной из причин формирования тенденции к переносу нагрузки на начало карьеры стал рост числа работающих женщин, а также тот факт, что работодатели по-прежнему не одобряют стремления молодых сотрудниц к материнству. Однако есть и много других причин. Возьмем хотя бы проблему выбора карьеры, с которой сталкивается каждый креативный человек. Всем известно, что в университетах научные сотрудники с докторской степенью и старшие преподаватели полностью погружаются в исследования. В возрасте от 20 до 30 лет многие из них отказываются от планов завести семью и других радостей жизни в надежде на получение должности, предшествующей заключению бессрочного контракта. Такой контракт обеспечивает более чем стабильную должность в университете — на всю оставшуюся жизнь. Благодаря этому вы попадаете в круг избранных, получаете право выбора преподавательской нагрузки, более высокую зарплату и собственный кабинет. По мере укрепления репутации вам становится легче получать финансирование для научных исследований, делать открытия и публиковать свои научные работы. Другие университеты тоже вступают в борьбу за ваш талант. Нечто подобное всегда происходило в сфере искусства. Музыканты, художники, писатели и актеры могут и не стремиться к чему-то вроде постоянной должности в университете, но для них тоже крайне важно еще в молодости получить титул «звезды» или хотя бы человека, подающего большие надежды. Им приходится тяжело работать, но первоначальные усилия со временем полностью окупаются. Вместе с известностью у них появляется возможность выбирать хорошие комиссионные, нанимать опытных агентов и устраивать лучшие концерты. Осмелюсь предположить, что аналогичный феномен формируется сейчас в частном секторе экономики, особенно в тех профессиональных областях, где действует принцип увольнения при отсутствии карьерного роста. В частности, это происходит в области права и консалтинга — там сотрудники, получившие статус партнера, имеют больше преимуществ перед всеми остальными. Однако эта тенденция носит всеобщий характер.

Ряд причин объясняет происходящее. Во многих секторах креативной экономики молодые выпускники высших учебных заведений выступают в качестве рабочих лошадок. Они обладают большинством самых актуальных навыков в специализированных, приносящих быстрый доход областях: информационных технологиях, консалтинге и финансовых инструментах. Благодаря молодости и отсутствию обязательств перед членами семьи они могут очень много работать. Вместо того чтобы постепенно готовить молодых специалистов к дальнейшему продвижению по службе, их быстро бросают на передовую и смотрят, что из этого получится, а те с энтузиазмом берутся за дело. В какой-то мере это объясняется тем, что им нравится решать сложные и интересные задачи, но причина еще и в том, что на постоянно меняющемся рынке нужно сразу же чем-то отличиться. Сейчас вы в центре событий. Если хотите и впредь сохранить за собой эту позицию (принимать решения самостоятельно, а не ждать чьих-то распоряжений, и добиться того, чтобы работодатели боролись за вас, а не просто просматривали ваше резюме), вам необходимо сразу же стать лучшим из лучших. Если репутация обычного хакера — это все, что у вас есть, вы можете провести остаток жизни, занимаясь скучной, тяжелой работой.

Хроническая нехватка времени, которую испытывает большинство людей, привела к появлению новой стратегии — стратегии «сгущения времени», которую Робинсон и Годби описывают так:

Сгущение времени создает у людей иллюзию, что они могут избежать ситуации, в которой приходится жертвовать одной работой ради другой. Мы стремимся сделать все и увидеть все, причем сделать и увидеть все немедленно. По сути, время стало товаром, а подобное восприятие времени делает жизнь людей более короткой и менее спокойной. Жизненный опыт все чаще превращается в беспорядочный список «побывал там, сделал это» [9].

Робинсон и Годби выделяют четыре аспекта сгущения времени.

- Ускорение темпов выполнения работы.

- Замена видов досуга, требующих много времени, на более быстрые, например: покупка или заказ готовой еды с доставкой на дом вместо самостоятельного приготовления пищи, игра в ракетбол вместо медленных игр, таких как теннис, или, как в моем случае, час упражнений в тренажерном зале вместо двух-трехчасовой прогулки на велосипеде вместе с друзьями.

- Многозадачность, или выполнение нескольких задач одновременно, например: смотреть телевизор и читать газету, ужинать и редактировать главу, говорить по телефону во время езды на автомобиле.

- Подробное планирование и бюджетирование времени — особенно времени, выделенного на досуг и активный отдых; распределение его таким образом, чтобы можно было все успевать. Меня поражает то, что мои студенты никогда не расстаются со своими смартфонами, которые делят их день на промежутки по полчаса. Безусловно, в студенческие годы мне не приходилось так планировать свое время. Я даже не вел ежедневник до тех пор, пока не стал старшим преподавателем.

На самом деле даже забавно, что в моем понимании сгущение времени — это феномен, распространяющийся еще более незаметно, чем удлиненный рабочий день. Робинсон и Годби рассматривают его как часть более масштабного перехода от «потребления продуктов» к «потреблению впечатлений». Эта тема переносит нас из сферы работы в сферу жизни в целом. В третьей части книги речь пойдет об отличительной особенности образа жизни креативного класса — стремлении к богатству и разнообразию впечатлений. В классическом креативном понимании сгущение времени состоит не в том, чтобы подгонять или максимально наполнять его, а в том, чтобы в каждый момент бодрствования полностью задействовать все способности человека.

Глава 8

Жизнь, данная в ощущениях

На заре нового тысячелетия, утром 1 января 2000 года, 10 миллионов пользователей зарегистрировались на сайте DotComGuy.com и наблюдали через веб-камеры, как скромный с виду бывший системный аналитик 26 лет, официально сменивший свое имя на DotComGuy, переехал в пригородный дом в Северном Далласе. Там он должен был провести целый год, пользуясь только теми товарами и услугами, которые можно было заказать через интернет: продукты питания — на сайте Food.com, уборку дома — на сайте TheMaids.com и так далее.

DotComGuy привлек к себе огромное внимание средств массовой информации. Секрет его популярности был не в том, что люди могли наблюдать за повседневной жизнью человека, которая во многом напоминала будни пожилого затворника, ожидающего доставки продуктов службой «Еда с доставкой на дом». Во всем этом не было ничего эксцентричного — ни секса перед веб-камерой, ни меланхоличных личных откровений. DotComGuy проводил большую часть времени, играя со своей собакой по кличке DotComDog, просматривая телепередачи или посещая сайты. Тем не менее в сети у него появились преданные поклонники, и даже был организован форум, на котором девушки часто говорили о том, какой он симпатичный. Ему принялись звонить журналисты и люди, жаждущие побывать у него в гостях. Этому человеку удалось привлечь к себе такой интерес благодаря тому, что он замечательно воплотил в жизнь все мифы о homo neweconomicus (человеке новой экономики) в эпоху интернета. Он был типичным индивидуалистом, который использовал интернет для того, чтобы полностью изменить представления о привычном образе жизни. Он был свободным агентом и предпринимателем, который остался совсем один и делал все так, как считает нужным. DotComGuy нашел корпоративных спонсоров, и они предоставили ему все необходимое в обмен на рекламу и бесплатное размещение баннеров на его сайте, причем среди этих компаний были не просто стартапы и такие диковинки, как заказ пиццы через интернет, но и такие крупные авторитетные компании, как UPS. Оборудование и техническую поддержку сайта обеспечили гиганты сферы высоких технологий: Gateway и 3Com. Вместо того чтобы заниматься какой-то безликой работой в корпоративной Америке, DotComGuy заставил крупные компании стучать в свою дверь. Вместо того чтобы самому ездить за тем, что ему необходимо, он получил все это, не выходя из дома. Он стал своего рода виртуальным Горацио Элджером[37], привязанным к дому властителем бесконечного киберпространства. Когда в конце года DotComGuy вышел из дома, то объявил, что собирается жениться на женщине, с которой познакомился на форуме своего сайта.

Хотя некоторые считали этого человека воплощением интернет-эпохи, на сайте Salon его назвали «олицетворением интернет-идиотизма» [1]. Так или иначе, его звездный час завершился до краха биржи NASDAQ. Вскоре после возвращения в реальный мир DotComGuy сменил это имя на то, которое дали ему родители, и продал свой домен на аукционе. Теперь DotComGuy — это торговая марка компании, предоставляющей услуги в сфере информационных технологий. Как оказалось, этот эксперимент не стал началом долгосрочной тенденции. Возможно, благодаря предпринимательской жилке и чутью, позволяющему осуществлять успешную саморекламу, этому человеку удалось предвидеть бум реалити-шоу. Однако его виртуальный образ жизни был весьма далек от того, к чему стремились представители креативного класса. Электронная коммерция действительно получила распространение более широкое, чем большинство из нас могли представить, а социальные медиа — Twitter и Facebook — проникли в нашу жизнь так глубоко, что поразили бы даже воображение DotComGuy. Тем не менее у всех этих тенденций есть обратная сторона — еще более непреклонное стремление к реальному сообществу, реальным ощущениям и реальной жизни.

Во многих отношениях образ жизни представителей креативного класса сводится к активному поиску новых впечатлений. В идеале они стремятся жить более творчески, жизнью, полной сильных, высококачественных и разнообразных переживаний. Результаты фокус-групп и интервью, которые я проводил в конце 1990-х годов и в начале нового тысячелетия, говорят о том, что креативные люди отдают предпочтение коллективным играм перед пассивным созерцанием спортивных мероприятий. Им нравится самобытная уличная культура: уличные музыканты, бурлящая смесь кафе, небольших галерей и бистро, где трудно участника отделить от наблюдателя, а продукты творчества от их творцов. Креативные люди жаждут творческой стимуляции, а не бегства от реальности. Один молодой человек так объяснил мне, почему он и его друзья предпочитают безалкогольные тусовки: «Мы не можем позволить себе тратить время на восстановление». В книге The Experience Economy[38] переход от потребления материальных товаров к потреблению впечатлений объясняется тем, что впечатления — это «четвертое экономическое предложение, которое так же разительно отличается от услуг, как услуги от продуктов». Вот что авторы говорят об этом:

Впечатления всегда были рядом, но потребители, предприниматели и экономисты относили их к сектору услуг, наравне с химчистками, автомастерскими, телефонными станциями и оптовой торговлей. При покупке услуги человек покупает ряд действий, которые выполняются от его имени. Но покупая впечатление, он платит за незабываемые минуты своей жизни, подготовленные компанией (как в театральной пьесе), то есть за собственные чувства и ощущения. …Недавно открытое предложение впечатлений возникает тогда, когда компания целенаправленно использует услуги как сцену, а продукты как декорацию для того, чтобы увлечь клиента. Предметы потребления взаимозаменяемы, товары реальны, услуги нематериальны, а впечатления незабываемы [2].

Для креативного класса впечатления — один из главных факторов мотивации. Многие участники моих фокус-групп и интервью рассказывали о склонности к получению живых, подлинных впечатлений, которые они могли бы организовывать самостоятельно. На практике это означает бег, скалолазание и езду на велосипеде, а не просмотр матчей по телевизору; это означает путешествия в интересные, отдаленные и, может, даже опасные места, которые захватывают их как физически, так и интеллектуально; это означает покупку уникальных антикварных вещей или оригинальных предметов мебели середины века в стиле модерн вместо приобретения того, на чем просто можно сидеть. В 1950-х годах социолог Карл Роджерс обратил внимание на наличие связи между креативностью и впечатлениями: «Обнаружилось, что когда человек открыт всем своим переживаниям, его поведение становится творческим и этот творческий потенциал можно считать в значительной мере конструктивным» [3]. По мнению Роджерса, открытость опыту означает «отсутствие ригидности и проницаемость границ понятий, убеждений, образов и гипотез. Она означает терпимость к неоднозначности там, где она есть. Она означает способность принимать массу противоречивой информации, не отвергая при этом всю ситуацию». Роджерс пришел к выводу, что, если человек открыт опыту, «каждый стимул, идущий от организма или внешнего мира, передается свободно через нервную систему, без малейшего искажения каким-либо защитным механизмом. …Независимо от того, будет ли это стимул окружающего мира, воздействующий на сенсорные нейроны своим очертанием, формой, цветом или звуком, или след воспоминания о прошлом опыте, или внутренний стимул, — человек будет жить этим опытом». Исходя из этого психолог делает следующий вывод: «Такая полная открытость сознанию того, что существует в данный момент, выступает, мне кажется, важным условием созидательного творчества». Образ жизни, ориентированный на получение впечатлений, — нечто большее, чем просто развлечение. Впечатления дополняют труд представителей креативного класса, это важнейшие элементы их жизни.

Активный образ жизни

«В начале 1960-х годов на улицах нельзя было увидеть человека средних лет, бегающего трусцой», — писал журналист Энди Шихан в книге Chasing the Hawk («В погоне за ястребом»), в которой он рассказал о своем отце, докторе Джордже Шихане — знаменитом «гуру бега» 1960–1970-х [4]. Джордж Шихан, у которого была успешная врачебная практика в городе Ред-Банк, начал бегать в 1963 году, в возрасте 45 лет. В те времена было не принято заниматься физическими упражнениями на людях — это означало создать себе славу человека легкомысленного или даже нарушающего общественные устои, поэтому Шихан бегал во дворе своего дома. «С немалым удивлением, — пишет его сын, — я, стоя однажды на заднем крыльце, наблюдал за тем, как мой отец бегает по периметру двора. Двор занимал целых два акра, и я смотрел, как он бежит вдоль дома, затем рысью спускается по небольшому склону, а у соседского забора поворачивает направо». Со временем его отец начал бегать по улице, «не обращая внимания на гудки проезжающих мимо автомобилей и доносившийся из них смех». Такие насмешки были порой направлены и против младшего Шихана и других детей. Почему ваш отец бегает по городу в нижнем белье, спрашивали нас, детей. Однако, по словам сына, несмотря на все это, бег помог Джорджу Шихану реализовать свой творческий потенциал. «Мой отец относит на счет бега массу удивительных изменений в себе. Бег заставил его бросить пить, избавил от вспышек гнева, помог лучше понять себя и сделал его творческим человеком». Примерно в то же время, когда Шихан открывал для себя бег на побережье Джерси, пионеры движения за развитие человеческого потенциала использовали бег трусцой и даже гольф в качестве духовной практики в Институте Эсален на побережье Биг-Сур в Калифорнии.

Безусловно, мало кому из нас удается добиться столь радикального преображения посредством одного только бега или любого другого отдельного вида деятельности. Тем не менее в нашей жизни появляется много новых занятий, которые способствуют кардинальному изменению способов проведения досуга в современном обществе. По мнению Шихана, именно выбранный им способ проведения досуга раскрыл его творческий потенциал. Но я осмелюсь предположить, что существует и обратная причинно-следственная связь. Поскольку мы связаны с экономикой через свои творческие способности, а значит, определяем себя как креативных людей, мы проявляем интерес к тем способам проведения свободного времени и культурным формам, которые позволяют нам выразить свою креативность и поддерживают ее.

За последующие десятилетия произошла настоящая революция в сфере активного отдыха. В 1964 году, когда Джордж Шихан впервые принял участие в Бостонском марафоне, он был одним из 225 бегунов. Сегодня в марафоне могут принять участие не более 18 тысяч из всех желающих. По данным исследования, проведенного компанией Roper Starch в 2000 году, в 1999-м 67 процентов американцев принимали участие в различных видах активного отдыха на свежем воздухе — то есть на 50 процентов больше, чем в 1994 году. В ходе исследования было также обнаружено, что все больше людей (около 30 процентов) принимают участие в более чем пяти разных видах активного отдыха в год [5]. По данным Бюро экономического анализа США, в 2010 году американцы потратили на отдых 918,3 миллиарда долларов [6].

Эти поразительные статистические данные говорят о том, каких масштабов достигла увлеченность людей (особенно креативного класса) активными видами спорта и физическими упражнениями. Сейчас считается нормой и даже приветствуется то, что представители креативного класса среднего и старшего возраста занимаются такими видами активного отдыха, которые когда-то считались молодежными или нетипичными. В США количество членов спортивно-оздоровительных клубов увеличилось почти с нулевого значения в 1960-х годах до свыше 15 миллионов в средине 1980-х. В 2000 году этот показатель вырос до 32,8 миллиона, а в 2009-м увеличился еще на треть, до 45,3 миллиона [7]. В статье, опубликованной в Wall Street Journal 7 сентября 2011 года, было отмечено, что «на спортивно-оздоровительные клубы и тренажерные залы приходится 8,8 процента от стоимости договоров аренды, подписанных розничными сетями в США за год до настоящего момента, по сравнению с показателем 7,9 процента за тот же период прошлого года. …Начиная с 2007 года повальное увлечение торговыми центрами способствовало увеличению площади, занимаемой спортивно-оздоровительными клубами, на 57 процентов, до более чем 6,5 миллиона квадратных метров» [8]. Многие крупные компании организуют спортивно-оздоровительные комплексы на своей территории. Некоторые из них оплачивают членство в фитнес-клубах или даже сокращают взносы в фонд медицинского страхования для тех сотрудников, которые регулярно занимаются физическими упражнениями. Много было сказано о том, что люди тратят слишком много времени на телевидение (время просмотра телепередач выросло с 10,4 часа в неделю в 1965 году до 16 часов в 1995-м и 19 часов в 2010-м). Тем не менее активные виды спорта и физкультура демонстрируют самый большой относительный рост среди всех форм проведения досуга: за период с 1965 по 1995 год время, которое люди тратят на активный досуг, увеличилось в три раза [9].

В первом издании книги, для того чтобы проиллюстрировать потребительские предпочтения людей с более высоким уровнем доходов и образования, ориентированных на поиск новых впечатлений, я привел данные исследования, проведенного компанией Equifax, о потребительском поведении американцев [10]. Согласно этим данным, люди в возрасте от 18 до 34 лет, зарабатывающие более 70 тысяч долларов в год, более чем в два раза чаще по сравнению с представителями той же возрастной группы с более низким уровнем доходов занимались дайвингом, катанием на лыжах, путешествиями, игрой в теннис, а также бегали трусцой и совершали полеты на самолетах. При этом люди с доходом до 30 тысяч долларов чаще увлекались видеоиграми, занимались верховой ездой, возились с электроникой, ходили в походы, ездили на мотоциклах или ухаживали за своими автомобилями. Люди в возрасте от 35 до 44 лет с высоким доходом в два раза чаще увлекались путешествиями, катанием на лыжах и дайвингом и в полтора раза чаще играли в теннис и гольф, бегали трусцой и наслаждались вином. Люди с более низким доходом чаще занимались верховой ездой, играли в видеоигры, собирали марки, ездили на мотоциклах, ходили в походы и возились с автомобилями. В средине первого десятилетия XXI века компания Equifax прекратила проводить это исследование, но в 2008 году Бюро трудовой статистики провело опрос об использовании времени, который показал, что «люди с более высоким уровнем образования чаще занимаются физкультурой и спортом. В период с 2003 по 2006 год обладатели дипломов бакалавра и более высоких ученых степеней в возрасте 25 лет и старше занимались спортом и физическими упражнениями более чем в два раза чаще, чем люди со средним и начальным образованием» [11].

Мои фокус-группы и интервью с представителями креативного класса говорят о том, что эти люди придают большое значение активному отдыху на открытом воздухе. Их привлекают места со множеством возможностей для активного отдыха и занятий спортом. Это происходит потому, что креативным людям нравится такой вид отдыха, а также потому, что они воспринимают такие возможности как признак наличия в этом месте благоприятных условий для более свободного образа жизни своего класса. По данным моих исследований, представители креативного класса увлекаются самыми разными активными видами спорта, от традиционных (езда на велосипеде, бег трусцой и каякинг[39]) до более новых, экстремальных (бег по пересеченной местности и сноуборд).

Некоторые из классовых предпочтений в плане проведения досуга отражают характер работы людей. Представители традиционного рабочего класса целый день занимаются физическим трудом, поэтому в свободное от работы время предпочитают расслабиться. Но если вы проводите целый день за компьютером или у холста, то вряд ли захотите сидеть у телевизора. Скорее всего, вам захочется выйти куда-нибудь и активно отдохнуть. Один человек, с которым я беседовал, сказал об этом так: «Отдых снимает стресс, полученный на работе» [12]. Каждый раз, когда во время моих интервью и фокус-групп заходила речь об активном отдыхе, их участники снова и снова произносили слово «разрядка». Взбираясь на скалу или крутя педали велосипеда, мы высвобождаем физическую энергию, скопившуюся за долгие часы неподвижности, и чувствуем при этом ментальную разрядку. Жена одного влиятельного топ-менеджера призналась: «Он вынужден заниматься всем этим ради того, чтобы дать выход той невероятной энергии, которая его переполняет» [13].

Представители креативного класса, принимавшие участие в моих исследованиях, не проявляли особого интереса к зрелищным видам спорта; они предпочитали непосредственное участие. Время от времени они тоже могли посмотреть какой-либо матч, но даже в этих случаях отдавали предпочтение тем видам спорта, где действие протекает непрерывно, таким как баскетбол или хоккей, а не американский футбол или бейсбол. Отчасти это объясняется тем, что от просмотра непрерывных игр можно получить больше впечатлений. Но помимо этого есть и более общая причина, которую называли многие участники моих интервью: баскетбольные и хоккейные матчи проводятся вечером в то время года, когда на улице холодно и рано темнеет. Мои собеседники говорили, что они просто не могут позволить себе приносить теплый летний вечер в жертву просмотру бейсбольного матча или тратить весь воскресный день на то, чтобы сходить на футбол.

Как уже упоминалось, в книге Пола Фассела Class содержится масса колких, но во многих случаях весьма проницательных комментариев обо всех социальных слоях, от «пролетариев» до «богачей». В частности, автор отмечает, что одержимость зрелищными спортивными событиями свойственна рабочему классу по двум причинам. Одна из этих причин — «потребность отождествлять себя с победителями, танцевать и кричать: “Мы лучшие!”, показывая всем средний палец». Вторая причина популярности зрелищных видов спорта среди рабочего класса, по мнению Фассела, заключается в том, что они «дают им возможность продемонстрировать такие черты, как педантичность, догматизм, обладание тайными знаниями и псевдоученость, которые ассоциируются, как правило, с “принимающими решения”, “управленческими” или “формирующими общественное мнение” классами». Далее автор прибавляет, что «матчи Мировой серии и Суперкубка дают каждому человеку возможность сыграть в баре роль крутого знатока и на какое-то время отождествить себя с представителями высших классов, делая важные замечания и демонстрируя свою осведомленность» [14].

Существуют и другие причины, по которым традиционные зрелищные виды спорта менее популярны среди представителей креативного класса. Когда в поисках подходящей карьеры или образа жизни человек часто переезжает с места на место, ему трудно сохранять юношескую привязанность к команде из родного города. И, как мы уже видели, в составе креативного класса появляется все больше иммигрантов (людей, которые увлекались в детстве крикетом, хоккеем или футболом), и все больше представителей креативного класса мыслят глобально. Возможно, беспрецедентный интерес к чемпионату мира по футболу 2010 года, который проходил в США, был предвестником этих глубоких культурных сдвигов.

Приступив к работе над этим изданием книги, я попросил своего коллегу Дэниела Силвера поделиться своими соображениями. Он высказал мнение, что в предыдущем издании я слишком упрощенно подошел к некоторым вопросам. Вот что Силвер написал мне:

На мой взгляд, общие закономерности носят более смешанный характер, чем вы их представляете. Например, о себе могу сказать: я большой поклонник американского футбола и часто «зря трачу» целое воскресенье на просмотр матчей с участием команды 49ers. Кстати, на прошлых выходных я оставил жену и детей на вечеринке у соседей и отправился на поиски спортивного бара, где можно было бы посмотреть игру. Кроме того, мне кажется не совсем убедительным и утверждение о том, что организованные виды деятельности не представляют интереса для креативных людей. Возьмем в качестве примера боевые искусства. На самом деле они занимают уникальную позицию среди большинства жизненных благ, поскольку ими увлекаются как выпускники колледжей, так и значительное (и постоянно растущее) количество афроамериканцев и латиноамериканцев. Однако занятия в клубах боевых искусств организованы в определенном порядке, и, для того чтобы тренироваться, повышать уровень мастерства и получать пояса более высокого уровня, необходимо придерживаться множества строгих правил. Только достигнув высочайшего уровня мастерства, вы получите полную свободу и будете предоставлены сами себе. Именно подобная структура и привлекает многих людей.

Я не мог не согласиться с этим. Не все представители рабочего класса интересуются зрелищными видами спорта или автогонками. А некоторые богатые люди из креативного класса всерьез увлекаются ими: вспомните Джея Лено или Джерри Сайнфелда[40] и их коллекции автомобилей или Спайка Ли[41], который всегда сидит в первом ряду на матчах с участием команды New York Knicks. Я и сам, будучи большим любителем спорта, хожу не только на матчи Knicks, но и на матчи Jets, Giants и Yankees и отношусь к ним с фанатизмом страстного болельщика. В социологии спорта есть много тонкостей и особенностей. Тем не менее креативному классу свойственна особая склонность к более активным формам проведения досуга, которую можно выделить как в сравнении с другими классами, так и в исторической перспективе.

Обратив внимание на подтянутый вид молодых членов креативного класса, мой брат Роберт, который и сам любит быть в хорошей форме, сказал, что «в наши дни студенты колледжей выглядят так, будто поддержание физической формы — это их профилирующий предмет». То же самое можно сказать и о другой подгруппе креативного класса — артистах. У некоторых музыкантов бицепсы больше, чем были у профессиональных спортсменов 40 лет назад. Некоторые рок-звезды среднего возраста, такие как Брюс Спрингстин, Стинг и Мадонна, находятся сейчас в лучшей форме, чем на заре своей карьеры. Если бы Боб Дилан начинал сейчас, скорее всего, агент отправил бы его в тренажерный зал.

Начиная с 2008 года Американский колледж спортивной медицины каждый год составляет рейтинг 50 крупнейших городских агломераций с самым высоким индексом AFI (American Fitness Index — Американский фитнес-индекс), который рассчитывается как с учетом личных показателей здоровья (статистических данных о распространенности определенных заболеваний, степени ожирения, курения и тому подобного), так и с учетом социальных и экологических факторов (доступа к медицинским услугам, наличия ресурсов для развития физической культуры и спорта и других). В 2011 году первые 15 мест в этом рейтинге заняли Миннеаполис, Вашингтон, Бостон, Портленд, Денвер, Сан-Франциско, Хартфорд, Сиэтл, Вирджиния-Бич, Сакраменто, Сан-Хосе, Ричмонд, Сан-Диего, Цинциннати и Солт-Лейк-Сити. Мы с Шарлоттой Мелландер проанализировали имеющиеся данные и пришли к выводу, что в городских агломерациях с более высоким показателем фитнес-индекса также выше уровень средней заработной платы и дохода, больше жителей с высшим образованием, более высокий уровень инноваций, больше компаний, занимающихся высокими технологиями, а также более высокий процент работников креативного класса, чем в городских агломерациях с низким фитнес-индексом [15].

Одержимость креативного класса поддержанием хорошей физической формы выходит за рамки заботы о здоровье и смены эстетических предпочтений в пользу, скажем, больших бицепсов. Поскольку представители креативного класса позже вступают в брак и чаще разводятся, они проводят больше времени на брачном рынке. Хорошая физическая форма — ключевой фактор при поиске партнера: чем лучше вы выглядите, тем больше у вас шансов найти пару. Обладая экономической мобильностью и предпринимательскими способностями, члены креативного класса тратят больше времени на то, чтобы лучшим образом подать себя потенциальным работодателям, партнерам и клиентам. Но каким бы пагубным ни был этот стереотип, результаты исследований говорят о том, что людей в хорошей физической форме воспринимают не только как более презентабельных, но и как более надежных по сравнению с менее стройными и подтянутыми собратьями. Поддержание хорошей физической формы делает человека более энергичным, выносливым и гибким, помогает рационально использовать ресурсы организма при творческой работе на протяжении долгого жизненного пути.

Досуг как работа

Все это говорит о том, что порой досуг — это совсем не время отдыха, а работа, маскирующаяся под отдых. Эту мысль высказали два социолога, Ричард Ллойд и Марк Бэнкс: то, что на первый взгляд может показаться досугом — то есть занятия различными видами искусства, участие в активных спортивных играх, активный отдых и даже свойственное представителям богемы выражение протестных настроений, — если копнуть глубже, может оказаться еще одной, менее очевидной разновидностью работы. В своем эссе, опубликованном в 2009 году, Бэнкс высказал критические замечания в мой адрес, заявив, что «традиционное представление о досуге как о независимой, не совместимой с работой практике, может исчезнуть». Кроме того, он пишет:

Очевидно, что в среде зарождающегося «креативного класса», о котором говорит Флорида, нет баланса между рабочим и свободным от работы временем, а также что само значение этих слов полностью изменилось. Более того, работа захватила жизнь людей до такой степени, что полностью подчиняет свободное время собственной логике, стирая грань между работой и досугом. Важно также и то, что этому способствует явная увлеченность людей своим делом [16].

Я согласен с этой точкой зрения (уверен, что в первом издании книги я высказался по этому поводу достаточно однозначно). Для креативных людей досуг — не просто время отдыха, но возможность обогатить свой творческий опыт, а в случае креативного класса это и есть работа. Грань между отдыхом и работой стала настолько размытой, что эти две стороны жизни смешались, по сути, в единое целое.

Таким же образом подходы к работе распространились и на досуг. В первом издании книги я упомянул об одном представителе креативного класса. Когда его спросили, почему он и его ровесники отдают предпочтение активным формам отдыха, он лаконично ответил: «Из-за большей развлекательной ценности на единицу времени». Затем этот молодой человек пояснил свою мысль: даже такие сравнительно пассивные формы досуга, как пеший туризм или обычные прогулки, подразумевают непрерывную вовлеченность, причем на разных уровнях, в отличие от просмотра бейсбольных матчей или игры в гольф. Вы каждую минуту находитесь в движении. Разнообразный пейзаж постоянно меняется и окружающий мир как будто раскрывается. Вы можете остановиться, чтобы полюбоваться пейзажем, или посмотреть на витрины, или пообщаться с людьми, поговорить со спутником, или просто гулять в одиночку.

В августе 2011 года в Wall Street Journal была опубликована статья, посвященная работе Марка Бермана — доктора наук из Школы менеджмента Ротмана при Торонтском университете, где я преподаю. В ходе своих экспериментов Берман получил веские доказательства в пользу того, что пресловутая прогулка в лесу (или, как в данном случае, в дендропарке) повышает результаты тестов на проверку когнитивных способностей на целых 20 процентов. По данным этого исследования, прогулка по оживленной улице не обеспечивает таких результатов. «В ходе дальнейших экспериментов, — говорится в статье Wall Street Journal, — участникам устроили десятиминутный перерыв в тихом помещении, где они смотрели на картины с изображением природы и на оживленную улицу. В этом случае тоже было обнаружено, что эффективность когнитивной способности повысилась при созерцании природы, хотя это были всего лишь пейзажи, изображенные на бумаге. Хотя рост не был не столь заметным, как тогда, когда участники эксперимента в самом деле гуляли среди деревьев, показатель все равно оказался выше по сравнению с прогулкой по городу» [17].

Экстремальные виды спорта, к примеру альпинизм, также стимулируют интеллектуальную деятельность, хотя и более напряженно и жестко. Скалолазание требует непрерывной вовлеченности как физической, так и умственной. Занимаясь альпинизмом, вы вносите в свою жизнь разнообразие и новизну, а по мере повышения уровня мастерства в этом деле круг возможностей расширяется, поскольку вы можете совершать новые, еще более трудные восхождения. Какой бы интенсивной ни была ментальная вовлеченность, которой требует скалолазание, она обеспечивает полный отдых от работы: невозможно думать о завтрашнем совещании, когда пытаешься удержаться на отвесной скале высотой 30 метров. Но добравшись до безопасного карниза на скале, можно насладиться великолепным пейзажем и предаться мечтам. В общем, каждая минута этого занятия полна яркими впечатлениями. Смысл скалолазания, пеших прогулок и многих других видов активного отдыха, которым отдает предпочтение креативный класс, заключается в погружении в другой мир, бегстве от трудовых будней, исследовании и прочувствовании его при одновременном выполнении трудной и интересной задачи. Словом, идея в том, чтобы пережить настоящее приключение. Некоторые виды спорта, например бейсбол, принципиально отличаются от таких форм активного проведения досуга. Мир, в который погружаются зрители и участники подобных спортивных игр, носит в высшей степени организованный характер: четыре базы в 27 метрах друг от друга, три удара — и вы вне игры. В альпинизме тоже есть правила и ограничения (например, нельзя нарушить закон тяготения), но все же существует множество способов применения базовых навыков при выборе пути на вершину скалы, что дает большую свободу действий. Игровые виды спорта основаны на конкуренции: в игре есть только вы и ваш соперник. В экстремальных видах спорта вы бросаете вызов стоящей перед вами задаче, природе, собственным физическим и ментальным ограничениям.

В книге Bicycle Diaries[42] музыкант и художник Дэвид Бирн пишет: «Езда на велосипеде по городу похожа на странствие по коллективным нейронным цепочкам некоего глобального мозга. …Выполнение привычной задачи вроде вождения машины или езды на велосипеде погружает человека в расслабленное состояние. Повторяющаяся механическая работа занимает сознание (по крайней мере, немалую его часть), хоть и не чересчур. И тогда, пусть и не слишком часто, на поверхность начинают подниматься этакие пузыри подсознания. Для того, кто считает эти “пузыри” источником работы и творчества, езда на велосипеде — надежный способ обретения такой связи» [18].

С этим я полностью согласен. Я и сам отдаю предпочтение велосипедному спорту, точнее езде на шоссейном велосипеде. Это доставляет мне особое удовольствие летними вечерами, поскольку у меня после работы остается два часа светлого времени суток, чтобы надеть шлем, отравиться в горы и кататься там до сумерек. У этого спорта есть много разных сторон. Долгая велосипедная прогулка сочетает в себе физическую нагрузку и преодоление трудностей, разрядку, получение новых впечатлений и единение с природой. Нажимая на педали, вы ощущаете ритм и движение, забываете о том, что занимало ваши мысли, избавляетесь от всего ненужного. Ваш разум высвобождается, чтобы вы могли заполнить его чем-то новым, а тело, важнейшее устройство для поддержки работы мозга, восстанавливается. Чувственное восприятие обостряется, ведь без высокой скорости и грохота двигателя вы можете видеть и слышать окружающий мир по-настоящему. Поскольку вы глубоко дышите, у вас появляется еще и возможность ощутить запах этого мира — запах влажной земли, зеленой травы и листьев. Не последнюю роль играет и мысль «Я все-таки это делаю»: вам нравится ехать с предельно возможной для вас скоростью — до 50 километров в час по ровной дороге, больше 80 — вниз по склону. А какое удовлетворение вы испытываете, поднявшись на вершину холма! Подумайте и о самом характере езды на велосипеде. Движения ног вверх и вниз обеспечивают плавное вращение колес, что очень напоминает завораживающую, почти мистическую работу нашего излюбленного двигателя внутреннего сгорания: порывистое движение поршней вверх и вниз обеспечивает постоянное вращение коленвала. Вот только в случае велосипеда именно вы совершаете эти движения и ощущаете их всем телом. Безусловно, езда на мотоцикле тоже вызывает острые ощущения. Охотно верю, что управление его мощным двигателем доставляет большое удовольствие. Но взобраться на велосипед и самому стать двигателем — совершенно иной, поистине трансформирующий, креативный опыт.

Я обратил внимание на явный перекос в демографическом составе любителей велосипедного спорта. Почти каждый велосипедист, с которым я встречаюсь во время своих путешествий, — это студент магистратуры, профессор, хирург-трансплантолог, юрист по корпоративному праву, инженер, предприниматель или кто-либо в этом роде. Почему представители креативного класса так любят этот вид спорта? Дело не в деньгах. Безусловно, некоторые модели (как мой титановый велосипед) обходятся очень дорого, но есть такие, которые стоят гораздо дешевле и при этом вполне пригодны. Техническое обслуживание велосипеда требует совсем небольших затрат, а езда на нем — вообще никаких. К тому же велосипеды гораздо дешевле мотоциклов. Когда в 2010 году мои коллеги из Института процветания Мартина проанализировали данные по тем городским агломерациям, где наиболее популярны поездки на работу и обратно на велосипеде, рейтинг возглавили города с наибольшей численностью креативного класса. Первые пять мест в списке заняли Юджин, Форт-Коллинс, Мизула, Боулдер и Санта-Барбара. Высокие места в рейтинге заняли также университетские города: Гейнсвилл, Санта-Крус, Стейт-Колледж, Мэдисон, Шампейн и Урбана, а также Айова-Сити. Наш статистический анализ показал, что в городских агломерациях с наибольшим количеством людей, которые ездят на работу на велосипеде, наблюдается более высокий уровень благосостояния, образования и социокультурного разнообразия по сравнению с большинством других городов, а также тут живет больше представителей креативного класса.

Формирование уличной культуры

В США на протяжении более чем столетия признаком культурного города было наличие крупного художественного музея и трех учреждений, представляющих высокое искусство: симфонического оркестра, оперного театра и балетной труппы. В последнее время музеи, симфонические оркестры, а также театры оперы и балета во многих городах переживают трудные времена. Посещаемость сократилась, пожертвования иссякли, а публика становится старше: в зрительных залах виднеется все больше седых голов. Для обнаружения проблем и поиска решений была привлечена армия консультантов. Одна из проблем заключается в неизменности репертуара. В музее, например, выставлена постоянная коллекция, а значит, в нем экспонируются одни и те же картины. Стандартное решение — чаще устраивать передвижные выставки, желательно с интерактивными мультимедийными экспонатами, обладающими множеством разных интересных свойств. В театрах и концертных залах те же функции выполняет репертуар, но новых симфоний, опер и балетов создается совсем мало, а еще меньше попадает на сцену, поскольку постановка требует больших затрат. Одно из возможных решений состоит в том, чтобы разнообразить опыт посетителей. Вместо обычного концерта симфонического оркестра можно устроить, например, вечер симфонической музыки для одиноких людей. Иногда оркестры приглашают необычных исполнителей — скажем, солиста джазовой или поп-музыки, детского комика или кого-нибудь в этом роде. Еще один способ — организация концертов в непривычных местах: камерный ансамбль может сыграть в художественной галерее, а симфонический — выступить в парке или исполнить увертюру Чайковского «1812 год» во время празднования Дня независимости. Все это напоминает попытки традиционной церкви привлечь больше прихожан посредством внесения разнообразия во впечатления, получаемые ими во время церковной службы (например, дополнив орган гитарой и ударной установкой), или попытки многих профессиональных спортивных команд привлечь больше зрителей на стадионы (для этого используются симпатичные талисманы, сексуальные девушки в группе поддержки или табло с пиротехническим эффектом).

Большая часть этих усилий направлена на удовлетворение потребностей креативного класса, представителей которого больше привлекает органичная, самобытная уличная культура [19], формирующаяся, как правило, не в среде таких крупных объектов, как Линкольн-центр в Нью-Йорке или музейный квартал в Вашингтоне, а в обычных городских кварталах многоцелевого назначения. Это могут быть элитные районы, такие как Джорджтаун в округе Колумбия, Бэк-Бэй в Бостоне или возрождающиеся заброшенные районы: Ю-стрит и Эйч-стрит в Вашингтоне, Уильямсберг в Бруклине, Квин-Уэст или Оссингтон в Торонто и Лоренсвилль в Питсбурге. Как бы то ни было, в таких местах происходит органичное развитие особой культурной среды, причем многие ее творцы и покровители живут поблизости. Именно это и делает уличную культуру самобытной. Большинство событий и объектов рождаются здесь и сейчас, а не заимствуются из других столетий для демонстрации публике, приехавшей из пригорода. Безусловно, жители других районов тоже могут приобщиться к этой культурной среде. Без сомнения, многие элементы их вклада в эту культуру могут показаться необычными с точки зрения происхождения или культурного влияния (например, немецкое кино или сенегальская музыка). Тем не менее эти люди не просто принимают участие в каком-то культурном событии — у них возникает ощущение принадлежности к культурному сообществу. Думаю, в этом и заключается причина привлекательности такой культурной среды для креативного класса. Не нужно самому быть художником, писателем или музыкантом: если вы приходите на открытие художественной выставки или какое-нибудь событие в ночном клубе, где у вас есть возможность пообщаться с художниками или любителями искусства, это стимулирует ваши творческие способности в гораздо большей степени, чем посещение музея или концертного зала, где вам вручают программку и вы просто наблюдаете за происходящим как зритель. Участники моих фокус-групп и интервью говорили, что отдают предпочтение уличной культуре не в последнюю очередь потому, что это позволяет им соприкоснуться не только с произведениями искусства, но и с их создателями.

Такую культуру называют уличной, поскольку она формируется, как правило, на определенных улицах, где сосредоточено много разных мест для проведения досуга. Это могут быть кафе, рестораны и бары, в которых не только предлагают еду и напитки, но еще и устраивают представления или выставки, художественные галереи, книжные или любые другие магазины, небольшие и средние театры для показа фильмов, или живых постановок, или и того, и другого, а также самые разные гибридные заведения: библиотека, в которой есть кафе и небольшой театр, или галерея со студией и живой музыкой. Обычно такие заведения расположены в помещениях с большой террасой на улице или переоборудованных помещениях, ранее использовавшихся для других целей. Порой действие переносится на тротуары, где расставлены столики и в любое время дня и ночи полно музыкантов, торговцев, попрошаек, актеров и обычных прохожих. Такая «сцена сцен», на которой взаимодействуют и пересекаются друг с другом музыка, искусство, кино и ночная жизнь, становится главным источником визуальной и акустической энергии.

В книге Clubbing («Клубная тусовка») Бен Малбон приводит красочное описание ночной уличной сцены в лондонском Сохо, взятое непосредственно из его исследовательского дневника:

Примерно в три часа ночи мы, спотыкаясь, вышли из клуба. В Сохо полно людей, толпами передвигающихся по тротуарам и дорогам, рассматривающих все вокруг и смеющихся. Все выглядят счастливыми. Одни собрались в компании и с шумом прокладывают себе путь в толпе; другие молча и целенаправленно идут куда-то в одиночестве. …Автомобили ползут по узким улочкам, которые уже забиты машинами, мотороллерами и людьми. Для Сохо это не поздняя ночь, а только ее начало [20].

Но это только часть его наблюдений. Сам факт посещения ночного клуба для молодых людей, которых изучал Малбон, был лишь частью целой палитры эмоций. Он подробно описывает, как долго и щепетильно клабберы выбирают, куда и когда пойти, как подбирают «выходную» одежду, а после мероприятия обсуждают воспоминания и создают из них «истории». Малбон сознается, что в ходе работы над книгой он сделал 150 ночных вылазок, и, по его словам, многие из них можно назвать «лучшими из ночных развлечений, пережитых когда-либо».

Все это не говорит о том, что члены креативного класса не интересуются высоким искусством. Многие из них по меньшей мере время от времени посещают дорогостоящие культурные мероприятия, но не отказываются при этом и от элементов массовой культуры — голливудских фильмов и концертов рок- или поп-музыки. Однако уличная культура — это неотъемлемая часть их жизни, и на то имеются практические причины. Дорогостоящие мероприятия в области высокого искусства организуются по строгому графику в определенные вечера, тогда как уличная культура спонтанна и непрерывна. Как говорили многие участники моих интервью, это большое преимущество для творческих людей, которые могут работать допоздна и порой заканчивают работу не раньше девяти-десяти часов вечера или работают по выходным и хотят развлечься в понедельник вечером. Кроме того, креативные работники, у которых весьма напряженный рабочий график, стремятся использовать свое время более эффективно. Посещение крупного мероприятия, такого как симфонический концерт или профессиональный баскетбольный матч, — единичный, одномерный опыт, на который уходит много рекреационных ресурсов, поскольку такое мероприятие обходится дорого и отнимает много времени. Уличная сцена позволяет погрузиться в разнообразную среду, в которой можно найти для себя самые разные развлечения. Кроме того, уличная среда позволяет регулировать уровень и насыщенность впечатлений. Вы можете выбрать что-то активное, заряжающее энергией — например, окунуться в толпу или отправиться в клуб и танцевать там до рассвета. Или можете найти уютное кафе и выпить там чашечку эспрессо, зайти в бар и послушать живую джазовую музыку, потягивая бренди, или погрузиться в атмосферу покоя и тишины в книжном магазине.

Следует учитывать и характер многообразия культурных форм, предлагаемого уличной средой. В культуре, как и в бизнесе, большинство оригинальных и интересных произведений рождаются в гаражах и маленьких комнатах. Небольшие независимые клубы предлагают широкий выбор музыкальных жанров, от блюза, R&B, кантри, рокабилли, этнической музыки и огромного количества их гибридов до различных направлений электронной музыки, таких как техно, дип-хаус, транс и драм-н-бейс. Следует отметить, что здесь играют не только новую музыку. Уличная среда — это лучшее место для поиска забытых или редко исполняемых произведений прошлого. В одном квартале вы найдете небольшой театр, в котором показывают новую постановку драмы о кровной мести времен королевы Елизаветы; галерею с выставкой исторической фотографии; местную фолк-рок-группу, исполняющую старые американские политические песни; уличного музыканта, играющего на скрипке музыку, которую вы не услышите в радиопередачах классической музыки, где бесконечно звучат симфонические произведения, входящие в традиционный список лучших музыкальных сочинений.

Уличная культура эклектична, и это еще одна из составляющих ее привлекательности. Обратите внимание, что эклектичность свойственна многим современным видам искусства. Вспомните о диджеях из ночных клубов Гарлема 1970-х годов, которые еще тогда начали применять технику сэмплирования, или о нашем современнике GirlTalk, чьи песни представляют собой смешение или ремикс произведений других исполнителей (как правило, в его композициях содержится около десятка разных фрагментов). Вспомните о множестве смешанных музыкальных жанров, таких как афрокельтская музыка, балканский джаз и еврейский хип-хоп. Подумайте об Энди Уорхоле[43] и Роберте Раушенберге[44], которые создавали свои произведения десятки лет назад, а также о нашем современнике Шепарде Фейри[45], авторе знаменитого плаката «Надежда», на котором изображен Барак Обама. Все эти художники используют в своих работах фотографии из газет, комиксы, упаковку от продуктов и тому подобное. Эклектическое использование различных идей и материалов — это не новый подход в творчестве. Пикассо черпал идеи из африканского искусства и греко-римской классики, а пионеры рок-н-ролла объединили элементы блюза, R&B и кантри. Кто-то может заявить, что на самом деле первым литературным «диджеем», который на самом деле открыл метод сэмплирования, был Томас Элиот — автор поэмы «Бесплодная земля», которая состояла главным образом из цитат и аллюзий чуть ли не на все самые известные произведения мировой литературы. Однако в наши дни эклектика получила беспрецедентно широкое распространение и стала тем социальным признаком, по которому можно отличить представителей креативного класса. При правильном подходе это направление в виде культурного смешения может стать мощным креативным стимулом.

Уличная культура социальна и интерактивна. Помимо прослушивания музыки и созерцания произведений искусства такая среда позволяет встречаться с людьми, отдыхать и общаться или просто наблюдать за эпизодами человеческой комедии. Для многих социальная среда — главное, что привлекает в уличной жизни. Если она выглядит несколько банальной и поверхностной, то порой так и есть на самом деле. Это не высокое искусство — здесь принимают любителей. Вряд ли можно рассчитывать, что, сидя за столиком в уличном кафе, вы прочувствуете сложную, изящную насыщенность поздних сочинений Бетховена для струнного квартета. Для некоторых людей погружение в уличную среду — нечто большее, чем общение с такими же одиночками. Но даже если ваша цель действительно состоит в том, чтобы приобщиться к уличной культуре, вы неизбежно столкнетесь и с массой всякой ерунды. Кроме того, вы и сами рискуете опуститься до бессмысленной болтовни и превратиться в дилетанта, позера, критикана и пустозвона.

Тем не менее наблюдение за людьми может стимулировать творческие способности. Энди Уорхол говорил, что он ходит в рестораны не только для того, чтобы поесть. Подумайте о том, какие ощущения вызывает прогулка по улицам Нью-Йорка или другого города. Прежде всего вас поражает абсолютное разнообразие внешнего вида окружающих — представителей многих этнических групп, людей разного возраста, телосложения и социального положения. Одно только это может стимулировать работу мысли. Вы вдруг обнаруживаете, что погрузились в размышления об истории нашего вида — о так называемых человеческих расах и о том, почему они отдалились друг от друга, заселив земной шар, и почему они постоянно смешиваются. Возможно, вы начнете размышлять о собственной жизни — о том, что были когда-то так же молоды, как тот юноша, что когда-то станете таким же дряхлым, как тот старик, и что вас ждет совсем невзрачная судьба, если вы не измените что-то в своей жизни. Кроме того, на улице можно встретить людей самой экзотической внешности: иностранцев в длинных юбках и ярких накидках; юношей и девушек с прическами такого цвета и формы, что наводит на мысль о нарушении законов физики (по крайне мере, ньютоновской); людей, одетых как ковбои, готы, хиппи, представители викторианской эпохи. В общем, вы представляете себе картину. На многих погружение в такую среду оказывает возбуждающее, раскрепощающее воздействие и вызывает те ощущения, которые можно испытать на костюмированной вечеринке или карнавале, где люди в буквальном смысле слова примеряют на себя новую идентичность, надевая маски, скрывающие или меняющие привычные социальные роли. В воздухе витает тонкий аромат приключений, и человек осознает, что в жизни есть много разных возможностей.

Я убежден, что такой опыт играет важнейшую роль в креативном процессе. Мы люди, а не боги, а значит, не можем создавать что-то из ничего. Для нас креативность заключается в процессе синтеза, а для того чтобы творить и синтезировать, необходимы стимулы в виде новых впечатлений, позволяющих по-новому соединять разные элементы, разрушать существующие модели и выходить за их пределы. Кроме того, я считаю, что креативный разум стремится к максимальному количеству вариантов выбора и всегда ищет что-то новое, поскольку в игре, которую Эйнштейн назвал комбинаторной, это увеличивает шансы найти новую комбинацию. По мере роста количества людей, зарабатывающих на жизнь творчеством, все эти аспекты опыта становятся все более ценными и просто необходимыми.

И последнее, что мне хотелось бы сказать по этому поводу: эклектичность уличной культуры открывает возможности для привлечения представителей разных социальных слоев и построения мостов между ними. В захватывающей работе Джозефа Йи и Дэниела Силвера под названием God, Yoga, and Karate: Local Pathways to Diversity («Бог, йога и карате: местные пути к разнообразию») представлены результаты масштабного исследования, проведенного в 40 тысячах населенных пунктов, и показано, как различные объекты общественной инфраструктуры создают среду, в которой «представители разных социальных слоев находят общие развлечения и возможности, помогающие им увидеть друг в друге то, что выходит за рамки абстрактных представлений и привычных стереотипов» [21]. Например, карате додзё может навести мосты между чернокожими и белыми, между сторонниками движения Нью-эйдж[46] и членами христианской общины. Посещение спортивных мероприятий и походы за покупками в большие дисконтные магазины производят такой же эффект (хотя и более примитивный, поверхностный).

Подводные камни мира впечатлений

Постоянный поиск новых впечатлений имеет много положительных сторон. Он позволяет вести энергичный и продуктивный, а порой даже гуманный и великодушный образ жизни. Выбор в пользу активных форм отдыха кажется вполне разумным для физического и психического здоровья, а также приносит большее удовлетворение, чем ограниченная жизнь человека, который все свободное время проводит перед телевизором. При правильном подходе такой образ жизни позволяет получать только положительные впечатления. Так в чем же здесь может быть подвох?

Во-первых, в том, что впечатления зачастую упаковываются и продаются. Однако, превращенные в товар, они часто воспринимаются как нечто ненастоящее (и во многих случаях так и есть на самом деле). Как отмечал Томас Фрэнк и другие исследователи, коммерциализация впечатлений может лишить их креативного содержания [22]. Дома моды и розничные магазины, от H&M и All Saints Spitalfields до Prada, делают это с одеждой. Они пытаются обеспечить узнаваемость бренда, воздействуя на ощущения потребителей, а затем продавать эти ощущения в качестве бренда: считается, что эта одежда делает вас особым, идущим в ногу с модой. Многие представители креативного класса говорили мне во время интервью: «Ты не можешь просто насладиться игрой; приходится идти на современный стадион, построенный за 500 миллионов долларов, и смотреть весь этот мультимедийный балаган, который только отвлекает от самой игры». Многие представители креативного класса ясно осознают эту опасность, поэтому стараются держаться подальше от раскрученных заведений, которые они называют «заурядными», таких как сети ресторанов и ночных клубов, а также стадионы со множеством ненужных функций и тому подобного. Некоторые люди, принадлежащие к креативному классу, бывают в таких заведениях, но относятся к ним с иронией и вызовом — как, к примеру, в случае обязательной поездки на деловую конференцию в Лас-Вегас. Им нравятся аутентичные, самобытные и органичные места, предлагающие большой выбор вариантов, — места, в создании которых они сами могут принимать участие.

Однако найти такие места очень трудно, поскольку заурядные заведения имеют обыкновение проникать повсюду. Музыкальная среда — одна из последних сфер социальной жизни, в которой еще сохранились остатки аутентичности. Но даже музыкальные клубы, которые в прошлом были динамичными островками уличной культуры, где можно было послушать «настоящую» музыку, постепенно вытесняются ночными версиями все тех же мультимедийных балаганов. В таких заведениях человек погружается не только в грохочущую музыку, но и в среду, созданную цифровым освещением, генераторами дыма и спринклерами, работающими в ритме с музыкой. Вот и все, что нужно здесь для того, чтобы выглядеть крутым. Создаются даже целые сети таких клубов. То, что начиналось как органичное продолжение уличной культуры, становится неким подобием Диснейленда — безопасным, защищенным и предсказуемым местом, где каждую ночь продают не уникальные, а однообразные, ничем не примечательные впечатления. В связи с этим возникли и более глубокие причины для беспокойства. «Завсегдатаи ночных клубов стараются выделяться стилем одежды, музыкой, техникой танца, манерой поведения в клубе и так далее, — отмечает Малбон. — Они создают и развивают эти вкусы, а также постоянно отслеживают их не только для того, чтобы выделяться на общем фоне, но и для того, чтобы идентифицировать себя с другими завсегдатаями клубов, разделяющими соответствующий стиль и предпочтения» [23]. По мнению Малбона, все это направлено на формирование индивидуальности. Не хочу судить слишком строго, но завсегдатаев ночных клубов, о которых говорит Малбон, вполне можно назвать стадом модных овец. То же самое можно сказать и о внешнем виде хипстеров. Создать или раскрыть индивидуальность можно и другими, более подходящими способами, один из которых — выбор места жительства. Во многих случаях, выбирая место, в котором хотят жить, люди тем самым выбирают образ жизни и укрепляют свою идентичность.

Использование рынка для удовлетворения потребности в получении впечатлений может быть во многих отношениях внутренне противоречивым. Кара Свишер, ведущая рубрики в Wall Street Journal, однажды рассказала, как она потратила тысячи долларов на обустройство «кухни своей мечты». Эта сумма была эквивалентна «примерно тысяче порций еды на вынос или минимум 600 ужинам в хороших ресторанах» [24]. Дело в том, что все электронные бытовые приборы и кухонная утварь — это уже не просто приборы и утварь в традиционном утилитарном понимании. Мы используем их на кухне, чтобы получать зрительные ощущения от их созерцания, ощущение статуса — от обладания ими, ощущение активной деятельности — от приготовления блюд «как профессиональный шеф-повар» в тех редких случаях, когда мы действительно используем все это для того, чтобы быстро приготовить ужин с элементами паназиатской, итальянской и местной кухни. Но даже такой опыт можно получить в готовом виде. В Нью-Йорке есть интернет-магазин продуктов питания Fresh Direct, где предлагают все ингредиенты, необходимые для изысканного блюда по рецепту знаменитого шеф-повара. Их доставят вам домой, где это блюдо можно отправить из упаковки прямо в духовку, а оттуда на обеденный стол — и все это займет совсем немного времени.

В общем, если мы испытываем острую потребность в получении впечатлений, всегда найдется тот, кто нам их продаст, но все может обернуться тем, что мы купим множество обычных товаров. Последняя опасность состоит в том, что, пытаясь избежать получения впечатлений в готовом виде, мы порой делаем свою жизнь настолько наполненной, что это выходит за рамки разумного. Мы с презрением относимся к домоседам, которые стали рабами телевизоров, но стремление к постоянной стимуляции и получению впечатлений может само по себе превратиться в пагубную привычку. Жизнь никогда не бывает идеальной — и изменить этого нельзя. По большому счету, жизнь, данная в ощущениях, — нечто большее, чем сочетание модных видов активного отдыха и маркетинговых приемов. Как я попытался продемонстрировать, это продукт формирующегося креативного этоса, который, как будет показано в следующей главе, возник в процессе глубокого культурного слияния.

Глава 9

Большая трансформация

Ненастным зимним днем 2001 года я сел на самолет в Питсбурге и через пару часов оказался в теплом юго-западном климате. Я прилетел в Остин, один из ведущих креативных центров страны, который, как я вскоре понял, отличается не только погодными условиями. Я должен был выступить на ежегодной остинской конференции лидеров бизнеса и местной общины «Саммит-360», посвященной вопросам экономического развития. Я побывал на многих конференциях такого рода в других городах, не говоря уже о многочисленных профессиональных встречах и совещаниях мэров и губернаторов. Однако остинский «Саммит-360» отличался от других конференций.

Как правило, такие встречи проходят в самом шикарном отеле города среди классических колонн и великолепия памятников архитектуры. Здесь же мы собрались в стильном, непритязательном остинском Мюзик-холле. Во время большинства подобных конференций, если вы хотите услышать что-то важное, в программе следует отыскать имена основных докладчиков. Здесь же основатель и председатель совета директоров компании Dell Computers Майкл Делл был всего лишь одним из участников коллективного обсуждения. Разумеется, он пришел без галстука, как и все остальные. Если посреди выступления кто-то хотел задать вопрос или высказать замечание, Майкла можно было прервать. Все внешние атрибуты статуса и привилегий остались дома.

Типичный режим дня конференции состоит в том, чтобы после долгих часов скучных презентаций и заседаний рабочих групп отправиться в одно из местных ночных заведений и там как следует развлечься. На конференции «Саммит-360» весь день состоял из работы и развлечений. Когда утром мы собрались в конференц-зале, нам раздали полые тренировочные мячи для гольфа. Если вам не нравилось выступление докладчика, можно было бросить в него этот шарик. Вступительная речь, которую обычно произносит седовласый столп общества в первый день конференции, в нашем случае представляла собой монолог художника перформанса Стива Томлисона, принявшего участие в конференции вместо Сандры Буллок, которая была занята на съемках фильма. В перерывах между заседаниями выступала рок-группа, причем не заурядная, играющая легкую музыку, какую часто можно услышать на таких конференциях. Это была отличная группа, которая исполняла настоящую, динамичную музыку. Как-никак Остин считается музыкальной столицей Юго-Запада США.

Прошло полдня, и наступила моя очередь. Я был модератором группы глав компаний и венчурных инвесторов, а вопрос, который я хотел с ними обсудить и который считал краеугольным для будущего экономического развития региона, звучал так: «Не теряет ли Остин свою душу?» Эту идею подсказал мне по дороге из аэропорта водитель такси, которого беспокоил натиск отрасли высоких технологий, а также то, что наплыв специалистов в этой отрасли угрожает этническому и социальному разнообразию, ставшему источником креативности в Остине. Далее последовал активный обмен мнениями среди участников группы по поводу инвестиций в музыкальную и культурную среду города, после чего я воспользовался своим правом модератора и вмешался в дискуссию. «Креативность многогранна, — заявил я. — Ее нельзя держать в шкатулке и доставать только на работе. Инновации в области высоких технологий невозможны без искусства и музыки. Все формы креативности дополняют друг друга». И далее в том же духе. А затем меня вдруг осенила одна интересная мысль. «Если вы действительно хотите знать, насколько это важно, — сказал я, — не спрашивайте об этом у своих коллег из числа СЕО компаний в сфере высоких технологий, или у мэра, или у главы Торговой палаты. Спросите об этом у ребят из этой рок-группы!» Я широким жестом указал в сторону музыкантов, сидевших на краю сцены, которые были похожи на участников вечернего шоу Конана О’Брайена[47]. Тут один из участников группы сообщил мне нечто интересное. Ребята из группы, которые широко мне улыбались, не были местными рок-музыкантами. Они сами были СЕО компаний из области высоких технологий и венчурными инвесторами. Как будто бы Джек Уэлч, Джордж Сорос и Уоррен Баффет собрались и сыграли перед публикой в Давосе.

Когда границы между разными категориями людей начинают стираться и становятся размытыми, это явно говорит о том, что приближаются глубокие социальные перемены. Во многих сторонах нашей жизни все более заметно смешение среднего класса и богемы, интеллекта и примитива, альтернативной и массовой культуры, работы и развлечений. Тем не менее эта тенденция возникла не настолько внезапно и носит не столь кардинальный характер, чтобы можно было назвать ее революционной. Это не «большой взрыв», а «большая трансформация» — эволюционный процесс, который начался наиболее активно в определенных замкнутых группах, а теперь постепенно охватывает все общество. Кроме того, этот процесс диалектический, в его ходе некоторые важные элементы общества либо противодействуют переменам, либо как минимум пассивно сопротивляются им. Большая трансформация касается не только культуры и досуга — она берет свое начало в работе и рабочей среде, порождая новые культурные формы и новый образ жизни, что и делает этот процесс настолько мощным. Изменение вкусов и образа жизни людей, которое на первый взгляд кажется поверхностным и не имеющим отношения к экономике, на самом деле проистекает из более глубоких экономических перемен.

В основе большой трансформации лежит новое решение векового конфликта между двумя системами ценностей: протестантской трудовой и богемной этиками. Многие аналитики обратили внимание на противоборство этих двух систем ценностей, но некоторые исследователи, в особенности Дэвид Брукс, выдвинули предположение об их смешении.

Согласно протестантской трудовой этике смысл жизни следует искать в усердном труде. Мы пришли в этот мир, чтобы служить другим людям, и служим им посредством продуктивного и полезного труда. Работать — наш долг. Отсюда следует (хоть и почти случайно, в качестве побочного эффекта), что именно личное вознаграждение делает человека достойным. Великий немецкий социолог рубежа ХХ столетия Макс Вебер назвал такую этику «духом капитализма» [1]. Протестантская трудовая мораль требовала осознанных усилий по организации и составлению «бюджета» своей жизни: управления временем, бережливости, следования принципу отложенного вознаграждения и тому подобных принципов. Эта этика традиционно действовала в рамках таких социальных институтов, как крупные корпорации, которые заняли господствующее положение в экономике и обществе в конце XIX столетия и сохранили его до конца ХХ века. В итоге протестантская трудовая этика превратилась в организационную и социальную идеологию. Человек должен работать продуктивно и эффективно, для того чтобы организация тоже функционировала продуктивно и эффективно. По этой причине трудовая этика, по сути, стала господствующей и конформистской. Человек принимает существующий социальный строй таким, как есть. Как наставлял апостол Павел первых христиан, они должны повиноваться мирским властям и соблюдать местные законы — то есть выполнять свой долг [2].

Богемная этика носит гедонистический характер. Согласно ей смысл жизни следует искать в удовольствии и счастье, причем не обязательно в полном потакании своим желаниям или ненасытной неумеренности, а в переживании и восприятии тех благ, которые дарит жизнь. В богемной этике есть своя форма дисциплины, скорее эстетического плана. В классической, но не получившей большой популярности книге Bohemian Versus Bourgeois («Богема против буржуазии») специалист по истории культуры Сесар Гранья отмечает, что Шарль Бодлер «превозносил кошек, поскольку они казались ему воплощением хорошо контролируемого сладострастия» [3]. У богемной этики тоже есть свои духовные и социально-политические аспекты, в которых она предстает скорее интуитивной, чем логической, и скорее индивидуалистской, чем конформистской. В мире английского поэта Уильяма Блейка под «темными сатанинскими мельницами» начального этапа промышленной революции подразумевались не только заводы, извергающие дым, но и «мельницы» холодной логики и безоговорочного материализма — ментальные жернова, которые перемалывали человеческую душу в прах. По мнению Блейка, противостоять таким «мельницам» можно было, только высвободив «поэтический гений», заложенный свыше в каждом человеке. Со временем, по мере того как писатели и художники развивали поднятую Блейком тему, богемная этика начала символизировать все то, что не было свойственно протестантской трудовой морали.

Консервативные ученые выражали обеспокоенность распространением чувственной, богемной культуры по всей Америке в 1960-х годах. Некоторые считали, что протестантская трудовая этика подрывает сама себя тем, что, достигнув столь огромных успехов, купает нас в таком изобилии продуктов потребления и досуга, что мы стали слишком мягкими и жаждущими наслаждений. Со стороны богемы последовала ответная критика. На жаргоне музыкантов-растафари[48], играющих регги[49], сатанинский мир офисов и заводов обозначался словом «Вавилон» — олицетворение роскоши и порока, который ждет неизбежный крах.

Однако так называемые культурные войны разразились не в начале ХХ века. Индустриальное общество оказалось разделенным чуть ли не с самого момента возникновения.

Великий разрыв

В исторических трудах Карла Маркса капиталистическое общество изображалось в виде поля битвы между двумя великими классами: буржуазией и пролетариатом. Под буржуазией подразумевались настоящие капиталисты в буквальном смысле этого слова, которые владели средствами производства и контролировали их. Пролетариями были в основном самые бедные люди, составлявшие в обществе большинство, которые жили за счет продажи своего труда. Разумеется, симпатии Маркса были на стороне пролетариата, но для нас в его рассуждениях важно следующее: главной движущей силой течения современной истории и формирования современного общества было непрекращающееся противостояние между этими двумя классами и это противостояние было обусловлено экономическими причинами. Впоследствии теоретики культуры и общества пришли к выводу, что Маркс не принимал во внимание культурных аспектов классовой борьбы. Некоторые из его последователей, от Дьердя Лукача и Антонио Грамши до представителей Франкфуртской школы, попытались разработать теорию, в которой учитывалась бы культурная составляющая [4].

Между тем другие ученые обнаружили еще один разрыв, возникший в период развития капитализма, — между буржуазией и богемой. В книге Bohemian Versus Bourgeois Сесар Гранья утверждает, что этот конфликт возник после Великой французской революции. Свержение аристократии напугало писателей, художников и представителей интеллигенции, которые зависели от аристократии и ее покровительства. Новая капиталистическая буржуазия больше интересовалась накоплением богатства, чем развитием искусства или повышением собственного культурного уровня. Именно она закрепила в обществе идею упорного труда, проповедуемую протестантской этикой, в сочетании с сугубо материалистическим пристрастием к тому, что Торстейн Веблен[50] назвал впоследствии «демонстративным потреблением». По мнению Граньи, в ответ самопровозглашенная французская богема в середине XIX столетия создала идеологию, которая придавала большое значение эстетике, бросала вызов традиционным общественным ценностям и поощряла презрение к материальному. Это была сильная и устойчивая смесь — и прямая атака в адрес буржуазного мировоззрения. Гранья, который, к слову сказать, критически относился к богеме, отметил: «Трудолюбивый человек, который пробил себе дорогу к лидерству в современном обществе, ставил под угрозу все три идеала интеллектуальной аристократии: героический, формальный и интроспективный. …Выдвинув новые и неожиданные требования к жизненной силе человека, современный прагматизм, по всей вероятности, мог негативно сказаться на общей его восприимчивости, эмоциональной свободе действий и той способности к получению физического удовольствия, которая в прошлом служила в качестве источника биологического и эстетического удовлетворения» [5].

В богемной субкультуре Парижа (и ее американском аналоге — среде завсегдатаев кафе, сформировавшейся в начале ХХ столетия в Гринвич-Виллидж) марксисты, анархисты и радикально настроенные представители рабочего класса общались с художниками и писателями [6]. У них у всех был общий противник — огромный монстр буржуазии. Однако, по мнению Граньи, богема по своей сути аполитична, а истинный враг — не тирания капитализма как экономического строя, а подавление основных элементов человеческого духа господствующей культурой. В конце своей книги Гранья говорит о том, что поэт и писатель ХХ столетия Дэвид Лоуренс был в равной мере разочарован и американским капитализмом, и российским коммунизмом: «Лоуренс говорил, что все современное общество представляет собой “разновидность большевизма, умертвляющего живую плоть и поклоняющегося механическому прогрессу”» [7].

Представители богемы не только высоко ценили творческое начало в человеке, но и сами демонстрировали его во многих произведениях: картинах, написанных во множестве новых стилей и отражавших совершенно новое видение мира, а также целой волне прозы и поэзии, описывающей лишения современных людей в поиске себя, любви и смысла жизни — от мадам Бовари до Альфреда Пруфрока, леди Чаттерлей и Дина Мориарти[51].

Критика богемы

Дэниел Белл, дальновидный мыслитель, оказавший большое влияние на мое мышление, называет себя социальным консерватором и экономическим либералом. В его книге The Coming of Post-Industrial Society[52] представлено описание нашего времени, до сих пор актуальное [8]. В другой своей книге под названием The Cultural Contradictions of Capitalism («Культурные противоречия капитализма») Белл определил культуру как основное противоречие капитализма. «Современную культуру, — пишет он, — определяет полная свобода искать в мировых запасах и поглощать любой новый стиль. Такая свобода проистекает из того факта, что принцип современной культуры сводится к выражению и трансформации “я” для достижения самореализации и самоосуществления» [9]. Обратите внимание на то, что он с иронией взял слово «я» в кавычки. По мнению Белла, представители современной богемы страдают не только нарциссизмом, но еще и инфантильностью и отсутствием оригинальности [10]. Он называл их образ жизни «поп-гедонизмом» и утверждал, что контркультура — это не что иное, как «крестовый поход детей». Более того, капитализм сам навлек все это на себя. «Словом, не труд, а образ жизни стал источником удовлетворения и критерием хорошего поведения, — писал Белл. — За последние 50 лет в результате разрушения религиозной этики и увеличения дискреционного дохода культура взяланасебя инициативу постимулированию перемен, а экономика перестроилась на удовлетворение новых потребностей» [11].

Но так ли это плохо? Разве свободная рыночная экономика не должна быть направлена на удовлетворение наших нужд? По мнению Белла, это плохо, поскольку именно экономика обеспечивает поддержку всех остальных аспектов жизни общества, а экономика не может работать эффективно, если разрушена ее этическая основа: «Когда протестантская этика была изгнана из буржуазного общества, остался один только гедонизм и капиталистическая система утратила свою трансцендентальную основу. …Культурным, если не моральным, обоснованием капитализма стал гедонизм, представление о получении удовольствия как образе жизни» [12].

Большая ошибка такого подхода состоит в том, что он разделяет работу и личную жизнь, экономику и культуру, а также выделяет отдельные сферы жизни с отличающимися системами ценностей, взаимодействие между которыми допустимо только определенными способами. Дэвид Брукс обнаружил зарождающуюся тенденцию к слиянию этих двух сфер и выдвинул предположение о формировании отдельного нового класса. Он даже дал этому классу легко запоминающееся название — бобо, сокращение от слов «буржуазия» и «богема» [13]. «На протяжении всего XX века отличить мир капитализма от богемной контркультуры не составляло труда, — писал Брукс. — Будучи практичными обывателями, буржуа определяли традиционную мораль среднего класса. Они работали в крупных корпорациях, жили в пригородах и ходили в церковь. …В старой системе представители богемы были носителями ценностей радикальных 1960-х; в свою очередь буржуазия ярко проявилась в предприимчивых яппи 1980-х. Однако сейчас буржуазные и богемные атрибуты смешались. Отличить потягивающего эспрессо художника от поглощающего капучино банкира стало практически невозможно» [14].

В своей книге Брукс обращает внимание на формирование меритократической этики и разнообразия в новом мире бобо, а также рассказывает о том, как после Второй мировой войны изменился контингент студентов в университетах Лиги плюща — студенческая среда, в которую входили в основном белые американцы из высших слоев общества, превратилась в смешение студентов разной этнической принадлежности и уровня благосостояния. Однако то, о чем идет речь в большей части книги, — скорее не социология, а социальная сатира. Брукс подробно описывает образ жизни и потребительские привычки этого любопытного нового класса. Бобо покупают продукты в элитных магазинах, таких как Whole Foods, обставляют свои дома товарами из Pottery Barn и Restoration Hardware, носят одежду от Banana Republic и J. Crew, а более продвинутые и богатые отдают предпочтение маркам Gucci или Helmut Lang.

Брукс проницательно и остроумно описывает странности в поведении бобо и их претенциозность, но оставляет без внимания глубокие экономические сдвиги, которые привели к формированию этого поколения. Согласно его описанию бобо — в основном повзрослевшие беби-бумеры, буржуа в богемной одежде. Следуя за ними на работу, Брукс прежде всего обращает внимание на внешние атрибуты, упуская из виду то, что для людей, представляющих собой основу этого смешанного поколения, работа стала принципиально другой — как по наполнению, так и по смыслу. Хотя автор не смог увидеть этого сам, он все же привлек внимание к более глубоким процессам, чем образ жизни и культурные тенденции, которые он описал с такой иронией и знанием дела.

В статью The Organization Kid («Дитя организации») [15], опубликованную в апреле 2001 года в журнале Atlantic, Брукс включил мрачный эпилог к книге Bobos in Paradise. Для того чтобы понять, каких детей воспитывают бобо, он навестил студентов Принстонского университета и пришел к выводу, что они угрюмые трудоголики, одержимые карьерой и преклоняющиеся перед любой властью, которая поможет им двигаться вперед. Это своего рода возврат в 1950-е годы, к «человеку организации» Уайта. Брукс пытается донести до читателей проницательную, но очень простую мысль: безумие 1960-х осталось в прошлом, а значит, пора снова браться за дело. Единственное отличие в том, что внутри эти подростки еще более безжизненны, чем были их бабушки и дедушки из числа бизнесменов. Эти молодые люди не только не умеют веселиться — у них нет даже жизнеутверждающего чувства высшего предназначения или призвания. Ими движет только стремление к личному успеху ради него самого — или, если говорить точнее, ради них самих. По мнению Брукса, эти молодые люди «не имеют представления о том, что такое характер и добродетель»; они воспитаны в «стране, которая в погоне за счастьем и успехом утратила язык греха и формирования характера» [16]. Таким образом, все наследие 1960-х оказалось не только преходящим и поверхностным, но и глубоко деструктивным.

Мне трудно судить о том, как Брукс пришел к таким выводам. Возможно, он гостил у студентов Принстона недостаточно долго, чтобы увидеть, чем они занимаются, когда ровесники их родителей ложатся спать. Ему следовало бы посмотреть, как живут мои студенты, которые много работают, но и много развлекаются. И они не видят никакого противоречия между организацией, дисциплиной и удовольствием: все это отражение разных элементов креативного этоса. Может, проблема в том, что Брукс, придерживаясь того же устаревшего подхода, что и до него Дэниел Белл, стремится донести до читателей идею, что богемность 1960-х была приемным ребенком, который не представлял большой ценности для общества — и которого не следовало брать в свой дом [17].

Ассимиляция богемной культуры

Интересно, что критики из числа либералов также считают слияние богемы и буржуазии опустошающим душу, но в другом смысле. «Бизнес считает себя модным», — пишет политолог и культуролог Томас Фрэнк, выдвигая предположение, что возникновение новых альтернативных культур — это не более чем один из аспектов капитализма. Никакой контркультуры больше нет — если она вообще когда-либо была [18].

По мнению Фрэнка, даже само слово «контркультура» — неправильный термин. Контркультура была (и остается) массовой, а массовая культура — канал для продажи товаров. В своих бестселлерах One Market Under God («Единый рынок по воле Божьей») и The Commodification of Cool («Превращение культового в товар») Фрэнк с горечью описывает процесс поглощения капитализмом символов контркультуры в результате наплыва новых модных продуктов и рекламных тем, ориентированных на потребителей, которые стремятся к ней приобщиться [19].

На протяжении последнего десятилетия тенденции, описанные Фрэнком, продолжали стремительно развиваться. Например, песни в стиле джаз-рок, которые исполнял культовый представитель андеграунда Ник Дрейк, используются в рекламе автомобилей Volkswagen. Целым поколениям оригинальных новых музыкантов, от групп 1960-х до панков и исполнителей регги и хип-хопа, пришлось поступиться своей творческой целостностью и бескомпромиссной политической позицией под натиском звукозаписывающих компаний, которые превратили их творчество в продукт потребления. В итоге их произведения звучат в офисах в качестве фоновой музыки, чтобы сотрудники почувствовали свою причастность к альтернативной, даже подрывной, культуре, тогда как на самом деле они работают не покладая рук на «Вавилон».

Однако либеральная критика звучит столь же фальшиво, как и консервативная. Миллионы людей так и не услышали бы произведений многих прекрасных музыкантов ни в записи, ни на концертах, если бы их не продавали на массовом рынке. И давайте не будем забывать, что многие из этих музыкантов хотят, чтобы их песни продавались. Исполнители хип-хопа, которые носят медальоны с изображением знака доллара на золотых цепочках и поют о деньгах и шикарных автомобилях, не прибегают к поэтической иронии. Они на самом деле хотят заполучить ваши деньги.

Продажа произведений на массовом рынке не всегда негативно сказывается на художественной целостности. Боб Дилан добился успеха как исполнитель фолк-музыки и баллад в стиле южного блюза, используя при этом только гитару и губную гармошку. А затем, в 1966 году, состоялся печально известный концерт в Манчестере, во время которого Дилан вышел на сцену с электрической гитарой в сопровождении рок-группы. Публика была в ярости. Один из присутствующих во весь голос крикнул: «Иуда!» Но Дилан не совершал никакого предательства. Напротив, он уже создал себе имя как исполнитель традиционной музыки. Отклонившись от проверенного и по-прежнему плодотворного пути, он рисковал не только своим именем, но и коммерческим успехом. Сейчас этот концерт в Манчестере считается историческим событием в современной музыке. Один критик утверждает, что поток звука, который создали в тот вечер Дилан и его группа, стал прототипом панк-рока — «за десять лет до Джонни Роттена» и «в гораздо лучшем исполнении».

Безусловно, Дилан продолжал экспериментировать снова и снова, делая экскурсы в музыку кантри в нэшвильском стиле, христианскую музыку и многие другие жанры. Художественная целостность не сводится к бесконечному повторению того, что делал музыкант раньше. А успех и признание позволяют артистам экспериментировать, идти на творческий риск [20]. Взять хотя бы Beatles и их альбом Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band («Оркестр клуба одиноких сердец сержанта Пеппера»), или погружение Питера Гэбриела в мир этнической музыки, или увлечение Стинга экзотической музыкой: широкая публика так и не услышала бы всю эту музыку, не стань ее исполнители к тому времени настолько успешными.

Что касается опасений по поводу того, что массовый рынок убивает политическую позицию артистов, уверяю вас: в данном случае слухи о смерти сильно преувеличены. Начнем с того, что за редким исключением большинство продуктов культуры содержат малую долю политического содержания. Многие теоретики культуры предпочитают рассматривать граффити и рэп как политические движения, выражающие голос угнетенных. Такое абсурдное мнение наносит ущерб как политике, так и искусству. Истинные политические движения, от движения за соблюдение гражданских прав до низовых организаций правого толка, — серьезные политические проекты, реализация которых требует больших усилий и ориентирована на достижение конкретных политических целей. Порой эти движения используют в своей практике некоторые виды искусства, но не вырастают из них. Между тем большинство хороших рэперов и художников, рисующих граффити, похожи на всех остальных творческих людей. Все, что им нужно, — это совершенствование своего мастерства и самовыражение. Они тратят на свои занятия много времени — это хорошо известно тем, кто живет с ними по соседству. А если при этом им удается заработать, это просто замечательно.

Последний аргумент, который часто звучит как со стороны правых, так и со стороны левых, состоит в том, что продажа произведений альтернативной культуры на массовом рынке производит нежелательный нивелирующий эффект, при котором высокое искусство спускается до низов, а низкое или примитивное — превозносится до уровня, которого не заслуживает. Такая точка зрения основана на сомнительном предположении о существовании двух видов искусства: высокого и низкого. Однако еще десять лет назад писатель Джон Сибрук доказал, что нет высокого и низкого искусства, есть просто искусство, лишенное всякой иерархии, — ноуброу[53] [21]. В действительности становление креативной экономики сопровождается слиянием таких сфер деятельности, как инновации (технологическая креативность), бизнес (экономическая креативность) и культура (художественная и культурная креативность), причем это процесс более глубокий и мощный, чем он был раньше.

Истинное наследие 1960-х

Консервативные ученые торжествовали, а либеральные сокрушались, когда в 1980-х годах начали увядать некоторые плоды так называемой революции 1960-х. Многие важные законодательные акты той эпохи были отменены администрациями Рейгана и Буша, а лидеры культурной богемы оказались преданы забвению вместе с теми движениями, которые они представляли. Лекторы начали использовать имя Тимоти Лири, для того чтобы привлечь слушателей на свои лекции. Бывший коллега Лири Баба Рам Дасс (он же Ричард Алперт) удалился в ашрам[54] и занялся там песнопениями. Эбби Хофман и Ричард Бротиган ушли в мир иной; Джими Хендрикс, Джим Моррисон, Дженис Джоплин и другие умерли еще раньше. Какое-то время казалось, что старая корпоративная система, основанная на протестантской трудовой этике, снова заняла господствующую позицию, а оставшиеся в живых представители поколения Вудстока отошли на второй план и занимались тем, что выпускали альбомы-посвящения. Варвары были изгнаны за ворота, а значит, можно снова заняться обычными делами.

Однако все сложилось совсем не так. Больше не было ни 1960-х, ни 1980-х, ни богемы, ни буржуазии — вместо этого открылся путь к чему-то совершенно новому. Великим культурным наследием 1960-х оказался не Вудсток, а то, что возникло на другом краю континента, — Кремниевая долина. Это место, расположенное в самом сердце района залива Сан-Франциско, стало испытательной площадкой для нового креативного этоса. Если в работу можно внести элемент эстетики и переживания; если она может быть духовной и полезной скорее в поэтическом смысле, а не с точки зрения чувства долга; если организационные ограничения и инертность старой системы можно преодолеть; если такие богемные ценности, как индивидуальность (которая, к слову сказать, и проверенная временем американская ценность), можно привнести в рабочую среду — то появляется шанс выйти за рамки устаревших категорий. И хотя в наше время Кремниевая долина представляет собой несколько не то, что в прошлом, возникший в ней этос выдержал испытание временем, широко распространился и продолжает охватывать все современное общество. Стабильность этого процесса объясняется тем, что, в отличие от Вудстока и Хайт-Эшбери (равно как и в отличие от субкультуры битников 1960-х или богемных завсегдатаев парижских кафе — от Бодлера до Гертруды Стайн), он опирается на широкую и устойчивую экономическую базу. Новый этос захватывает мир труда и личной жизни, в корне меняя их и сплетая в единое целое.

В отношении 1960-х существует множество стереотипов, которые влияют на представление об этой эпохе. Однако то были непростые времена, а все, что тогда происходило, нельзя считать феноменом одного поколения. Множество разных движений и школ мысли (которые формировались порой на протяжении десятилетий, а у их истоков стояли люди намного старше послевоенного поколения, такие как Мартин Лютер Кинг-младший и Бетти Фридан) вышли на первый план в эпоху социальных волнений — с средины 1950-х, когда на юге США возникло серьезное движение за права человека, и почти до конца 1970-х. Однако общая черта большинства этих движений состоит в том, что они не были ориентированы на кардинальную трансформацию сферы труда и экономики. Движение за гражданские права и права женщин затрагивало сферу труда только в плане борьбы за предоставление равных прав на рабочих местах и справедливое обращение с определенными социальными группами. Многие ораторы, произносившие громогласные речи, призывали к кардинальному изменению экономической системы, но эти призывы так и не осуществились на практике. Точно так же движение в защиту мира выступало с резкой критикой в адрес военно-промышленного комплекса, о формировании которого предупреждал еще бывший президент Дуайт Эйзенхауэр, но при этом оно ставило перед собой цель уменьшить влияние этого комплекса, а не сделать так, чтобы система работала по-другому. Социализм в чистом виде не закрепился в США, даже во времена Великой депрессии. И хотя, по большому счету, профсоюзы добились значительных успехов в защите интересов рабочих, они занимались в основном обеспечением равновесия власти в сфере труда. Главным образом благодаря усилиям профсоюзов на протяжении многих десятилетий у рядовых работников повышалась заработная плата, сокращалась продолжительность рабочего дня, улучшались условия труда, предоставлялись социальные гарантии, а также такие права, как участие в переговорах по поводу заключения коллективных договоров и возможность опротестовать увольнение. Тем не менее все эти полномочия и права находились в рамках существующей экономической системы.

Богемная контркультура района залива Сан-Франциско дала начало самым разным явлениям и событиям: появлению поэтов поколения битников в 1950-х, движению за свободу слова в Беркли в 1960-х и «лету любви» в 1966 году. Эта контркультура включала в себя целый диапазон взглядов на труд и экономику. Некоторые представители движения хиппи предпочитали вообще не работать, добывая средства к существованию не совсем честно или рассчитывая на щедрость своих друзей или родителей. Кое-кто пытался обобрать систему, прибегая для этого к методам, описанным в книге Эбби Хоффман Steal This Book[55]. Многие выбирали стратегию вынужденного сосуществования с системой. Найди работу, даже приведи в порядок волосы, если нужно; зарабатывай деньги, которые тебе необходимы, — и делай, что должен, но не более того.

Предпринимались также попытки создания альтернативных экономических систем: фермерских общин, зачастую расположенных в отдаленных сельских районах, а также урбанистических экспериментов, как в случае диггеров в Сан-Франциско. Позаимствовав свое название у общественного движения в Англии XVII столетия, диггеры продвигали идею создания системы в системе, в основе которой лежал бы «свободный» рынок в буквальном понимании. На этом рынке не должно быть ни денег, ни бартерных сделок. Если вы работаете в свободной (то есть бесплатной) клинике, то должны предоставлять свои услуги, не взимая за это плату, но при этом можете брать любые нужные вам товары в бесплатных магазинах, бесплатно ремонтировать автомобиль и так далее. В идеале, если устранить необходимость и стимул зарабатывать, люди занимались бы только тем, к чему они действительно неравнодушны, подчиняясь только собственному творческому порыву или чувству долга. Диггерам действительно удалось воплотить некоторые элементы своей системы в жизнь, но этот процесс так и не достиг критической массы, чтобы выстоять в рамках более крупной системы, функционирующей по совершенно другим законам.

Примерно то же происходило и со многими другими экономическими экспериментами той эпохи. Некоторые были достаточно интересны, но слишком ограничены масштабом и местной спецификой. Большинство из них сворачивалось уже через несколько лет, превращаясь всего лишь в примечание к истории того периода. Но при этом сохранились некоторые богемные темы, лежавшие в основе всех этих экспериментов, в том числе общая неприязнь к крупным организациям и бюрократии. Многие так называемые радикалы 1960-х, как и первые представители богемы до них, считали существующую капиталистическую систему деспотичной и обезличивающей, каким бы ни было соотношение сил в ней. Они были убеждены в том, что повышение благополучия и благосостояния людей должно быть главной целью как самого труда, так и его результатов, а не побочным продуктом невидимой руки рынка.

В конце 1960-х — начале 1970-х в район залива Сан-Франциско съехалось много чудаковатых технарей из Беркли и Стэнфорда. Широкая долина к югу от Сан-Франциско, расположенная посредине между Найт-Эшбери и излюбленными местами хиппи Монтерей и Биг-Сур, стала для многих из них естественным пристанищем. В долине уже работало достаточно много компаний, которые готовы были нанять человека, не обращая внимания на его длинные волосы и джинсы, своеобразные личные привычки и убеждения. Инженерам постарше из таких компаний, как Hewlett-Packard, Fairchild Semiconductor и Intel, было не так уж трудно терпимо относиться к новому поколению представителей контркультуры. Безусловно, они отличались большей открытостью к восприятию особенностей личного стиля, чем их коллеги из компаний на Восточном побережье. Инженерная культура вообще носит меритократический характер: в ней личная ценность зависит от результатов труда. Кроме того, это ведь было Западное побережье, где нашли убежище предыдущие поколения, пытавшиеся оградить себя от традиционных норм общества с более устоявшимися правилами. Сложилось так, что одновременно с увеличением количества молодых представителей компьютерной контркультуры в Кремниевой долине начала зарождаться новая мечта. Компьютеры становились все более мощными, компактными и доступными. К концу 1960-х семейство больших ЭВМ пополнилось новым поколением мини-компьютеров размером с холодильник, которые выпускала, например, компания DEC. Новая мечта заключалась в том, что на следующем этапе должны были быть созданы компьютеры, которые будут доступны каждому и с помощью которых каждый сможет что-то творить. В то время большинство людей по-прежнему считали эту идею чрезмерно радикальной и даже глупой или бессмысленной: кто станет это покупать?

Предприниматели, которые начали первыми выпускать персональные компьютеры, были гораздо дальше от корпоративного и культурного мейнстрима, чем принято считать. Ли Фельзенштейн — плодовитый изобретатель и модератор легендарного компьютерного клуба Homebrew Computer Club, где встречались первые компьютерщики-любители, занимавшиеся разработкой персональных компьютеров [22]. Фельзенштейн писал статьи для радикальной газеты The Berkeley Barb. Первая встреча членов клуба состоялась в марте 1975 года, когда анархический состав из 32 инженеров, изобретателей, мастеров на все руки и программистов собрался в гараже Фредерика Мора в Пало-Альто — но только после того, как Мор провел предыдущую часть вечера, расклеивая на местных досках объявлений и телефонных столбах плакаты движения за мир. Члены Homebrew Computer Club, многие из которых были владельцами «гаражных» компаний с весьма скудным финансированием, делились своими идеями и разработками, не слишком беспокоясь по поводу конкуренции. (Такая хакерская этика сохранилась, в частности, в сообществе разработчиков программного обеспечения с открытым исходным кодом.) Многие участники клуба были связаны с контркультурными проектами, скажем, с People’s Computer Company — группой пользователей, издававших свою газету. Компанию IMSAI, одного из первых производителей персональных компьютеров в Кремниевой долине, возглавляли ученики Вернера Эрхарта, автора программы роста самосознания и самосовершенствования под названием EST (Erhard Seminars Training), основанной в Сан-Франциско.

Когда хакер-любитель Стивен Домпье сыграл вариацию на тему песни Beatles Fool on the Hill («Глупец на холме») на компьютере Altair, на программирование которого он потратил много сил и времени, члены клуба Homebrew приветствовали его бурными овациями. Пол Аллен и Билл Гейтс, одни из первых членов клуба, в молодости баловались хакерством, пользуясь своей способностью находить ошибки в системах крупных ЭВМ. Другие участники клуба были телефонными хакерами: в 1960–1970-х они подключались к внутреннему оборудованию телефонной системы. Джон Дрейпер заслужил прозвище Капитан Кранч, после того как обнаружил, что обычный подарочный свисток из упаковки хлопьев этой марки генерирует сигнал, способный открыть доступ к системе междугородней телефонной связи AT&T. На старых фотографиях, опубликованных в книге Пола Фрейбергера и Майкла Свейна Fire in the Valley: The Making of the Personal Computer («Пожар в Долине: история создания персональных компьютеров»), Стив Джобс и Стивен Возняк похожи на парочку хиппи 1960-х, которые не желали приводить себя в порядок, — а так оно и было на самом деле. Если бы они попытались привлечь инвестиционный капитал в Нью-Йорке, Чикаго или Питсбурге, в джинсах и с неопрятными длинными волосами они не прошли бы дальше секретаря в приемной. Однако в Кремниевой долине их и им подобных ждал теплый прием. Несколько лет назад Дональд Валентайн, один из первых венчурных инвесторов, вложивших деньги в Apple Computer, рассказал мне, что ему было безразлично, как выглядит Стив Джобс: у этого парня была идея, которая стоила того, чтобы сделать в нее инвестиции [23]. Со временем Возняк ушел из Apple, чтобы «заняться другими делами», именно это он и сделал — основал не очередную компанию в сфере высоких технологий, а фестиваль Woz Music Festival.

Кремниевая долина выгодно отличалась от других мест не только наличием Стэнфордского университета или теплым климатом. Ей была свойственна открытость и готовность оказывать поддержку всему креативному, необычному и даже странному. Долина принимала неординарных людей, не отвергая их и не противодействуя им. Феномен ее развития можно понять только в контексте того места, которое стало средоточием революции 1960-х, — Сан-Франциско. Эту же закономерность можно обнаружить почти во всех регионах с высоким уровнем развития передовых технологий. Задолго до того как эти регионы стали высокотехнологичными центрами, там принимали и приветствовали креативность и оригинальность. В Бостоне всегда был Кембридж. Сиэтл был родным домом Джими Хендрикса, а впоследствии групп Nirvana и Pearl Jam, а также компаний Microsoft и Amazon. Остин стал домом для Вилли Нельсона и его легендарной музыкальной сцены на Шестой улице гораздо раньше, чем Майкл Делл вступил в студенческий клуб Техасского университета. Еще до стремительного развития района под названием Кремниевая аллея в Нью-Йорке были и другие интересные районы: Кристофер-стрит, Сохо и Ист-Виллидж. Всем этим местам изначально была свойственна открытость, разнообразие и культурная креативность, и только потом они стали очагами технологического изобретательства и положили начало компаниям и отраслям, занимающимся высокими технологиями.

Так был задан тон креативной экономике. Богемные ценности столкнулись с протестантской трудовой этикой и при этом не просто выдержали столкновение, но и превратились в новую трудовую этику — креативный этос, со свойственным ему стремлением к развитию креативности. Теперь любой специалист, от программиста до разработчика схем, мог работать как любой другой креативный человек — приходить на работу и уходить тогда, когда ему удобно, делать перерыв на занятия спортом и при желании работать под громкую рок-музыку. Сотрудники Apple носили футболки с надписью 90 Hours a Week and Loving It («90 часов в неделю — и мне это нравится!»). А почему бы и нет? У них была очень интересная работа, и, кроме того, они меняли этот мир.

Безусловно, не все осталось таким, каким было в те времена. Крупные компании — IBM и расположенная в самой Долине Hewlett-Packard — с запозданием вышли на рынок персональных компьютеров, но вскоре укрепили свое присутствие на нем. Кремниевая долина превратилась в перенаселенный и очень дорогой пригородный мегаполис. Тем не менее произошедшее в тот ранний период слияние пустило корни и охватило многие элементы современной экономики и общества. Оно подарило нам новую модель для подражания в области культуры.

Microsoft и Джими Хендрикс

Много лет американское общество идеализировало самые неожиданные профессии. В середине XIX столетия юноши читали книгу Two Years Before the Mast[56] и мечтали стать простыми матросами торгового судна. На протяжении большей части ХХ века героями тысяч книг, пьес, фильмов и рекламы сигарет были жалкие рабы зарплаты с западных равнин — ковбои. Другие профессии ценились в прошлом не так высоко. Долгие столетия деловые люди, от Шейлока до Скруджа и Вилли Ломана[57], изображались в драматургии и литературе либо как бессердечные, либо как подавленные личности. Но, скажите мне, сколько вы можете назвать известных романов, фильмов или пьес, появившихся до 1980-х годов, в которых главным героем был бы инженер? Даже в научной фантастике героем был, как правило, пилот космического корабля, а не тот, кто этот корабль создал. Инженер оставался в тени, потому что он был гиком. Безусловно, инженеры приносили большую пользу, но они не отличались крутизной. Более того, по определению демонстрировали полное ее отсутствие. Они носили очки с толстыми линзами, и у них не было никакой сексуальной жизни. Они не умели шутить, плохо одевались и держали логарифмические линейки в специальных футлярах. В конце концов, они ведь работали на бизнесменов.

В наши дни ситуация совершенно изменилась. Джобс, Возняк и им подобные сделали концепцию предпринимателя неотъемлемой частью популярной мифологии. Им удалось создать новую мощную идентичность, порвавшую с прежними образами барона-разбойника и человека организации. Они стали знаменитостями в истинном смысле этого слова и по-прежнему входят в число самых известных и популярных людей в мире. Они поддерживают дружеские отношения со звездами кино, приглашают рок-звезд играть на своих вечеринках и принимают участие в вечерних ток-шоу.

Возьмем в качестве примера Пола Аллена, одного из богатейших людей на свете. Помимо достижений, сделанных в компании Microsoft, одним из основателей которой он был, а также инвестиций в недвижимость и приобретения спортивных команд, Аллен пожертвовал миллионы долларов на поиски разумной жизни во Вселенной и создал в Сиэтле Experience Music Project — интерактивный музей музыки, проект которого разработал Фрэнк Гери[58]. Первоначально музей создавался как дань уважения уроженцу Сиэтла Джими Хендриксу[59], но теперь в нем представлены самые разные музыкальные направления — от джаза и блюза до хип-хопа [24]. Подумайте о последствиях такого подхода. В отличие от влиятельных богачей прошлого, Аллен не стал строить оперный театр, библиотеку или музей высокой культуры. Он построил музей, посвященный искусству человека, который насмехался над консерваторами в чистых белых воротничках и презирал их, который запрещал им тыкать в него «своими пластмассовыми пальцами» и клялся: «Я никогда не перестану размахивать своим шутовским флагом» [25].

Изменению имиджа инженера способствовали и другие факторы. В самом начале ключевым событием стало массовое проникновение в сферу поп-музыки технологий, которое привело к смешению технологической и художественной креативности. Профессиональный музыкант и изобретатель Лес Пол запустил этот процесс еще в 1940-х годах, когда начал издавать неземные звуки на своей революционной твердотельной электрогитаре. Он же изобрел такие технологии, как наложение звука и многодорожечная запись. Затем появились изобретатели-предприниматели: Роберт Моуг и Рэймонд Курцвейл и их синтезатор, а также Амар Боус и Генри Клосс со своим звуковым оборудованием, обеспечивающим высокую точность воспроизведения. Все они стали культовыми личностями в музыкальном мире. То же самое можно сказать о блестящих технических специалистах, которые создавали шоу со световыми эффектами во время концертов в 60-х годах прошлого века и творили еще более удивительные чудеса с записями в студиях. Многие из самых знаменитых музыкантов 1960-х, от Beatles до Хендрикса, экспериментировали с новым звуком и техникой записи в оборудованных по последнему слову студиях, организованных специально для проведения таких экспериментов.

Безусловно, еще одним ключевым событием стало развитие компьютерной техники. Появилась новая технология, которая была вдвойне привлекательна для широких масс. Большие суперкомпьютеры воспринимались как нечто далекое, загадочное и даже опасное, как ракеты или водородная бомба. А вот персональные компьютеры были доступными и приятными на вид, как телевизоры. Однако в отличие от телевизоров эти компьютеры и созданные для них программы постоянно подвергались метаморфозам прямо на глазах, на наших рабочих столах. И все эти чудеса были делом рук инженеров-одиночек, членов нового, впечатляющего круга избранных. Они писали компьютерные коды (на тайном языке!), с помощью которых можно было делать все что угодно: открывать компании, создавать произведения искусства, играть в игры. Более того, имелся шанс самому стать членом этого круга. Точно так же, как в рок-музыке, можно было укрыться в подвале или гараже с парой друзей и мечтать об успехе.

Таким образом, в наши дни героем поп-культуры сделался инженер. Само слово «гик», которое определяется в словаре Уэбстера как «человек с интеллектуальными наклонностями, вызывающий неприязнь у других людей», утратило свой неодобрительный оттенок и стало ласковым прозвищем со значением статуса. В 1990-х годах одним из самых популярных событий в Питсбурге была вечеринка под названием Geek Nite («Ночь гиков»), проводившаяся один раз два месяца в местной мини-пивоварне и собиравшая около 500 гостей. Это событие привлекало так много любителей погулять и фанатов, не говоря уже о специалистах по подбору персонала и представителях компаний по предоставлению различных услуг, что его организаторы создали более эксклюзивное мероприятие под названием Shadow Geek Nite («Тайная ночь гиков»), рассчитанное на инженеров, программистов и других «настоящих» гиков, стремившихся спокойно повеселиться на вечеринке. Когда появились художественные фильмы (например, «Матрица») и романы в стиле киберпанк (Neuromancer[60]), посвященные киберкультуре, это открыло компьютерным нердам (или гикам) путь на страницы литературных произведений. Герои известного романа Ричарда Пауэрса Plowing the Dark («Рассекая тьму»), опубликованного в 2000 году, — Стиви, бывший поэт, который находит поэтическую сущность в компьютерном коде, и Эди, разочарованная художница, страсть которой к искусству снова разгорается, когда она открывает для себя компьютерную графику. Художники становятся гиками и вновь обретают свою художественную креативность благодаря технологиям: всего несколько лет назад такая сюжетная линия была бы немыслима [26]. В 2000 году был опубликован бестселлер Джона Каца Geeks («Гики»), само название которого воздает должное этому понятию [27]. Не так давно вышел роман Стига Ларссона The Girl with the Dragon Tattoo[61], героиня которого, Лисбет Саландер, — хакер, при этом она абсолютно асоциальна (но в высшей степени харизматична и сексуальна).

Как правило, культурных героев прошлых эпох можно разделить на два типа. Первый тип — это романтический бунтарь-аутсайдер. К нему относились моряки и ковбои XIX столетия (синие воротнички из самых нижних слоев общества, которые бросили обычный, будничный мир и отправились в путешествие по бескрайним морям или Великим равнинам) и бродяги ХХ столетия: герои Марлен Дитрих, Хамфри Богарта и Джеймса Дина. В реальной жизни кумирами были сами художники и писатели из числа богемы, от Эдгара По и Винсента ван Гога до музыкантов, играющих в стиле панк-рок. Эти бунтари при наличии повода и без него все же плыли против течения. К другому типу относился хороший, честный парень, такой как молодые герои популярных серий книг для молодой аудитории («Братья Харди» и «Нэнси Дрю»[62]), киногерои в исполнении Джимми Стюарта; семейство Кливеров из телесериала Leave It to Beaver («Предоставьте это Биверу»), а также культурные герои из реальной жизни, такие как Эйзенхауэр. Все эти герои были созидателями, способными решать серьезные проблемы; они были яркими представителями и приверженцами протестантской этики, которых охотно принимали в любой гостиной и любом зале заседаний. А затем появился гик со своей уникальной и небывалой ролью. Гик — не аутсайдер и не инсайдер, не представитель богемы и не буржуа; гик — это просто человек, обладающий творческими способностями в области технологий.

Новый мейнстрим

Считают люди себя гиками или нет, они все больше осознают, что их индивидуальность представляет собой своеобразный сплав. Мне настойчиво давали это понять во время работы над книгой, когда я обратил внимание на то, что представители креативного класса, с которыми я беседовал, не любят, когда их называют бобо — особенно молодые люди. Их возмущало даже предположение о том, что они имеют какое-либо отношение к богеме. Многие из них просто ненавидели это слово, а некоторые даже предлагали мне использовать в книге другой термин.

Сначала мне казалось, будто проблема в том, что слово «богема» кажется им устаревшим, напоминая о старых образах битников, играющих на барабанах бонго, или одурманенных наркотиком хиппи, бренчащих на акустических гитарах. Может, им было нужно какое-нибудь более современное обозначение, слово из жаргона их поколения? Но дело было не в этом. Представители богемы — это отчужденные люди, живущие в рамках культуры, но отдельно от нее, а эти люди не считали себя такими — даже иммигранты, которые действительно были чужестранцами. Тем не менее моим собеседникам понравилась идея, что, чем бы они ни занимались, их можно считать креативными людьми.

Можно ли назвать их прогрессивными? Безусловно. Находятся ли они на вершине прогресса, открыты ли как новым идеям, так и забытым старым? Да. Присуща ли им юношеская изобретательность и юношеская бунтарская склонность ставить существующее положение вещей под сомнение? Несомненно. Осенью 2001 года в Провиденсе была организована конференция, призванная помочь городу стать центром креативного класса. Во время этого мероприятия один молодой человек стал перед руководителями города и сказал: «Вы говорите, что готовы принять нас здесь, если только мы не будем создавать проблем. Но мы склонны к тому, чтобы задавать трудные вопросы, значит, по характеру мы люди, создающие проблемы» [28]. Дело в том, что эти люди хотят внести свой вклад в общее дело; они хотят, чтобы их услышали. Они не бродяги, оказавшиеся в нашей среде, и ни в коем случае не варвары у ворот. Они не видят никакой необходимости разрушать существующий порядок, если вскоре им вместе со старшими коллегами предстоит принимать участие в таких событиях, как «Саммит-360» в Остине. Они будут помогать обществу идти вперед, руководствуясь при этом более эффективной новой трудовой этикой, а не такой перегоревшей силой, как чистый гедонизм или нарциссизм.

Люди, с которыми мы имеем дело сегодня, не относятся ни к типу Бодлера, ни к типу Бэббита[63]. Смешанная среда, в которой они живут, не способствует тому, чтобы прицепить богемный образ жизни к ценностям человека организации как автомобильный багажник для велосипеда к фургону с хромированным бампером. Это слияние произошло так глубоко, что прежние элементы нельзя узнать, а старые категории к нему больше неприменимы. Те, кто живет в эпоху большой трансформации, считают себя просто креативными людьми с креативными ценностями, занимающимися все более креативной работой и ведущими креативный образ жизни. В этом смысле они олицетворяют новую господствующую тенденцию — и задают нормы и темпы для большей части общества.

Часть IV

Сообщество

Глава 10

Место имеет значение

В один прекрасный весенний день в начале тысячелетия, прогуливаясь по студенческому городку Университета Карнеги — Меллон, я натолкнулся на молодых людей, которые сидели за столом, разговаривали и наслаждались замечательной погодой. На некоторых из них были голубые футболки с надписью Trilogy@CMU (Trilogy — это расположенная в Остине компания по разработке программного обеспечения, которая часто нанимает наших лучших студентов). Я подошел к столу. «Ребята, вы занимаетесь подбором персонала?» — спросил я. «Нет, конечно нет, — ответили они, как будто удивившись моему вопросу. — Мы не агенты по найму. Мы просто отдыхаем, играем с друзьями во фрисби». Как интересно, подумал я. Они проделали весь этот путь из Остина в Питсбург в рабочий день, чтобы провести время с новыми друзьями.

Затем я заметил, что один из членов группы развалился на траве неподалеку. У этого молодого человека, явного оболтуса, одетого в майку, были торчащие в разные стороны волосы, выкрашенные в разные цвета, татуировки по всему телу и пирсинг в ушах. «А вы чем здесь занимаетесь?» — спросил я его. «Привет, — ответил он. — Я только что подписал контракт с этими ребятами». Впоследствии я узнал, что этот молодой человек заключил сделку на самую большую сумму за всю историю своего факультета — прямо здесь, за стоящим на траве столиком, с агентами по найму, которые не занимаются «подбором персонала», поскольку это, разумеется, было бы слишком бесцеремонно и совсем не круто. Такой подход сильно отличается от того, что был во времена моей учебы в университете, когда студентам приходилось надевать свою самую нарядную одежду и тщательно скрывать все признаки принадлежности к контркультуре в стремлении показать агентам по найму, что они смогут соответствовать их требованиям. Здесь же сама компания пыталась соответствовать запросам студентов. Trilogy угощала этого молодого человека коктейлями «Маргарита» в Питсбурге и оплачивала его перелеты в Остин на частные вечеринки в самых модных ночных клубах и на борту корабля компании. Когда я спросил агентов по найму, зачем они все это делают, они ответили: «Все просто. Мы хотим заполучить его, потому что он рок-звезда. Кроме того, когда крупные компании с Восточного побережья приедут посмотреть, кто работает над их проектом, мы покажем его, поразив воображение клиентов его способностями и крутизной».

Так обстояли дела в дни бума доткомов. Но меня больше всего поразил тот факт, что очередной талантливый молодой человек уезжает из Питсбурга. Именно эта проблема заставила меня заняться данным направлением исследований в первую очередь. Питсбург обладал ценнейшими активами, не последним из которых был Университет Карнеги — Меллон, один из самых крупных в мире исследовательских центров в области информационных технологий, в котором я преподавал почти 20 лет. Рядом с ним находится Питсбургский университет, с его медицинским центром мирового класса. В городе работают спортивные клубы трех крупных франчайзинговых сетей, имеются известные музеи и культурные центры, замечательная сеть городских парков, впечатляющая архитектура индустриальной эпохи и поистине прекрасные городские кварталы с изобилием замечательного, но все же доступного жилья. Это дружелюбный город, характер которого определяет сильное сообщество с развитым чувством гордости. Тем не менее лучшие и самые талантливые воспитанники университетов уезжают из города сразу же после завершения учебы.

Размышляя обо всем этом, я спросил молодого человека с торчащими в разные стороны волосами, почему он переезжает в небольшой город в штате Техас, где совсем маленький аэропорт и нет профессиональных спортивных команд, музеев и центров высокого искусства, сопоставимых со всем тем, что есть в Питсбурге. Он ответил, что будет работать в исключительной компании, общаться с замечательными людьми и заниматься интересным делом. В качестве последнего довода я сказал: «Но ведь эта компания находится в Остине. Что здесь хорошего?» Мой собеседник объяснил, что там много молодых людей, всегда есть чем заняться, богатая музыкальная среда, этническое и культурное разнообразие, чудесные возможности для активного отдыха на природе и насыщенная ночная жизнь. Вот что имело для него значение! Кроме того, Остин не такое дорогое место, как Кремниевая долина, где этот молодой человек тоже мог бы найти подходящую работу. (Он был прав: в то время город занимал четвертое место по доступности среди подобных ему специалистов по информационным технологиям. Разница в оплате труда с учетом стоимости жизни по сравнению с районом залива Сан-Франциско составляла 18 тысяч долларов [1].)

«В Остине у меня может быть жизнь, а не только работа», — сказал мой собеседник напоследок. Когда я спросил его о Питсбурге, где он решил в свое время учиться в университете, он ответил, что прожил здесь четыре года и хорошо знает город. После окончания университета этот молодой человек получил несколько интересных предложений от расположенных в Питсбурге компаний, занимающихся высокими технологиями. Однако эти предложения его не заинтересовали, поскольку здесь ограниченный выбор вариантов образа жизни, не хватает культурного разнообразия и городу не свойственна толерантность, которая сделала бы его более привлекательным местом для жизни. В заключение он добавил: «Разве мог бы я соответствовать всему этому?»

Слова этого молодого человека помогли мне сформулировать вопросы, поиск ответа на которые стал основной темой этой книги: как мы принимаем решение о том, где жить и работать? Что действительно имеет значение при принятии столь важного решения? Как изменились подходы к этому вопросу и почему?

Большинство экономистов сказали бы, что мы меняем место жительства в поиске работы и заработков. Однако работа — это еще не все. Принимая решение о том, где жить и работать, люди руководствуются множеством других соображений. Сегодня нам требуется совсем не то, что в свое время нужно было нашим родителям и даже не то, что мы сами считали когда-то необходимым. И хотя молодой человек с волосами торчком и впечатляющими татуировками не олицетворяет собой креативный класс в целом, мои исследования показывают: то, что ему понравилось в Остине, интересует и многих других представителей этого класса, когда они выбирают, где им хочется жить.

Переезжая в другие места, креативные люди не руководствуются традиционными соображениями. Большинство городов фокусируются на строительстве физических объектов: стадионов, скоростных автострад, городских торговых комплексов и напоминающих тематические парки районов для туризма и развлечений. Однако эти объекты не имеют особого значения для креативных людей, не соответствуют их потребностям или просто им неинтересны. Творческие люди испытывают потребность в большом количестве высококачественных удобств; они хотят получать массу разных впечатлений и ищут среду, которой было бы свойственно разнообразие во всех смыслах этого слова, и прежде всего им необходима возможность подтвердить свою идентичность в качестве креативных личностей. Города, которые их привлекают, процветают не в силу таких традиционных экономических причин, как доступ к природным ресурсам или близость к крупным транспортным магистралям. Их экономический успех не связан также с налоговыми льготами или другими стимулами для привлечения бизнеса. Успех таких мест во многом объясняется тем, что там хотят жить креативные люди. Это позволяет решить извечный вопрос причины и следствия: что первично — рабочие места или люди? Ответ прост: не или-или, а и то, и другое. В креативных центрах сформирована интегрированная экосистема, или среда обитания, в которой пускают корни и процветают все виды креативности: художественная и культурная, технологическая и экономическая. В этой части книги представлено краткое описание результатов моих первоначальных исследований о важности места, которые были положены в основу первого издания. Кроме того, здесь приведены и новые данные, полученные в ходе исследований, которые я проводил со своей командой за прошедший с тех пор период. Однако прежде чем приступить к анализу факторов и мотивов, определяющих решения креативного класса при выборе места жительства, важно понять, почему роль места только увеличивалась, несмотря на множество разных прогнозов, предупреждающих, что глобализация и технология сделают его не имеющим особого значения.

Консенсус по этому вопросу по-прежнему не достигнут, дискуссии о роли места в современной экономике и обществе не утихают. Возможно, один из величайших мифов эпохи новой экономики состоит в том, что «географии больше нет». Считается, что благодаря развитию технологий глобальное поле игры стало ровным, а все мы — потенциальными участниками этой игры, независимо от того, чем занимаемся и где живем. Томас Фридман пишет: «В плоском мире инновации перестают быть синонимом эмиграции» [2].

Эта мысль не нова. Эксперты говорят о снижении значимости места со времен появления телеграфа и телефона, автомобиля и самолета. В 1995 году журнал Economist заявил на своей обложке о «смерти расстояния». Журналист Френсис Кернкросс прогнозировала: «Благодаря технологиям и конкуренции в области телекоммуникаций расстояние скоро потеряет свою значимость». Четыре года спустя тот же журнал провозгласил «победу над местом», а Кернкросс заявила: «Беспроводная революция вот-вот положит конец диктатуре места» [3].

Мои собственные исследования убедили меня в том, что все эти рассуждения по поводу «кончины места» в корне ошибочны. Самый веский аргумент против гипотезы о плоском мире — стремительное развитие городов и городских зон во всем мире, причем ничто не указывает на то, что эта тенденция может вскоре замедлиться. Доля населения мира, проживающего в городских зонах, возросла с 3 процентов в 1800 году до 14 — в 1900-м. В 1950 году она увеличилась до 30 процентов. В наши дни этот показатель составляет более 50 процентов, а в развитых странах на города и городские агломерации приходится около трех четвертей от общей численности населения. Согласно прогнозам, численность населения городов будет увеличиваться на 1,8 процента в год, что почти в два раза выше темпов роста общей численности человечества. В эссе The World Is Spiky («Остроконечный мир»), которое я опубликовал в октябре 2005 года в журнале Atlantic, а также в моей книге Who’s Your City? («Кто твой город?») я представил подробные карты светового излучения, составленные по спутниковым фотографиям. На них отчетливо видны густонаселенные мегарегионы, составляющие основу экономики мира: коридор между Бостоном и Вашингтоном (обеспечивающий объем производства в 2 триллиона долларов), Большой Токио (2,5 триллиона долларов) и регион Амстердам—Брюссель—Антверпен в Европе (1,5 триллиона долларов). Мир совсем не плоский. Самые высокие его пики (города и регионы, которые определяют мировую экономику) становятся еще выше. В то же время долины (темные места на картах с низкой экономической активностью или полным ее отсутствием) в основном сокращаются [4].

В действительности у процесса глобализации есть два аспекта. Первый и более очевидный состоит в географическом рассредоточении рутинных экономических функций, таких как непосредственное производство или сфера обслуживания (например, прием и обработка телефонных звонков). Второй, менее очевидный, аспект глобализации заключается в том, что сферы экономики более высокого уровня: инновации, дизайн, финансы и медиа — чаще всего развиваются в относительно небольшом количестве мест. Мыслители-утописты, в частности Фридман, фокусируются на том, как глобализация рассредоточивает экономическую активность по всему миру (на ее центробежной силе, так сказать), упуская из виду факт кластеризации (наличия центростремительной силы). Профессор Гарвардской школы бизнеса, эксперт по вопросам конкурентной стратегии Майкл Портер называет это «парадоксом места». «Место по-прежнему имеет значение, — сказал он в интервью Business Week в августе 2006 года. — Чем более мобильным все становится, тем более решающим фактором становится место. Эта мысль, — прибавил Портер, — поставила в тупик многих по-настоящему умных людей» [5]. Эти люди совершают ошибку, рассматривая глобализацию как ситуацию или-или. На самом деле дело обстоит иначе: ключ к новой глобальной реальности заключается в понимании того, что мир и плоский, и остроконечный одновременно.

Все это сводится к одному простому факту: место вытеснило промышленную корпорацию в качестве ключевой экономической и социальной организующей единицы нашего времени. Города всегда были важной движущей силой экономического роста, но в современной экономике знаний, в которой этот рост в значительной мере зависит от локальных экосистем, значение городов еще больше возрастает. Ученые, изучающие городское и региональное развитие, уже давно обратили внимание на роль городов как инкубаторов креативности, инноваций и новых отраслей [6]. Известно, что процветают именно те города и городские агломерации, которые привлекают человеческий капитал. Еще более важна их способность упорядочить и сфокусировать готовый к применению интеллектуальный потенциал, вдохновить разрозненные группы людей на достижение общей цели — и убедить венчурных инвесторов в целесообразности инвестиций в ваши идеи, а также продать акции вашей компании скептически настроенным инвесторам. Города — это не просто вместилище для умных людей, а благоприятная инфраструктура, в которой устанавливаются связи, создаются сети контактов и образуется принципиально новое их смешение.

Для многих местных экономик характерно образование кластеров однотипных компаний. Как заметил в свое время великий экономист XIX столетия Альфред Маршалл, компании извлекают выгоду из «экономии от агломерации», образующейся за счет их размещения в непосредственной близости друг от друга. Другими словами, компаниям выгодно быть частью компактной сети поставщиков, пользователей и клиентов [7]. Такие кластеры можно найти в Детройте (автомобильная промышленность), в театральном и швейном кварталах Нью-Йорка и, конечно же, в Кремниевой долине с ее высокими технологиями. Среди зарубежных можно назвать кластеры предприятий по сборке электроники и автозапчастей в Мексике, а также кластеры производителей дисководов в Сингапуре и плоскопанельных мониторов в Японии. Майкл Портер выделил также кластеры страховых компаний в Хартфорде, казино в Лас-Вегасе, мебельного производства в Хай-Пойнте и лабораторий по усовершенствованию технологии обработки изображений в Рочестере. На съезде организации «Глобальная инициатива Клинтона», который состоялся летом 2011 года, Портер сказал: «Единой американской экономики больше нет; есть совокупность местных экономик».

Таким образом, следует задавать себе не вопрос: объединяются ли компании в кластеры, а вопрос: почему они это делают? Существует несколько вариантов ответов. По мнению одних экспертов, кластеризация позволяет извлечь выгоду из тесных связей между компаниями. Другие считают, что это связано с преимуществами размещения в одном месте, которое они называют «перетеканием». Есть также эксперты, которые объясняют это тем, что определенные виды экономической деятельности требуют личного общения [8]. Все перечисленные причины действительно имеют место, но они отражают только часть происходящего. Как я уже говорил, истинный фактор процесса образования кластеров — это люди.

Экономика Джейн Джекобс

Экономический рост — довольно неопределенная область для изучения, в которой до недавнего времени уделялось недостаточно внимания важности места. Еще в 1776 году Адам Смит в своем «Исследовании о природе и причинах богатства народов» утверждал, что специализация, эффективность и разделение труда — краеугольные камни экономического роста. Впоследствии Давид Рикардо сформулировал теорию сравнительного преимущества, согласно которой не только компании, но и страны получают преимущество за счет специализации на определенных видах экономической деятельности [9]. Экономисты и географы всегда признавали, что экономический рост начинается и обеспечивается в конкретных регионах, городах и даже городских районах. Однако традиционная точка зрения гласит, что та или иная местность развивается либо благодаря близости к транспортным магистралям, либо благодаря наличию природных ресурсов, ради которых компании размещают в тех или иных местностях свои мощности. Согласно этому традиционному подходу экономическая значимость места зависит от того, насколько эффективно компании могут там что-то выпускать и вести бизнес. Именно на эту теорию опираются местные органы власти, когда для привлечения компаний используют налоговые льготы и строительство автомагистралей.

Великий теоретик урбанизма Джейн Джекобс не была профессиональным экономистом, но ее теория роста городов внесла бесспорный вклад в эту область [10]. Она утверждала, что именно новые виды труда и новые методы работы обеспечивают масштабный экономический рост. Но если большинство экономистов считали движущей силой такого роста крупные компании, предпринимателей и государства, то, по мнению Джекобс, основная движущая сила инноваций — города. Компании подвергаются сильнейшему давлению в плане специализации: им необходимо постоянно заботиться о сокращении затрат, повышении эффективности и обеспечении непрерывности развития. В то же время города — средоточие самых разных талантов и специалистов, широкое разнообразие которых становится важнейшим стимулом к созданию чего-то поистине нового. Джекобс писала: «Порождаемое городами разнообразие, о какой бы его форме ни шла речь, объясняется тем, что много людей там находятся рядом друг с другом, и этим людям свойственно множество разных вкусов, навыков, потребностей и оригинальных идей». Когда в 2001 году у Джейн Джекобс спросили, чем она хотела бы запомниться людям, она ответила:

Если предположить, что меня запомнят как действительно важного мыслителя столетия, то самый существенный мой вклад состоит в постановке вопроса, от чего зависит экономический подъем. Люди всегда ломали над этим голову. Думаю, я поняла, в чем здесь дело. Подъем и развитие — разные вещи. Развитие — это видоизменение, новый уровень того, что существовало раньше. Практически все новое — измененная форма предыдущего. Почти все, от новой обувной подошвы до внесения поправок в законы, представляет собой такое видоизменение. Подъем — фактический рост масштаба и объема экономической активности. Это совсем другое дело [11].

Под влиянием ранних работ Джейн Джекобс лауреат Нобелевской премии Роберт Лукас считал города одним из основных факторов экономического роста. «Я буду строго придерживаться курса Джейн Джекобс, которая в своей замечательной книге The Economy of Cities[64] убедительно показала роль внешних эффектов человеческого капитала (хотя сама она и не использует эти термины)», — писал Лукас. Опираясь на основные тезисы Джекобс, Лукас назвал мультипликативный эффект, возникающий благодаря кластеризации талантов, основным фактором экономического роста. По его мнению, города были бы нежизнеспособны с экономической точки зрения без эффекта увеличения производительности благодаря наличию человеческого капитала (он обозначил это термином «экстерналии Джейн Джекобс»):

Если учитывать только обычный набор экономических факторов, города должны были бы рассыпаться на части. В теории производства нет ничего, что могло бы удержать город от развала. Город — это просто совокупность факторов производства, таких как капитал, люди и земля, а земля всегда гораздо дешевле на окраинах. …Я считаю, что единственный «фактор», которым можно было бы объяснить роль городов в экономической жизни, имеет ту же природу, что и «внешний человеческий капитал». …За что люди платят такую высокую аренду на Манхэттене или в центре Чикаго, если не за возможность быть рядом с другими людьми? [12]

Лукас пришел к выводу, что рабочая сила, капитал и технические знания — это прекрасно, но ни один из этих факторов не обеспечит существенных результатов, если люди не смогут объединить свои таланты, идеи и энергию в реальных местах. Музыкальная индустрия — яркий тому пример. Музыкантам не нужно много оборудования или большой капитал; используя компьютер и интернет, они могут сочинять и записывать музыку где угодно. Каждый город — и маленький, и большой — нуждается в определенном количестве музыкантов — если не для того, чтобы делать музыкальные записи, то хотя бы для того, чтобы давать уроки игры на пианино или развлекать публику в ночных заведениях и на свадьбах. Если использовать терминологию Лукаса, то музыкальный бизнес и сами музыканты имеют все основания разойтись в разные стороны. Однако этого не происходит. В действительности в музыкальном бизнесе наблюдается тенденция ко все большей концентрации в определенных местах.

На протяжении прошедших пяти лет или около этого мы с коллегами отслеживали местоположение музыкантов и музыкальных групп в США, используя для этого данные из разных источников [13]. В 1970 году, несмотря на статус столицы музыки кантри-энд-вестерн, Нэшвилл не входил даже в число первых пяти регионов с развитым музыкальным бизнесом. Однако в 2004-м больше музыкантов и музыкальных компаний было только в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе. Вообще-то на долю Нэшвилла, который все это время активно распространял свое влияние на многие другие музыкальные направления, особенно такие, как рок- и поп-музыка, приходится почти весь рост этой отрасли за 34 года. Сейчас этот город стал родным домом для лучших звукозаписывающих студий мира и превзошел даже Нью-Йорк и Лос-Анджелес в качестве самого подходящего места для создания, записи и выпуска музыкальных произведений.

Подобно тому, как компании в сфере высоких технологий чаще всего размещаются в Кремниевой долине, большая доля музыкальных талантов рано или поздно попадают в орбиту Нэшвилла. В 2005 году Джек Уайт, один из крупнейших музыкантов прошедшего десятилетия и основатель группы The White Stripes, перевел свою новую группу и проект звукозаписи The Raconteurs из Детройта в Нэшвилл. Уайт был продюсером и музыкантом известного альбома Лоретты Линн Van Lear Rose, записанного в американской музыкальной столице. То, что Уайт увидел в этом городе, произвело на него такое сильное впечатление, что он купил здесь дом. Ни один из участников группы The Raconteurs тоже не был коренным жителем Нэшвилла: Уайт и Брендан Бенсон из Детройта; барабанщик Патрик Килер и бас-гитарист Джек Лоуренс играли раньше в составе группы из Цинциннати The Greenhornes. Когда Уайта спросили, почему он переехал, он ответил, что в Детройте возникла слишком негативная атмосфера, полная различных ограничений, а также что люди, которые когда-то были его друзьями и помощниками, начали завидовать успеху группы The White Stripes. В Нэшвилле, по его мнению, обстановка совсем другая: более профессиональная, менее агрессивная и мелодраматичная. Как и Кремниевая долина, это место, в котором лучшие и самые талантливые люди могут сотрудничать друг с другом, извлекая максимальную пользу из инфраструктуры города мирового класса.

Когда талантливые, креативные люди собираются вместе, мультипликационный эффект увеличивается многократно, а конечный результат становится намного больше суммы составных частей. Кластеризация делает каждого из нас более продуктивным, благодаря чему растет наша коллективная креативность и экономическое благосостояние.

Город и человеческий капитал

На протяжении прошедшего десятилетия теория человеческого капитала была основной теорией регионального развития. Больше всего с ней связан профессор Гарвардского университета Эдвард Глейзер, в книге которого Triumph of the City[65] приводятся убедительные аргументы в пользу того, что города процветают не благодаря грандиозным зданиям, компаниям или инфраструктуре, а благодаря концентрации квалифицированных людей, которые там живут [14]. Глейзер и другие сторонники теории человеческого капитала утверждают, что добиться высокого экономического роста регионов можно посредством защиты и приумножения местного резерва высокообразованных, продуктивных специалистов. Это подтверждают не просто единичные наблюдения. Результаты межнациональных исследований указывают на наличие очевидной связи между экономическим успехом стран и их человеческим капиталом, оценка которого осуществлялась по уровню образования. Именно кластеры человеческого капитала лежат в основе образования региональных агломераций компаний [15]. Компании собираются в одном месте, чтобы воспользоваться преимуществами общего резерва рабочей силы, а не просто ради того, чтобы подключиться к взаимосвязанным сетям клиентов и поставщиков, как принято считать. Как показывает исследование Спенсера Глендона, одного из гарвардских студентов Глейзера, в ХХ веке рост городов был в значительной мере обусловлен уровнем человеческого капитала в них в начале столетия [16]. Города с большим количеством образованных людей развивались быстрее и привлекали больше талантливых специалистов.

В моей теории есть много общего с теорией человеческого капитала. Безусловно, я согласен с тем, что квалифицированные, талантливые специалисты — основной фактор развития городов и регионов. Однако, как я уже говорил в главе 3, если теория человеческого капитала рассматривает в качестве источника навыков в той или иной области образование, я придаю большее значение тем видам работы, которую люди на самом деле выполняют, — к обсуждению этой темы я вернусь в главе 11.

Городской метаболизм

Каковы неизбежные недостатки и препятствия, возникающие в результате кластеризации и концентрации талантливых людей и других ценных активов? Одно из негативных последствий состоит в ускоренном разделении людей и городов в соответствии с уровнями экономической иерархии. В современном обществе не просто формируется неравенство — оно находит свое отражение в экономической географии.

Концентрация и повышенная плотность населения в городах влечет за собой и ряд других проблем: перегрузку транспортной сети, повышение уровня преступности и чрезмерное увеличение стоимости жилья. Все это вполне предсказуемые побочные результаты жизни крупных городов. Можно было бы предположить, что такие проблемы (которые экономисты часто называют издержками городской жизни) грозят со временем погубить город или по меньшей мере стать серьезной преградой на пути его будущего развития. Однако убедительные результаты исследований говорят о том, что на самом деле складывается совершенно другая ситуация. В своих книгах Who’s Your City? и The Great Reset я писал о выводах многопрофильной группы исследователей, которую возглавил Джеффри Уэст из Института Санта-Фе.

Уэст и его команда попытались найти ответ на вопрос, могут ли города и мегарегионы, не будучи живыми существами в буквальном смысле этого слова, иметь метаболизм, который ускоряется по мере увеличения численности населения городов и позволяет им не только преодолевать трудности, связанные с большими масштабами, но и продолжать процесс инноваций и повышать свою продуктивность с дальнейшим ростом. Для проверки этой гипотезы они собрали данные о разных городах США, Европы и Китая за разные периоды, после чего проанализировали эти данные по широкому ряду параметров: уровень преступности, распространение заболеваемости, демографический состав, инфраструктура, потребление энергоресурсов, экономическая активность и инновации. Как и следовало ожидать, исследователи пришли к следующим выводам:

Социальные организации, как и биологические организмы, потребляют энергию и ресурсы, используют сети для передачи информации и материалов, а также производят артефакты и отходы. …Городам свойственно масштабирование по степенному закону, подобное эффекту масштаба в биологии: рост численности населения в два раза требует увеличения потребляемых ресурсов менее чем в два раза. Физическая инфраструктура, аналогичная биологическим транспортным сетям (автозаправочные станции, протяженность электрического кабеля, длина дорожного полотна), неизменно демонстрирует сублинейное масштабирование (с коэффициентом меньше единицы) [17].

Такой результат вполне предсказуем. Однако исследователи не ожидали, что коэффициент корреляции между ростом численности населения и свойствами, не имеющими аналога в биологии (инновациями, патентной активностью, количеством сверхкреативных людей, уровнем заработной платы и внутренним валовым продуктом), окажется больше единицы. Другими словами, увеличение численности населения в два раза приводит к получению в два раза большего объема креативного и экономического продукта. Авторы исследования обозначили этот эффект термином «суперлинейное масштабирование»: чем больше численность населения города, тем больше доля инноваций и богатства, приходящаяся на одного человека.

Устройство мира по закону Ципфа

Городской метаболизм не единственный парадокс, помогающий объяснить загадку крупных городов. Одна из величайших загадок экономики городов и регионального анализа связана с законом Ципфа [18]. Этот закон, открытый Джорджем Ципфом, называют также «правилом ранг-размер». Он гласит, что распределение численности населения практически всех городов страны подчиняется простому степенному закону: численность населения второго по величине города примерно в два раза больше самого крупного города в стране; численность населения третьего города составляет около одной трети самого крупного города и так далее. Результаты детальных эмпирических исследований говорят о том, что распределение реального размера городов США и других развитых промышленных стран, по данным за прошедшее столетие, в точности соответствует закону Ципфа. Если построить график численности населения городов в логарифмическом масштабе, получится почти идеальная нисходящая линия. (Безусловно, существуют исключения из этого правила: столицы или бывшие столицы империй, Лондон например, отличаются непропорционально большой численностью населения; не подчиняются этой закономерности и города в странах с плановой экономикой, скажем в Китае. Кроме того, следует обратить внимание на то, что закон Ципфа применим к относительным показателям размера города, а не городских агломераций. Численность населения Лос-Анджелеса примерно в два раза меньше численности населения Нью-Йорка, тогда как агломерация Большой Лос-Анджелес насчитывает почти столько же жителей, сколько Нью-Йорк.)

Несмотря на все попытки, экономистам и социологам так и не удалось найти правдоподобное объяснение того, почему закон Ципфа так хорошо описывает закономерности роста городов. В книге The Spatial Economy («Пространственная экономика») экономисты Масахиса Фудзита, Пол Кругман и Энтони Венаблс пишут: «Проблема, возникающая при попытке согласовать экономическую теорию с конкретными данными, состоит в том, что теория слишком изящна… тогда как реальный мир неизменно демонстрирует сложные и запутанные результаты. Однако в случае распределения городов по размеру возникает совсем другая проблема: именно данные образуют поразительно стройную картину, которую трудно описать какой-либо правдоподобной (или даже неправдоподобной) теоретической моделью». Посвятив анализу этой проблемы восемь страниц, полных математических формул, авторы книги пришли к такому выводу: «На данный момент мы не можем объяснить причину поразительной регулярности в распределении городов по размеру. Мы вынуждены признать, что это поистине интеллектуальная задача в плане понимания жизни городов. …Еще никому не удалось найти правдоподобное объяснение процесса, который обеспечивает выполнение “правила ранг-размер”» [19].

Но так было до настоящего момента. Замечательные компьютерные модели, разработанные Робертом Экстеллом, позволили пролить свет на распределение городов по размеру. Экстелл окончил университет Карнеги — Меллон, он занимает должность профессора в Университете Джорджа Мейсона и часто бывает в Институте Санта-Фе. Будучи специалистом по информационным технологиям, экономистом и физиком одновременно, Экстелл также ведущий специалист в области многоагентного моделирования. Вместе со своим коллегой из Института Брукингса Джошем Эпштейном он разрабатывает компьютерные программы высокого класса для оценки поведения людей или организаций, называя их «агентами». Взяв мою теорию креативного капитала в качестве отправной точки, Экстелл создал модель формирования городов, построенную по закону предпочтительного присоединения, согласно которому квалифицированные и продуктивные люди притягивают к себе других квалифицированных и креативных людей. Сначала креативные агенты группируются вокруг других креативных агентов, повышая продуктивность друг друга. Затем они объединяются и образуют более крупные экономические единицы, или компании. Эти экономические единицы, компании, размещаются в городах, где происходит их дальнейший рост и развитие. По мере роста в этих городах размещается еще больше креативных агентов и компаний. После того как компьютер выполняет тысячи итераций этого базового сценария, обнаруживается явная закономерность: иерархическое распределение почти идеально согласуется с законом Ципфа и совпадает с реальным распределением американских городов по размеру [20]. И хотя причины происходящего по-прежнему остаются загадкой, совершенно очевидно, что закон предпочтительного присоединения и креативность — это и есть механизм, лежащий в основе действия закона Ципфа.

Место для развития креативности

История развития творческого потенциала человека и человеческого общества тесно связана с историей развития городов. «Эпос о Гильгамеше» (старейшее из всех известных литературных произведений) заканчивается восторженным описанием стен города Урук. Диалог Платона «Государство» (в котором тоже есть описание идеального города) был плодом культурного и интеллектуального процветания мирского города Афины, а также содержал жесткую критику в адрес политики Афин. Данте, Петрарка, Боккаччо, Брунеллески, да Винчи и Микеланджело родились во Флоренции или неподалеку от этого города. Великие мыслители, художники и предприниматели редко появляются из ниоткуда. Чаще всего они преуспевают в тех местах, которые притягивают к себе других креативных людей и обеспечивают среду, поддерживающую и стимулирующую творческий процесс.

Такая среда формируется в крупных городах, которые на протяжении многих веков остаются вместилищем креативности и средством ее мобилизации, привлекая креативных людей из прилегающих сельских районов и предоставляя в их распоряжение структуру, арену и экосистему, необходимые для поддержания творческого процесса. Оке Андерссон, великий шведский ученый, специализирующийся на экономической географии и изучающий взаимосвязь между креативностью и городами, говорит об этом так: «Креативным людям нужны креативные города» [21]. Он обращает внимание на расцвет креативности в четырех разных городах из разных регионов: Афин в 400 году до нашей эры, Флоренции эпохи Возрождения, Лондона эпохи Просвещения и Вены конца ХХ века. «Креативный город как неформальная и спонтанно развивающаяся пространственная организация был ареной всех крупномасштабных креативных революций, — пишет он. — На протяжении прошедших 2500 лет небольшое количество сравнительно крупных городов стали средоточием революционной креативности. Эти города притягивали непропорционально большую долю переселенцев с творческими наклонностями, а также способствовали развитию креативности местных жителей. Такие города становились ареной как для демонстрации результатов, полученных в других местах, так и для развития новых идей в сотрудничестве с другими креативными людьми».

Возможно, объединение людей во все более крупные, многочисленные и менее изолированные группы способствовало становлению человечества даже на более ранних этапах нашей истории. Археологи и антропологи давно находят доказательства процветания художественного и материального творчества, которое наблюдалось в Европе примерно 40 тысяч лет назад и нашло отражение в самых разных объектах — от пещерных рисунков, глиняных фигурок и украшений до сложных инструментов, позволивших нашим предкам перейти к активному преобразованию природы. Некоторые ученые объясняют этот скачок только эволюцией когнитивных способностей и памяти человека. Однако результаты последних исследований свидетельствуют о том, что именно сообщества, а не гены — основные факторы этого эволюционного перелома.

Исследования Стивена Шеннана из Университетского колледжа Лондона, Роберта Бойда из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и других ученых говорят о том, что именно изменение демографических условий было одной из основных причин для скачков в развитии человечества на ранних этапах его истории. В ходе своих исследований Шеннан пришел к выводу, что 10 тысяч лет назад в Африке и на Ближнем Востоке происходили скачки художественного и технологического развития, подобные тем, что случились в Европе, а также что у всех этих изменений есть одна общая черта — рост плотности местного населения до уровня, превышающего определенный предел. (По наблюдениям Шеннана, во многих случаях такой расцвет культуры прекращался, когда со временем численность населения становилась меньше.) Исследования Бойда показывают наличие тесной связи между изготовлением инструментов и численностью населения. Когда люди начали объединяться в более крупные группы, они стали чаще вступать в контакт друг с другом и им было легче обмениваться информацией, сохранять и развивать знания. Начиная с самых ранних периодов истории современного человека культурный и техническое прогресс всегда был тесно связан с увеличением плотности населения [22].

В начале ХХ столетия один из родоначальников социологии города Роберт Парк обратил внимание на функциональное значение ослабленных связей и анонимного образа жизни в возникновении того, что он назвал «мобилизацией индивида» [23]. Парк писал, что большие города «всегда были плавильным котлом для рас и культур. Оживленное, хоть и едва уловимое взаимодействие, средоточие которого они собой представляют, порождает людей новой породы и новый социальный тип личности. Они многократно увеличили возможности каждого индивида в установлении контактов и общении с себе подобными, но в то же время эти контакты и связи стали более преходящими и менее устойчивыми». Далее Парк указывает на важность подобных структур для креативной среды города: «Это позволяет каждому отдельному человеку быстро и просто переходить из одной нравственной среды в другую и побуждает к удивительным, но опасным экспериментам с одновременным пребыванием в нескольких смежных, но в то же время очень разных мирах. Все это придает городской жизни опасный и непредсказуемый характер, усложняет общественные отношения и приводит к формированию новых типов личности, отличающихся от всего того, что было раньше. Тем не менее во всем этом присутствует элемент везения и приключения, который еще больше усиливает стимулирующее воздействие городской жизни и делает ее особенно привлекательной для молодых людей с крепкими нервами».

Возможно, притягательность больших городов — это следствие стимулирующих факторов, воздействующих непосредственно на рефлексы.

Далее Парк противопоставляет застойную жизнь небольшой сплоченной общины динамичности большого города. «В маленькой общине больше всего шансов на успех у обычного человека, которому не свойственны эксцентричность или гениальность. Эксцентричность здесь разве что терпят, — отметил он. — Напротив, в крупных городах за нее вознаграждают. Ни преступник, ни умственно неполноценный человек, ни гений не получит в маленьком местечке таких возможностей для развития своих врожденных качеств, какие он непременно найдет в большом городе».

В ходе увлекательного и очень глубокого исследования жизни в Гринвич-Виллидж в 1920-х годах Кэролайн Уэр определила основную характеристику этой жизни так: «Многие из тех, кого притягивал к себе Гринвич-Виллидж, приезжали туда в поисках убежища от своей общины, семьи или от себя самих» [24]. Она отметила, что обитатели Гринвич-Виллидж демонстрируют «высокий уровень индивидуализма как в социальных отношениях, так и в выражении собственного мнения», а также что они «независимы практически от всех институтов». Они с презрением относились к «привычке поддерживать тесные связи и в полной мере воспользовались той избирательностью и анонимностью, которую предложил им город». Жители Гринвич-Виллидж «избегали повседневных контактов с членами семьи, друзьями, соседями или представителями того же экономического или социального класса, а также отношений, вырастающих из институциональных связей». Вместо такого традиционного образа жизни они «поддерживали личные связи с друзьями, разбросанными по всему городу».

Однако города не просто притягивают к себе креативных людей и обеспечивают благоприятную среду или экосистему для проявления креативности, но еще и стимулируют ее. Ведущий специалист по психологии креативности Дин Саймонтон считает, что это происходит двумя способами [25]. Во-первых, города играют решающую роль в развитии творческого начала. Будущие творческие личности должны еще в юности и раннем периоде взросления видеть примеры креативности и общаться с наставниками. «Этот этап обучения неизбежно происходит в городской среде, поскольку там выше вероятность встретить наставника», — пишет Саймонтон. «В действительности, — добавляет он, — исследования, посвященные проблеме развития талантов, позволяют определить, какому количеству исключительно одаренных людей приходится переезжать в городские агломерации после достижения определенного уровня интеллектуального или художественного развития».

Во-вторых, креативность нуждается в культурной неоднородности: ее усиливает «раннее погружение в среду, которой свойственно разнообразие и борьба идей, благодаря чему в зрелом возрасте человек обретает способность осуществлять культурное “скрещивание”, или взаимное обогащение идеями». И в этом случае вероятность такого развития событий выше в городах, где есть «образовательные и культурные учреждения, необходимые для формирования “новой породы”», не говоря уже об изобилии постоянно меняющихся объектов для наблюдения. Когда креативному человеку не удается найти решение проблемы, он на какое-то время откладывает поиски и начинает заниматься повседневными задачами. В этот период он подвержен воздействию различных стимулов, вызывающих определенные ассоциации. Саймонтон пишет, что при наличии достаточного количества времени «один из путей, возникших под воздействием стимулов, может привести к решению проблемы». Это и есть момент озарения. «Совершенно очевидно, что в городской среде гораздо больше, чем в сельской, стимулов, способных вызвать различные ассоциации. Городская среда, в отличие от сельской, представляет собой целый мир, в котором много разных языков, культур, религий и стилей жизни».

Несмотря на то что креативных людей принято считать отшельниками, в современном обществе креативность развивается именно в группах: научных лабораториях, кинематографических коллективах, архитектурных бюро и прочих организациях. «Вполне естественно, что членов групп, занимающихся поиском решения тех или иных задач или осуществляющих мозговой штурм, чаще всего привлекают из ближайшей среды, будь то пригородный район, ближайший небольшой поселок или крупный город», — отмечает Саймонтон. Чем выше уровень урбанизации этой среды, тем более разнообразной, а значит, и креативной будет такая группа.

Глава 11

Территориальное распределение классов

Многим людям нравится составлять списки и карты, и я принадлежу к их числу. Эта глава посвящена территориальному распределению креативного класса по американским городам и городским агломерациям. В этой и следующих главах представлены новые данные по всем показателям креативного и других классов, а также по трем «Т» экономического развития: технологиям, таланту и толерантности.

Люди разных категорий всегда жили в разных городских районах. На протяжении долгого времени во многих городах существовали этнические анклавы, например община американцев итальянского происхождения в Ньюарке, где я родился. Всегда были художественные и культурные сообщества (такие как Гринвич-Виллидж в Нью-Йорке), университетские города (Мэдисон в штате Висконсин и Боулдер в Колорадо), а также промышленные города (например, Питсбург и Детройт). Однако когда десять лет назад я проводил исследования в рамках работы над первым изданием книги, то получил данные, которые указывали на нечто совершенно новое, а именно на процесс крупномасштабной географической перегруппировки населения по классам, который становился все более заметным. Я обратил внимание на наличие прямой связи между новым принципом территориального распределения классов и экономическими перспективами места. У регионов с более высокой концентрацией представителей креативного класса было больше шансов стать лидерами экономического развития. Регионы с большей концентрацией рабочего класса чаще становились отсталыми в экономическом плане, а некоторые из них оказывались в крайне тяжелой ситуации. Регионы с высокой концентрацией обслуживающего класса (например, такие туристические центры, как Лас-Вегас) привлекали к себе людей и стремительными темпами создавали рабочие места, но они тоже были далеки от истинного процветания. В большинстве случаев речь шла о низкооплачиваемой работе, не требующей особых навыков. В первом издании книги я писал, что работу уборщицы в отеле или даже крупье в одном из казино Лас-Вегаса нельзя назвать ступенькой на пути к стремительному экономическому росту. Еще тогда я высказал предположение, что центры сосредоточения обслуживающего класса обречены на все более заметный отрыв от экономической движущей силы современного общества. Как будет показано в текущей и следующих главах, результаты моих исследований и исследований других ученых подтверждают истинность этих предположений. В Соединенных Штатах Америки, как и в других странах мира, усилилось неравенство, причем это касается не только доходов, но и неравномерного территориального распределения классов. Кроме того, мы узнали, что резкое увеличение численности населения (как во многих городах Солнечного пояса) не всегда влечет за собой экономический рост. Во многих городских агломерациях Солнечного пояса численность населения увеличивалась невероятно быстрыми темпами, но это не повысило ни продуктивности труда, ни уровня заработной платы. Некоторые из этих регионов построили всю свою экономику вокруг пузыря на рынке жилищного строительства и стали в итоге жертвами иллюзии «роста без роста».

В ходе работы над первым изданием книги я обнаружил, что по состоянию на 1999 год в ведущих городских агломерациях на креативный класс приходится более 35 процентов от общей численности рабочей силы. В 2010 году этот показатель вырос до 50 процентов. Десять лет назад к числу ведущих городских агломераций (численностью более миллиона жителей) с высокой концентрацией креативного класса относились такие районы, как Вашингтон, Роли-Дарем, Бостон, Остин, Сан-Франциско, Миннеаполис, Хартфорд, Денвер, Сиэтл и Хьюстон. Тогда я отметил, что крупные регионы, несмотря на все их преимущества, не захватили весь рынок мест, подходящих для креативного класса. На самом деле первые места по концентрации креативного класса занимали некоторые небольшие регионы, особенно университетские города: Гейнсвилл, Ист-Лансинг и Мэдисон. Среди других небольших регионов можно назвать Блумингтон, Мельбурн, Хантсвилл, Санта-Фе и Бойсе. Я также отметил, что креативный класс не ограничивается хорошо известными центрами развития высоких технологий и искусства. Например, в 1999 году Канзас-Сити, Рочестер и Детройт вошли в двадцатку крупных регионов с самой высокой концентрацией креативного класса. Олбани, Омаха, Литтл-Рок, Бирмингем и Батон-Руж, наряду с Альбукерке, вошли в число ведущих регионов среднего размера (с численностью населения от 500 тысяч до миллиона жителей), в которых наблюдается высокая концентрация креативного класса.

А теперь я хочу представить вашему вниманию обновленный рейтинг городских агломераций с высокой концентрацией креативного класса по состоянию на 2010 год (рис. 11.1).

Рис. 11.1. Распределение креативного класса по городским агломерациям, 2010 год

Источники: Министерство труда США; Бюро трудовой статистики; данные опроса об уровне занятости за 2010 г. Режим доступа: http://www.bls.gov/oes/. Анализ выполнен Кевином Столариком, карта составлена Зарой Матесон.

Этот рейтинг составлен Кевином Столариком на основании данных о профессиональном составе населения, предоставленных Бюро трудовой статистики США. Следует обратить внимание, что вместо разделения больших и небольших регионов на отдельные группы они все представлены в одном рейтинге. Кроме того, если наши первые рейтинги были основаны на данных по более крупным консолидированным городским регионам (где некоторые городские агломерации объединены в более крупные, густонаселенные структуры), новые рейтинги отображают данные по каждой городской статистической зоне в отдельности.

Креативный класс по-прежнему сосредоточен в определенных географических зонах: на его долю приходится более 40 процентов от общей численности работающего населения в 11 городских агломерациях. Еще в 34 агломерациях на креативный класс приходится от 35 до 40 процентов, в 105 агломерациях — от 30 до 35 процентов и в 162 агломерациях — от 25 до 30 процентов от общей численности рабочей силы. Однако есть одна городская агломерация, в которой доля креативного класса составляет менее 20 процентов рабочей силы, и 48 агломераций с долей креативного класса от 20 до 25 процентов.

Первое место в рейтинге занимает Дарем, где на долю креативного класса приходится 48,4 процента от общей численности рабочей силы (в табл. 11.1 представлен список первых двадцати городских агломераций с самой высокой концентрацией креативного класса). Далее следуют Сан-Хосе, Большой Вашингтон, Итака и Боулдер. Первую десятку замыкают Трентон (в который входит также Принстон), Хантсвилл, Корваллис, Бостон и Энн-Арбор. В первую двадцатку городских агломераций с высокой концентрацией креативного класса также входят Таллахасси и Гейнсвилл, Рочестер, Шарлоттсвилл, Хартфорд и Бриджпорт, Сан-Франциско, Олимпия, Мэдисон и Берлингтон. Среди более крупных регионов (с численностью населения более миллиона жителей) самая большая концентрация креативного класса в Балтиморе, Сиэтле, Миннеаполисе, Роли и Денвере.

Таблица 11.1. Двадцать городских агломераций США с самой высокой концентрацией креативного класса, 2010 год

Городская агломерация

Доля креативного класса, %

Дарем (штат Северная Каролина)

48,4

Сан-Хосе — Саннивейл — Санта-Клара (штат Калифорния)

46,9

Вашингтон — Арлингтон — Александрия (округ Колумбия, штаты Вирджиния, Мэриленд, Западная Вирджиния)

46,8

Итака (штат Нью-Йорк)

44,6

Боулдер (штат Колорадо)

44,4

Трентон — Юинг (штат Нью-Джерси)

42,9

Хантсвилл (штат Алабама)

42,7

Корваллис (штат Орегон)

41,7

Бостон — Кембридж — Куинси (штаты Массачусетс, Нью-Гэмпшир)

41,6

Энн-Арбор (штат Мичиган)

41,3

Таллахасси (штат Флорида)

40,5

Рочестер (штат Миннесота)

40,0

Шарлоттсвилл (штат Вирджиния)

39,7

Хартфорд — Уэст-Хартфорд — Ист-Хартфорд (штат Коннектикут)

39,7

Бриджпорт — Стэмфорд — Норуолк (штат Коннектикут)

39,5

Сан-Франциско — Окленд — Фримонт (штат Калифорния)

39,4

Гейнсвилл (штат Флорида)

39,3

Олимпия (штат Вашингтон)

38,9

Мэдисон (штат Висконсин)

38,3

Берлингтон — Южный Берлингтон (штат Вермонт)

37,9

Источники: Министерство труда США; Бюро трудовой статистики; данные опроса об уровне занятости за 2010 г. Режим доступа: http://www.bls.gov/oes/. Анализ выполнен Кевином Столариком.

Этот список опровергает пессимистическое представление о том, будто географическое местоположение — это приговор. В список входит ряд северных регионов Морозного пояса[66], в числе которых и Энн-Арбор, расположенный в непосредственной близости от Детройта. Высокая концентрация креативного класса наблюдается также в следующих городах: Колледж-Стейшн, Колорадо-Спрингс и Форт-Коллинз, Спрингфилд и Атенс. Следует отметить, что в списке двадцати регионов с самой высокой концентрацией креативного класса нет некоторых крупных городских агломераций. В частности, Большой Нью-Йорк занимает в рейтинге 34-е место (доля креативного класса составляет в этом регионе 34,9 процента от общей численности рабочей силы), Чикаго — 44-е место (35,1 процента), Лос-Анджелес — 60-е место (34,1 процента). Однако Большой Детройт занимает в этом рейтинге на удивление высокое 53-е место, что предвещает ему хорошее будущее. В некоторых пригородных районах Детройта наблюдается самая высокая концентрация креативного класса во всей стране.

В первом издании книги я отметил, что среди крупных городских агломераций самая низкая концентрация креативного класса была в 1999 году в Лас-Вегасе, Гранд-Рапидсе и Мемфисе, а многие периферийные районы Юга и Среднего Запада США покинули почти все представители креативного класса. В 2010 году в Лас-Вегасе насчитывалось всего 22,7 процента креативного класса от общей численности работающего населения, что ставило его в конец списка десяти крупнейших городских агломераций США с высокой концентрацией креативного класса. Среди крупных городских агломераций доля креативного класса составляла менее 30 процентов в Риверсайде, Мемфисе, Луисвилле и Орландо. Самая низкая концентрация креативного класса сохранилась в небольших, преимущественно туристических городах Солнечного пояса, таких как Мертл-Бич, Долтон, Хоума и Оушн-Сити, а также в промышленных городах Ржавого пояса[67]: Элкхарте, Сандаски и Мичиган-Сити.

Между разными городскими агломерациями по уровню заработной платы креативного класса существуют значительные отличия — этот показатель не представлен в первом издании книги. (На рис. 11.2 изображена карта уровня заработной платы креативного класса по всем городским агломерациям США, а в табл. 11.2 перечислены первые 20 агломераций.) Как и следовало ожидать, Сан-Хосе занимает первое место в рейтинге заработной платы креативного класса, превышающей 100 тысяч долларов. Второе место — у Сан-Франциско, за которым следуют Бриджпорт, Вашингтон и Напа. Далее в рейтинге такие города, как Нью-Йорк, Бостон, Лос-Анджелес, Трентон, Сан-Диего, Сиэтл и Окснард, а также университетские города: Боулдер, Дарем и Нью-Хейвен.

Рис. 11.2. Уровень заработной платы креативного класса по городским агломерациям, 2010 год

Источники: Министерство труда США; Бюро трудовой статистики; данные опроса об уровне занятости за 2010 г. Режим доступа: http://www.bls.gov/oes/. Анализ выполнен Кевином Столариком, карта составлена Зарой Матесон.

Таблица 11.2. Двадцать городских агломераций США с самым высоким уровнем заработной платы креативного класса, 2010 год

Место в рейтинге

Городская агломерация

Годовая заработная плата, долл.

1

Сан-Хосе — Саннивейл — Санта-Клара (штат Калифорния)

101 827

2

Сан-Франциско — Окленд — Фримонт (штат Калифорния)

91 361

3

Бриджпорт — Стэмфорд — Норуолк (штат Коннектикут)

90 713

4

Вашингтон — Арлингтон — Александрия (округ Колумбия, штаты Вирджиния, Мэриленд, Западная Вирджиния)

90 442

5

Напа (штат Калифорния)

87 765

6

Нью-Йорк — Северный Нью-Джерси — Лонг-Айленд (штаты Нью-Йорк, Нью-Джерси, Пенсильвания)

87 625

7

Бостон — Кембридж — Куинси (штаты Массачусетс, Нью-Гэмпшир)

84 403

8

Лос-Анджелес — Лонг-Бич — Санта-Ана (штат Калифорния)

80 859

9

Трентон — Юинг (штат Нью-Джерси)

80 816

10

Сан-Диего — Карлсбад — Сан-Маркос (штат Калифорния)

80 036

11

Сиэтл — Такома — Белвью (штат Вашингтон)

79 455

12

Окснард —Таузенд-Оукс — Вентура (штат Калифорния)

78 481

13

Боулдер (штат Колорадо)

78 348

14

Санта-Барбара — Санта-Мария (штат Калифорния)

78 173

15

Хартфорд — Уэст-Хартфорд — Ист-Хартфорд (штат Коннектикут)

77 187

16

Дарем (штат Северная Каролина)

77 132

17

Салинас (штат Калифорния)

77 086

18

Нью-Хейвен (штат Коннектикут)

76 826

19

Филадельфия — Камден — Уилмингтон (штаты Пенсильвания, Нью-Джерси, Делавэр, Мэриленд)

76 694

20

Анкоридж (Аляска)

76 612

Источники: Министерство труда США; Бюро трудовой статистики; данные опроса об уровне занятости за 2010 г. Режим доступа: http://www.bls.gov/oes/. Анализ выполнен Шарлоттой Мелландер.

Креативный класс распределен неравномерно и по штатам. На рис. 11.3 показано распределение креативного класса по 50 штатам и округу Колумбия. Табл. 11.3 содержит данные по десяти штатам с наибольшей долей креативного класса в общей численности работающего населения и десяти штатам с наименьшей долей. Первое место занимает округ Колумбия — на него приходится 57,8 процента креативного класса в общей численности рабочей силы. Это вполне закономерно, поскольку округ Колумбия — это небольшой географический район с высококвалифицированной рабочей силой. Второе место занимает штат Массачусетс, в котором к креативному классу относится четверо из десяти работающих (39 процентов); далее следуют Мэриленд, Коннектикут и Вирджиния. Завершают первую десятку Колорадо, Нью-Гэмпшир, Нью-Йорк, Вашингтон и Миннесота. Невада — штат с наименьшей долей креативного класса (24,2 процента). К штатам с наименьшей концентрацией креативного класса относятся также Миссури, Западная Вирджиния, Северная и Южная Дакота, Вайоминг, Миссисипи, Арканзас, Луизиана, Индиана и Южная Каролина.

Рис. 11.3. Уровень заработной платы креативного класса по штатам, 2010 год

Источники: Министерство труда США; Бюро трудовой статистики; данные опроса об уровне занятости за 2010 г. Режим доступа: http://www.bls.gov/oes/. Анализ выполнен Кевином Столариком, карта составлена Зарой Матесон.

Таблица 11.3. Штаты с наибольшей и наименьшей концентрацией креативного класса, 2010 год

Место в рейтинге

Штат

Доля креативного класса, %

Десять штатов с наибольшей долей креативного класса

1

Округ Колумбия

57,8

2

Массачусетс

39,0

3

Мэриленд

38,0

4

Коннектикут

37,0

5

Вирджиния

36,4

6

Колорадо

35,9

7

Нью-Гэмпшир

34,8

8

Нью-Йорк

34,7

9

Вашингтон

34,7

10

Миннесота

34,6

Десять штатов с наименьшей долей креативного класса

41

Южная Каролина

28,5

42

Индиана

28,4

43

Луизиана

28,2

44

Южная Дакота

28,1

45

Арканзас

28,1

46

Миссисипи

27,5

47

Вайоминг

27,4

48

Северная Дакота

27,4

49

Западная Вирджиния

27,3

50

Миссури

27,1

51

Невада

24,2

Источники: Министерство труда США; Бюро трудовой статистики; данные опроса об уровне занятости за 2010 г. Режим доступа: http://www.bls.gov/oes/. Анализ выполнен Кевином Столариком.

Концентрация креативного класса по округам носит еще более выраженный характер (рис. 11.4). Округ — это географическая единица меньшего размера, чем городская агломерация: в США 3142 административных округа и всего 366 городских агломераций (многие из которых охватывают территорию разных округов). В 1999 году в моем распоряжении были только данные по агломерациям, но за прошедший период исследователи Дэвид Макгранахан и Тимоти Воян, а также мой коллега Кевин Столарик составили график распределения креативного класса по административным округам на основании данных «Исследования американских сообществ».

Рис. 11.4. Распределение креативного класса по округам, 2010 год

Источники: Министерство труда США; Бюро трудовой статистики; данные опроса об уровне занятости за 2010 г. Режим доступа: http://www.bls.gov/oes/. Анализ выполнен Кевином Столариком, карта составлена Зарой Матесон.

Первое место во всей стране по концентрации креативного класса занимает округ Лос-Аламос, в котором находится знаменитая лаборатория с таким же названием. Доля креативного класса в общей численности работающего населения этого округа составляет почти 70 процентов (табл. 11.4). К числу округов с высокой концентрацией креативного класса (более 44 процентов) относится округ Колумбия и соседние округа: Арлингтон, Фэрфакс и Лауден, Хауард и Монтгомери, Калавао, Нью-Йорк (в который входит также Манхэттен), Картер, Сан-Франциско и расположенный поблизости Марин, а также Дуглас, рядом с Денвером, Мидлсекс, в который входят Кембридж и другие пригороды Бостона, а также округ Ориндж, где находятся Чапел-Хилл и Университет Северной Каролины. В то же время в округе, занимающем последнее место в рейтинге, на долю креативного класса приходится менее 10 процентов от общей численности работающего населения, а еще в 200 округах к креативному классу относится только каждый пятый работник.

Таблица 11.4. Двадцать округов США с самой высокой концентрацией креативного класса, 2010 год

Округ

Доля креативного класса, %

Лос-Аламос (штат Нью-Мексико)

65,9

Арлингтон (штат Вирджиния)

60,8

Фолс-Черч (штат Вирджиния)

58,9

Колумбия

53,7

Калавао (штат Гавайи)

52,5

Александрия (штат Вирджиния)

53,4

Нью-Йорк (штат Нью-Йорк)

51,9

Фэрфакс (штат Вирджиния)

51,8

Хауард (штат Мэриленд)

51,6

Лауден (штат Вирджиния)

50,9

Монтгомери (штат Мэриленд)

51,0

Город Фэрфакс (штат Вирджиния)

48,2

Картер (штат Монтана)

47,0

Сан-Франциско (штат Калифорния)

46,2

Албемарл (штат Вирджиния)

45,3

Дуглас (штат Колорадо)

44,4

Мидлсекс (штат Массачусетс)

45,1

Йорк (штат Вирджиния)

44,9

Марин (штат Калифорния)

44,5

Ориндж (штат Северная Каролина)

44,1

Примечание. В список также включены города, которые Бюро переписи населения США приравнивает к округам.

Источники: Министерство труда США; Бюро трудовой статистики; данные опроса об уровне занятости за 2010 г.; данные «Исследования американских сообществ», 2005–2010 гг. Режим доступа: http://www.bls.gov/oes/. Анализ выполнен Кевином Столариком.

В первом издании книги креативный класс рассматривался в целом и был разделен на две основные группы: суперкреативное ядро и креативные специалисты. За прошедший период мы с коллегами выполнили дифференциацию креативного класса или его профессиональных групп на более мелкие категории. Мой как всегда практичный коллега Лу Мусанте придумал для обозначения этих категорий акроним TAPE (technology — технологии, arts — искусство, professional — специалисты, eds and meds workers — работники сферы образования и здравоохранения). За период, прошедший с момента публикации первого издания книги, нам удалось разделить креативный класс на ключевые сегменты и определить, в каких регионах преобладает каждый из них (рис. 11.5 и табл. 11.5).

Рис. 11.5. Основные подгруппы креативного класса, 2010 год

Источники: Министерство труда США; Бюро трудовой статистики; данные опроса об уровне занятости за 2010 г. Режим доступа: http://www.bls.gov/oes/. Анализ выполнен Кевином Столариком, карта составлена Зарой Матесон.

Таблица 11.5. Пять крупных агломераций с самой высокой концентрацией креативного класса по основным подгруппам, 2010 год

Подгруппы креативного класса

Доля в общей численности рабочей силы, %

Работники научной и технологической сфер

Сан-Хосе — Саннивейл — Санта-Клара (штат Калифорния)

17,0

Хантсвилл (штат Алабама)

16,5

Боулдер (штат Колорадо)

14,5

Фрамингем (штат Массачусетс)

13,4

Лоуэлл — Биллерика — Челмсфорд (штаты Массачусетс и Нью-Йорк)

13,0

Специалисты в области искусства, культуры и СМИ

Лос-Анджелес — Лонг-Бич — Глендейл (штат Калифорния)

3,4

Нью-Йорк — Уайт-Плейнс — Уэйн (штаты Нью-Йорк и Нью-Джерси)

2,8

Сан-Франциско — Сан-Матео — Редвуд-Сити (штат Калифорния)

2,7

Вашингтон — Арлингтон — Александрия (округ Колумбия, штаты Вирджиния, Мэриленд, Западная Вирджиния)

2,4

Бостон — Кембридж — Куинси (штат Массачусетс)

2,2

Специалисты в области профессиональных услуг

Вашингтон — Арлингтон — Александрия (округ Колумбия, штаты Вирджиния, Мэриленд, Западная Вирджиния)

23,1

Сан-Франциско — Сан-Матео — Редвуд-Сити (штат Калифорния)

20,6

Бриджпорт — Стэмфорд — Норуолк (штат Коннектикут)

20,2

Трентон — Юинг (штат Нью-Джерси)

18,8

Таллахасси (штат Флорида)

18,8

Работники сферы образования и здравоохранения

Итака (штат Нью-Йорк)

29,6

Гейнсвилл (штат Флорида)

22,1

Атенс — округ Кларк (штат Джорджия)

21,1

Рочестер (штат Миннесота)

21,0

Энн-Арбор (штат Мичиган)

21,0

Источники: Министерство труда США; Бюро трудовой статистики; данные опроса об уровне занятости за 2010 г.; Бюро переписи населения США; данные «Исследования американских сообществ», 2005–2010 гг. Режим доступа: http://www.bls.gov/oes/. Анализ выполнен Кевином Столариком.

Работники сферы технологий. Сан-Хосе, Хантсвилл и Боулдер лидируют в категориях «наука» и «технология»; Большой Вашингтон, Сиэтл и Бостон тоже могут похвастать высокой концентрацией работников в области высоких технологий.

Работники сферы искусства. Лос-Анджелес, Нью-Йорк, Сан-Франциско, Вашингтон и Бостон занимают первые места по количеству работников в таких областях, как искусство, культура, СМИ и индустрия развлечений.

Специалисты в области профессиональных услуг. В Вашингтоне, Сан-Франциско, Бриджпорте и Хартфорде, а также в Трентоне наблюдается самая высокая концентрация консультантов в области бизнеса, менеджмента, финансов и права.

Работники сферы образования и здравоохранения. Вполне закономерно, что в этой категории лидируют университетские города: Итака, где находится Корнелльский университет; Гейнсвилл (Университет Флориды); Атенс (Университет Джорджии); Рочестер, где расположена клиника Мэйо; Энн-Арбор (Мичиганский университет). Среди крупных городских агломераций самая высокая концентрация представителей этих профессий в Рочестере, Буффало, в агломерации Нассау-Саффолк, Бостоне и Провиденсе.

Нам удалось определить, какие из этих ключевых групп креативного класса больше всего способствуют региональному развитию. Самый большой объем производства и наиболее высокая заработная плата приходятся на три группы: работников сферы технологий, специалистов в области профессиональных услуг, а также работников искусства и культуры [1]. Вывод по поводу профессий в сфере искусства и культуры особенно интересен: здесь наблюдается самый высокий коэффициент корреляции с уровнем заработной платы. Многие объясняют это тем, что искусство связано с богатством: у богатейших регионов и городов больше денег, которые они могут вкладывать в искусство, поэтому там больше людей, занимающихся им. Возможно, так и было в прошлом, но сейчас этот процесс носит двусторонний характер. Эмпирические данные говорят о том, что профессии из области искусства, дизайна и индустрии развлечений — самые важные источники дохода и благосостояния регионов.

Многие регионы, где значительно сократилось количество рабочих мест в сфере производства, перестроили свою экономику вокруг здравоохранения и образования. В Рочестере и Буффало, так же как и в Детройте, Кливленде, Сент-Луисе и Питсбурге, самые крупные работодатели — колледжи, университеты и больницы. Можно было бы предположить, что такая ситуация пойдет этим регионам на пользу, поскольку это обеспечивает стабильное предложение рабочих мест для местных жителей и серьезную основу для дальнейшего роста. Однако данные наших исследований свидетельствуют, что высокая концентрация рабочих мест в области здравоохранения и образования вносит не такой уж большой вклад в увеличение объема доходов соответствующих регионов. В действительности мы обнаружили, что чем больше доля работников здравоохранения и образования в регионе, тем ниже в нем уровень прибыли и дохода. А чем больше доля креативного класса в этой сфере, тем ниже уровень заработной платы в регионе. Чем это можно объяснить? Прежде всего тем, что здравоохранение и образование в таких регионах монополизируют рынок труда: спрос на ее работников настолько высок, что в регионе остается ограниченный резерв специалистов, которым нужна работа. Подобно полиции и пожарной охране, медицинские и учебные учреждения — важнейшие элементы жизни любого сообщества. Какая-то часть рабочей силы каждого города обязательно должна быть выделена для работы в подобных учреждениях и организациях. Однако, если не считать плату за обучение, поступающую из-за пределов штата, а также гранты правительства на проведение научных исследований, эти отрасли приносят сравнительно мало денег извне. И все же профессии в таких областях, как научный менеджмент, инженерное дело и даже искусство и культура, обеспечивают производство продуктов, которые можно продавать далеко за пределами региона.

Согласно результатам исследования, которое провели в 2011 году экономисты Джайсон Абел и Тодд Гейб, профессии креативного класса также отличаются высоким уровнем кластеризации и концентрации. Особенно это касается профессий, у представителей которых наибольший уровень заработной платы в регионе — в частности, речь идет о художниках, сотрудниках СМИ, ученых, социологах, IT-специалистах, экологических дизайнерах и инженерах [2]. Чем выше концентрация этих специалистов в том или ином регионе, тем выше в нем уровень заработной платы.

Мои собственные исследования позволили обнаружить аналогичную характеристику креативного класса. Проанализировав зависимость между уровнем заработной платы и численностью населения городской агломерации, мы с Шарлоттой Мелландер пришли к следующему выводу: в регионах, где рынок труда насчитывал около 120 тысяч работников, заработная плата рабочего класса превышала средний показатель по стране, а затем оставалась на неизменном уровне. Однако в случае креативного класса предельное количество работников, после которого заработная плата превышала средний показатель по стране, было намного выше — около миллиона, если речь идет о специалистах в области бизнеса, ученых и инженерах, а также более 1,5 миллиона, когда речь идет о профессиях в сфере искусства, культуры и индустрии развлечений. Другими словами, «критическая масса», при которой уровень заработной платы креативного класса повышается, почти в десять раз больше, чем в производственной сфере. Следовательно, чем больше масштаб креативной экономики, тем лучше она развивается.

Мы уже видели, что представители креативного класса получают достаточно большое вознаграждение, даже с учетом уровня образования. Следует отметить, что значения этого показателя отличаются в разных регионах. В ходе своего замечательного исследования Гейб выделил ключевые факторы, определяющие более высокую оплату труда представителей креативного класса [3]. Он попытался найти ответ на вопрос, происходит ли это за счет других креативных работников той же отрасли или это можно объяснить взаимодействием с другими креативными работниками того же региона? В ходе исследования не было найдено доказательств наличия положительной связи между более высокой платой за креативность и отраслевыми особенностями — другими словами, долей креативных работников в той же отрасли или том же секторе экономики. Кроме того, было обнаружено, что повышение продуктивности посредством использования творческого потенциала работников сводится на нет в случае более высокой оплаты за счет других креативных работников, выпускающих такую же продукцию или предоставляющих такие же услуги. Тем не менее Гейб нашел доказательства того, что более высокая оплата труда представителей креативного класса находится в прямой зависимости от доли креативных работников в регионе. Иначе говоря, отдача от креативности выше в регионах с более развитой креативной экономикой. По результатам исследования был сделан вывод: поскольку доля представителей креативного класса в общей численности работающего населения городской агломерации чаще всего имеет положительную корреляцию с диверсификацией креативной экономики данного региона и отрицательную корреляцию с долей учителей, это означает, что более высокая оплата труда креативного класса зависит от сочетания таких факторов, как разнообразие творческой работы, взаимодействие с другими креативными специалистами и «перетекание знаний» в пределах креативного класса. И еще это означает относительно неблагоприятное положение работников сферы образования в регионах с крупной и процветающей креативной экономикой.

Зоны высокой концентрации рабочего класса

На протяжении длительного периода в США наблюдается сокращение доли рабочего класса в общей численности работающего населения. Другими словами, высокооплачиваемой работы, позволяющей содержать семью, в таких отраслях, как производство, техническое обслуживание и монтаж оборудования, а также строительство, транспорт и другие смежные области, становится все меньше и меньше. Когда я работал над первым изданием книги, на рабочий класс приходилась довольно большая доля рабочих мест (от 40 до 50 процентов) в Элкхарте, Декейтере, Форт-Смите, Хикори и Хуме. К рабочему классу относились примерно трое из десяти работников не только в старых промышленных агломерациях, таких как Милуоки, Буффало и Детройт, но и в Нэшвилле, Луисвилле, Шарлотте и Солт-Лейк-Сити.

На рисунке 11.6 показано распределение рабочего класса по городским агломерациям США по состоянию на 2010 год.

Рис. 11.6. Распределение рабочего класса по городским агломерациям, 2010 год

Источники: Министерство труда США; Бюро трудовой статистики; данные опроса об уровне занятости за 2010 г. Режим доступа: http://www.bls.gov/oes/. Анализ выполнен Кевином Столариком, карта составлена Зарой Матесон.

Совершенно очевидно, что экономический кризис привел к значительному сокращению его численности даже в центрах максимального сосредоточения. Так, доля рабочего класса в агломерации Элкхарт — Гошен (штат Индиана) сократилась с 55 процентов в 1999 году до 46 процентов в 2010-м. В крупных городских агломерациях численность рабочих уменьшилась еще больше. Самая высокая концентрация рабочего класса обнаружена в Мемфисе — 26,2 процента, Луисвилле — 26,1 процента и Хьюстоне — 24,4 процента, где на него приходится примерно каждое четвертое рабочее место. Сейчас в некогда крупных промышленных центрах, таких как Кливленд, Детройт и Питсбург, только каждый пятый работник принадлежит к рабочему классу.

Таблица 11.6. Двадцать городских агломераций США с самой высокой концентрацией рабочего класса, 2010 год

Городская агломерация

Доля рабочего класса, %

Элкхарт (штат Индиана)

46,0

Долтон (штат Джорджия)

45,6

Паскагула (штат Луизиана)

39,7

Хума — Байю-Кейн — Тибодо (штат Луизиана)

39,0

Морристаун (штат Теннесси)

38,4

Декейтер (штат Алабама)

37,1

Форт-Смит (штаты Арканзас — Оклахома)

36,1

Хикори — Моргантон — Ленуар (штат Северная Каролина)

35,3

Одесса (штат Техас)

34,4

Колумбус (штат Индиана)

34,3

Холланд — Гранд-Хейвен (штат Мичиган)

34,2

Лонгвью — Келсо (штат Вашингтон)

33,3

Гейнсвилл (штат Джорджия)

33,3

Декейтер (штат Иллинойс)

33,2

Джоплин (штат Миссури)

32,9

Фармингтон (штат Нью-Мексико)

32,6

Харрисонберг (штат Вирджиния)

32,5

Ошкош — Нина (штат Висконсин)

32,5

Спартанберг (штат Южная Каролина)

32,4

Шебойган (штат Висконсин)

32,4

Источники: Министерство труда США; Бюро трудовой статистики; данные опроса об уровне занятости за 2010 г.; Бюро переписи населения США; данные «Исследования американских сообществ», 2005–2010 гг. Режим доступа: http://www.bls.gov/oes/. Анализ выполнен Кевином Столариком.

В первом издании книги приведены данные, касающиеся рабочего класса в целом. В настоящее время к этому классу относится примерно каждый пятый работник (20,5 процента), однако доля производственных рабочих гораздо меньше — немногим более чем один из 20 (6 процентов). Вполне естественно, что в регионах с высокой концентрацией производственных рабочих больше и доля рабочего класса в целом. Как правило, это небольшие регионы, расположенные в основном на Юге и Северо-Западе США. Есть только один регион, где доля производственных рабочих составляет 30 процентов от общей численности рабочей силы, и еще один, где эта доля больше 25 процентов (рис. 11.7 и табл. 11.7). Во всех остальных регионах доля производственных рабочих составляет не более чем пятую часть от общей численности рабочей силы.

Рис. 11.7. Распределение производственных рабочих по городским агломерациям, 2010 год

Источники: Министерство труда США; Бюро трудовой статистики; данные опроса об уровне занятости за 2010 г. Режим доступа: http://www.bls.gov/oes/. Анализ выполнен Кевином Столариком, карта составлена Зарой Матесон.

Таблица 11.7. Двадцать городских агломераций США с самой высокой концентрацией производственных рабочих, 2010 год

Место в рейтинге

Городская агломерация

Доля производственных рабочих, %

1

Элкхарт (штат Индиана)

30,3

2

Долтон (штат Джорджия)

25,8

3

Хикори — Моргантон — Ленуар (штат Северная Каролина)

19,5

4

Морристаун (штат Теннесси)

18,3

5

Колумбус (штат Индиана)

18,3

6

Шебойган (штат Висконсин)

17,6

7

Холланд — Гранд-Хейвен (штат Мичиган)

17,4

8

Ошкош — Нина (штат Висконсин)

16,5

9

Спартанберг (штат Южная Каролина)

16,3

10

Декейтер (штат Алабама)

16,3

11

Кливленд (штат Теннесси)

16,2

12

Декейтер (штат Иллинойс)

15,9

13

Гейнсвилл (штат Джорджия)

15,1

14

Расин (штат Висконсин)

15,0

15

Форт-Смит (штаты Арканзас, Оклахома)

14,8

16

Андерсон (штат Южная Каролина)

14,8

17

Батл-Крик (штат Мичиган)

14,8

18

Логан (штаты Юта, Айдахо)

14,5

19

Уосо (штат Висконсин)

14,3

20

Флоренс — Масл-Шолс (штат Алабама)

13,9

Источники: Министерство труда США; Бюро трудовой статистики; данные опроса об уровне занятости за 2010 г.; Бюро переписи населения США; данные «Исследования американских сообществ», 2005–2010 гг. Режим доступа: http://www.bls.gov/oes/. Анализ выполнен Шарлоттой Мелландер.

Еще более поразительно, насколько сократилась доля промышленного производства и рабочих в более крупных регионах, которые в свое время были оплотом промышленного могущества США. В частности, доля производственных рабочих составляет всего 10 процентов в Милуоки и Янгстауне. На них приходится всего 8–9 процентов от общей численности рабочей силы в Толедо, Акроне и Кливленде, а также в Скрантоне, которые достигли высокого уровня развития в индустриальную эпоху. Это почти такой же показатель, что и в Напе — в действительности в этом солнечном центре виноделия и туризма производственных рабочих даже больше, чем в Гэри. Их доля еще меньше в таких регионах, как Дейтон, Детройт, Аллентаун, а также Сиракьюс, Рочестер и Буффало, — во всех этих регионах концентрация производственных рабочих еще меньше, чем в Огасте или Эшвилле. В моем родном Питсбурге, который был когда-то душой черной металлургии США, на долю производственных рабочих приходится всего 5,7 процента от общей численности рабочей силы — почти столько же, сколько в Юджине, Энн-Арборе и Чарлстоне.

Неудивительно, что американские рабочие из области промышленности считают, что их отодвинули в сторону — так и есть на самом деле. Через десять лет после начала нового тысячелетия и через три года после того, как разразился самый тяжелый экономический кризис со времен Великой депрессии, американская тяжелая промышленность и люди, обеспечивавшие ее работу, все чаще оказываются на обочине жизни. Сейчас мы живем в эпоху экономического рассвета, предвещающего прекрасный новый день для креативного класса — и длинную, темную ночь для рабочего и обслуживающего классов.

Центры сосредоточения обслуживающего класса

С точки зрения количества обслуживающий класс — самый большой, к нему принадлежат 46 процентов американцев. В 1999 году, когда я работал над первым изданием книги, наиболее крупным центром сосредоточения обслуживающего класса был Лас-Вегас, где на профессии в сервисной сфере приходилось 60 процентов от общей численности работающего населения. В то время доля обслуживающего класса составляла не менее половины рабочей силы в 50 городских агломерациях, в том числе в Уэст-Палм-Бич, Орландо, Майами, Нейплсе, Форт-Майерсе, Дейтона-Бич, Панама-Сити и Сарасоте, Мертл-Бич, а также в городах на полуострове Кейп-Код. Мало какие из этих мест могли похвастать существенной концентрацией креативного класса, если не считать тех его представителей, которые проводили там отпуск. На обслуживающий класс приходилась также большая доля от общей численности работающего населения в регионах, весьма далеких от статуса туристической Мекки — например, в таких городах, как Шривпорт, Рапид-Сити и Су-Фолс, Бисмарк и Гранд-Форкс, Питсфилд, Ютика, Чико, а также Виктория, Ларедо, Киллин и Лаббок. Тогда я написал, что трудно представить себе экономическое и социальное будущее этих регионов, не имеющих развитой туристической инфраструктуры.

На рисунке 11.8 представлено распределение обслуживающего класса по городским агломерациям США. Такие туристические направления, как Мертл-Бич, Оушн-Сити, Атлантик-Сити, Пунта-Горда и Нейплс, а также Лас-Вегас, по-прежнему возглавляют список. Но в этом списке также присутствуют регионы, не представляющие интереса с точки зрения туризма — Ларедо, Браунсвилл и Макаллен (табл. 11.8). Как и прежде, в этих местах наименее устойчивая и наиболее уязвимая экономика.

Рис. 11.8. Распределение обслуживающего класса по городским агломерациям, 2010 год

Источники: Министерство труда США; Бюро трудовой статистики; данные опроса об уровне занятости за 2010 г. Режим доступа: http://www.bls.gov/oes/. Анализ выполнен Кевином Столариком, карта составлена Зарой Матесон.

Таблица 11.8. Двадцать городских агломераций США с самой высокой концентрацией обслуживающего класса, 2010 год

Городская агломерация

Доля рабочего класса, %

Мертл-Бич — Конуэй — Норт-Мертл-Бич (штат Южная Каролина)

64,9

Оушн-Сити (штат Нью-Джерси)

62,7

Атлантик-Сити (штат Нью-Джерси)

62,0

Пунта-Горда (штат Флорида)

60,9

Нейплс — Марко-Айленд (штат Флорида)

59,3

Лас-Вегас — Парадайз (штат Невада)

59,1

Ларедо (штат Техас)

58,3

Браунсвилл — Харлинген (штат Техас)

57,9

Кейп-Корал — Форт-Майерс (штат Флорида)

57,3

Делтон — Дейтона-Бич — Ормонд-Бич (штат Флорида)

57,2

Окала (штат Флорида)

57,1

Мизула (штат Монтана)

56,3

Барнстейбл (штат Массачусетс)

56,1

Довер (штат Делавэр)

55,9

Панама-Сити — Линн-Хейвен (штат Флорида)

55,7

Питсфилд (штат Массачусетс)

55,7

Макаллен — Эдинбург — Фарр (штат Техас)

55,6

Себастиан — Веро-Бич (штат Флорида)

55,3

Норидж — Нью-Лондон (штат Коннектикут)

55,0

Джексонвилл (штат Северная Каролина)

54,8

Источники: Министерство труда США; Бюро трудовой статистики; данные опроса об уровне занятости за 2010 г.; Бюро переписи населения США; данные «Исследования американских сообществ», 2005–2010 гг. Режим доступа: http://www.bls.gov/oes/. Анализ выполнен Кевином Столариком.

Роль навыков

Одним из самых интересных достижений за период, прошедший с момента выхода первого издания книги, стала возможность точнее определить базовые навыки, свойственные креативному и другим классам, что позволило нам провести более тонкие различия между ними и собрать более точные статистические данные. Это стало возможным благодаря базе данных Occupational Information Network (O*NET) [4], которая содержит подробнейшую информацию о совокупности и уровне навыков по более чем 800 видам деятельности. На основании этих данных мы с коллегами, а также несколько других групп исследователей, попытались определить базовые навыки, лежащие в основе работы представителей креативного класса, а также других видов трудовой деятельности. Кроме того, мы составили схему экономической отдачи от применения этих ключевых навыков и карту их распределения по экономическому ландшафту США.

Существует три основных типа навыков. Первый тип — те, с которыми знаком каждый из нас, а именно базовые физические навыки, связанные с выполнением обычной работы. К этой категории относится зрительно-моторная координация, сила и ловкость. Второй тип связан с работой креативного класса. Один из таких навыков (когнитивный) вполне очевиден: это способность усваивать знания, обрабатывать информацию и решать задачи. Ряд авторов, от Питера Друкера до Роберта Райха и Чарльза Мюррея [5], считают эту базовую интеллектуальную и аналитическую способность ключевым навыком, лежащим в основе экономики знаний.

Однако существует еще и третий тип навыков, которые не всегда понимают правильно (и о них даже говорят не так уж часто), но которые все же играют очень важную роль. В базе данных Бюро трудовой статистики навыки этой категории определяются как «способности, использующиеся для работы над достижением поставленных целей вместе с другими людьми». Мы с коллегами назвали их социальными навыками, или, если говорить точнее, социальным интеллектом. К числу самых важных качеств, определяющих наличие таких навыков, относятся проницательность, способность поддерживать коммуникацию с другими людьми, лидерские качества, осознанность и тому подобное. Все эти качества — нечто большее, чем просто человеческие навыки. Возможно, для того чтобы работать барменом, продавцом и официантом, необходимы общительность и приятные манеры, но не социальный интеллект. Высокий уровень социальных навыков подразумевает способность находить нужных людей для реализации проекта, умение убеждать, социальная восприимчивость, способность помогать другим людям развиваться и чувство сопереживания. Все эти качества относятся к числу лидерских, необходимых для того, чтобы осуществлять перемены, мобилизовывать ресурсы, создавать эффективные организации и открывать новые компании. Социальные и аналитические навыки дополняют друг друга — в действительности самая высокооплачиваемая работа (и самая сильная экономика) требуют наличия исключительных навыков обеих категорий.

Даже беглый анализ зависимости между этими навыками и уровнем дохода показывает, какой путь развития прошла американская экономика после индустриальной эпохи и насколько приблизилась эпоха креативной экономики. Доход представителей профессий, которые находятся в верхнем квартиле аналитических навыков, в среднем на 25 600 долларов больше, чем представителей профессий нижнего квартиля; доход представителей профессий, попадающих в верхний квартиль социальных навыков, на 34 600 долларов выше, чем представителей профессий последнего квартиля. Однако доход профессионалов верхнего квартиля физических навыков на 13 600 долларов ниже, чем у тех, чья специальность требует минимального набора физических навыков. Это не значит, что отдельный строительный рабочий будет зарабатывать меньше по мере совершенствования своих навыков — совсем наоборот. Однако, выбрав профессию, в которой необходимы в основном физические навыки, работники, по большому счету, отделяют себя от более динамичных и высокооплачиваемых секторов экономики.

Еще больше впечатляет территориальное распределение всех этих навыков, установленное в ходе ряда интересных исследований, которые провели экономисты Университета Торонто Уильям Стрейндж, Мариджи Баколод и Бернардо Блум, а также специалист по экономической географии Аллен Скотт из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и моя команда [6]. Профессии, требующие физических навыков, сосредоточены в небольших и средних городских агломерациях — промышленных центрах с относительно дешевой землей для размещения производственных мощностей. В таких местах мало рабочих мест, где нужны аналитические способности, — подобные места сосредоточены в более крупных городских агломерациях, что говорит о преимуществах тесного взаимодействия между образованными людьми с высоким уровнем интеллекта. Профессии, в которых требуются развитые социальные навыки, в наибольшей степени сконцентрированы в самых крупных городских агломерациях. На самом деле важность таких навыков увеличивается по мере роста масштаба и сложности местной экономики. Эти исследования помогли нам понять, что движущая сила роста городов — это не только накопление знаний или когнитивные способности, но и дальнейшая концентрация в одном месте людей, обладающих развитым социальным интеллектом. Такая кластеризация социального интеллекта повышает качество сочетания и перестановки различных вариантов развития событий, лежащих в основе процесса инноваций и экономического роста. В этом смысле города подобны мозгу человека: их рост и развитие требуют формирования все более плотной сети синаптических связей.

Мы уже знаем, что в городах и городских агломерациях с высокой концентрацией человеческого капитала наблюдается высокий уровень процветания. Однако интеллектуальные ресурсы — только один из факторов успеха. Гораздо важнее умение организовать и сфокусировать весь этот интеллект, способность вдохновить разрозненные группы людей и сосредоточить их внимание на достижении общей цели, убедить венчурных капиталистов в необходимости поддержки продукта, а инвесторов — в целесообразности покупки акций компании. Города — не просто место обитания умных людей, это еще и благоприятная среда, в которой устанавливаются связи, формируются сети и возникают новые оригинальные комбинации. Социальные навыки были в полной мере присущи Стиву Джобсу. Безусловно, он был умным человеком, хотя из-за того, что в свое время был отчислен из колледжа, не попал бы под стандартное определение человеческого капитала. Тем не менее не аналитические способности сделали Джобса тем, кем он был. Прежде всего он умел устанавливать контакты с людьми и привлекать ресурсы — а это два важнейших качества предпринимателя. Осматривая знаменитую лабораторию PARC компании Xerox, он обнаружил различные компоненты для создания персонального компьютера — их только нужно было собрать в единое целое. Он обратился к Стиву Возняку и другим специалистам, которые должны были помочь ему в этом, а также привлек венчурные инвестиции, чтобы все оплатить. Помимо когнитивных способностей и знаний у Джобса были качества, развитию которых способствует жизнь в городах, — социальные навыки, или навыки построения отношений, необходимые для истинных инноваций и созидательного разрушения.

Креативный класс обеспечивает много преимуществ городам, агломерациям и регионам, но распределены они неравномерно. В 2002 году корреляция между долей креативного и рабочего классов в городских агломерациях была отрицательной; коэффициент корреляции уже тогда был довольно высоким и все еще увеличивается, что свидетельствует о том, что разные классы продолжают группироваться в разных региональных центрах [7]. Эта закономерность выходит за рамки расовой принадлежности, национальности и сексуальной ориентации. Представители креативного класса с разным происхождением все больше сосредоточиваются в городских агломерациях одних и тех же типов. Возможно, больше афроамериканцев из креативного класса стремятся в Вашингтон и Атланту, а больше гомосексуалистов — в Сан-Франциско, но важно не это: все они стремятся в регионы с высокой концентрацией себе подобных. По всей вероятности, новый принцип территориального распределения классов может повлечь за собой новую форму сегрегации, которая отличается от деления на расы или старого раскола между обитателями центральных районов города и его окраин, что может представлять еще более серьезную угрозу для национального единства. За прошедшие десять лет, особенно после наступления экономического кризиса 2008 года, эта тенденция только укрепилась.

Глава 12

Технологии, талант, толерантность: три «Т» экономического развития

Понимание новой экономической географии креативности и ее положительного влияния на экономические результаты заключается в трех факторах, которые я называю тремя «Т» экономического развития: технологии, талант и толерантность. Каждый из них — необходимое, но не достаточное условие процветания: чтобы обеспечить истинные инновации и устойчивое экономическое развитие, необходимо наличие всех трех факторов. Концепция трех «Т» объясняет, почему некоторым городам не удается добиться высокого уровня развития, несмотря на большой резерв технологий и университетов мирового уровня: они не были достаточно толерантными и открытыми, чтобы привлечь и удержать лучших креативных специалистов. Взаимозависимость трех «Т» также объясняет, почему другие города не добиваются успеха, хотя в них созданы все условия для жизни: им не хватает необходимой технологической базы. Самые успешные города сводят эти три фактора воедино. Совокупность трех «Т» образует сводный индекс креативности, обновленная версия которого представлена в конце этой главы.

Технологии

Первый и наименее дискуссионный фактор из трех «Т» — технологии. Экономисты уже давно сошлись во мнении, что это ключевой фактор роста. Сначала Карл Маркс, а затем Йозеф Шумпетер осознали, что именно развитие технологий позволяет капитализму постоянно меняться. «Капитализм не только не является, но и не может быть неизменным», — писал Шумпетер в 1942 году. Профессор Массачусетского технологического института Роберт Солоу получил Нобелевскую премию за работу, в которой назвал технологии движущим фактором экономического роста. Самые разные технологии — от новых изобретений (таких как компьютерные программы, робототехника и биотехнология) до усовершенствования производственных систем и процессов — повышают эффективность и продуктивность экономики и общества [1].

На рисунке 12.1 показаны городские агломерации США и соответствующее значение обновленного индекса технологий. Это сводный индекс, рассчитанный на основе индекса специализации в сфере высоких технологий, который составляет Институт Милкена, а также еще двух показателей регионального инновационного процесса: количества патентов на душу населения и среднегодового темпа увеличения количества патентов.

Рис. 12.1. Индекс технологий по городским агломерациям, 2010 год

Источник: Анализ выполнен Кевином Столариком, карта составлена Зарой Матесон.

Начиная с 1970-х годов Кремниевая долина, где расположены ведущие компании в области передовых технологий, от Intel, Apple и Cisco до Google и Facebook, а также крупнейшие в мире центры венчурного капитала, считается средоточием технологических инноваций и предпринимательства. Однако рассчитанный в 2010 году индекс технологий свидетельствует о том, что Кремниевая долина уступила лидерство Большому Сиэтлу, где расположены Microsoft, Amazon и многие другие влиятельные игроки этого рынка. Сан-Хосе занимает второе место, после него следует агломерация Сан-Франциско, укрепляющая свои позиции по мере того, как все больше ключевых специалистов и высокотехнологичных компаний отдают предпочтение городской среде (эта тема рассматривается подробнее в главе 15).

Таблица 12.1. Двадцать городских агломераций США с самым высоким индексом передовых технологий, 2010 год

Место в рейтинге

Городская агломерация

Индекс технологий

1

Сиэтл — Такома — Белвью (штат Вашингтон)

0,996

2

Сан-Хосе — Саннивейл — Санта-Клара (штат Калифорния)

0,993

3

Сан-Франциско — Окленд — Фримонт (штат Калифорния)

0,976

4

Портленд — Ванкувер — Бивертон (штат Орегон)

0,956

5

Остин — Раунд-Рок (штат Техас)

0,955

6

Роли — Кэри (штат Северная Каролина)

0,952

7

Сан-Диего — Карлсбад — Сан-Маркос (штат Калифорния)

0,945

8

Дарем (штат Северная Каролина)

0,940

9

Бостон — Кембридж — Куинси (штаты Массачусетс, Нью-Гэмпшир)

0,933

10

Боулдер (штат Колорадо)

0,920

11

Берлингтон — Южный Берлингтон (штат Вермонт)

0,918

12

Тусон (штат Аризона)

0,912

13

Прово — Орем (штат Юта)

0,909

14

Корваллис (штат Орегон)

0,898

15

Хантсвилл (штат Алабама)

0,894

16

Покипси — Ньюберг — Мидлтаун (штат Нью-Йорк)

0,893

17

Миннеаполис — Сент-Пол — Блумингтон (штаты Миннесота и Вайоминг)

0,891

18

Мэдисон (штат Вайоминг)

0,891

19

Окснард — Саузенд Оукс — Вентура (штат Калифорния)

0,886

20

Манчестер — Нашуа (штат Нью-Гэмпшир)

0,885

Источник: анализ выполнен Кевином Столариком.

Портленд занимает четвертое место, а Остин — пятое; далее следуют Роли и Сан-Диего, затем Дарем, еще один город Исследовательского треугольника. Бостон и Боулдер замыкают первую десятку. В конце списка из двадцати городских агломераций находятся: Берлингтон, Тусон, Прово, Корваллис, Хантсвилл, Покипси, где работает компания IBM, Миннеаполис — Сент-Пол, Мэдисон, Окснард — Саузенд Оукс и Манчестер, расположенный возле бостонского Шоссе 128[68].

В первом издании книги я обратил внимание на наличие положительной корреляции между креативным классом и нашими индикаторами технологий и, наоборот, отрицательной корреляции между высокими технологиями и рабочим классом. Эта закономерность сохраняется и десять лет спустя, только приобрела более выраженный характер. На долю креативного класса приходится более 35 процентов от общей численности рабочей силы в 14 из 20 городских агломераций с самым высоким индексом передовых технологий, а в шести из них превышает 40 процентов. Кроме того, сохраняется положительная корреляция между креативным классом и всеми показателями развития индустрии высоких технологий и инновационного процесса, тогда как корреляция с рабочим классом отрицательна по всем показателям [2].

Изменение географии инновационного процесса в США представлено на рис. 12.2, составленном на основании данных о тенденциях в сфере инноваций (с учетом количества патентов) по десяти городским агломерациям США за три прошедших десятилетия, с 1976 по 2007 год [3].

Рис. 12.2. Изменение географии инновационного процесса, 1976–2009 гг.

Источники: Данные Ведомства по патентам и товарным знака США за разные годы. Информация обработана Дебби Струмски. Анализ и графическая интерпретация проведены Кевином Сколариком.

Уровень инноваций существенно снизился в традиционных промышленных регионах Питсбурге и Детройте, а также в регионах Солнечного пояса — Далласе и Хьюстоне. За тот же период уровень инноваций существенно повысился в высокотехнологичных регионах: Кремниевой долине, Сан-Франциско и Сиэтле, а также в Лос-Анджелесе. Еще в двух крупных регионах, Нью-Йорке и Чикаго, значительный рост инноваций происходил в конце 1990-х, после чего в начале нового тысячелетия наступил резкий спад, который перечеркнул достигнутые успехи. В целом инновационный процесс в США стал более неравномерным и сосредоточенным в определенных регионах.

Талант

Второе «Т» — это талант. Экономисты сходятся во мнении, что квалифицированные, амбициозные, образованные люди с предпринимательским талантом (которых они называют человеческим капиталом) сегодня являются основной силой экономического развития. Первоначально индекс таланта рассчитывался с учетом данных о креативном классе, а также традиционного критерия оценки человеческого капитала (по существу, количества выпускников колледжей). Обновленный индекс учитывает только данные о креативном классе. Работая над первым изданием книги, я обнаружил тесную взаимосвязь между долей креативного класса, индексом таланта, количеством компаний, работающих в сфере высоких технологий, и уровнем инновационного процесса. То же самое происходит и в настоящее время.

Толерантность

Толерантность — третий фактор экономического развития. Экономисты уже давно утверждают, что разнообразие имеет большое значение для эффективного функционирования экономики, но в большинстве случаев они имеют в виду разнообразие компаний и отраслей. В частности, по мнению экономиста Джона Куигли, диверсификация компаний и отраслей приносит пользу региональной экономике [4]. Джейн Джекобс одной из первых обратила внимание на роль разнообразия как компаний, так и людей в обеспечении процесса инноваций и развития городов [5]. Толерантность и открытость разнообразию — важнейший фактор культурного сдвига в сторону постматериалистических ценностей, о которых говорил Рональд Инглхарт [6].

Генерирование новых идей эффективнее всего происходит в местах с терпимым отношением к различным когнитивным стилям, а разнообразие этих стилей связано с демографическим разнообразием, как показал экономист Скотт Пейдж из Мичиганского университета [7]. Толерантность (или, в более широком понимании, открытость разнообразию) — это дополнительный источник экономических преимуществ наряду с технологиями и талантом. Города и регионы, которым свойственна открытость новым идеям и которые привлекают талантливых и креативных людей со всего мира, расширяют свои возможности в плане технологий и таланта, получая благодаря этому существенное экономическое преимущество.

Большинство экономистов рассматривают технологии и талант как один из элементов основных фондов, подобно сырьевым материалам или природным ресурсам, на самом же деле эти факторы отличаются высоким уровнем мобильности. В отличие от залежей угля или других природных ресурсов, талантливые люди не привязаны к одному месту, они могут переехать куда угодно и часто именно так и делают. Тот факт, что некоторые города и регионы добиваются более значительных результатов в создании, привлечении и удержании талантов, непосредственно связан с их открытостью, разнообразием и толерантностью. Результаты нашего исследования показывают существенную корреляцию между теми местами, которые отличаются благожелательным отношением к иммигрантам, художникам, гомосексуалистам, представителям богемы, а также местами с социально-экономической и расовой интеграцией, с одной стороны, и теми регионами, где наблюдается качественный экономический рост, — с другой. Экономисты подчеркивают важность отраслей с «низкими барьерами входа», где новые компании без особых трудностей могут начать работать, тем самым поддерживая жизнеспособность отрасли. Я считаю, что точно так же города и регионы должны иметь низкие барьеры входа для людей — другими словами, быть таким местом, где новичков быстро принимают в самые разные социальные и эконочмические структуры. Такие места получают преимущество в плане креативности. При прочих равных условиях они способны привлечь и удержать специалистов, которые обеспечат процесс инноваций и экономического роста (рис. 12.3 и табл. 12.2).

Рис. 12.3. Индекс иммиграции по городским агломерациям США, 2010 год

Источники: Бюро трудовой статистики; данные «Исследования американских сообществ», 2005–2009 гг. Анализ выполнен Кевином Столариком, карта составлена Зарой Матесон.

Таблица 12.2. Двадцать городских агломераций США с самым высоким индексом иммиграции, 2010 год

Место в рейтинге

Городская агломерация

Индекс иммиграции

1

Майами — Форт-Лодердейл — Майами-Бич (штат Флорида)

0,365

2

Сан-Хосе — Саннивейл — Санта-Клара (штат Калифорния)

0,356

3

Лос-Анджелес — Лонг-Бич — Санта-Ана (штат Калифорния)

0,432

4

Эль-Сентро (штат Калифорния)

0,315

5

Салинас (штат Калифорния)

0,296

6

Сан-Франциско — Окленд — Фримонт (штат Калифорния)

0,291

7

Макаллен — Эдинбург — Фарр (штат Техас)

0,286

8

Ларедо (штат Техас)

0,279

9

Нью-Йорк — Ньюарк — Эдисон (штаты Нью-Йорк, Нью-Джерси, Пенсильвания)

0,276

10

Эль-Пасо (штат Техас)

0,266

11

Юма (штат Аризона)

0,250

12

Мерсед (штат Калифорния)

0,247

13

Браунсвилл — Харлинген (штат Техас)

0,244

14

Стоктон (штат Калифорния)

0,231

15

Нейплс — Марко-Айленд (штат Флорида)

0,229

16

Сан-Диего — Карлсбад — Сан-Маркос (штат Калифорния)

0,227

17

Вайселия — Портервилл (штат Калифорния)

0,226

18

Санта-Барбара — Санта-Мария — Голета (штат Калифорния)

0,222

19

Окснард — Саузенд Оукс — Вентура (штат Калифорния)

0,220

20

Напа (штат Калифорния)

0,215

Источники: Бюро переписи населения США; данные «Исследования американских сообществ», 2005–2009 гг. Анализ выполнен Кевином Столариком.

Готовность принять людей с предпринимательскими способностями со всего мира — отличительная черта Соединенных Штатов Америки. Среди ведущих американских предпринимателей всегда, начиная со времен сталелитейного магната Эндрю Карнеги, было много иммигрантов. В 1960-х венгерский еврей Энди Гроув основал компанию Intel; за прошедшие два десятилетия иммигранты возглавили более половины начинающих компаний Кремниевой долины — например, выходец из России Сергей Брин из Google, родившийся на Тайване Джерри Янг из Yahoo, а также основатель eBay Пьер Омидьяр, который родился в Париже (его талантливые родители, хирург и профессор лингвистики, иммигрировали во Францию из Ирана и переехали в США, когда Омидьяру исполнилось шесть лет). Хотя иммигранты составляют всего 12 процентов всего населения, на них приходится более 25 процентов патентов, полученных во всем мире. Кроме того, почти половина иммигрантов (47 процентов) — специалисты в области науки и техники, имеющие докторскую степень.

После наступления экономического кризиса некоторые эксперты и все больше американцев считают, что легальные и нелегальные иммигранты отнимают у американцев рабочие места и по их вине происходит снижение заработной платы. В последние годы в Аризоне, Алабаме и некоторых других штатах вводятся жесткие меры по ограничению иммиграции. На самом деле квалифицированных иммигрантов в США гораздо больше, чем иммигрантов с низким уровнем квалификации, что подтверждают данные, опубликованные в июне 2011 года в докладе Института Брукингса [8]. «В 1980 году только у 19 процентов иммигрантов в возрасте от 25 до 64 лет был диплом бакалавра и почти 40 процентов не окончили среднюю школу, — говорится в этом отчете. — В 2010 году 30 процентов иммигрантов трудоспособного возраста имели минимум диплом об окончании колледжа и 28 процентов не окончили среднюю школу». Далее в отчете сказано, что по сравнению с уроженцами США «среди неквалифицированных иммигрантов выше уровень занятости и ниже уровень бедности домохозяйств». В более чем четырех из десяти крупнейших ста городских агломераций США (таких как Вашингтон и Сан-Франциско) количество иммигрантов, окончивших колледж, минимум на 25 процентов превышает количество не имеющих среднего образования.

Исторически сложилось так, что в основе процветания США лежат не только природные ресурсы страны, прирожденная изобретательность ее народа или другие факторы, но в еще большей степени — ее готовность принять трудолюбивых, амбициозных и талантливых людей. Это касается и иммигрантов с низким уровнем квалификации. В ходе тщательных исследований экономист Джованни Пери из Калифорнийского университета в Дэвисе пришел к выводу, что иммигранты скорее способствуют процветанию США, нежели мешают ему — по той простой причине, что «совокупность навыков, которыми они обладают, дополняет навыки местных жителей». Внизу шкалы диапазона навыков находятся иммигранты, которые выполняют «работу, требующую больших затрат ручного труда, такую как приготовление пищи, вождение автомобиля и строительство». Этим обычно не занимаются американцы с таким же низким уровнем квалификации, предпочитающие «работу, требующую языковых усилий: они трудятся диспетчерами, осуществляют надзор и координацию». Наверху шкалы диапазона — иммигранты, обладающие редкими научными, техническими и предпринимательскими навыками, имеющими большое значение для инновационного и предпринимательского процесса в США. Пери делает из этого следующий вывод: «Мультикультурная городская среда делает граждан, родившихся в США, более продуктивными» [9].

Гей-индекс

Когда я впервые начал изучать закономерности экономического развития, то даже представить себе не мог, что найду связь между демографией гомосексуалистов и индустрией высоких технологий. В то время, как говорится в предисловии к первому изданию книги, я познакомился с Гэри Гейтсом, который вместе с экономистами Дэном Блэком, Сетом Сандерсом и Лоуэллом Тейлором разработал новый показатель, который назвал «гей-индекс» [10]. С тех пор Гейтс стал самым авторитетным в мире специалистом по демографическим закономерностям, касающимся геев и лесбиянок. Он автор книги The Gay and Lesbian Atlas («Атлас геев и лесбиянок»), к тому же он занимает должность научного сотрудника Института Уильямса при Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Во время нашей первой встречи, которая состоялась в Университете Карнеги — Меллон, мы обсудили параллели между моими исследованиями, касающимися работников сферы высоких технологий и его кластерами гомосексуалистов. Мы сразу же поняли, что у геев наибольшей популярностью пользуются те места, где сосредоточена индустрия высоких технологий.

На основании доклада, который мы с Гейтсом написали для Института Брукингса, в первом издании книги было отмечено, что существует тесная взаимосвязь между гей-индексом [11] и региональными процессами кластеризации, а также сосредоточением и развитием индустрии высоких технологий [12]. Четыре региона, занявшие первые места в списке десяти с самым высоким уровнем развития высоких технологий за период с 1990 по 1998 год, возглавили и список десяти регионов с самым высоким гей-индексом как за 1990-й, так и за 2000 год [13]. Кроме того, мы обнаружили, что корреляция между гей-индексом (по состоянию на 1990 год) и индексом высоких технологий (за каждый год с 1990 по 2000) со временем повысилась, а это позволяет предположить, что преимущества непредубежденности по отношению к геям носят кумулятивный характер.

Некоторые критики утверждали, что на результаты нашей работы могла повлиять уникальная ситуация, сложившаяся в Сан-Франциско, который занимал в то время очень высокое (на самом деле первое) место по обоим показателям. Для того чтобы это проверить, мы исключили данные по Сан-Франциско из анализа. Результаты практически не изменились. В действительности корреляция между гей-индексом и большой концентрацией индустрии высоких технологий даже повысилась. В целом 12 из 20 регионов с самым высоким гей-индексом вошли также в список 20 регионов с высоким уровнем развития технологий, а 10 регионов с самым высоким гей-индексом оказались среди 20 регионов с высокой концентрацией креативного класса. В оба периода существовала положительная корреляция между гей-индексом и концентрацией креативного класса; причем корреляция между гей-индексом и концентрацией рабочего класса была отрицательной [14]. На рис. 12.4 и в табл. 12.3 приведен обновленный индекс геев и лесбиянок по городским агломерациям США.

Рис. 12.4. Гей-индекс по городским агломерациям, 2009 год

Источники: Бюро переписи населения США; данные «Исследования американских сообществ», 2005–2009 гг. Анализ выполнен Кевином Столариком, карта составлена Зарой Матесон.

Таблица 12.3. Двадцать городских агломераций США с самым высоким гей-индексом, 2009 год

Место в рейтинге

Городская агломерация

Гей-индекс

1

Сан-Франциско — Окленд — Фримонт (штат Калифорния)

2,22

2

Берлингтон — Южный Берлингтон (штат Вермонт)

1,82

3

Барнстейбл (штат Массачусетс)

1,80

4

Портленд — Южный Портленд (штат Мэн)

1,78

5

Итака (штат Нью-Йорк)

1,74

6

Санта-Роза — Петалума (штат Калифорния)

1,68

7

Портленд — Ванкувер — Бивертон (штаты Орегон и Вашингтон)

1,63

8

Санта-Фе (штат Нью-Мексико)

1,63

9

Флагстафф (штат Аризона)

1,58

10

Санта-Крус — Уотсонвилл (штат Калифорния)

1,55

11

Спрингфилд (штат Массачусетс)

1,50

12

Сиэтл — Такома — Белвью (штат Вашингтон)

1,50

13

Бостон — Кембридж — Куинси (штаты Массачусетс, Нью-Гэмпшир)

1,48

14

Биллингс (штат Монтана)

1,47

15

Грили (штат Колорадо)

1,47

16

Боулдер (штат Колорадо)

1,46

17

Остин — Раунд-Рок (штат Техас)

1,45

18

Эшвилл (штат Северная Каролина)

1,45

19

Напа (штат Калифорния)

1,45

20

Сан-Диего — Карлсбад — Сан-Маркос (штат Калифорния)

1,41

Источники: Бюро переписи населения США; данные «Исследования американских сообществ», 2005–2009 гг. Анализ выполнен Кевином Столариком.

Поразительно, что люди часто неправильно интерпретируют наши с Гейтсом выводы по поводу связи между наличием гей-сообщества и экономическим ростом. Многие считают ее линейной. Однако ни один из нас никогда не говорил о том, что гомосексуалисты служат источником развития высоких технологий. Мы рассматриваем сильное, динамичное сообщество геев как серьезный опережающий индикатор того место, где есть такое сообщество, открыто для людей самых разных типов. Если в таком месте комфортно себя чувствуют геи, то, по всей вероятности, оно будет столь же комфортным для иммигрантов и представителей этнических меньшинств, не говоря уже об интеллектуалах, эксцентричных людях и других оригиналах, которые могут стать источником новых идей. Билл Бишоп сказал об этом так: «Где много геев, туда съезжаются и гики» [15].

Рональд Инглхарт, изучавший зависимость между культурой и экономическим ростом на протяжении четырех десятилетий, обратил внимание на то, что социальное неприятие геев — самый важный из бастионов нетерпимости и дискриминации, оставшихся во всем мире. Следовательно, города и регионы, открытые для гомосексуалистов, скорее всего, примут и всех остальных людей. Сам Гейтс всегда говорил, что геев лучше всего считать истинными «канарейками» центров сосредоточения индустрии высоких технологий с высокой концентрацией креативного класса.

Мой близкий друг и коллега из Чикагского университета Терри Кларк предложил более аргументированную и подробную критику наших выводов относительно геев и индустрии высоких технологий [16]. Проанализировав детальную информацию о тысячах округов США, Кларк обнаружил, что «в крупных городских агломерациях наблюдается существенная взаимосвязь между гомосексуалистами и рабочими местами, но в более мелких регионах эта связь становится слабее». Мы с Гейтсом не имеем ничего против результатов, полученных Кларком на уровне округов. На самом деле именно по этой причине мы проводили свои исследования именно по такой схеме. Границы городских агломераций определяет такой фактор, как время на поездку на работу и обратно. Люди вполне могут жить в одном округе, а на работу ездить в другой, поэтому роль толерантности и разнообразия более уместно анализировать исходя из данных о городских агломерациях, а не округах.

Фактор богемы

Результаты ряда исследований свидетельствуют о том, что объекты благоустройства играют важную роль в экономическом развитии. Одним из первых на это обратил внимание Пол Готтлиб, который обнаружил взаимосвязь между наличием объектов благоустройства и присутствием высокотехнологичных компаний в Нью-Джерси [17]. Затем экономисты Дора Коста и Мэтью Кан обратили внимание на то, что «влиятельные пары» с высоким уровнем доходов предпочитают жить в местах с развитой инфраструктурой [18]. В ходе развернутого исследования становления потребительского города Эдвард Глейзер и его коллеги пришли к выводу: «Будущее большинства городов зависит от того, захотят ли в них жить потребители. Поскольку они становятся богаче, а компании — мобильнее, выбор места зависит от его преимуществ для работников не в меньшей степени, чем от преимуществ для компаний» [19]. В апреле 2000 года в журнале Economist была опубликована статья под названием The Geography of Cool («География модного»), в которой говорилось, что многие города, от Нью-Йорка до Берлина, давно играющие роль центров культуры и моды, стали также центрами притяжения для талантливых людей и местом сосредоточения новых отраслей, специализирующихся на передовых технологиях [20]. Но существует ли поддающаяся измерению связь между художественной средой и высокими технологиями? Безусловно, все эти исследования позволяли сделать определенные выводы, но мне нужен был более наглядный показатель.

Однажды мы с Кевином Столариком сидели за кухонным столом у меня дома в Питсбурге, обсуждая наше исследование по теме толерантности и экономического роста. И тут я спросил: почему бы нам не обозначить на карте те места, где сосредоточено больше всего художников, писателей, дизайнеров, музыкантов, актеров и других людей творческих профессий? Как я отметил еще в 2002 году, оказалось, что разработанный нами индекс богемы достаточно серьезно связан как с высокими технологиями, так и с экономическим ростом [21]. Пять из десяти и двенадцать из двадцати регионов с самым высоким индексом богемы вошли в список двадцати регионов с самой высокой концентрацией индустрии высоких технологий. Одиннадцать из двадцати регионов с высоким индексом богемы занимали также верхние позиции в списке двадцати регионов с самым высоким уровнем инноваций [22]. Значение индекса богемы того или иного региона за 1990 год указывало на высокую концентрацию в нем индустрии высоких технологий, а также на рост уровня занятости и численности населения в период с 1990 по 2000 год.

На рисунке 12.5 представлены обновленные данные об индексе богемы по состоянию на 2009 год. Первое место занимает Лос-Анджелес. Далее следуют Нью-Йорк, Сан-Франциско и Санта-Фе.

Рис. 12.5. Индекс богемы по городским агломерациям США, 2009 год

Источники: Бюро переписи населения США; данные «Исследования американских сообществ», 2005–2009 гг. Анализ выполнен Кевином Столариком.

В список входят также Нэшвилл, Сиэтл и Портленд (штат Орегон), Джерси-Сити на другом берегу реки Гудзон напротив Манхэттена, университетские города: Боулдер и Остин, Санта-Крус и Айова-Сити, а кроме того, такие нетипичные для богемы места, как Стэмфорд и Дэнбери (штат Коннектикут), Питсфилд (штат Массачусетс) и округ Ориндж (штат Калифорния) (табл. 12.4).

Таблица 12.4. Двадцать городских агломераций США с самым высоким индексом богемы, 2009 год

Место в рейтинге

Городская агломерация

Индекс богемы

1

Лос-Анджелес — Лонг-Бич (штат Калифорния)

2,62

2

Нью-Йорк (штат Нью-Йорк)

2,54

3

Сан-Франциско (штат Калифорния)

2,46

4

Санта-Фе (штат Нью-Мексико)

2,45

5

Стэмфорд — Норуолк (штат Коннектикут)

2,11

6

Дэнбери (штат Коннектикут)

1,78

7

Боулдер — Лонгмонт (штат Колорадо)

1,72

8

Джерси-Сити (штат Нью-Джерси)

1,66

9

Санта-Крус — Уотсонвилл (штат Калифорния)

1,57

10

Нэшвилл (штат Теннесси)

1,51

11

Медфорд — Эшленд (штат Орегон)

1,47

12

Остин — Сан-Маркос (штат Техас)

1,44

13

Сиэтл — Белвью — Эверетт (штат Вашингтон)

1,44

14

Айова-Сити (штат Айова)

1,41

15

Питсфилд (штат Массачусетс)

1,37

16

Портленд — Ванкувер (штат Вашингтон)

1,36

17

Вентура (штат Калифорния)

1,36

18

Округ Ориндж (штат Калифорния)

1,35

19

Санта-Барбара — Санта-Мария — Ломпок (штат Калифорния)

1,35

20

Санта-Роза (штат Калифорния)

1,30

Источники: Бюро переписи населения США; данные «Исследования американских сообществ», 2005–2009 гг. Анализ выполнен Кевином Столариком.

Моя «полемика» со Стивеном Кольбером

Исследование, которое мы с Шарлоттой Мелландер провели в 2007 году с использованием как гей-индекса, так и индекса богемы, обеспечило мое участие в популярной программе на канале Comedy Central (я писал об этом в книге Who’s Your City?). Перед началом интервью Стивен Кольбер заявил: «В ходе нового шокирующего исследования был найден выход из жилищного кризиса: следует жить по соседству с геями». Затем он продолжил: «По результатам этого исследования было установлено, что высокая концентрация представителей творческих профессий, богемы и гомосексуалистов повышает стоимость жилья в тех районах и городах, где они обитают. Думаю, в наше время людям нужны дома, из окон которых можно было бы увидеть битника с козлиной бородкой, который играет на бонго, курит ароматизированную сигарету и создает скульптуру k.d.lang[69]». Возможно, это казалось неплохой заготовкой для вечернего шоу на ТВ, но полученные нами данные были абсолютно достоверными. На самом деле гей-индекс и индекс богемы оказались поразительным, невероятно эффективным инструментом прогнозирования региональных цен на жилье [23].

Единого национального рынка недвижимости не существует, но есть много причин, объясняющих, почему в одних местах жилье стоит дороже, чем в других. Один из ключевых факторов — это доход: когда у людей больше денег, они могут покупать более дорогое жилье. Как правило, цены на жилье выше в местах с развитой индустрией высоких технологий, таких как Кремниевая долина. Объекты благоустройства и другие преимущества (например, живописные горы или расположенные неподалеку пляжи) тоже повышают стоимость жилья. Экономист Дженнифер Робэк Морс обратила внимание на эту взаимосвязь еще в 1982 году, когда обнаружила, что цены на жилую недвижимость зависят от наличия объектов благоустройства не в меньшей степени, чем от стоимости земли и заработной платы [24]. Будь то полоска пляжа или участок Манхэттена, цены в любом случае будут расти в соответствии с базовым законом спроса и предложения.

Эдвард Глейзер и его коллеги отметили, что в городах цены на жилье растут быстрее, чем заработная плата. Они объяснили это тем, что городская жилая недвижимость продается по более высокой цене в силу высокой эффективности городской жизни и более развитой инфраструктуры в городах [25]. Однако результаты моих исследований говорили о том, что эффективность городской жизни и присущие данному месту элементы благоустройства (прекрасные пляжи, торговые центры, велосипедные дорожки) — это еще далеко не все. «Хотите знать, какое место будет лучшим с точки зрения инвестиций в недвижимость через пять-десять лет?» Такой вопрос задал журнал Business Week в 2007 году. И дал ответ: «Обратите внимание на те места, где сейчас живут художники» [26]. Так мы и сделали. На самом деле эта идея была не нова: градостроители уже давно знают, что процесс джентрификации (и последующего повышения цен на недвижимость) приводят в действие художники, креативные люди и геи. Тем не менее доля представителей творческих профессий и геев в общей численности населения относительно невелика, а данных, подтверждающих связь их проживания в том или ином месте с повышением цен на жилье, недостаточно, для того чтобы делать однозначные выводы. По состоянию на 2000 год в США было около 1,3 миллиона представителей богемы и 8,8 миллиона людей, считающих себя геями и лесбиянками, что составляет около 4 процентов от общей численности взрослого населения страны. Может ли существовать серьезная взаимосвязь между столь немногочисленными группами и уровнем цен на жилую недвижимость?

Мы с Шарлоттой Мелландер тщательно проанализировали данные, иллюстрирующие зависимость между индустрией высоких технологий, человеческим капиталом, численностью высокооплачиваемых специалистов, профессиями, заработной платой и уровнем доходов, с одной стороны, и количеством художников, представителей богемы и гомосексуалистов — с другой, по более чем 300 городским агломерациям США. В ходе анализа были получены поразительные результаты. Мы обнаружили, что стоимость жилой недвижимости определяют два фактора. Первый очень понятный — это уровень дохода. Чем богаче обитатели района, тем дороже в нем жилье. Однако даже здесь корреляция была с богатством, а не с заработной платой. При отсутствии дохода от прироста капитала и доходов из других источников зарплата сама по себе никак не была связана со стоимостью жилья. То же самое можно было сказать и об уровне образования, человеческом капитале, присутствии креативного класса или профессиональном составе населения.

Второй и намного более значимый фактор отображает смешанный показатель, рассчитанный с учетом индекса богемы и гей-индекса и объединяющий данные о местах концентрации художников, музыкантов и дизайнеров с данными о количестве геев и лесбиянок в регионе. Независимо от того, какие переменные мы брали, какой вариант модели использовали или какой регион анализировали, во всех случаях была обнаружена существенная корреляция между концентрацией геев и представителей богемы и стоимостью жилой недвижимости, даже с учетом таких факторов, как уровень дохода, человеческий капитал, профессии и размер города [27].

Многие аналитики считают, что представителей богемы и гомосексуалистов нельзя считать движущим фактором экономического роста и что их просто притягивают к себе места определенного рода. Воспользовавшись методом анализа причинных связей (новейшего инструмента статистического анализа, позволяющего учитывать отношения между независимыми, промежуточными и зависимыми переменными), мы смогли выделить влияние численности представителей богемы и геев и других факторов на стоимость жилья и друг на друга. И наши первоначальные выводы оказались совершенно правильными. Присутствие этих групп населения оказывало непосредственное воздействие на стоимость жилья, а также на другие переменные, связанные с данным местом (уровнем дохода и человеческим капиталом), делая его более привлекательным для других групп. Другими словами, присутствие богемы и гомосексуалистов было связано не только с более высокими ценами на жилую недвижимость, но и с более высоким уровнем доходов.

Чем это можно объяснить? Двумя причинами — каждая из них проливает свет на роль разнообразия, открытости и толерантности в региональном росте и развитии. Художники и представители богемы не только создают соответствующие элементы инфраструктуры, но и сами стремятся жить в тех местах, где они есть. Будучи весьма разборчивыми покупателями, уделяющими большое внимание объектам благоустройства, аутентичности и эстетике, они чаще всего выбирают место жительства там, где всего этого в избытке. Вторая причина еще более важна — открытость, о которой говорит высокая концентрация гомосексуалистов и представителей богемы в том или ином районе или городе. В местах с большим количеством богемы и геев нет серьезных препятствий для проживания любых людей, благодаря чему они привлекают к себе талантливых специалистов, независимо от расовой и этнической принадлежности или прочих подобных факторов. Кроме того, люди творческих профессий и гомосексуалисты сосредоточены в тех общинах, где ценят широту взглядов и самовыражение. Исторически сложилось так, что эти группы всегда были социально отверженными, а следовательно, они самодостаточны и охотно принимают к себе новичков. Представителям творческих профессий и гомосексуалистам всегда приходилось строить сети контактов с нуля, самостоятельно привлекать необходимые ресурсы и создавать собственные организации и компании.

По всем этим причинам в регионах, куда переезжают и где живут люди творческих профессий и гомосексуалисты, с большей вероятностью можно найти благоприятную среду для инноваций, предпринимательства и создания новых компаний. Геи и представители богемы повышают цену на жилье не потому, что больше платят (и не потому, что оказывают непосредственное влияние на развитие экономики), — их влияние на стоимость жилья, инновационный процесс в регионах и процветание носит косвенный характер. Жители тех или иных регионов из числа богемы и гомосексуалистов повышают цены на жилую недвижимость по той же причине, по которой делают эти регионы более эффективными и инновационными: они создают петлю обратной связи. Их присутствие — признак наличия в данном месте всех тех факторов, которые стимулируют процесс инноваций и развития, обеспечивающий дальнейшие инновации и развитие.

Индекс толерантности

В первом издании книги мы использовали смешанный показатель разнообразия и толерантности, который обозначили термином CDI (Composite Diversity Index, сводный индекс разнообразия) [28]. Индекс CDI объединяет в себе три показателя разнообразия: гей-индекс, индекс «плавильного котла» (показатель концентрации иммигрантов) и индекс богемы. Сводный индекс разнообразия стал основой базовой концепции, которая гласит, что сочетание разнообразия и креативности стимулирует инновации и экономический рост. Пять из первых десяти регионов с самым высоким значением индекса CDI вошли также в число первых десяти регионов с самым высоким индексом передовых технологий: Сан-Франциско, Бостон, Сиэтл, Лос-Анджелес и Вашингтон. Статистическая корреляция между рейтингом регионов по индексу высоких технологий и CDI была достаточно высокой [29]. Даже когда мы включили в свои расчеты такие факторы, как количество людей с высшим образованием в регионе, численность населения, а также показатели культуры, отдыха и климата, взаимосвязь между индексом CDI и ростом высоких технологий в период с 1990 по 1998 год сохранилась.

В рамках работы над обновленным изданием этой книги, вышедшим в 2004 году, мы с Кевином Столариком пересмотрели сводный индекс разнообразия и разработали новый показатель, который назвали «индексом толерантности». Помимо трех ключевых показателей (гей-индекс, индекс богемы и индекс иммигрантов) мы включили в этот индекс новый, четвертый, показатель — уровень расовой интеграции в противовес разделению общин на отдельные группы, — названный нами «индексом интеграции». Мы сделали это потому, что, как я уже говорил, в отличие от других форм многовариантности расовое разнообразие не было связано с развитием высоких технологий, инновациями и экономическим ростом. На самом деле результаты моих статистических исследований неизменно говорили о наличии отрицательной корреляции между концентрацией компаний, работающих в области высоких технологий, и долей этнических меньшинств в общей численности населения — особенно тревожный вывод в свете положительной роли других аспектов разнообразия. Создается впечатление, что креативная экономика не способствует решению давней проблемы разрыва между белым и цветным населением, а может, даже усугубляет ее. В 2004 году Сиэтл занял первое место в нашем списке регионов с самым высоким индексом толерантности; за ним следовали Портленд, Бостон, Миннеаполис и Провиденс. Замыкали первую десятку Сан-Франциско, Остин, Денвер, Орландо и Лос-Анджелес.

В этом издании книги мы пересмотрели индекс толерантности, исключив из него индекс богемы. Мы сделали так, поскольку считаем, что индекс богемы уже учтен в нашем показателе креативного класса (куда входят те же профессии в сфере искусства и культуры, которые входят и в индекс богемы). Индекс толерантности за 2010 год рассчитан на основе трех переменных: доли иммигрантов (людей, рожденных за пределами США), гей-индекса и индекса интеграции (рис. 12.6).

Рис. 12.6. Индекс толерантности по городским агломерациям США, 2010 год

Источник: Анализ выполнен Кевином Столариком, карта составлена Зарой Матесон.

Сан-Диего возглавляет список городских агломераций с самым высоким значением индекса толерантности; далее следуют такие регионы, как Напа, Санта-Роза и Санта-Крус, а также Санта-Фе (табл. 12.5). Итака, Окснард — Таузенд-Оукс, Кейп-Корал, Боулдер и Энн-Арбор замыкают первую двадцатку. Сиэтл, Феникс, Лос-Анджелес, Орландо и Большой Вашингтон входят в список первых тридцати городских агломераций с самым высоким индексом толерантности.

Таблица 12.5. Двадцать городских агломераций США с самым высоким индексом толерантности, 2010 год

Место в рейтинге

Городская агломерация

Индекс толерантности

1

Сан-Диего — Карлсбад — Сан-Маркос (штат Калифорния)

0,751

2

Напа (штат Калифорния)

0,747

3

Санта-Роза — Петалума (штат Калифорния)

0,739

4

Санта-Крус — Уотсонвилл (штат Калифорния)

0,738

5

Санта-Фе (штат Нью-Мексико)

0,726

6

Итака (штат Нью-Йорк)

0,723

7

Окснард — Таузенд-Оукс — Вентура (штат Калифорния)

0,708

8

Кейп-Корал — Форт-Майерс (штат Флорида)

0,702

9

Боулдер (штат Колорадо)

0,701

10

Энн-Арбор (штат Мичиган)

0,693

11

Майами — Форт-Лодердейл — Майами-Бич (штат Флорида)

0,692

12

Грили (штат Колорадо)

0,691

13

Трентон — Юинг (штат Нью-Джерси)

0,690

14

Фресно (штат Калифорния)

0,687

15

Лас-Вегас — Парадайз (штат Невада)

0,686

16

Портленд — Ванкувер — Бивертон (штат Орегон)

0,684

17

Сан-Франциско — Окленд — Фримонт (штат Калифорния)

0,683

18

Вустер (штат Массачусетс)

0,680

19

Карсон-Сити (штат Невада)

0,679

20

Бостон — Кембридж — Куинси (штаты Массачусетс, Нью-Гэмпшир)

0,678

Источник: анализ выполнен Кевином Столариком.

Наличие взаимосвязи между толерантностью и экономическим ростом подтвердили результаты ряда независимых исследований. Мерик Гертлер и Тара Винодраи, работая в сотрудничестве со мной и Гэри Гейтсом, пришли к выводу, что зависимость между количеством представителей богемы и концентрацией индустрии высоких технологий не только имеет место, но и гораздо существеннее в регионах Канады. В ходе сравнительного анализа регионов и городских центров Австралии, который был выполнен во время независимого исследования австралийского аналитического центра National Economics, было обнаружено наличие взаимосвязи между количеством геев и представителей богемы и развитием технологий [30]. Индекс толерантности демонстрирует тесную связь со многими другими аспектами регионального развития — от доли креативного класса, уровня инноваций и концентрации индустрии высоких технологий до более высокого уровня дохода и заработной платы в регионе и даже большего счастья и благополучия его обитателей [31].

Открытость опыту

Психологи уже давно обратили внимание на связь между самовыражением и креативностью. Во многих книгах показана устойчивая корреляция между высоким уровнем креативности, свойственной художникам, ученым и предпринимателям, и типом личности, который характеризуется любознательностью и открытостью новым впечатлениям. Два психолога, Джейсон Рентфроу из Кембриджского университета и Сэм Гослинг из Техасского, провели новаторское исследование под названием The Geography of Personality («География личности»). В ходе него они проанализировали географическое распределение психологических характеристик, которые они называют большой пятеркой личностных качеств: доброжелательности, добросовестности, экстраверсии, нейротизма и открытости опыту. На основании результатов крупномасштабного опроса, охватившего более 600 тысяч участников, авторы исследования пришли к выводу, что люди, которым свойственна открытость опыту, более мобильны и гораздо чаще переезжают в определенные регионы. Такие люди чаще «пытаются избавиться от скуки, которую они испытывают в маленьких городах, переезжая в городские агломерации, где им легче удовлетворить свои интересы, культурные запросы и потребности в социальных контактах и стимуляции». Другими словами, они переезжают и собираются в тех местах, где их охотно принимают и предлагают много новых, волнующих впечатлений и стимулов. Возможно, это происходит стихийно, но со временем в определенных регионах формируются большие кластеры таких людей, и эти регионы начинают отражать связанные с ними характеристики.

В 2011 году Джейсон Рентфроу провел еще одно исследование — The Open City («Открытый город»), в ходе которого проанализировал распределение по городским агломерациям людей, которым свойственна открытость опыту [32]. В табл. 12.6 показаны первые десять и последние десять регионов, которые вошли в этот рейтинг. Сан-Франциско — город с самой высокой в стране концентрацией людей, открытых опыту; далее следуют Лос-Анджелес, Нью-Йорк и Сан-Диего. В каждой из этих агломераций наблюдается также значительная концентрация креативного класса. Из первых десяти агломераций этого рейтинга только в Лас-Вегасе низкий уровень креативного класса: создается впечатление, что в ночных заведениях и игровой индустрии, работники которых не входят в список профессий креативного класса, сравнительно редко дают работу людям, которым свойственна открытость опыту. На другом конце диапазона находятся Детройт, Миннеаполис, Кливленд и Колумбус, а также Питсбург: во всех этих регионах самая низкая концентрация людей, открытых опыту. В ходе исследования, проведенного в сотрудничестве с Рентфроу, моя команда использовала даже более масштабные опросы, для того чтобы составить карту концентрации и кластеризации типов личности в пределах крупных городов и городских агломераций, таких как Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Торонто и другие. В подтверждение исходной идеи Рентфроу и Гослинга мы обнаружили чрезвычайно высокую концентрацию людей, которым свойственна открытость опыту, в центральных районах крупных городов.

Таблица 12.6. Городские агломерации США с наибольшей и наименьшей концентрацией людей, открытых опыту

Агломерация

Доля креативного класса, %

10 агломераций с самой высокой концентрацией людей, открытых опыту

Сан-Франциско

39,4

Лос-Анджелес

34,1

Остин

34,4

Нью-Йорк

35,8

Сан-Диего

35,6

Сан-Антонио

31,2

Нэшвилл

31,8

Лас-Вегас

22,7

Тампа

33,0

Денвер

37,6

10 агломераций с самой низкой концентрацией людей, открытых опыту

Детройт

34,5

Миннеаполис

37,7

Кливленд

32,2

Колумбус

34,0

Питсбург

31,7

Индианаполис

33,0

Канзас-Сити

34,8

Сент-Луис

33,5

Мемфис

28,5

Цинциннати

31,8

Источник: Jason Rentfrow. The Open City, in Ake Andersson, David Andersson; Charlotta Mellander (eds.). HandbookofCitiesandCreativity. London: Elgar, 2011, pp. 117–127.

Обнаружение устойчивой тенденции к объединению людей определенного типа личности в кластеры и получение новых данных о взаимосвязи между психологией и местом повлекло за собой определенный сдвиг в моем собственном мышлении. Всю свою профессиональную жизнь я анализировал то, как социально-экономические факторы формируют наш мир. Я никогда не думал, что психология тоже имеет большое значение — безусловно, не только в том смысле, что наклонности людей могут повлиять на инновационный процесс или экономическое развитие. И вдруг я понял, что психология играет главную роль.

На протяжении многих лет я пытался разработать более эффективные, усовершенствованные показатели того, что экономисты называют человеческим капиталом или профессиональными навыками. Мои критерии креативного класса можно считать попыткой решить именно эту задачу. Однако психология указывает на существование еще одного ключевого фактора помимо уровня образования и выполняемой работы. Тип личности человека определяет его способность находить и выполнять определенные задачи грамотно и эффективно. Рентфроу отмечает, что интересующая экономистов категория навыков «представляет собой нечто такое, что можно обрести благодаря обучению, таланту, мотивации и ресурсам». Но, прибавляет он, «с теорией личности больше согласуется утверждение, что личностные качества определяют предрасположенность человека к приобретению тех или иных навыков. Например, очень добросовестные люди склонны скрупулезно относиться к деталям, заранее все планировать и всегда быть собранными. Открытость опыту определяет способность человека сравнительно быстро осваивать новые навыки». Очевидно, что некоторые люди более креативны, амбициозны и мотивированны по сравнению с другими. Стива Джобса или Билла Гейтса отличает от всех остальных не уровень образования и не работа, которую они делают, а «нечто другое».

Для того чтобы понять, как личностные характеристики людей влияют на региональный экономический рост, моя исследовательская группа сопоставила наши показатели инноваций, человеческого капитала и экономического роста по городским агломерациям с данными Рентфроу о типах личности. Когда мы с Шарлоттой Мелландер проанализировали корреляцию между открытостью опыту и этими факторами, оказалось, что это качество умеренно коррелирует с креативным классом, уровнем образования и индексом богемы и имеет отрицательную корреляцию с рабочим классом. Открытость опыту показывала несколько более высокую корреляцию с индексом высоких технологий и индексом иммигрантов и гораздо более высокую с гей-индексом [33]. В ходе своих исследований Рентфроу обнаружил аналогичную зависимость, а также тот факт, что с учетом уровня человеческого капитала корреляция между открытостью опыту и такими тремя переменными, как концентрация индустрии высоких технологий, процент рожденных за рубежом и гей-индекс, оказалась даже выше [34].

Результаты исследования Рентфроу свидетельствуют о том, что именно психологический элемент креативных городов определяет их этос и характер. Как отмечает ученый, люди не просто стремятся в те города, где они могут найти работу — они ищут среду, в которой могли бы удовлетворить свои личные и профессиональные интересы. По мнению автора исследования, открытость опыту связана с высоким уровнем инноваций, поскольку «виды деятельности, лежащие в основе инновационного процесса… такие как проектирование, инженерное дело, наука, живопись, музыка, разработка программного обеспечения, писательский труд и актерская игра, представляют интерес для любознательных, креативных, умных, одаренных богатым воображением, изобретательных и находчивых людей. Эти профессии связаны прежде всего с поиском, разработкой и распространением новых идей, методов и продуктов». Рентфроу отмечает, что те, кому свойственна открытость опыту, способны на смелые, рискованные действия, поэтому они часто предлагают новый взгляд на старые проблемы, спокойно относятся к переменам и быстро адаптируются к ним. Вполне логично, что места с высокой концентрацией таких людей совпадают с теми местами, где много работников сферы высоких технологий, художников, музыкантов и дизайнеров, а также иммигрантов, геев и лесбиянок, которым тоже свойственна такая открытость.

Чем больше я размышляю над этим, тем более очевидной для меня становится взаимосвязь между открытыми местами и открытыми людьми. Собственно говоря, мои показатели концентрации гомосексуалистов и богемы были признаком не только перспективных, благоустроенных городов и агломераций, но и тех мест, где сформировались крупные кластеры открытых опыту представителей всех слоев населения. Просто открытость была им свойственна от природы.

Индекс креативности

Индекс креативности — комплексный показатель регионального экономического потенциала, составленный на основе трех основных индексов, о которых шла речь выше: индекса технологий, индекса таланта и индекса толерантности. Я использую его в качестве основного показателя экономического развития региона и его долгосрочного экономического потенциала (рис. 12.7).

Рис. 12.7. Индекс креативности по городским агломерациям, 2010 год

Источники: Анализ выполнен Кевином Столариком, карта составлена Зарой Матесон.

Боулдер занимает первое место; на втором месте — Сан-Франциско, на третьем — Бостон (табл. 12.7). Четвертое место разделили три агломерации: Сиэтл, Сан-Диего и Энн-Арбор. Корваллис, Дарем, Большой Вашингтон и Трентон замыкают первую десятку.

Таблица 12.7. Двадцать городских агломераций США с самым высоким индексом креативности, 2010 год

Рейтинг по индексу креативности

Городская агломерация

Индекс креативности

Рейтинг по индексу

технологий

таланта

толерантности

1

Боулдер (штат Колорадо)

0,981

10

15

9

2

Сан-Франциско — Окленд — Фримонт (штат Калифорния)

0,970

3

16

17

3

Бостон — Кембридж — Куинси (штаты Массачусетс, Нью-Гэмпшир)

0,968

9

9

20

4

Сиэтл — Такома — Белвью (штат Вашингтон)

0,961

1

22

22

4

Сан-Диего — Карлсбад — Сан-Маркос (штат Калифорния)

0,961

7

37

1

4

Энн-Арбор (штат Мичиган)

0,961

25

10

10

7

Корваллис (штат Орегон)

0,959

14

8

25

8

Дарем (штат Северная Каролина)

0,953

8

1

45

9

Вашингтон — Арлингтон — Александрия (округ Колумбия, штаты Вирджиния, Мэриленд, Западная Вирджиния)

0,947

27

3

30

10

Трентон — Юинг (штат Нью-Джерси)

0,945

44

6

13

11

Итака (штат Нью-Йорк)

0,937

61

4

6

12

Сан-Хосе — Саннивейл — Санта-Клара (штат Калифорния)

0,933

2

2

71

13

Портленд — Ванкувер — Бивертон (штат Орегон)

0,930

4

59

16

14

Вустер (штат Массачусетс)

0,922

30

40

18

15

Берлингтон — Южный Берлингтон (штат Вермонт)

0,918

11

20

61

16

Остин — Раунд-Рок (штат Техас)

0,916

5

54

34

16

Хартфорд — Уэст-Хартфорд — Ист-Хартфорд (штат Коннектикут)

0,916

42

14

37

18

Миннеаполис — Сент-Пол — Блумингтон (штаты Миннесота и Вайоминг)

0,915

17

23

53

19

Атланта — Сэнди-Спрингс — Мариетта (штат Джорджия)

0,912

23

33

42

20

Тусон (штат Аризона)

0,909

12

64

26

Источник: анализ выполнен Кевином Столариком.

Интересно, что Кремниевая долина (Сан-Хосе) занимает 12-е место. Портленд, Вустер, Берлингтон, Остин, Хартфорд, агломерация Миннеаполис — Сент-Пол, а также Атланта и Тусон завершают первую двадцатку. Мэдисон, Лос-Анджелес, Денвер и Роли входят в первую треть регионов с самым высоким индексом креативности; Нью-Йорк занимает в этом списке 31-е место.

Соперничество теорий

В первом издании книги я ссылался на результаты исследований Роберта Кушинга, бывшего социолога и специалиста по статистике Техасского университета, который выполнил систематизированное сравнение трех основных теорий регионального развития: теории человеческого капитала Глейзера, теории социального капитала Патнэма и моей собственной теории, которую он назвал теорией креативного капитала. Кушинг разработал специальные статистические модели, чтобы определить влияние человеческого, креативного и социального капитала на региональный рост в период с 1990 по 2000 год, включив в них следующие показатели: уровень образования и человеческий капитал, род занятий, заработную плату и продолжительность рабочего дня, уровень бедности и неравенство доходов, инновации и индустрию высоких технологий, креативность и разнообразие. В итоге Кушинг получил поразительные результаты. Он не обнаружил никаких доказательств того, что социальный капитал способствует экономическому росту регионов; в действительности он даже оказывал негативное воздействие на этот процесс. В ходе одного из смежных исследований выяснилось, что в регионах с высокой концентрацией индустрии высоких технологий — более высокий уровень доходов и экономического роста, но при этом уровень социального капитала почти по всем показателям ниже среднего. Здесь наблюдался более низкий уровень доверия к религиозным институтам, менее активная волонтерская деятельность, более слабый интерес к традиционной политике и более низкий уровень гражданского лидерства, а также было меньше клубов, но при этом отмечался гораздо более высокий уровень «протестной политической деятельности» и «разнообразия дружеских отношений». Кушинг сказал об этом следующее: «Создается впечатление, что существует отрицательная взаимосвязь между традиционной политической вовлеченностью и социальным капиталом, с одной стороны, и развитием технологий и более высоким экономическим ростом — с другой».

Исследователь изучил модели как человеческого, так и креативного капитала. Проанализировав сначала теорию человеческого капитала, он обнаружил, что, хотя она во многом объясняет региональный рост, «это объяснение не столь однозначно, как можно было бы ожидать в данном случае». Воспользовавшись такими показателями креативного капитала, как креативные профессии, индекс богемы и индекс высоких технологий Института Милкена, Кушинг установил, что теория креативного капитала обеспечивает поразительные результаты, а прогностическая способность индекса богемы и индекса инноваций особенно высока. В итоге он пришел к такому выводу: «Модель креативного капитала обеспечивает такие же, если не более впечатляющие, результаты, что и модель человеческого капитала» [35]. С тех пор эти результаты были подтверждены в ходе многих других исследований.

Все же некоторые критики поставили под сомнение связь между креативным классом и региональным ростом. В 2004 году один из них написал: «Данные о занятости населения 20-летней давности, за 1983 год, говорят о том, что названные Флоридой десять городов с самым высоким уровнем креативного капитала на самом деле на несколько процентных пунктов отстают от уровня экономического развития в целом по стране, тогда как его так называемые наименее креативные города по-прежнему демонстрируют высокий экономический рост, который на 60 процентов превышает рост его самых креативных городов за тот же период» [36].

Для начала стоит еще раз обратить внимание на то, что, по всеобщему мнению, именно уровень квалификации (какой бы показатель ни использовался для его оценки — человеческий капитал или креативный класс) остается основным фактором экономического роста и развития. Но если говорить конкретнее, в своем эссе The Great Creative Class Debate («Полемика по поводу креативного класса»), опубликованном в журнале Next American City в 2004 году, а затем и в книге Flight of the Creative Class, я привел результаты выполненного Кевином Столариком анализа, которые полностью опровергли все эти данные о занятости [37]. Столарик проанализировал экономические показатели двух групп регионов. (Для того чтобы обеспечить сопоставимость результатов, он ограничил свой анализ 49 регионами, численность населения которых составляла в то время более миллиона жителей.) В первую группу вошли 11 регионов с самыми высокими показателями индекса креативности по состоянию на 2004 год (индекс креативности — это общий показатель региональной креативности, рассчитываемый на основе доли креативного класса и других факторов). Во вторую группу были включены 11 регионов с самым низким значением индекса креативности (автор исследования использовал одиннадцать, а не традиционные десять регионов, поскольку у двух последних регионов в этой группы был одинаковый результат). Полученные Столариком данные говорят сами за себя. С 1990 по 2000 год в регионах с самым высоким индексом креативности было создано в три раза больше рабочих мест — 2,32 миллиона по сравнению с 750 тысячами. Даже когда было учтено то обстоятельство, что в них больше работающего населения, показатель создания рабочих мест здесь все равно остался в два раза выше: 22 против 11 процентов. Однако анализ одних только темпов создания рабочих мест иногда приводит к ошибочным выводам. В городе или регионе может быть создано много рабочих мест, но также важно их качество, а кроме того, богатство и заработная плата, которую они обеспечивают. В ходе своих исследований Столарик установил, что за период с 1999 по 2002 год в регионах с высоким индексом креативности фонд заработной платы увеличился на 100 миллиардов долларов, что в пять раз больше, чем рост заработной платы в регионах с низким индексом креативности — 20 миллиардов. В регионах с самым высоким индексом креативности люди зарабатывали в среднем на 5 тысяч долларов больше, чем в регионах с низким уровнем креативности — 40 091 доллар против 34 383. В первой группе регионов темпы роста заработной платы были почти в два раза выше (5,1 процента) по сравнению с показателем регионов второй группы (2,6 процента). Благодаря такому росту уровня заработной платы в городах с высоким индексом креативности работники приносили домой более чем на треть (37 процентов) больше денег, чем те, кто проживал в регионах с более низким индексом креативности — 5125 и 3129 долларов соответственно.

В то время я сформулировал вопрос так: какой город станет центром экономического влияния через 50 лет — Лас-Вегас, который принадлежит к числу городов с самыми высокими темпами роста населения за всю современную историю, или такой центр сосредоточения креативного класса, как Сан-Франциско? С 1990 по 2000 год Лас-Вегас действительно занимал первое место по темпам роста населения и третье — по увеличению количества рабочих мест. Но давайте посмотрим, какая ситуация сложилась в настоящее время. Если оставить в стороне Детройт, агломерация Лас-Вегаса больше всего пострадала от экономического кризиса 2008 года, во время которого этот регион пережил самый тяжелый жилищный кризис и поразительно высокий уровень безработицы. Я заработал бы чертовски много денег, если бы мои критики согласились принять это пари.

Для этого издания книги Кевин Столарик обновил результаты своих исследований, включив в них данные за период с 2005 по 2010 год и сопоставив показатели десяти городских агломераций с самым высоким и десяти агломераций с самым низким индексом креативности (количество агломераций с численностью населения более миллиона увеличилось за этот период с 49 до 51). Как и следовало ожидать, экономический кризис существенно изменил картину занятости. Десять регионов с самым низким индексом креативности потеряли 5 процентов рабочих мест, тогда как регионы с высоким значением этого индекса показали совсем небольшой прирост. Однако в креативных регионах ситуация с занятостью была все же лучше. Ведущие из них увеличили занятость на 50 тысяч рабочих мест в креативных областях по сравнению с девятью тысячами рабочих мест в регионах с низким уровнем креативности. Даже с учетом численности населения темпы роста количества креативных рабочих мест в регионах с высоким индексом креативности в два раза превышали соответствующий показатель в отстающих регионах — 8 против 3,6 процента. В первых десяти агломерациях с высоким индексом креативности средняя заработная плата была на 12 631 доллар больше и составляла 54 207 долларов по сравнению с 41 576 долларами в десяти регионах с низким уровнем креативности. В первой группе регионов темпы роста заработной платы составляли 27 процентов, тогда как во второй — 20 процентов. Кроме того, разница между ставками заработной платы разных категорий работников в большинстве креативных регионов была существенно выше. В десяти регионах с высоким индексом креативности заработная плата представителей креативного класса была в среднем на 25 процентов (16 435 долларов) выше: 82 242 доллара против 65 987 долларов.

Другие критики поставили мою теорию под сомнение на том основании, что она не учитывает рост численности населения. В городах и городских агломерациях с большой долей креативного класса численность населения увеличивалась не так быстро, как во многих городах Солнечного пояса. Разве может эта теория быть правильной, спрашивали они, если ведущие города, о которых в ней идет речь, не растут? В 2004 году в интервью для статьи в газете Boston Globe Эдвард Глейзер настаивал на том, что люди предпочитают жить в солнечном, сухом климате и что на самом деле им нравятся города, в которых один из основных элементов жизни — автомобиль. «Вместо “технологий, таланта и толерантности” Флориды, — было сказано в той статье, — Глейзер предлагает использовать другой рецепт — “навыки, солнце и разрастание”». В 2009 году Глейзер написал: «Не существует переменной, которая прогнозировала бы рост численности населения в ХХ столетии лучше, чем температура воздуха в январе» [38].

Возможно, большее количество жителей или быстрый рост численности населения вызывает чувство гордости у первых лиц некоторых городов, все же это крайне ненадежный показатель экономического роста. Десять лет назад специалист по экономике городов Пол Готтлиб изобрел термин «рост без роста» для обозначения этого разрыва между ростом численности населения и экономическим ростом [39]. Готтлиб сопоставил данные об увеличении численности населения с данными о реальном росте доходов на душу населения в 100 самых крупных городских агломерациях США и пришел к выводу, что эти агломерации можно разделить на четыре основные группы. В некоторых агломерациях первых двух групп (Атланте, Остине и Далласе) показатели были выше среднего. В других регионах тех же двух групп, в том числе во многих городских агломерациях Ржавого пояса, наблюдались показатели ниже среднего. Однако разрыв между последними двумя группами оказался очень велик. Половина из 100 крупнейших городских агломераций США разделилась на две группы: центры притяжения населения (регионы, в которых увеличивалась численность населения, но не уровень доходов) и центры накопления богатства (регионы, в которых темпы роста доходов превышали темпы роста численности населения).

Реальный экономический рост происходит не вследствие роста численности населения, а в результате повышения продуктивности. Золотой стандарт оценки уровня продуктивности — объем производства (или валовой внутренний продукт) на душу населения. Для того чтобы выполнить такую оценку, мы с Кевином Столариком прибегли к помощи специалиста по экономике городов из Университета штата Аризона Хосе Лобо. Мы сравнили среднегодовые темпы роста численности населения и среднегодовые темпы роста ВВП на душу населения по 350 с лишним городским агломерациям США за период с 2001 по 2010 год и не нашли практически никаких доказательств существования корреляции между этими двумя показателями [40]. В действительности разрыв, обнаруженный Готтлибом, стал еще более заметным. Только в каждом третьем регионе наблюдался прирост продуктивности и населения, превышающий средние показатели по стране. Кроме того, мы не обнаружили вообще никакой статистически значимой корреляции между ростом численности населения и ростом продуктивности, будь то в городских агломерациях или штатах. Это не только ставит под сомнение идею о том, что рост населения есть инструмент достижения экономического роста, но и показывает ошибочность экономических стратегий, в которых стимулирование роста численности населения становится самоцелью. Увеличение численности населения может создать иллюзию процветания, как это произошло во многих городских агломерациях Солнечного пояса, которые создали карточный домик экономики на основе строительства жилья и девелопмента недвижимости. Как и следовало ожидать, жилищный пузырь лопнул, и от процветающих регионов остались только города-призраки, массовая безработица и пустая казна.

Какие результаты показала теория креативного класса за период, наступивший после кризиса 2008 года? Для того чтобы разобраться в этом, мы с Шарлоттой Мелландер проанализировали влияние креативного класса и других факторов на увеличение объема производства по регионам (выраженного в ВВП на душу населения) за период с 2007 по 2010 год. Мы можем начать с того, что не связано с региональным экономическим ростом. С 2007 по 2010 год экономический рост городских агломераций был слабо связан или вообще не был связан с численностью и плотностью населения, уровнем инноваций, заработной платой и теплым климатом. Была обнаружена только небольшая положительная корреляция с индустрией высоких технологий и небольшая отрицательная — с ценами на жилую недвижимость. Самым мощным фактором в нашем исследовании по-прежнему оставалась доля креативного класса в общей численности населения. Корреляция между этим показателем и региональным экономическим ростом оказалась в этом исследовании самой сильной [41]. Несмотря на то что некоторые традиционные промышленные агломерации (такие как Элкхарт) показали весьма впечатляющие результаты за тот период, вероятность экономического роста в городских агломерациях с большой долей рабочего класса была достаточно низкой. В действительности корреляция между региональным экономическим ростом и уровнем занятости рабочего класса носила отрицательный характер.

Несмотря на все эти разговоры главным образом среди людей, не принадлежащих к академической среде, всем известен бесспорный факт: экономическое развитие стимулирует совокупность двух факторов — наличия талантливых специалистов с высоким уровнем квалификации и того, что экономисты называют человеческим капиталом. Моя работа полностью согласуется с этой точкой зрения. Тем не менее ряд экономистов поставили под сомнение мой показатель креативного класса. Как мы уже видели, их беспокоило, что это всего лишь несколько скорректированная версия такого стандартного показателя, как человеческий капитал. Но, как показано в главе 3, результаты независимых исследований подтвердили, что, хотя между этими двумя показателями действительно существует взаимосвязь, они характеризуют разные процессы. Помимо этого, принадлежность к креативному классу увеличивает заработную плату до уровня, превышающего тот, который обеспечивает образование. Я хочу просто повторить здесь вот какую мысль: такой стандартный показатель, как уровень образования, не объясняет успеха людей, играющих чрезвычайно важную роль в экономике, — например, Биллу Гейтсу, Майклу Деллу и Стиву Джобсу по тем или иным причинам не удалось получить высшее образование. Кроме того, уровень образования — слишком общий показатель, не учитывающий различий между навыками. Как мы уже видели, показатель, основанный на профессиях (например, мой показатель), имеет очевидные преимущества в том смысле, что позволяет точнее определить, какие категории навыков или талантов способствуют повышению продуктивности и благосостояния регионов. У моего показателя есть еще одно преимущество: регионы и их руководители могут использовать его в качестве практического инструмента для определения и изучения своих сильных и слабых сторон, чтобы потом действовать в соответствии с полученными выводами. Анализ профессиональных кластеров — это инструмент, который не только дополняет анализ промышленных кластеров, но и выходит за его рамки в некоторых важных вопросах.

В ходе ряда тщательных эмпирических исследований был выполнен сравнительный анализ моей теории и теории человеческого капитала. Два экономиста из Министерства сельского хозяйства США, Дэвид Макгранахан и Тимоти Воян, применили самые современные статистические методы для оценки влияния креативного класса на региональное развитие в сравнении с влиянием человеческого капитала. Авторы исследования отметили, что эти методы позволили им «тщательно проанализировать самое резкое критическое замечание в адрес теории Флориды: что он просто использует высококвалифицированные профессии для замещения такого понятия, как человеческий капитал». Авторы использовали не традиционные регрессионные модели, а системы уравнений, чтобы определить эндогенность таких факторов, как численность населения и экономический рост, а также учесть влияние многих других местных условий и особенностей. Полученные ими результаты целиком и полностью подтверждают наличие «сильного обособленного влияния первоначальной доли работников, занятых в новых профессиях креативного класса, а также роста этой доли на протяжении последнего десятилетия на занятость населения. При этом была обнаружена достаточно слабая статистическая связь с переменными человеческого капитала». Макгранахан и Воян добавили также следующее: «Эконометрическое тестирование теории креативного класса позволило получить убедительные доказательства того, что креативность оказывает влияние на экономический рост независимо от человеческого капитала» [42].

По результатам еще одного детального исследования, посвященного на этот раз региональному развитию в Нидерландах, креативный класс также продемонстрировал гораздо более высокие результаты, чем показатель человеческого капитала, в контексте влияния на рост занятости. Его авторы пришли к выводу, что использование такого понятия, как креативный класс, создает в процессе анализа новый стандарт для оценки уровня квалификации и таланта, особенно при определении региональной производительности труда. «Данные голландского исследования подтверждают, что креативный класс Флориды — действительно более эффективный прогнозирующий показатель роста городов, чем традиционные образовательные стандарты, — написали авторы исследования. — Таким образом, мы утверждаем, что основное достижение Флориды заключается в успешной попытке выделить категорию населения, которая может служить более эффективным показателем уровня человеческого капитала, чем средний уровень образования или количество образованных людей. Как утверждает Флорида, дело не в том, каким образованием могут похвастать люди, а в том, чем именно они занимаются в рамках своей трудовой деятельности» [43].

Другие критики заявили, что мой подход стал жертвой классической дилеммы причины и следствия. Они утверждают, что в большинстве случаев причина — это работа. Если в регионе есть рабочие места, то найдутся и люди (а также объекты благоустройства, образ жизни и толерантность). Разработчик одной традиционной экономической модели говорит: «Создайте рабочие места, а разнообразие приложится». Но, как я уже сказал, «рабочие места или люди» — ложная дилемма, поскольку это две стороны одной медали. Здесь стоит повторить логическое обоснование моего подхода: уровень квалификации и квалифицированные специалисты — это чрезвычайно мобильный фактор производства, который постоянно перемещается. Ключевой вопрос моей теории звучит так: какие факторы определяют динамику этого перемещения и существование различий между количеством талантливых, квалифицированных специалистов в разных регионах?

Насколько я могу судить, существует три основных варианта ответа на этот вопрос. Первый говорит, что человеческий капитал привлекают объекты благоустройства. Например, исследования экономиста Джесси Шапиро показали, что хотя «около 60 процентов роста занятости среди выпускников колледжей связаны с повышением производительности труда, остальная часть обусловлена ростом качества жизни. …Этот вывод отличается от общепринятого утверждения, что человеческий капитал обеспечивает рост занятости в городских регионах исключительно благодаря повышению продуктивности». Второй ответ на представленный выше вопрос объясняет это ролью университетов в формировании и концентрации человеческого капитала. Но почему в таком случае в некоторых регионах происходит отток талантливых людей, несмотря на наличие крупных университетов и высокого уровня благоустройства (имеется симфонический оркестр, театр оперы и балета, музеи, профессиональные спортивные команды, поля для игры в гольф и тому подобное)?

Это привело меня к третьему варианту ответа, который, как мне кажется, представляет собой еще более простое и глубокое объяснение перемещения талантливых специалистов с высоким уровнем квалификации. Я утверждаю, что ключевой фактор неустойчивости или перемещения человеческого капитала — это просто открытость данного места этому капиталу. Если низкие барьеры входа идут на пользу компаниям и рынкам, почему бы не применить этот принцип в контексте рынка труда? Таким образом, чем более открыт во всех отношениях регион, тем выше вероятность, что он сможет привлечь людей, которые обеспечат в нем инновационный процесс и экономический рост. Существуют две причины для такого положения вещей. Во-первых, в подобных регионах есть то, что позволяет людям (в том числе предпринимателям) быстро и без особых трудностей привлечь необходимые ресурсы. Во-вторых, они ориентированы на личное самовыражение и открытость опыту, а это, как показывают психологические исследования, основная особенность предпринимательского поведения.

Самый исчерпывающий анализ теории креативного класса был выполнен в ходе детального исследования Inside the Black Box («Внутри черного ящика»), которое я провел вместе с Шарлоттой Мелландер и Кевином Столариком. Мы построили это исследование так, чтобы оно обеспечило самую полную и точную проверку моей теории в сравнении с теорией человеческого капитала. Нашей целью было доказать, что важно не только наличие большого количества талантливых специалистов с высоким уровнем квалификации, но и их перемещение. Кроме того, мы хотели проверить мою идею о том, что низкий барьер входа для человеческого капитала (как следствие открытости разнообразию) — это ключевой фактор как привлечения талантливых специалистов, так и регионального роста.

Воспользовавшись новейшим методом статистического анализа под названием «Анализ причинных связей», мы проанализировали относительные роли креативного класса, традиционного показателя человеческого капитала, а также двух ключевых элементов регионального роста: регионального уровня дохода и заработной платы. Эти два показателя могут отличаться (и действительно отличаются) в разных городских агломерациях. Заработная плата включает в себя только оплату выполненной работы, тогда как уровень дохода — это более широкий показатель благосостояния, включающий в себя, помимо заработной платы, еще и прибыль от прироста капитала, арендную плату, проценты, денежные переводы и тому подобное. Например, Нейплс — туристический город, много людей имеют там летние дома, поэтому высокий уровень дохода только на 32 процента обеспечивается за счет заработной платы. А в Кремниевой долине самый высокий уровень дохода в стране, но там 92 процента доходов приходится на заработную плату. В этом смысле зарплата — более наглядный показатель продуктивности региона.

Цель нашего исследования состояла в том, чтобы определить влияние трех основных категорий факторов на региональный уровень дохода и заработной платы. Во-первых, в ходе этого исследования было выявлено дифференцированное влияние человеческого капитала, устанавливаемого по уровню образования, и креативного капитала, который определяется родом занятий. Во-вторых, было проанализировано относительное влияние двух этих категорий на индустрию высоких технологий и процесс технологических инноваций, что отразилось и на общих показателях регионального экономического роста. В-третьих, исследование позволило проверить влияние региональных и институциональных факторов (инфраструктуры, наличия университетов и открытости) на привлечение талантливых специалистов, развитие технологий и в целом на региональный уровень дохода и заработной платы.

Наши модели позволили нам не только определить непосредственный эффект этих трех категорий факторов, но и понять, как они могут быть косвенно связаны друг с другом через другие переменные. Большой недостаток стандартных методов регрессионного анализа, которые используются в ходе большинства исследований, состоит в том, что они не учитывают косвенного воздействия. Такой подход не позволяет определить едва заметное влияние переменных, выраженное через другие переменные; при этом трудно поддающиеся обнаружению факторы считаются несущественными, хотя на самом деле они могут быть ключевыми. Мы проанализировали более 300 городских агломераций США, применив разные варианты модели для оценки относительных ролей креативного класса и человеческого капитала, роли индустрии высоких технологий, а также влияния толерантности. Мы определили открытость как сочетание высокой концентрации представителей богемы и гомосексуалистов. Кроме того, включили в свою модель переменные, соответствующие технологиям разных типов, учитывая при этом как концентрацию индустрии высоких технологий, так и количество патентов на душу населения. Все эти факторы были проанализированы с помощью нашей модели, и мы получили результаты, позволяющие лучше понять динамику так называемого черного ящика регионального роста.

К каким выводам мы пришли? Прежде всего мы обнаружили, что важную роль играет как креативный класс, так и человеческий капитал, хотя они, по всей вероятности, воздействуют на региональный экономический рост по разным каналам. Человеческий капитал оказывает более заметное влияние на уровень дохода, а креативный класс — на уровень заработной платы. Это важное различие, поскольку заработная плата — более подходящий критерий не только для оценки благосостояния, которое может быть обеспечено за счет внешних ресурсов, но и для оценки уровня продуктивности региона. Человеческий капитал иногда бывает признаком более богатого региона, но именно креативный класс делает место поистине продуктивным.

В следующей главе мы проанализируем рост глобального влияния креативного класса.

Глава 13

Глобальный охват

В марте 2003 года я отправился в Новую Зеландию, где мне предстояло выступить на крупном форуме, посвященном будущему креативной экономики. Я воспользовался этой возможностью, чтобы встретиться с режиссером трилогии «Властелин колец» и обладателем многочисленных премий «Оскар» Питером Джексоном. Встреча наша должна была состояться в его родном городе — роскошном, зеленом, невероятно красивом Веллингтоне, небольшом, но впечатляюще космополитичном, с населением около 400 тысяч жителей, который прежде не считался глобальной культурной столицей. Однако Питер Джексон не случайно построил здесь свой самый современный в мире комплекс по производству кинофильмов. По его словам, он осознавал, что огромный интерес к трилогии «Властелин колец» может привлечь сюда самых лучших операторов, художников по костюмам, звукорежиссеров, специалистов по компьютерной графике и созданию моделей, редакторов и аниматоров со всего мира.

Питер Джексон понял то, что многие американские города открыли для себя в 1990-х годах: креативные отрасли, ломающие старую парадигму мышления, способны полностью изменить жизнь городов, обеспечив их процветание и стимулировав динамичные и масштабные экономические перемены. Как и следовало ожидать, во время визита в Веллингтон я встретил десятки американцев из таких мест, как Беркли и Массачусетский технологический институт, которые работали бок о бок с талантливыми кинематографистами из Европы и Азии. Многие из них начали процесс получения вида на жительство в Новой Зеландии, отказавшись от американского гражданства в обмен на более экологически благоприятную и творческую среду. Один из таких людей, одаренный специалист по цифровым технологиям, рассказал, что открывает свой высокотехнологичный стартап именно в Веллингтоне, потому что его привлекает технологическая инфраструктура этого города, обладающая такими преимуществами для его целей, которые превосходят даже возможности Кремниевой долины. Когда мы проходили мимо настенной карты, на которой булавками были отмечены родные страны сотрудников студии цифровой анимации, руководитель студии пошутил, что их организация похожа на ООН.

Встреча с Питером Джексоном и знакомство с его кинокомплексом в Веллингтоне произвели на меня эффект. Десять лет назад, в период подготовки к публикации первого издания книги, я почти полностью сосредоточился на Соединенных Штатах Америки. В конце концов, я ведь американец, и знаю свою страну лучше других стран. В США много городов (более 350 городских агломераций), поэтому можно было получить огромную совокупность данных, на которые я мог опираться в ходе статистического исследования роли и влияния креативного класса и трех «Т» экономического развития. Однако после выхода первого издания книги ряд аналитиков заявили (а некоторые утверждают до сих пор), что основные выводы и опубликованные в ней результаты практически неприменимы к другим странам, особенно к небольшим, где меньше крупных городов и менее мобильное население. Несмотря на это, уже через пару лет после публикации книги зарубежные исследователи стали использовать мою модель для изучения креативного класса в своих странах, подтверждая многие из моих выводов. Именно по этой причине меня пригласили в Новую Зеландию.

По возвращении домой мы с коллегами сразу же приступили к работе над оценкой креативного класса во всем мире. В ходе этой работы были получены два важных результата: составленный в соавторстве с Ирен Тинагли доклад Europe in the Creative Age («Европа в креативную эпоху»), в котором были изложены результаты первого серьезного исследования глобального креативного класса, а также новый показатель — индекс глобальной креативности, о котором я говорил еще в 2004 году в своей книге The Flight of the Creative Class [1]. В данной главе содержится обновленная и дополненная информация об этом показателе, охватывающая на этот раз 82 страны мира [2].

Креативный класс во всем мире

В ходе исследования мы использовали статистические данные International Labour Organization, или ILO (Международной организации труда), которая собирает самые подробные данные о разных профессиях, разделяя всю совокупность трудовых ресурсов на категории: ученые, инженеры, художники, музыканты, архитекторы, инженеры, менеджеры, специалисты и прочие. Используемые в ILO категории профессий и их определение несколько отличается от того, с чем работала моя команда при изучении креативного класса в США, тем не менее сбор этой информации в разных странах осуществляется посредством системного подхода, что обеспечивает лучшие из всех имеющихся показателей уровня и роста численности креативных профессий во всем мире.

Креативный класс насчитывает 300 миллионов работников в 82 странах, по которым имеются соответствующие данные. Это в два раза больше 150 миллионов, о которых шла речь в книге The Flight of the Creative Class, — главным образом потому, что теперь наши данные охватывают больше стран. Однако интерпретировать полученную информацию необходимо очень осторожно. Это приближенный показатель, который, по всей вероятности, представляет собой заниженную оценку численности креативного класса во всем мире.

Хотя Соединенные Штаты Америки лидируют по общей численности креативного класса, они занимают всего лишь 27-е место по относительной доле креативного класса — 35 процентов от общей численности рабочей силы. (Следует отметить, что эта цифра несколько отличается от показателя, который мы применяем в большей части этой книги. Для того чтобы обеспечить сравнение сопоставимых показателей, мы рассчитали показатель 35 процентов на основании тех же данных ILO, которые использовались для расчета соответствующих показателей в других странах.)

В странах с самыми высокими показателями доля креативного класса в общей численности рабочей силы приближается к 50 процентам. Первое место занимает Сингапур, где этот показатель составляет 47,3 процента; далее следуют Нидерланды (46 процентов) и Швейцария (45 процентов). Австралия занимает четвертое место: доля креативного класса составляет в этой стране 44,5 процента. Большая доля креативного класса имеет место также во многих скандинавских странах и странах Северной Европы: в Швеции (43,9 процента), Бельгии (43,8 процента), Дании (43,7 процента), Финляндии (43,4 процента), Норвегии (42,1 процента) и Германии (41,7 процента). Канада, в которой 40,8 процента рабочей силы принадлежит к креативному классу, занимает 12-е место. Из стран, которые находятся на этапе стремительного экономического развития (Бразилия, Россия, Индия и Китай), Россия занимает 20-е (38,6 процента), Бразилия — 57-е (18,5 процента), а Китай — 75-е место (7,4 процента). На рисунке 13.1 представлено размещение и численность креативного класса по странам мира — это карта глобального креативного класса.

Рис. 13.1. Карта глобального креативного класса

Источник: Richard Florida, Charlotta Mellander, and Kevin Stolarick, Creativity and Prosperity: The 2011 Global Creativity Index, University of Toronto, Martin Prosperity Institute Report, October 2011. Доступно на www.research.martinprosperity.org

Что касается разных стран, следует отметить, что истинные факторы развития креативной экономики — города и городские агломерации. К сожалению, у нас нет единого упорядоченного источника данных о городах всего мира — и не только данных о креативном классе, но и многих других показателей, которые мы хотели бы измерить. После публикации первого издания книги «Креативный класс» исследователи разных стран приступили к реализации проектов сбора информации о креативном классе в своих странах и регионах.

Очень серьезную работу по сбору и упорядочиванию данных в Канаде, Западной Европе и скандинавских странах организовал профессор Бьорн Асхейм из Лундского университета в Швеции. В его проекте принимали участие также профессора: Рон Бошма из Утрехтского университета, Филип Кук из Университета Кардиффа, Майкл Фритш из Йенского университета имени Фридриха Шиллера, Мерик Гертлер из Университета Торонто, Арне Исаксен из Университета Агдера (Норвегия), Марк Лорензен из Копенгагенской школы бизнеса и Маркку Сотораута из Университета Тампере (Финляндия). Воспользовавшись их данными, мы можем составить примерный перечень доли креативного класса в городах и городских агломерациях за пределами США (табл. 13.1). Хочу подчеркнуть, что это именно примерный перечень, поскольку в ряде регионов, стран и городов данных о креативном классе либо нет, либо они не были упорядочены или опубликованы, либо я о них просто не знаю. Вполне возможно, что в некоторых из них доля креативного класса больше, чем все остальные когда-либо зафиксированные показатели. В табл. 13.1, составленной мной вместе с Шарлоттой Мелландер, показана доля креативного класса в 20 городах за пределами США, о которых мы смогли получить данные. Эта информация охватывает период 2002–2003 годов, поэтому для сравнения мы использовали данные о городских агломерациях США примерно за тот же период [3].

Таблица 13.1. Доля креативного класса в городах мира

Регион

Страна

Доля креативного класса, %

Амстердам

Нидерланды

46,00

Стокгольм

Швеция

45,98

Хельсинки

Финляндия

44,00

Оксфорд

Великобритания

42,80

Мюнхен

Германия

42,20

Мальме-Лунд

Швеция

41,40

Лондон

Великобритания

41,20

Кембридж

Великобритания

41,20

Берлин

Германия

39,30

Гамбург

Германия

38,20

Ганновер

Германия

37,80

Осло

Норвегия

37,60

Оттава

Канада

37,60

Бонн

Германия

37,30

Торонто

Канада

37,10

Копенгаген

Дания

36,80

Штутгарт

Германия

36,60

Лестершир

Великобритания

36,20

Лидс

Великобритания

35,30

Париж

Франция

35,10

Источники: анализ выполнен Шарлоттой Мелландер на основе данных из различных источников, в частности данных проекта Европейского фонда научных исследований Technology, Talent and Tolerance in European Cities: A Comparative Analysis («Технологии, талант и толерантность в европейских городах: сравнительный анализ»). Работу над этим проектом, которая продолжалась три года (2004–2006 гг.), координировал Бьорн Асхейм из Лундского университета в Швеции, а курировал его Мерик Гертлер из Университета Торонто (сейчас работает в Университете Осло). В других странах реализацией проекта занимались Рон Бошма из Утрехтского университета; Филип Кук их Университета Кардиффа; Майкл Фритш из Фрайбергского технического университета (сейчас работает в Йенском университете имени Фридриха Шиллера); Арне Исаксен из Университета Агдера (Норвегия); Марк Лорензен из Копенгагенской школы бизнеса (Дания) и Маркку Сотораута из Университета Тампере (Финляндия). В интернете эти данные можно найти на сайте: http://www.esf.org/activities/eurocores/running-programmes/ecrp/ecrp-scheme-2001-2004.html. См. также: Economic Geography, Volume 85, Number 4, October 2009, pp. 355–442.) Данные о французских городских агломерациях предоставил Себастьен Шантело из Высшей школы бизнеса в Бретани.

Первое место занимает Амстердам: здесь креативный класс составляет 46 процентов рабочей силы. К креативному классу относятся каждые четверо из десяти работников в Стокгольме, Хельсинки, Мюнхене, Лондоне, Мальме и Кембридже. Это примерно такой же показатель, как в городских агломерациях США с самой большой долей креативного класса — в Боулдере (штат Колорадо) и Сан-Хосе (Кремниевая долила, штат Калифорния). На креативный класс приходится от 35 до 40 процентов в Париже, Торонто, Гамбурге, Осло, Копенгагене и нескольких других городских агломерациях. Это больше доли креативного класса в Бостоне, Большом Вашингтоне, Остине и Сан-Франциско за тот же период.

Безусловно, технологии — первая из трех «Т» экономического развития. Передовые изобретения в области программного обеспечения, робототехники и биотехнологий, а также усовершенствования в области производственных систем и процессов повышают эффективность и производительность экономики разных стран.

Глобальный индекс технологий рассчитывается на основании трех технологических показателей: глобального индекса инвестиций в научные исследования и разработки (объем инвестиций в процентном отношении от ВВП), глобального индекса исследователей (доля исследователей, занимающихся научными исследованиями и разработками, в общей численности населения) и глобального индекса инноваций (количество патентов на душу населения). США показывают здесь гораздо более высокие результаты, чем в случае доли креативного класса, занимая третье место по глобальному индексу технологий (шестое место по индексу инвестиций в научные исследования и разработки, седьмое место по глобальному индексу исследователей и уверенное первое место по глобальному индексу инноваций). Учитывая развитую инфраструктуру венчурного финансирования предпринимательства в Кремниевой долине и других регионах, Соединенные Штаты Америки сохраняют за собой позиции лидера в области технологий (рис. 13.2).

Рис. 13.2. Глобальный индекс технологий

Источник: Richard Florida, Charlotta Mellander, and Kevin Stolarick, Creativity and Prosperity: The 2011 Global Creativity Index, University of Toronto, Martin Prosperity Institute Report, October 2011. Доступно на www.research.martinprosperity.org

Финляндия занимает первое место по глобальному индексу технологий, Япония — второе (четвертое место по индексу инвестиций в научные исследования и разработки, третье место по индексу исследователей и второе — по индексу инноваций). Японские компании не только неизменно расширяют границы возможного в области технологий, они сумели добиться больших успехов в создании надежных, постоянно совершенствуемых поколений продуктов, от высококачественных автомобилей до плоскопанельных мониторов. Четвертое место занимает Израиль, что может показаться кому-то неожиданным, учитывая небольшой размер этой страны, однако в книге Start-Up Nation[70] Дэн Сенор и Сол Сингер утверждают, что стратегия экономического развития Израиля основана именно на создании инновационных компаний [4]. В этой стране самая большая в мире концентрация инженеров: 135 на 10 тысяч человек. Для сравнения: в США 85 инженеров на 10 тысяч человек. В странах БРИК (Бразилии, России и особенно Индии и Китае) было многое сделано для достижения лидерства в области технологий, но у этих стран не очень высокие значения глобального индекса технологий. Россия занимает 28-е место (самое высокое среди этих четырех стран); Китай — 37-е место (такое же, как Латвия и Болгария). Бразилия находится на 48-м месте, а Индия — на 49-м, сразу же после Сербии и Хорватии.

Талант — это вторая «Т» экономического развития. В книге The Flight of the Creative Class я высказал предположение, что в недалеком будущем конкурентная борьба за таланты во всем мире превзойдет борьбу за продукты, инвестиции и ресурсы в качестве ключевого фактора глобальной конкуренции, а также что Соединенные Штаты Америки уже начинают терять позиции в этом отношении. Мы оцениваем такой показатель, как талант, с помощью глобального индекса талантов, представляющего собой совокупный показатель креативного и человеческого капитала, который рассчитывается на основании доли креативного класса и процента взрослых, получивших среднее и высшее специальное образование (в профессионально-технических учебных заведениях, а также в колледжах и университетах). Соединенные Штаты занимают восьмое место по глобальному индексу талантов. Скандинавские страны находятся в верхней части рейтинга: Финляндия и Швеция — на первом и втором местах, Дания и Норвегия — на четвертом и шестом. Сингапур находится на третьем месте, Новая Зеландия — на пятом, а Австралия — на седьмом. Канада занимает 17-е место. Среди стран БРИК Россия занимает самое высокое — 13-е место, Бразилия — 66-е, Индия — 75-е и Китай — 76-е место (рис. 13.3).

Рис. 13.3. Глобальный индекс талантов

Источник: Richard Florida, Charlotta Mellander, and Kevin Stolarick, Creativity and Prosperity: The 2011 Global Creativity Index, University of Toronto, Martin Prosperity Institute Report, October 2011. Доступно на www.research.martinprosperity.org

Толерантность, третья «Т» экономического развития, играет решающую роль в способности региона или страны привлекать и мобилизовывать креативные таланты. Толерантность — не просто вопрос политкорректности, а необходимое условие экономического развития: в местах, приветствующих разнообразие, создаются благоприятные условия для креативности. Мы рассчитываем глобальный индекс толерантности на основании двух показателей, полученных по результатам всемирного опроса Института Гэллапа (в 2004 году, когда мы впервые ввели глобальный индекс толерантности, он был рассчитан на основании данных всемирного исследования ценностей, организованного Рональдом Инглхартом, которое охватывает больше стран и включает в себя больше вопросов, имеющих отношение к целям нашего исследования).

Первый показатель — процент респондентов, по мнению которых город или район, где они живут, — удачное место для представителей этнических и расовых меньшинств. Второй показатель — процент респондентов, по мнению которых город или район, в котором они живут, — хорошее место для проживания геев и лесбиянок. Большое количество независимых исследований подтверждает вывод о наличии связи между терпимостью к геям и лесбиянкам и уровнем экономической эффективности региона или страны (рис. 13.4) [5].

Рис. 13.4. Глобальный индекс толерантности

Источник: Richard Florida, Charlotta Mellander, and Kevin Stolarick, Creativity and Prosperity: The 2011 Global Creativity Index, University of Toronto, Martin Prosperity Institute Report, October 2011. Доступно на www.research.martinprosperity.org

По глобальному индексу толерантности Соединенные Штаты Америки занимают восьмое место. Возможно, это отражает происходящее в последнее время усиление антииммигранских настроений и социальной консервативности в отношении геев и лесбиянок. Канада занимает первое место по этому индексу, а Ирландия — второе. Нидерланды находятся на третьем месте: это единственная из первых пяти стран с самым высоким индексом толерантности, в которой терпимость к геям и лесбиянкам (83 процента) выше терпимости к представителям этнических и расовых меньшинств (73 процента). Новая Зеландия занимает четвертое место, далее следует Австралия — пятое место. Иммиграционные системы обеих стран работают по принципу открытости, а их приоритет заключается в привлечении талантов из-за рубежа. Испания, где администрация премьер-министра Сапатеро сделала толерантность и открытость первоочередной задачей, находится на шестом месте; на следующей позиции находится Швеция.

Глобальный индекс креативности сводит все эти показатели воедино, обеспечивая интегрированную и всеобъемлющую оценку позиций страны по всем трем «Т» экономического развития (рис. 13.5). Соединенные Штаты Америки занимают второе место по глобальному индексу креативности (значительное улучшение по сравнению с четвертым местом, которое было у США в 2004 году, когда мы впервые ввели этот индекс). Швеция находится на первом месте, она сохраняет эту позицию с 2004 года. Финляндия занимает третье место, после нее идут Дания (четвертое место) и Австралия (пятое место). Новая Зеландия находится на шестом месте; Канада делит с Норвегией восьмое место, а Сингапур и Нидерланды замыкают первую десятку. Несмотря на стремительный экономический рост, странам БРИК не удалось занять высокие позиции по глобальному индексу креативности: Россия занимает 34-е место, Бразилия — 46-е, Индия — 50-е место, и Китай — 58-е место.

Рис. 13.5. Глобальный индекс креативности

Источник: Richard Florida, Charlotta Mellander, and Kevin Stolarick, Creativity and Prosperity: The 2011 Global Creativity Index, University of Toronto, Martin Prosperity Institute Report, October 2011. Доступно на www.research.martinprosperity.org

Креативность и богатство и счастье народов

Если смотреть сквозь призму глобального индекса креативности, становятся очевидными две вещи. Во-первых, чем выше уровень креативности и инноваций в экономике страны, тем более весомыми экономическими преимуществами она обладает. Во-вторых, модель США, в которой высокий уровень креативности и инноваций сопровождается большим экономическим неравенством, скорее не правило, а исключение.

Когда мы проанализировали соотношение между общим уровнем креативности (измеряемым на основании глобального индекса креативности) и основными показателями экономической эффективности, инноваций и предпринимательства, оказалось, что существует связь между этим индексом и валовым внутренним продуктом на душу населения. Глобальный индекс креативности был связан также с глобальным индексом конкурентоспособности, который разработал для Всемирного экономического форума профессор Гарвардского университета Майкл Портер и который рассчитывается с учетом таких показателей, как объем производства, уровень инноваций, эффективность, бизнес-климат и другие. Мы проанализировали связь между креативностью и предпринимательством, воспользовавшись для этого глобальным индексом предпринимательства, который охватывает 54 страны мира. Этот индекс демонстрирует большой разброс между уровнями предпринимательской деятельности в разных странах мира. В Канаде, Израиле и США имеет место самый высокий уровень предпринимательской деятельности, тогда как в Дании, Финляндии, Франции, Германии и Японии — самый низкий. При этом была обнаружена высокая корреляция между глобальным индексом креативности и глобальным индексом предпринимательства. Экономическая конкурентоспособность — это хорошо, но как насчет более широких понятий — например, счастья и благополучия? Для того чтобы найти ответ на этот вопрос, мы проанализировали связь между глобальным индексом креативности и исчерпывающими данными об уровне счастья и удовлетворенности жизнью, полученными во время всемирного опроса Института Гэллапа. В этом случае тоже была обнаружена высокая корреляция.

Многие считают, что переход к креативной экономике, требующей высокого уровня образования, знаний и квалификации, усугубляет экономическое неравенство, поскольку количество рабочих мест в производственной сфере, которые в прошлом обеспечивали высокий заработок и позволяли кормить семью, неуклонно сокращается, а рынок труда делится на высокооплачиваемые, высококвалифицированные рабочие места в различных профессиональных областях, с одной стороны, и низкооплачиваемые, неквалифицированные рабочие места в сфере услуг — с другой. Существуют бесспорные доказательства, что именно это происходит сейчас в США. Но так ли обстоят дела повсюду? Неужели во всех странах с более инновационной и креативной экономикой неизбежно формируется более высокий уровень экономического неравенства? Для того чтобы понять это, мы проанализировали связь между глобальным индексом креативности и стандартным показателем расслоения общества по уровню доходов — индексом Джини. Тем, кто знаком с ситуацией в США, это может показаться неожиданным, но мы пришли к выводу, что глобальный индекс креативности неизменно связан с более низким уровнем социально-экономического неравенства (а значит, с более высоким уровнем равенства) в разных странах мира. На самом деле корреляция между уровнем неравенства и глобальным индексом креативности оказалась отрицательной [6].

На рисунке 13.6 показана связь между коэффициентом неравномерного распределения доходов Джини и глобальным индексом креативности.

Рис. 13.6. Креативность и неравенство в разных странах мира

Источник: данные о неравенстве доходов, полученные на основании индекса Джини. Рисунок выполнен Мишель Хопгуд, Martin Prosperity Institute Report.

С одной стороны, в ряде стран — США, Великобритании, Сингапуре и в меньшей степени в Австралии и Новой Зеландии — высокий уровень креативности, производительности и экономической конкурентоспособности неразрывно связан с высоким уровнем неравенства. С другой стороны, во многих странах (как правило, скандинавских, а также странах Северной Европы и в Японии) уровень креативности связан с гораздо более низким уровнем неравенства. Вообще же эта закономерность носит более универсальный характер, а США и Сингапур — скорее отклонение от общей закономерности. Кроме того, как будет показано в главе 16, экономическое неравенство в США по меньшей мере частично обусловлено не глобализацией, технологиями и изменением уровня квалификации, которого требуют наукоемкие и креативные рабочие места, а высокой концентрацией малоимущих слоев населения.

Прямой путь к процветанию (инновационной и конкурентоспособной экономической системе, в которой создаются гораздо менее неблагоприятные социально-экономические разрывы по сравнению с тем, что происходит сейчас в США) не только возможен, но уже имеет место в некоторых самых прогрессивных и конкурентоспособных странах мира. Однако такой путь требует значительных государственных инвестиций в образование и инфраструктуру (я вернусь к этой теме в последней главе книги).

Экономический рост все больше зависит от всестороннего развития каждого человека. Поистине, устойчивое экономическое процветание может и должно приносить пользу многим людям, а не горстке избранных. В этом отношении Соединенным Штатам Америки есть чему поучиться у стран с развитой креативной экономикой.

Глава 14

Качество места

Почему люди, особенно талантливые представители креативного класса, у которых имеется много возможностей, предпочитают жить в определенных местах? Что притягивает их в одни места, а не в другие? Экономисты и социологи всегда уделяли много внимания процессу принятия решений о выборе местоположения для компаний, но, по сути, пренебрегали тем, как такие решения принимают люди, особенно принадлежащие к креативному классу. Пытаясь понять это, я просто задавал респондентам вопрос, как они принимают решения по поводу того, где жить и работать. Начал я со своих студентов и коллег в Университете Карнеги — Меллон, а затем перешел к друзьям и партнерам из других городов. Со временем я стал задавать этот вопрос практически всем, с кем встречался. В конце концов, в середине первого десятка лет третьего тысячелетия этот вопрос стал основным пунктом масштабного опроса, который я провел вместе с Институтом Гэллапа. Ответ был все тот же.

Я начал понимать: именно место — ключевой фактор. Это был настолько важный вывод, что я изобрел новый термин для обозначения данного феномена — качество места. Я использую его в противовес традиционной концепции качества жизни. Термином «качество места» обозначается уникальная совокупность характеристик, которые определяют место и делают его привлекательным. Со временем мы с коллегами даже стали называть этот фактор четвертым «Т» — территориальными активами. В большинстве случаев качество места определяется тремя факторами.

1. Что там есть: сочетание искусственной среды обитания и естественной окружающей среды; надлежащие условия для творческой жизни.

2. Кто там есть: люди разных типов, которые поддерживают взаимодействие друг с другом и показывают, что любой человек может поселиться и обустроить свою жизнь в этом месте.

3. Что там происходит: активная уличная жизнь, культура кафе, искусство, музыка и люди, которые предпочитают активный отдых, — все это вместе создает энергичную, волнующую, креативную атмосферу.

Качество места можно кратко описать как совокупность взаимосвязанных впечатлений. Многие аспекты качества места, например уличная жизнь, носят динамичный и интерактивный характер. Вы можете быть здесь не просто зрителем, а принимать активное участие. Правильный город позволяет менять впечатления по своему усмотрению: выбирать нужные вам впечатления, повышать или снижать уровень их интенсивности — в общем, самостоятельно создавать их, а не просто потреблять. Если вам нужна уличная суета — вот она, рядом, но в то же время есть возможность укрыться от нее у себя дома или в другом спокойном месте, отдохнуть в городском парке или даже отправиться за город.

Многие представители креативного класса стремятся принимать активное участие в формировании качественной среды обитания в своих районах. В одной из предыдущих глав я уже говорил о совещании рабочей группы по возрождению делового центра города в Провиденсе, во время которого один из присутствующих говорил о тех, кто «создает проблемы». Другой участник того совещания отметил: «Мы с друзьями приехали в Провиденс, потому что здесь уже есть аутентичность, которая нам по душе, — городские районы со сложившимся образом жизни, историческая архитектура и этническое разнообразие». Затем он обратился к руководителям города с просьбой использовать эти элементы городской жизни как основу возрождения и при этом задействовать энергию таких людей, как он и его коллеги. Он сказал об этом очень образно: «Нам нужно место, которое еще не завершено». Качество места не формируется автоматически, этот непрерывный динамичный процесс охватывает различные стороны жизни местной общины. Однако здесь, как и в случае многих других положительных процессов, не все так хорошо, как хотелось бы: то, что с одной точки зрения можно рассматривать как возрождение городского района, с другой — может быть расценено как процесс джентрификации. Повышение стоимости жилья во многих случаях неразрывно связано с выселением давних обитателей района, а это очень сложная проблема, решение которой требует серьезного подхода.

Некоторые критики заявляют, что все мои выводы по поводу качества места — не более чем пустые разговоры. Они приводят в качестве аргумента существование таких умеренно консервативных районов, как Северная Вирджиния, Кремниевая долина и окрестности Сиэтла, утверждая, что многие люди, работающие в сфере высоких технологий, предпочитают спокойную, размеренную жизнь в традиционных пригородных районах. Мой ответ прост: все эти места расположены в пределах крупных городских агломераций с самым широким разнообразием объектов благоустройства и стилей жизни. Какими бы безликими ни были все эти пригородные районы, они представляют собой продукт открытости и разнообразия более широкой среды обитания. Понять характер Кремниевой долины невозможно без упоминания о контркультуре расположенного рядом Сан-Франциско. Если бы это место не было открыто для таких неординарных людей, каким много лет назад был молодой Стив Джобс, оно не стало бы таким, как сейчас.

Людям не нравится, когда их ставят перед выбором. Успешно развивающиеся города и регионы предлагают не что-то одно, а целый диапазон различных аспектов качества места самым разным людям на разных этапах жизни. Великие города — это не монолиты; как сказала в свое время Джейн Джекобс, они представляют собой федерации городских районов. Возьмем в качестве примера Нью-Йорк и его предместья. Когда молодые люди впервые приезжают в Нью-Йорк, они живут в таких достаточно простых районах, как Ист-Виллидж, Саут-Слоуп, Уильямсбург и Хобокен, где много молодежи, доступное жилье и можно найти соседей по квартире. Начиная зарабатывать немного больше, они переезжают в Верхний Вест-Сайд, Трайбека или Сохо; а при дальнейшем увеличении дохода перебираются в Вест-Виллидж или Верхний Ист-Сайд. После вступления в брак и появления детей одни остаются в городе, другие переезжают в спальные районы в округе Уэстчестер или Нью-Джерси. Впоследствии, после того как дети вырастают и покидают родной дом, некоторые из этих людей покупают квартиру в кондоминиуме, выходящую окнами на парк, или дуплекс в Верхнем Ист-Сайде. В состав креативного класса входят люди с разной комплекцией, цветом кожи, возрастом и образом жизни. Для того чтобы быть поистине успешными, города и регионы должны предложить что-то каждому из них.

Социальный капитал и город

В этой книге неоднократно упоминается имя Роберта Патнэма и его теория социального капитала. Я не всегда соглашаюсь с Патнэмом, однако считаю его выдающимся ученым и широко известным интеллектуалом, оказавшим большое влияние на мое мышление. Я искренне восхищаюсь его стремлением спуститься с башни из слоновой кости, для того чтобы заняться насущными социальными проблемами и инициировать широкое их обсуждение в обществе. Название книги Патнэма Bowling Alone («Боулинг в одиночку») имеет непосредственное отношение к тому выводу, который он сделал в ходе исследований за период с 1980 по 1993 год: количество членов лиги игроков в боулинг сократилось на 40 процентов, тогда как количество отдельных игроков на 10 процентов увеличилось [1]. По мнению Патнэма, это только один из признаков более широкой и тревожной тенденции — долгосрочного сокращения социального капитала. Под этим он подразумевает, что сегодня люди отдалились друг от друга и своих сообществ. Такое сокращение социального капитала проявляется во всем — от ослабления связей между членами семьи, друзьями и соседями до меньшей степени участия в самых разных общественных организациях: церковных общинах, общественных ассоциациях жителей микрорайонов, политических партиях и любительских спортивных лигах. Дефицит социального капитала, в свою очередь, негативно сказывается на многих сторонах жизни общества: ослабляет городские районы, плохо влияет на здоровье людей, делает их менее счастливыми, вредит системе образования, ставит под угрозу благополучие детей, разрушает демократию и подвергает опасности сам источник процветания.

Роберт Патнэм выделил четыре основных фактора этой общественной болезни и разобщенности. Во-первых, более длинный рабочий день и острая нехватка времени и денег приводят к тому, что у нас остается все меньше времени на общение друг с другом. Во-вторых, стремительное разрастание пригородных районов отдаляет нас от родственников и друзей и затрудняет доступ к активным формам проведения досуга. В-третьих, телевидение и другие электронные массмедиа отнимают большую часть свободного времени, оставляя меньше часов для более активного отдыха и волонтерской работы. Четвертый, и самый важный, фактор, по мнению Патнэма, — это так называемый генерационный сдвиг от гражданской сознательности поколения Второй мировой войны к эгоизму послевоенного поколения и поколения Х.

Поначалу многое из того, о чем говорил Патнэм, нашло во мне отклик. Я рос в окружении родственников и друзей именно в такой среде, разрушение которой так его беспокоит. Мой отец был членом итало-американского клуба; он также был менеджером моей команды Малой лиги, а мама — воспитательницей отряда младших скаутов. Мы с братом играли в рок-группе, собиравшейся в подвале нашего дома; в нее входили соседские дети. В Питсбурге, где я провел почти два десятка лет, жили представители разных этнических групп, и им была свойственна та самая гордость за свой город, о которой говорит Патнэм. Именно сильное чувство общности, свойственное местным жителям, позволило ему устоять после почти полного коллапса сталелитейной и других отраслей тяжелой промышленности в регионе.

Квазианонимная жизнь

Однако какими бы убедительными ни были доводы Патнэма, на основании собственных исследований я пришел к совершенно другим заключениям. Участники фокус-групп и интервью, которые я проводил в период подготовки к публикации первого издания книги, проявляли не такой уж большой интерес к жизни в сплоченном сообществе с большим социальным капиталом. Они не хотят, чтобы их друзья и соседи подглядывали за ними через забор. На самом деле они стремятся к тому, что я называю квазианонимностью. Подобно обитателям Гринвич-Виллидж 1920-х годов, о которых писала Кэролайн Уэр, им необходимы открытость, разнообразие и возможность быть самими собой. Социальные структуры, в прошлом служившие основой общества, сегодня теряют свою значимость. Сильные связи, которые были когда-то очень важными для людей, уступают место слабым связям. Прежние социальные структуры, которые раньше поддерживали людей, теперь становятся все более сдерживающими и ограничивающими. То, что рекламная индустрия и политические деятели подают нам как сугубо американский образ жизни (тесные связи между членами семьи и друзьями, близкие отношения с соседями, гражданские объединения, динамичная предвыборная борьба, сильные религиозные институты и гражданское лидерство), уступает место чему-то новому.

В основе всех этих перемен лежит различие между двумя типами социальных связей — сильными и слабыми. Первые — устоявшиеся отношения между людьми, основанные на доверии и взаимности во многих сферах жизни. Как правило, такие отношения формируются у нас с членами семьи, близкими друзьями, а также с давними соседями и коллегами. Если у вас есть прочные связи с другими людьми, то вы обмениваетесь с ними визитами, выполняете поручения и оказываете друг другу услуги. Почти у каждого из нас есть несколько человек, с которыми мы поддерживаем такие отношения. По мнению социологов, изучающих эти процессы, у человека может быть от пяти до десяти подобных контактов. Речь идет о друзьях, которым вы можете довериться, соседях, которые присматривают за вашим домом, пока вы в отъезде, или дяде, который помогает вам найти работу. Преимущества таких отношений очевидны.

Слабые связи тоже играют большую роль. Современную теорию силы слабых связей сформулировал Марк Грановеттер в статье о результатах классического исследования, посвященного тому, как люди находят работу [2]. Грановеттер пришел к выводу, что при поиске работы слабые связи значат больше, чем сильные. Другие исследования по теме социальных связей показали, что слабые связи — это основной механизм мобилизации ресурсов, идей и информации для поиска работы, решения проблемы, запуска нового продукта или создания новой компании. Важность таких связей объясняется тем, что у человека их может быть достаточно много. Суть сильных связей такова, что они требуют от нас гораздо больше времени и энергии. Слабые же отнимают меньше сил, и мы можем использовать их более рационально. Такие связи имеют решающее значение для формирования креативной среды в городе или регионе, поскольку обеспечивают быстрое привлечение новых людей и освоение новых идей [3]. Мысль о том, что сближение с незнакомцами важнее отношений со старыми друзьями, может показаться несколько неожиданной, но более внимательный анализ говорит совсем о другом. По всей вероятности, вы и ваши близкие друзья вращаетесь в одних и тех же кругах. Вы знаете одних и тех же людей, часто бываете в одних и тех же местах и получаете информацию об одних и тех же возможностях. Напротив, слабые связи позволяют общаться с новыми людьми и получать новую информацию, а значит, у вас появляется источник новых идей и открываются новые возможности, о которых вы прежде не знали.

Я не утверждаю, что нужно отказаться от сильных связей и рационально строить свою жизнь на фундаменте слабых. Это была бы одинокая и пустая жизнь — участь, которая, по мнению Патнэма, ждет всех нас. Однако большинство представителей креативного класса, с которыми я встречался и жизнь которых изучал, совсем не стремятся к этому. Большинство из них поддерживают тесные связи с самыми близкими людьми. У них есть спутники жизни, они общаются с близкими друзьями, часто звонят своим родителям. Однако в современном обществе жизнь основана на более широком круге слабых связей. Интересно, что большинство людей отдают предпочтение именно такому образу жизни.

Переход от небольших гомогенных сообществ, основанных на сильных связях, к более крупным гетерогенным, основанным на слабых связях, — это важный факт жизни современного общества, установленный столетие назад выдающимися социологами Максом Вебером, Георгом Зиммелем и Эмилем Дюркгеймом [4]. В одной из своих работ влиятельный немецкий специалист по критической теории общества Вальтер Беньямин привел цитату из полицейского рапорта за 1798 год, в котором шла речь о том, что слежка стала невозможной, потому что «каждый человек, не знакомый с окружающими, прячется в толпе и никого не стыдится» [5]. Размышляя о жизни Парижа в XIX столетии, Бодлер описывал этот город как место «случайных встреч, отрывочных контактов, незнакомцев и толпы, в которой люди находят убежище от своих внутренних, личных демонов». Бодлеру не нравилось многое в жизни города (заводы, торговцы и толпа), но он «любил его свободу и возможности для анонимности и любознательного наблюдения» [6]. Эта сторона городской жизни нашла отражение в образе фланера — горожанина, который ведет квазианонимный образ жизни и получает удовольствие от разнообразных аспектов жизни города.

Стремление к квазианонимности не ограничивается городскими анклавами. Уильям Уайт назвал его основным мотивом, лежащим в основе великого переселения специалистов из числа представителей среднего класса из сплоченных городских кварталов в более неустойчивые пригородные районы в 1950-х годах. Уайт считал пригород новым типом сообщества, любимым местом жительства нового социального слоя — передвигающихся вверх по социальной лестнице «транзитников», которые имеют возможность строить свою жизнь так, как хотят, не будучи обремененными тесными связями с членами семьи и представителями своей этнической группы [7].

Чего действительно хотят люди

Итак, креативные люди больше не хотят вести образ жизни, в основе которого лежит работа на крупную компанию и проведение досуга в обществе Oddfellows[71] или клубе садоводов. Но чего же они все-таки хотят? Что притягивает их в одни места сильнее, чем в другие?

Активный рынок труда

Конечно, работа по-прежнему имеет большое значение. Но дело не только в этом. Как мы уже видели, прежний трудовой договор потерял силу; люди осознают, что такого понятия, как работа на всю жизнь, больше не существует. Когда я спрашивал участников фокус-групп и интервью о том, какую роль сыграла работа в принятии решений по поводу места жительства, то неизменно слышал один и тот же ответ. Мои собеседники говорили, что их не устраивает место, предлагающее только одну хорошую работу. Они желали переехать туда, где открывалось бы много разных возможностей для трудоустройства. Причина проста, признавались люди. Они не планируют долго работать в одной компании. Компаниям не свойственна лояльность к сотрудникам, а карьера все чаще развивается в горизонтальном направлении. Для того чтобы место притягивало людей, там должен существовать рынок труда, открывающий возможности для горизонтальной карьеры.

Следовательно, место решает основную задачу нашего экономического строя: способствует объединению креативных людей и экономических возможностей, создавая резерв рабочей силы для компаний, которым необходимы сотрудники, а также активный рынок труда для тех, кому нужна работа. Место стало основной организующей единицей современной экономики и общества, взяв на себя ту роль, которую в прошлом играли крупные компании. Сосредоточение людей, компаний и ресурсов в определенных местах с определенной специализацией и возможностями обеспечивает высокий уровень эффективности и инноваций, что способствует экономическому росту.

Образ жизни

Участники моих фокус-групп утверждали, что при выборе места жительства учитывают не только возможности для трудоустройства, но и образ жизни. Многие из них рассказывали, что отказались от предложений о работе или решили не искать ее там, где не было того, что им необходимо: музыкальной среды, искусства, технологий, определенных видов спорта на открытом воздухе и тому подобных вещей. Некоторые вспоминали, что в свое время они или их друзья приняли предложение о работе по экономическим причинам, но затем уволились и переехали в другой город в поисках более подходящего образа жизни. В ходе своих исследований я неоднократно встречал людей, которые переезжали куда-то ради определенного образа жизни и только после этого начинали искать работу. Это подтверждают и результаты исследований, проведенных после публикации первого издания книги. По результатам самого исчерпывающего из них — The Young and the Restless («Молодые и дерзкие»), Джо Кортрайт и Кэрол Колетта пришли к выводу, что хотя работа и экономический рост по-прежнему играют большую роль, высокообразованные молодые люди, не состоящие в браке, «отдают более высокий приоритет факторам, определяющим качество жизни». Кстати, результаты этого исследования свидетельствуют о том, что почти в 60 процентах случаев образованные молодые люди «чаще переезжают туда, где продвижение по карьерной лестнице происходит медленнее, чем в тех местах, откуда они уехали» [8].

В наши дни люди ожидают большего от тех мест, где живут сейчас, чем от тех, где жили раньше. В прошлом многие довольствовались тем, что работают в одном месте, ездят куда-нибудь в отпуск, время от времени катаются на уик-энд на лыжах, отдыхают на природе или отправляются в другой город в ночной клуб или на какое-либо культурное мероприятие. Вспомните о Клементе Хейзе, который делил свое время между работой в Питсбурге и личной жизнью за сотни километров, в Нью-Йорке. Создавалось впечатление, что одни места предназначены для зарабатывания денег, а другие — для проведения досуга. Сегодня этого недостаточно. Социологи Ричард Ллойд и Терри Николс Кларк из Чикагского университета обращают внимание на то, что «работники элитных секторов экономики постиндустриального города требуют определенного качества жизни и все чаще бывают туристами в своем собственном городе» [9]. Одна из причин состоит в характере современной креативной работы. Безусловно, время от времени люди по-прежнему куда-нибудь ездят, но, учитывая их гибкий и непредсказуемый график работы, им необходим постоянный и своевременный доступ к возможностям для отдыха и развлечений. Возможно, такие люди нуждаются в более долгом перерыве посреди продолжительного, изнурительного рабочего дня, чтобы восстановить запас энергии, совершив на велосипедную прогулку или пробежку. С этой точки зрения домик на пляже или за городом не принесет им пользы — им нужны велосипедные дорожки или парки в непосредственной близости от дома.

Ночные развлечения — еще один аспект такого образа жизни. Одна из моих студенток провела опрос, результаты которого показали, что треть респондентов действительно считают ночную жизнь важным фактором городского образа жизни и инфраструктуры города. Определив ночную жизнь как «развлекательные мероприятия, которые проходят после наступления темноты», автор опроса попыталась выяснить, что молодые представители креативного класса (респонденты в возрасте 20–30 лет) ищут в ночной жизни. Больше всего баллов получили культурные развлечения (от симфонических концертов и театра до различных выступлений в концертных залах), а также поздние ужины в ресторанах, а затем небольшие джаз- и другие музыкальные клубы, кафе. Бары, большие танцевальные площадки и ночные клубы получили существенно меньше баллов. Большинство респондентов заявили, что заинтересованы в целом комплексе различных вариантов отдыха и развлечений, а также в безопасном и надежном ночном транспорте [10].

Люди, с которыми я общаюсь (как неофициально, так и во время интервью и фокус-групп), снова и снова говорят о том, что широкий диапазон культурных мероприятий — признак того, что город «понимает» потребности своих обитателей, что это неотъемлемый элемент креативной эпохи и что именно в таком месте они хотели бы жить. Интересно, что участники фокус-групп чаще всего выражали недовольство теми городами, в которых ночные заведения закрываются слишком рано. Следует отметить, что не все они относились к числу тех, кто любит гулять всю ночь напролет, но, учитывая долгий рабочий день и работу допоздна, им необходима возможность отдохнуть и развлечься в любое время суток.

Социальное взаимодействие

Нет ничего удивительного в том, что возможность знакомиться с людьми и заводить друзей — самые важные факторы, от которых зависит, насколько мы довольны своей жизнью и той средой, в которой живем. Люди нуждаются в общении, но, как напоминает нам Роберт Патнэм, современное общество изолирует нас, поэтому сегодня гораздо труднее найти возможности для приятного общения и получить поддержку со стороны социума. Как я упомянул в книге Who’s Your City?, в 2006 году социологи из Аризонского университета и Университета Дьюка провели исследование, результаты которого показали, что доля американцев, чувствующих себя социально изолированными в своих сообществах (другими словами, людей, которым не с кем было обсудить свои проблемы), увеличилась с 10 процентов в 1985 году до 25 процентов в 2004 году [11]. Больше всего отсутствие такой поддержки ощущалось в семьях среднего класса с высоким уровнем образования. Возможно, причина в том, что им приходится тратить больше времени на поездки на работу и обратно, а также в том, что у них очень продолжительный рабочий день. Авторы исследования отмечают, что люди проводят больше времени «за многочисленными компьютерами, которые есть в доме, вместо того чтобы общаться друг с другом». Однако самое большое изменение за период с 1985 года состоит в существенном ослаблении связей между соседями. Все больше людей живут в одиночестве, не имея поблизости ни друзей, ни родственников.

Некоторые аспекты места и сообщества могут заполнить эту пустоту. По мнению Итана Уотерса, «городские племена» (сплоченные группы друзей) выполняют сейчас те функции, которые были раньше уделом семей [12]. «Если бы наши “племена” максимально усиливали слабые связи в городе, — пишет Уотерс, — может, мы создали бы в социологии эквивалент темной материи — невидимой силы, которая связывает все в единое целое». Кроме того, Уотерс утверждает, что городское племя удовлетворяет потребности своих членов в самовыражении и самоактуализации, которые родители, братья и сестры во многих случаях подавляют. Одна молодая женщина, с которой я беседовал в Чикаго, высказалась так: «Семью выбрать нельзя. Но можно выбрать новую семью — друзей».

Не только люди, но и места помогают избавиться от чувства изолированности. Социолог Рэй Ольденбург определил, какую роль в жизни человека играют так называемые третьи места. По его мнению, существуют места, которые не связаны с домом и работой (первыми двумя местами) — кафе, книжные магазины, бары и другие, представляющие «основу жизни сообщества», куда люди приходят «ради хорошей компании и оживленной беседы» (во многих городских районах эту роль играют парикмахерские, салоны красоты и маникюрные кабинеты) [13]. Участники моих фокус-групп и интервью, принадлежащие к креативному классу, считают, что такие третьи места — один из самых важных факторов привлекательности города. В наше время семейная жизнь лишена той стабильности, которая была свойственна ей в прошлом, поскольку у многих пар очень напряженная работа, а еще больше людей вообще не имеют семьи. Характер работы тоже меняется. Даже если кому-то посчастливится иметь гарантированную работу, все больше людей не придерживаются строгого графика и работают в относительной изоляции, например дома за компьютером, как часто делаю я сам. Сейчас гораздо труднее поддерживать контакты с людьми, а электронная почта или телефонные разговоры покрывают эту потребность лишь частично. Когда я чувствую, что начинаю уставать от долгого пребывания дома, то делаю перерыв и отправляюсь в расположенное неподалеку кафе, где могу встретить кого-нибудь из знакомых. Многие люди, с которыми я беседовал, поступают так же.

В статье, опубликованной в Daily Beast в июле 2010 года, я написал о появлении четвертого места, которое сочетает в себе работу и сообщество. Я определил его как место, куда креативные работники могут отправиться не только для того, чтобы «сбежать от работы, но и заняться ею: проверить почту, написать сообщение в Twitter, провести незапланированную встречу. …Кроме того, как бы иронично это ни звучало, это правда: в офисе трудно выполнять настоящую работу» [14]. Девелоперы уже начинают реагировать на потребность фрилансеров и путешественников во временных офисах и местах для встреч с людьми, создавая офисные кабинки, кабинеты и конференц-залы, которые можно арендовать в случае необходимости.

Брачный рынок

Существует еще один фактор, причем настолько важный, что трудно понять, почему его так часто игнорируют. Речь идет о потребности жить там, где можно найти человека, с которым можно встречаться, или даже спутника жизни, если есть такое желание. Для молодых людей (или людей постарше, которые ищут второй шанс) активность брачного рынка не менее важна, чем активность рынка труда. В одних местах вероятность встретить подходящего партнера гораздо выше, чем в других. И дело не только в том, что нам легче поддерживать отношения с теми, с кем у нас много общего: раса, национальность, религия, работа, образование, образ жизни. Просто в некоторых местах больше холостых и незамужних, чем в других, а также больше объектов инфраструктуры и способов проведения досуга, которые объединяют одиноких людей.

В 2006 году журнал National Geographic опубликовал свою знаменитую Карту холостяков. На этой карте были отмечены городские агломерации, в которых неженатых мужчин было больше, чем незамужних женщин, и наоборот. Регионом с лучшим соотношением для гетеросексуальных мужчин оказался Нью-Йорк и его окрестности: Лонг-Айленд, Уэстчестер, Нью-Джерси и Коннектикут. На территории этого региона проживало на 165 тысяч больше незамужних женщин, чем неженатых мужчин. Количество незамужних женщин превышало количество неженатых мужчин в Бостоне, Вашингтоне, Филадельфии, Балтиморе, Майами, Чикаго, Детройте, Сент-Луисе и Сан-Франциско. Лучшее соотношение для гетеросексуальных женщин имело место в большом Лос-Анджелесе, где неженатых мужчин было на 40 тысяч больше, чем незамужних женщин. Среди других мест, более благоприятных для женщин, можно назвать Сан-Диего, Портленд, Сиэтл, Даллас, Хьюстон и Остин [15].

Разнообразие

Если при поиске партнера важную роль играет сходство, то при выборе места жительства, как неизменно отмечали участники моих фокус-групп и интервью, один из ключевых факторов — разнообразие. Людей влекут места, известные своим интеллектуальным разнообразием и широтой взглядов; оценивая местное сообщество, они ищут такие признаки, как наличие людей разных возрастных групп, разной этнической и расовой принадлежности, а также представителей нетрадиционной сексуальной ориентации и людей с альтернативной внешностью, например любителей татуировок или пирсинга. Неудивительно, что, когда я задал своим студентам из Университета Карнеги — Меллон вопрос, где они хотели бы жить после окончания учебы, большинство из них назвали Вашингтон — город с высоким уровнем разнообразия. Студенту корейского происхождения этот город нравился потому, что «в нем большая корейская община» — под этим он подразумевал корейские религиозные учреждения, корейские продуктовые магазины и корейских детей, с которыми могли бы играть его собственные дети. Индийский студент отдал этому городу предпочтение в силу большого количества выходцев из Индии, афроамериканец — из-за большого числа чернокожих профессионалов, а гея привлекали сообщества в районе Дюпон-Серкл. Однако дело здесь не только в иммигрантах и представителях меньшинств, которые хотят жить среди себе подобных. Различия тоже играют важную роль. Одна студентка иранского происхождения, которая училась на подготовительных медицинских курсах, так описала всю совокупность признаков разнообразия:

Как-то раз мы с сестрой и друзьями во время путешествия разговорились о том, что делает тот или иной город местом, в котором мы хотели бы побывать или в котором хотели бы жить. Мы пришли к выводу, что такое место должно быть открытым и ему должно быть свойственно разнообразие. Иными словами, в нем было бы большое сообщество геев и много представителей разных рас и этнических групп и жили бы люди разных возрастов. А кроме того, оно должно быть открытым для молодежи и людей, которые выглядят необычно [16].

Как рабочие места, так и сообщества, которым свойственно разнообразие, — признаки мест жительства, открытых для разных людей. Подобно тому, как предоставление льгот партнерам говорит об открытости и толерантности потенциального работодателя, заметное присутствие геев свидетельствует о широте взглядов представителей местного сообщества. В частности, молодые женщины отмечали, что они чувствуют себя в безопасности в районах, где обитает много геев. Как и в случае работодателей, очевидное разнообразие говорит о том, что в данном сообществе уважают открытые меритократические ценности креативной эпохи.

Разнообразие связано также с эмоциональным возбуждением и энергией. Людям с креативным складом ума нравится смешение стимулирующих факторов. Они хотят слушать разную музыку и пробовать разные блюда. Им необходимо встречаться и общаться с себе подобными, обмениваться с ними мнениями, спорить по поводу разных вопросов. Круг близких друзей человека может и не представлять собой группу совершенно разных людей, но представителям креативного класса необходимо иметь возможность взаимодействовать с такими людьми.

Привлекательный в плане разнообразия город может и не быть большим, но он должен быть космополитичным — другими словами, в таком месте каждый человек может найти группу таких же, как он, а также другие группы, которые будут его стимулировать. В таком городе должно бурлить разнообразие культур и идей, а чужаки должны быстро становиться своими. В книге Cosmopolitan City («Космополитичный город») Бонни Кан дает очень простое определение такого места [17]. Она утверждает, что у огромного города есть две отличительные черты: терпимость к незнакомцам и нетерпимость к посредственности. Именно эти качества привлекают представителей креативного класса — и эти же качества способствуют инновациям, готовности идти на риск и созданию новых компаний.

Аутентичность

Места ценят также за их аутентичность и уникальность. Аутентичность города включает в себя ряд элементов, таких как исторические здания, известные районы, уникальная музыкальная среда или характерная культурная атрибутика. Высокий уровень аутентичности создается в тех местах, которым свойственно смешение грубого урбанистического пространства и только что отреставрированных зданий, молодежи и стариков, давних обитателей городских кварталов и яппи, моделей и бродяг.

Участники моих фокус-групп и интервью часто определяют аутентичность как противоположность заурядности. Они ставят знак равенства между аутентичным и «живым», как в случае места, где есть настоящие здания, настоящие люди, подлинная история. Город, в котором много магазинов розничных сетей, сетевых ресторанов и ночных клубов, нельзя назвать аутентичным. И дело не только в том, что все эти заведения везде выглядят одинаково, но и в том, что они предлагают вам одинаковые впечатления. Мой собеседник из числа представителей креативного класса подчеркнул, что людей привлекает аутентичность и уникальность города:

Возьмем в качестве примера Детройтский фестиваль электронной музыки. В первый год это был бесплатный концерт, который собрал миллион зрителей… на нем выступали звезды Детройта и несколько исполнителей и диджеев из других мест. Все это принесло большую пользу городу и его имиджу. В этом году… от детройтских исполнителей отказываются в пользу более известных групп страны. Да, это позволит собрать больше зрителей, но при этом фестиваль теряет свою аутентичность и уникальность, благодаря которой на это событие съезжаются люди со всего мира [18].

Музыка — ключевой компонент, делающий место аутентичным. Термином «аудиоидентичность» [19] обозначается узнаваемый музыкальный жанр, ассоциирующийся с местными группами, клубами и другими аспектами жизни города, формирующими его уникальный голос: электрический блюз в Чикаго, мотаун в Детройте, грандж в Сиэтле, соул в Филадельфии, Шестая улица в Остине, уличные духовые оркестры и R&B в Новом Орлеане, блуграсс в округе Колумбия. Музыкальный стиль — это первое, что вызывает у людей ассоциации с городом, посредством чего города продвигают себя.

По существу, музыка играет главную роль в создании идентичности и формировании подлинных сообществ. Музыкальные воспоминания — самые сильные, пробудить их очень легко. Песни прошлого часто вызывают в памяти людей воспоминания о событиях того времени. Саймон Фрит пишет, что музыка «вызывает у нас чрезвычайно субъективное чувство принадлежности к социуму. Она формирует и обеспечивает непосредственный опыт коллективной идентичности. Музыка постоянно сопровождает наши поиски себя и того места, где мы можем чувствовать себя как дома» [20].

Трудно представить себе крупный регион с развитой индустрией высоких технологий, у которого не было бы особой аудиоидентичности. Помимо Сиэтла и Остина стоит упомянуть о районе залива Сан-Франциско, ставшем очагом самой креативной музыкальной среды 1960-х: Grateful Dead, Jefferson Airplane, Big Brother and the Holding Company, Дженис Джоплин, Карлос Сантана, The Mamas and the Papas, а также знаменитый фестиваль поп-музыки в Монтерее. Город Чапел-Хилл, расположенный в самом центре Исследовательского треугольника, недавно был признан одним из лучших музыкальных сообществ страны. Технологическая и музыкальная среда соседствуют друг с другом, поскольку отражают открытость этого места новым идеям, новым людям и творчеству. Именно поэтому я люблю говорить первым лицам города, что поиск способов поддержки местной музыкальной среды так же важен, как и инвестиции в бизнес в сфере высоких технологий, и гораздо более эффективен, чем строительство крупного торгового комплекса в центре города.

Сцены

Помимо музыки, большую роль играют также и другие типы «сопровождения». В большом, захватывающем городе может быть — и действительно возникает — множество различных сцен, которые со временем меняют свое местоположение. Они позволяют талантливым людям сотрудничать и конкурировать друг с другом, искать вдохновения, наблюдать за работой коллег по творческому цеху, учиться у них. Аутентичные сцены, расположенные в различных городских кварталах, помогают сформировать в данном месте креативную среду и волнующую атмосферу.

Динамика таких сцен в каком-то смысле напоминает динамику кластеров и агломераций компаний, людей и бизнеса. В своей книге Creative Industries («Креативные отрасли») экономист Гарвардского университета Ричард Кейвс говорит о том, что искусство, музыка, театр, дизайн и другие сферы деятельности творческих людей характеризуются высоким уровнем неопределенности: практически невозможно заранее определить, что именно будет иметь успех. Именно поэтому так трудно организовать эти направления бизнеса или отрасли по принципу вертикальной интеграции, как, например, в случае автомобильной или сталелитейной промышленности. Вместо этого они формируются вокруг кластеров, агломераций и местных сцен. Как сказала моя бывшая студентка Элизабет Каррид в своей книге The Warhol Economy («Экономика по Уорхолу»), такие сцены создают условия не только для развлечений, но и для работы, позволяя людям устанавливать контакты, учиться друг у друга чему-то новому, создавать сеть полезных знакомств и строить карьеру. Этот социальный нетворкинг происходит не в компаниях и офисах или во время завтраков и обедов в дорогих ресторанах, а в местных клубах и на других площадках [21].

У этого явления имеется не только экономический, но и социальный, психологический и креативный аспекты. Сцены — это места, где создаются приятные впечатления. По мнению Дэниела Силвера, Терри Кларка и Лоуренса Ротфилда, которые написали много работ по этой теме, сцены — это «способ организации и потребления культуры» [22]. «Кафе, театры, парки, музыкальные площадки, рестораны, рынки, магазины и другие объекты благоустройства, — пишут они, — предлагают множество возможностей для создания впечатлений, определяющих смысл и ценность данного места. По мнению этих исследователей, ценность сцен зависит от того, в какой степени они позволяют сделать города чем-то большим, чем просто место для проживания и работы. Сцены становятся «эмоциональной средой, где можно делиться своими чувствами и эмоциями, принимать или отвергать их», и в ней формируется «целый диапазон символических значений». Авторы выделяют разные типы сцен, от аутентичных местных до сцен для самовыражения и чрезвычайно гламурных и харизматичных. Например, «кинофестивали, дни высокой моды и парады кинозвезд проходят на гламурной сцене», тогда как «мастерские татуировки, площадки панк-музыки, студии боди-арта и салоны пирсинга — это сцена для самовыражения». «Местные магазины народных ремесел, фермерские рынки, городские культурно-спортивные центры и фестивали искусств» — это признак аутентичной среды, для которой характерен высокий уровень экологической и социальной ответственности.

В ходе еще одного исследования были определены способы прямого и косвенного воздействия сцен на местную экономику. Например, богемные городские районы — это не просто центры развития искусства и артистичности; они выполняют важную экономическую функцию. Такие районы, в которых «много магазинов подержанных вещей, ночных баров, мастерских татуировки, табачных магазинов, галерей, этнических ресторанов и маргиналов», выступают в качестве «настоящих лабораторий по созданию новых стилей потребления», позволяя понять, что считается самым продвинутым, молодежным и трендовым, а что уже устарело. Подобные места открывают компаниям доступ не только к авангардным дизайнерам, но и к хорошо осведомленным торговцам, которые «могут пройтись по барам и выяснить, что вот-вот войдет в моду», и имеют возможность «придерживаться стиля потребления, находящегося на грани общепринятых норм, не будучи сами ни художниками, ни революционерами». Результаты этого исследования позволили обнаружить тесную связь между «сценами для самовыражения» и экономическим ростом. Проанализировав влияние на экономическую эффективность тысяч городских районов по всей территории США более двадцати отдельных показателей, авторы исследования пришли к выводу, что роль сцен, предоставляющих широкие возможности для самовыражения, очень существена — даже больше, чем «такие базовые показатели городского развития, как рост и уровень человеческого капитала, рабочие места в сфере искусства и высоких технологий, а также плотность населения и продолжительность поездок на работу и обратно». Кроме того, авторы исследования обнаружили, что экономическое влияние таких сцен выходит далеко за рамки функции привлечения талантливых специалистов и креативных людей». Они пришли к выводу, что «больше ни один показатель не продемонстрировал такое неизменно сильное и широкое экономическое воздействие», как наличие сцен, предоставляющих широкие возможности для самовыражения [23].

Идентичность

Как отметил социолог Мануэль Кастельс в своей выдающейся книге The Power of Identity («Власть идентичности»), трудноуловимое, разноречивое ощущение собственного «я» стало определяющей чертой неустойчивого, постоянно меняющегося постмодернистского мира, в котором многие традиционные институты больше не обеспечивают смысл, стабильность и поддержку [24]. В прежней экономике многие люди ориентировались на компании и идентифицировали себя с ними. А кто-то жил в городах, где родился и вырос и мог положиться на прочные связи с членами семьи или старыми друзьями.

Сегодня место жительства (в отличие от места рождения) и род занятий (а не работодатель) стали основными элементами нашей идентичности. Я часто летаю самолетом и обратил внимание на то, что изменились стандартные фразы, с которых люди начинают разговор. Двадцать лет назад вас спросили бы, где вы работаете, а сейчас спрашивают, где живете.

По мере уменьшения значения компаний в жизни людей в городах сформировалась своего рода неофициальная иерархия. Безусловно, место жительства всегда было признаком статуса. Некоторые районы таких городов, как Париж, Лондон и Нью-Йорк, всегда были в высшей степени востребованными. Однако если в прошлом большинство людей были согласны пожертвовать хорошим местом жительства ради работы в престижной компании, то сейчас ситуация изменилась. Большая часть участников моих фокус-групп и интервью говорили, что планируют переехать в район с более высоким статусом.

Как было отмечено ранее, многие представители креативного класса стремятся принимать участие в жизни сообщества. Это не столько проявление склонности к благотворительности, сколько свидетельство стремления людей формировать свою идентичность в том или ином месте, а также создавать места, которые ее отражают и придают ей значимость. Например, в Питсбурге молодые люди из разных креативных областей, от архитектуры и градостроительного проектирования до графики и высоких технологий, создали неформальное общество под названием Ground Zero («Нулевая отметка»). Эта группа возникла стихийно в результате нескольких сеансов «мозгового штурма», которые я организовал в начале 2000 года, чтобы лучше понять образ жизни и проблемы молодых представителей креативного класса. Сначала группа ставила себе цель противодействовать сносу аутентичного торгового района в центре города и строительству на его месте типового торгового центра, а затем фокус внимания ее участников сместился на создание креативной атмосферы и формирование идентичности всего города. Все их усилия, от проведения культурных мероприятий в местном сообществе до организации маршрута общественного транспорта под названием «Ультрафиолетовая петля», который соединил различные районы Питсбурга с местами особой уличной культуры, были направлены на включение их творческой идентичности в урбанистическую структуру города.

Роль места в формировании идентичности проявляется и в растущей борьбе за контроль над городами. Я на собственном опыте почувствовал напряженность, которую создает так называемая джентрификация, в современном районе Сиэтла Беллтауне. Теплым вечером в мае 2000 года наша компания шла по Пятой авеню — новой улице, где расположены офисы высокотехнологичных компаний, элитные жилые дома и дорогие рестораны. На своем пути мы встретили разношерстную группу протестующих, которые били в барабаны и кричали: «Скажем нет строительному шуму!» Вся эта суматоха привлекла внимание хорошо одетых яппи, которые вышли на улицу, чтобы выяснить, что происходит. Между этими яппи и протестующими разгорелась бурная дискуссия по поводу того, кого именно можно считать истинными обитателями района. Подробнее я расскажу об этом в главе 16.

Основа сообщества

После публикации первого издания этой книги мои выводы о качестве места вызвали у многих негативную реакцию. Консервативные критики из числа представителей общественности и даже некоторые из тех, кто называет себя урбанистами, возмущались тем, что я, по их мнению, призываю городские власти тратить деньги на всякий вздор, представляющий интерес только для городской знати, богемных геев и безответственной, испорченной молодежи. Эти люди утверждали, что американцы по-прежнему отдают предпочтение хорошим школам, безопасным улицам и городской среде, ориентированной на семейные ценности. На этот счет ведутся бесконечные споры, которые на самом деле можно урегулировать опытным путем. Как уже упоминалось ранее, в середине первого десятилетия ХХI века я провел масштабное исследование в сотрудничестве с Институтом Гэллапа. Сначала мы опросили 27 тысяч респондентов о том, от каких факторов, по их мнению, зависит их счастье и удовлетворенность сообществом, в котором они живут. Результаты этого исследования, изложенные в книге «Кто твой город?», говорят о том, что место имеет важнейшее значение для счастья и благополучия людей.

Это исследование позволило нам сделать ряд многозначительных выводов. Один из них состоит в том, что само место — важный фактор счастья и субъективного благополучия (термин «субъективное благополучие» звучит довольно коряво, но именно так психологи обозначают уровень счастья в восприятии самих людей). В книге Stumbling on Happiness[72] профессор Гарвардского университета Дэниел Гилберт называет три самых важных решения, которые принимает каждый из нас в своей жизни: «где жить, чем заниматься и с кем это делать» [25]. По мнению Гилберта, место — это первая из трех опор, на которых держится счастливая и полноценная жизнь, что целиком и полностью подтверждают мои собственные исследования.

Второй вывод имеет отношение к атрибутам или характеристикам места, от которых зависят наше счастье и удовлетворенность. Мы проанализировали большое количество факторов, которые были разделены на пять крупных категорий: физическая и экономическая безопасность (то есть наличие активного рынка труда, низкий уровень преступности и прочее); базовые услуги (наличие школ, вывоз мусора и ремонт дорог); лидерство (дальновидность влиятельных лиц сообщества и местных политиков); открытость (толерантное отношение к иммигрантам, представителям меньшинств, геям и другим категориям граждан); качество места (ландшафт, парки, архитектура и прочее).

Полученные нами результаты могут оказаться совершенно неожиданными для тех, кто все еще придерживается традиционных взглядов на развитие городов и пригородных зон. Самыми ценными характеристиками городов оказались не базовые услуги или экономические возможности, а объекты социально-бытовой инфраструктуры города, его доброжелательность и красота. Вместе с новым партнером, фондом Knight Foundation, Институт Гэллапа провел расширенный и обновленный опрос под названием Soul of the Community Study («Изучение основ сообщества») [26]. В рамках этого исследования, которое продолжалось три года, Институт Гэллапа опросил 43 тысячи жителей 26 городов. В 2011 году по итогам этого исследования был сделан вывод, что «людей привязывают к определенным местам три основных качества: социально-бытовые объекты (инфраструктура развлечений и места для встреч с другими людьми); открытость (гостеприимность места), а также эстетика района (его красота и зеленые зоны) [27].

В действительности выводы, сделанные по результатам исследования фонда Knight Foundation и Института Гэллапа, вполне понятны на интуитивном уровне. Большинство людей рассчитывают на то, что город предоставит им базовые услуги, и в большинстве случаев именно так и происходит. Поскольку мы рассчитываем на получение базовых услуг, эстетика места приобретает более высокую ценность. Экономисты называют это «надбавкой за красоту» [28]. Что касается открытости, то в ходе исследования респондентам задавали вопросы о том, какую оценку они поставили бы своему городу в качестве места для проживания семей с детьми, расовых и этнических меньшинств, геев и лесбиянок, иммигрантов, бедняков, молодых холостяков, выпускников колледжей и других категорий граждан. Результаты опроса показали, что в каждой группе, к которой в сообществе относились толерантно, уровень счастья был выше. Один вывод неожиданно удивил нас. Сообщество было наименее открытым по отношению к выпускникам колледжей, ищущим работу. Хотя большие и малые города по всей территории США активизировали борьбу с утечкой умов, в действительности их обитатели не так уж и рады талантливым молодым людям, которые выбирают эти города в качестве места жительства. Подробнее эта тема рассматривается в следующей главе.

Некоторые другие выводы «Изучения основ сообщества» настолько интересны и полезны, что стоит процитировать их полностью.

После трех лет исследований получены достоверные и, возможно, несколько неожиданные результаты. Во-первых, то, что привязывает людей к их сообществам, остается практически неизменным в разных местах. Можно было бы ожидать, что в Майами и Мейконе должны действовать разные факторы привязанности. Тем не менее основные факторы остаются почти неизменными в разных сообществах. Кроме того, в разные годы исследования первые места в рейтинге занимали одни и те же названия.

Во-вторых, эти факторы могут показаться несколько неожиданными. Очевидно, что экономика привлекает к себе большое внимание людей, но местная экономика практически не имеет отношения к привязанности жителей к своему городу. При этом привязанность больше всего сопряжена с открытостью сообщества разнообразию, а также с тем, какие объекты социально-бытовой инфраструктуры предлагает город и какова его эстетика. Это не означает, что работа и жилищные условия не имеют значения. Для того чтобы люди остались жить в городе, он должен удовлетворять их базовые потребности. Когда же речь заходит о формировании эмоциональной связи с данным сообществом, она зависит и от других обстоятельств, которые часто не учитываются в процессе анализа экономического развития города. Их роль возрастает, когда возникает необходимость в обеспечении привязанности местных жителей к своему городу.

И последнее, различия в уровне привязанности среди разных демографических групп действительно существуют, но демографические характеристики не относятся к числу основных факторов, ее определяющих. Результаты исследования говорят о том, что почти во всех городах восприятие местными жителями своего сообщества в большей степени связано с их привязанностью к сообществу, чем с возрастом, этнической принадлежностью, формой занятости и другими показателями.

Различные элементы качества жизни определяют саму основу успешного сообщества. И хотя речь идет об условиях, представляющих особый интерес для представителей креативного класса, оказывается, что эти же факторы важны для всех членов сообщества, независимо от их демографических характеристик и экономического положения. Это не означает, что хорошие школы, хорошая работа и безопасные улицы не играют никакой роли. Совсем наоборот. Однако тот, кто по-прежнему проводит различие между качеством места и базовыми услугами, предлагает ложный выбор. В книге Who’s Your City? я провел аналогию между тем, чего мы хотим от своих сообществ, и знаменитой пирамидой потребностей Абрахама Маслоу. Мы хотим от жизни большего, чем только удовлетворение физиологических потребностей; точно так же нам нужно нечто большее и от городов, в которых мы живем. Качество места, открытость и общность — это не излишняя роскошь, а необходимость.

Глава 15

Формирование креативного сообщества

Мне часто задают вопрос: как реализовать это на практике, как создать поистине креативное сообщество (с присущим ему истинным качеством места), которое могло бы существовать и процветать в условиях нового экономического порядка, все еще находящегося на этапе становления? Простого, верного ответа на этот вопрос не существует, но одно можно сказать совершенно точно: прежние методы больше не работают. Недостаточно просто организовать хорошие школы или сформировать среду, ориентированную на семейные ценности; как и недостаточно создать среду со множеством ресторанов и баров. Гигантские стадионы, конференц-центры, сверкающие дворцы искусств, зеленые пригороды, окруженные самыми современными технопарками, а также первоклассные торговые центры — всего этого мало самого по себе. Нет никакого смысла в том, чтобы расходовать ценные государственные средства на привлечение компаний из разных штатов и даже из-за рубежа: исследования показывают, что в большинстве случаев все эти усилия обходятся дороже, чем они того заслуживают. Многие города на собственном опыте убедились в том, что попытки стать очередной Кремниевой долиной редко оправдывают себя.

Возникновение креативной экономики изменило правила игры в области экономического развития. В прошлом города оценивали свой статус по количеству расположенных в них главных офисов крупных компаний. Компании по-прежнему важны, но они уже не занимают господствующего положения. Как я неоднократно подчеркивал, именно люди играют все более важную роль. В первом издании книги я привел слова СЕО крупной компании по производству полупроводников Роберта Нанна из интервью Wall Street Journal: «Ключевой элемент развития технологического бизнеса — это привлечение в компанию подходящих специалистов. Необходимо найти сочетание опыта, навыков, интеллектуальных способностей и энергии. Самое важное — находиться в таком месте, где есть люди, обладающие этими качествами» [1].

По большому счету, человеческий климат так же важен для городов, как и бизнес-климат, а может, еще важнее. Под человеческим климатом я имею в виду общую стратегию привлечения и удержания специалистов, особенно креативных (хотя и не только их). Преимущества такой стратегии очевидны. Открытость обходится очень дешево. Компании (и спортивные команды, если уж на то пошло), которые получают от города финансовые стимулы, могут в любой момент собраться и переехать в другое место, как только где-то появятся более заманчивые перспективы. При этом инвестиции в такие объекты благоустройства, как городские парки, рассчитаны на целые поколения и приносят пользу широким слоям населения.

Универсальной модели формирования эффективного человеческого климата не существует. Как мы уже видели, креативный класс разнороден: он состоит из людей разного возраста, этнического и расового происхождения, семейного положения и сексуальных предпочтений. Поистине креативное сообщество притягивает к себе множество разных групп. Формирование такого сообщества — органичный процесс, который нельзя осуществлять по принципу «сверху вниз». Необходимо создать подходящие условия, посеять нужные семена, а затем дать событиям идти своим чередом. Десять лет назад я отметил, что мне еще предстоит найти такой город, руководство и жители которого вместе разработали бы исчерпывающую стратегию создания человеческого климата. Однако во многих городах такой климат уже сформировался. Если вы спросите у лидеров этих сообществ, каких людей они хотели бы привлечь в свой город, они ответили бы, что это должны быть успешные супружеские пары 30–40 лет, с хорошей работой, средним или высоким доходом, семейная жизнь которых стабильна. В действительности именно это и происходит во многих сообществах (особенно в пригородных районах), где придают особое значение таким услугам, как эффективная школьная система, парки с большим количеством развлечений для детей, а также строгие (читай: органичивающие) правила зонирования, ориентированные на строительство индивидуальных домов на одну семью. Безусловно, я согласен с тем, что в городах должны быть созданы благоприятные условия для детей и семей, и я полностью поддерживаю идею создания лучших школ и парков. Но, как мы уже знаем, на долю традиционных нуклеарных семей приходится всего одна четверть от общего количества американских домохозяйств. Сообществам, которые стремятся быть экономически конкурентоспособными, необходимо шире забрасывать сети, чтобы привлечь самые разные группы людей, представляющие как креативный класс, так и американское общество в целом.

Как было сказано в предыдущей главе, одну группу населения полностью игнорировали в большинстве сообществ (во всяком случае, до недавнего времени). Речь идет о молодых людях, не состоящих в браке. Как правило, молодых работников считали временными жителями, которые не приносят городу особой пользы. Однако в креативную эпоху эта группа имеет большое значение по ряду причин. Молодые люди — это «рабочие лошадки»: они могут трудиться дольше, с большей самоотдачей, и в большей степени готовы рисковать, поскольку молоды и у них еще нет детей. В быстро меняющихся отраслях именно недавние выпускники учебных заведений владеют самыми актуальными навыками. По этой причине многие ведущие компании разрабатывают стратегии подбора персонала, ориентированные именно на молодых специалистов. В Вашингтоне часто шутят, что страной управляют 23-летние.

Люди, не состоящие в браке, образуют большой и постоянно растущий сегмент населения страны. В начале 1960-х примерно 80 процентов американцев жили в семьях, во главе которых были супружеские пары. В 2010 году это количество сократилось немногим менее чем до половины — до 48,4 процента, или 56,6 миллиона из 116,7 миллиона домохозяйств. Как уже было отмечено, в наше время люди вступают в брак позже и дольше остаются холостыми или незамужними.

Молодые люди — самая мобильная группа общества. Вероятность того, что человек переедет в другой город, достигает максимума примерно в возрасте 25 лет, затем резко снижается на протяжении следующих двух десятилетий, и сходит на нет в пенсионном возрасте и в старости. По данным исследования, которое было проведено в 2005 году, вероятность переезда 25-летних в три раза выше, чем людей в возрасте 45 или 50 [2]. Молодые люди с высоким уровнем образования — самая мобильная из всех групп населения.

Все эти показатели не сулят ничего хорошего городам и регионам, которые пассивно наблюдают за тем, как молодежь уезжает в поисках веселой жизни и приключений, рассчитывая на то, что ее удастся вернуть, когда им исполнится 30 и они будут готовы где-то обосноваться и завести семью. Вероятность того, что такие молодые люди вернутся, сокращается с каждым годом, который они проводят за пределами города. Успех ждет только те города, которые с самого начала позаботятся о привлечении и удержании 20-летних.

Впрочем, возраст не играет такой большой роли, как принято считать. По-настоящему имеет значение созданный в городах и регионах человеческий климат, в котором ценят самых разных людей и самые разные семьи. Представители креативного класса с возрастом не отказываются от тех аспектов образа жизни, которым они отдают предпочтение. Например, они не прекращают ездить на велосипеде или бегать исключительно потому, что у них появляются дети. Как только они сажают своих детей в специальные детские сиденья или прогулочные коляски, такие объекты инфраструктуры, как свободные от городского транспорта велосипедные дорожки, становятся для них даже более важными, чем раньше. Эти люди не перестают ценить разнообразие и толерантность. Мои собеседники среднего и старшего возраста действительно больше не развлекаются в ночных клубах до четырех часов утра, но им по-прежнему нравится стимулирующая, динамичная среда с высоким уровнем культурного взаимодействия. Они хотят, чтобы их дети росли именно в таких условиях. Некоторые элементы городской жизни, представляющие интерес для молодежи, поддерживаются и людьми преклонного возраста, которые годятся им в дедушки и бабушки. Когда мой коллега беседовал с группой пожилых обитателей Питсбурга о важности таких элементов образа жизни, как велосипедные дорожки, их реакция оказалась для него довольно неожиданной. Старики отнеслись к этой идее с энтузиазмом, поскольку при наличии велосипедных дорожек велосипедисты перестали бы ездить по тротуарам, пугая и порой даже сбивая их с ног.

Моя собеседница из Миннеаполиса представила вопрос возраста в перспективе. В свое время она, будучи молодой незамужней женщиной, приехала в этот город, привлеченная образом жизни, который он ей предлагал. Ей нравился активный отдых в прекрасном городском парке в компании с другими молодыми людьми, а также посещение баров и клубов, расположенных неподалеку от ее дома. В то время эта женщина даже не думала о том, чтобы создать здесь семью. Когда же она вышла замуж и у нее появились дети, ее приятно удивил тот факт, что многие составляющие образа жизни, которые так нравились ей в молодые годы (парки и районы с пешеходной доступностью основных объектов), стали для нее еще более привлекательными.

Многие семьи предпочитают оставаться в городах. В книге Who’s Your City? я сослался на статью, опубликованную в New York Times в 2007 году, где было сказано, что с 2000 года количество детей в возрасте до пяти лет, живущих на Манхэттене, увеличилось почти на треть. Район, который был когда-то «гламурным, почти лишенным детей местом, подходящим разве что для героев сериала “Секс в большом городе”», начал напоминать престижный и даже более традиционный район, чем пригород 1960-х, изображенный в сериале “Чудесные годы”[73]» [3]. В 2006 году компания Yankelovich провела исследование, которое показало, что молодые супружеские пары с детьми готовы переехать в городские районы, расположенные в непосредственной близости от центра города, в неменьшей степени, чем в небольшие города и пригородные районы (это хорошо известно каждому, кто пытался пройтись по тротуарам Парк-Слоупа в Бруклине или Хобокена в Нью-Джерси, заполненным прогуливающимися людьми и детскими колясками) [4].

Многие семьи действительно уезжают из городов, когда их дети достигают школьного возраста. Демографический состав городской Америки напоминает гантель, на одном конце которой находятся люди, не состоящие в браке, а на другом — семьи, где дети живут отдельно. Однако важно помнить, что семьи становятся все более разноплановыми; при этом города, которые притягивают к себе разных людей, неизбежно притягивают и разные семьи. Кое-кто утверждал, что мои выводы относительно геев и регионального роста идут вразрез с семейными ценностями, но в действительности многие семейные пары геев и лесбиянок — это семьи с детьми. По данным детального исследования, которое провел Гэри Гейтс, в 2011 году около половины геев и лесбиянок в США (от 4 до 5 миллионов) были членами однополых семейных пар, причем 160 тысяч таких пар официально состояли в браке, а каждая пятая пара воспитывала детей [5]. В табл. 15.1, которую составил Гейтс, показаны 15 городских агломераций с самым высоким процентом однополых пар с детьми в возрасте до 18 лет. Причем самая высокая концентрация таких пар не всегда оказывается там, где этого можно ожидать. Особенно неожиданным стал тот факт, что в этот список не вошли, например, Сан-Франциско и Нью-Йорк.

Таблица 15.1. Городские агломерации с самой высокой концентрацией однополых семей с детьми, 2010 год

Место в рейтинге

Городская агломерация

Однополые пары с детьми, %

Доля креативного класса, %

1

Сан-Антонио — Нью-Браунфелс (штат Техас)

33,9

31,2

2

Джексонвилл (штат Флорида)

32,4

30,4

3

Роли — Кэри (штат Северная Каролина)

29,5

37,6

4

Лас-Вегас — Парадайз (штат Невада)

28,4

22,7

5

Провиденс — Нью-Бедфорд — Фолл-Ривер (штаты Род-Айленд и Массачусетс)

28,1

31,3

6

Рочестер (штат Нью-Йорк)

28,1

35,1

7

Хьюстон — Шугар-Ленд — Бэйтаун (штат Техас)

27,2

33,0

8

Хартфорд — Уэст-Хартфорд — Ист-Хартфорд (штат Коннектикут)

26,7

39,7

9

Риверсайд — Сан-Бернардино — Онтарио (штат Калифорния)

25,7

27,4

10

Оклахома-Сити (штат Оклахома)

25,4

33,0

11

Буффало — Ниагара-Фолс (штат Нью-Йорк)

24,9

31,3

12

Даллас — Форт-Уэрт — Арлингтон (штат Техас)

24,9

34,3

13

Балтимор — Таусон (штат Мэриленд)

24,8

37,7

14

Детройт — Уоррен — Ливония (штат Мичиган)

24,5

34,5

15

Канзас-Сити (штаты Миссури и Канзас)

24,2

34,8

Источник: Gary Gates, How Many People are Lesbian, Gay, Bisexual and Transgender? UCLA Williams Institute, April 2011.

Университет как центр креативности

Потенциал университета как двигателя регионального экономического развития захватил воображение бизнес-лидеров, политиков и ученых — и это сбило их с пути истинного. Была создана некая теория, которая подразумевает наличие прямой связи между университетскими исследованиями, коммерческими инновациями и постоянно растущей сетью новых компаний. Таково наивное и механистическое представление о вкладе университетов в развитие экономики.

Университет — действительно ключевой институт креативной экономики, однако далеко не все понимают его истинную роль. Университет не просто осуществляет большое количество исследовательских проектов, которые могут перерасти в новые компании. Для того чтобы вносить значимый вклад в региональный рост, он должен выполнять три взаимосвязанные функции, отражающие три «Т» креативных городов [6].

Технология. Университеты — центры передовых исследований в самых разных областях, от программного обеспечения до биотехнологий. Кроме того, это важный источник новых технологий и создания новых компаний на их основе.

Талант. Университеты притягивают к себе таланты, словно магнит. Привлекая выдающихся исследователей и ученых, они становятся центром стремления для аспирантов, стимулируют создание новых компаний и поощряют другие компании размещать поблизости свои офисы, создавая тем самым цикл самоусиливающегося роста.

Толерантность. Университеты способствуют созданию прогрессивного, открытого и толерантного человеческого климата, который помогает привлекать представителей креативного класса. Многие университетские городки, от Остина до Айова-Сити, всегда были теми местами, где могут найти свой дом геи и другие «аутсайдеры».

Под воздействием всех этих факторов университеты способствуют обеспечению качества места в тех городах, где они расположены.

Я считаю, что в креативной экономике исследовательские институты — один из основных (если не самый главный) центр креативности. Бостон не стал бы чудом высоких технологий без Массачусетского технологического института. Кремниевая долина была бы немыслима без Стэнфордского университета, ее давнего креативного ядра. Во многих регионах, получивших высокий рейтинг по индексу креативности, расположены крупные исследовательские институты. К их числу относятся такие городские агломерации, как Сан-Франциско, Большой Вашингтон, Сиэтл и Бостон, а также классические университетские городки: Мэдисон, Берлингтон, Боулдер и Энн-Арбор.

В конце 2011 года в Нью-Йорке был объявлен конкурс на строительство научно-технического кампуса на острове Рузвельта, заявки на участие в котором подали в том числе Стэнфордский университет и Университет Карнеги — Меллон, но в итоге предпочтение было отдано совместному проекту Корнелльского университета и Израильского технологического института «Технион». Билл Келлер из New York Times так высказался по этому поводу: «Это попытка мэра Майкла Блумберга создать центр предпринимательского образования, который с помощью венчурного капитала будет способствовать созданию новых компаний и обогатит экономику города». Сам мэр заявил: «Цель Нью-Йорка стать глобальным лидером в сфере технологических инноваций теперь достижима. Создание нового современного института на территории города позволит нам обучать предпринимателей и создавать рабочие места будущего. Это партнерство обладает огромным потенциалом, поскольку у нас общая цель — сделать Нью-Йорк родным домом для самых талантливых специалистов мира».

Правда, университет не может выполнить такую задачу в одиночку — это необходимое, но не достаточное условие для создания новых высокотехнологичных компаний и обеспечения экономического роста. Окружающее сообщество должно иметь возможность освоить и использовать инновации и технологии, которые изобретаются в университете, а также быть заинтересованным в создании более развитой инфраструктуры и обеспечении тех элементов качества места, которые нужны представителям креативного класса. Экономист Майкл Фогарти обнаружил, что защищенная патентами интеллектуальная собственность неизменно мигрирует из университетов в старые промышленные регионы (такие как Детройт и Кливленд), в регионы с развитой сферой высоких технологий (такие как район Бостона и залива Сан-Франциско) и городскую агломерацию Нью-Йорка. Для того чтобы превратить интеллектуальную собственность в экономическое благосостояние, креативные сообщества, в которых расположены университеты, должны быть способны освоить и использовать ее в рамках социальной структуры креативности.

Университет — только часть этой социальной структуры. Сообщества обязаны обеспечить другие ее элементы — экономическую инфраструктуру и качество места, что необходимо для удержания привлеченных университетом талантливых специалистов. Стэнфордский университет превратил Кремниевую долину в центр высоких технологий не сам по себе, так же как Массачусетский технологический институт сам по себе не сделал это в Кембридже. Обветшалые окрестности Кендалл-сквер в районе МТИ нужно было отремонтировать и восстановить, а заброшенные фабрики и склады использовать в качестве помещений для начинающих компаний и фондов венчурного капитала, не говоря уже о ресторанах, микропивоварнях, кафе и отелях. В Остине были приняты энергичные меры, направленные не только на создание бизнес-инкубаторов и компаний венчурного капитала, но и на обеспечение возможностей для активного отдыха и других составляющих качества места, соответствующего потребностям креативных людей. В Филадельфии была создана новая организация Campus Philly, которая работает над тем, чтобы сделать город и регион более привлекательными для студентов колледжей, а также удерживать и привлекать недавних их выпускников. Крупные университеты города, особенно Пенсильванский, применяют новые, более согласованные подходы к возрождению прилегающих территорий, делая инвестиции в местные школы, принимая участие в реконструкции домов и фасадов зданий, а также открывая медицинские центры и другие учреждения для местных жителей, студентов и преподавателей. Университетские и региональные лидеры в таких городах, как Провиденс, Питсбург и Балтимор, сделали очень многое для обеспечения качества места в своих университетах и вокруг них.

Месть самодуров

Почему же многим сообществам не удается использовать значительные креативные активы, которые у них есть? Дело не в том, что эти города не стремятся к росту. В большинстве случаев их руководители считают, что делают все возможное для развития инноваций и высоких технологий. Однако чаще всего они либо не могут, либо не хотят делать то, что нужно для создания среды обитания, привлекательной для креативного класса. На словах они признают необходимость привлекать таланты, но на деле вкладывают все средства в привлечение крупных розничных сетей, финансируют строительство торговых центров и конференц-залов, а также пытаются заинтересовать крупные компании в переводе колл-центров в свои корпоративные парки. Или же пытаются придать своим городам привлекательный вид, уничтожая старые аутентичные районы и торговые кварталы и создавая на их месте новые типовые районы, что вынуждает представителей креативного класса покидать такие места.

Во времена, когда так трудно направить истинную политическую волю на достижение практически любой цели, по всей стране города один за другим формируют политический капитал для привлечения инвестиций в размере сотен миллионов долларов в строительство профессиональных стадионов. Однако реальная экономическая цель таких объектов не имеет ничего общего с потребностями города. Последние исследования показывают, что стадионы не только не приносят городам реального дохода, но и сокращают его [7]. Подумайте хотя бы об альтернативных издержках. Представьте себе, сколько можно было бы сделать, будь эти сотни миллионов долларов потрачены на что-либо действительно полезное, например на университетские исследования или благоустройство городских районов и создание объектов инфраструктуры, которые действительно могут привлечь талантливых людей. Ни один участник моих фокус-групп и интервью из числа представителей креативного класса не сказал, что профессиональные спортивные команды играют хоть какую-то роль в принятии решения о том, где жить и работать. Почему же большинство общественных деятелей не способны направить свои усилия на развитие тех аспектов жизни города, которые имеют большое значение для местного сообщества и его экономического будущего — или хотя бы представить себе, что подобные аспекты существуют?

Ответ прост. Эти города попали в ловушку прошлого. Экономист Мэнсер Олсон[74] давно обратил внимание на то, что упадок стран и регионов — это следствие организационной и культурной «закупорки артерий», которую он назвал институциональным склерозом [8]. По утверждению Олсона, тем городам, регионам и странам, которые развивались и процветали в одну эпоху, очень трудно, а порой и невозможно, взять на вооружение новые организационные и культурные модели, какую бы выгоду те ни приносили. В результате процесс инноваций и развития перемещается в другие города и регионы, способные адаптироваться к таким переменам и использовать их в своих интересах. Олсон считает, что именно по этой причине Соединенные Штаты Америки превзошли Великобританию в экономическом развитии. Пророческий диагноз экономиста объясняет упадок таких великих городов организационной эпохи, как Детройт, Кливленд и Питсбург, развитие таких креативных центров, как Кремниевая долина и Остин, а также адаптивность крупных городов, таких как Нью-Йорк и Лос-Анджелес. Культурные и поведенческие нормы, обеспечивавшие успех этих городов, были настолько сильными, что это помешало распространению новых норм и установок, свойственных креативной эпохе. Вместо того чтобы стимулировать креативность, они подавляли ее, вынуждая талантливых людей искать более подходящие и перспективные места. Уход этих людей, в свою очередь, привел к исчезновению большинства стимулов к переменам.

Поскольку мне приходится много путешествовать и выступать с лекциями, я придумал удобный способ отличать города, ставшие частью креативной эпохи, от тех, что попали в ловушку прошлого. Если представители городских властей говорят мне, что я могу одеться по своему усмотрению, ведут на ужин в обычное современное кафе или ресторан и, самое важное, предлагают открыто говорить о роли разнообразия и геев, я прихожу к выводу, что этот город сможет привлечь представителей креативного класса и будет процветать в зарождающуюся креативную эпоху. И наоборот, если мне предлагают надеть деловой костюм и галстук, ведут на ужин в частный клуб и просят поменьше говорить о роли богемы и геев, я прихожу к выводу, что этот город столкнется с трудностями в привлечении креативных специалистов.

Вскоре после публикации первого издания книги меня пригласили в Торонто для участия в публичном диалоге с Джейн Джекобс, который шутливо был назван «Обед с Диком и Джейн». Я задал своей собеседнице вопрос: почему одним городам удается идти вперед, а другие попадают в ловушку прошлого? Джейн Джекобс ответила, что огромный резерв креативной энергии имеется во всех городах, но ее подавляют, как она выразилась, «самодуры» — люди, которые стремятся все контролировать и считают, что они, и только они одни, знают, что необходимо их городу или региону. Эти люди часто говорят «нет» и реагируют на новые инициативы или идеи комментариями подобного рода: «Вот так у нас здесь все устроено», «Из этого ничего не выйдет» или «Почему бы вам не отправиться в какое-нибудь другое место?»

В предисловии к австралийскому изданию моей книги местный предприниматель Терри Катлер упомянул о некоторых таких «самодурах» в своем рассказе о встрече авторитетных представителей интеллигенции и общественных деятелей, на которой он изложил мои основные идеи о разнообразии и экономическом росте. «Собравшись с духом, — пишет он, — я изложил выводы Флориды относительно связи между богемностью и разнообразием в местах расположения высокотехнологичных компаний. Возникшее в зале почти осязаемое отвращение к столь радикальному и безвкусному рецепту достижения успеха не оставляло никаких сомнений в том, что эти общественные деятели явно отдали бы предпочтение благородной нищете» [9].

Венчурный инвестор Пол Грэм, основатель компании Y Combinator, финансирующей стартапы Кремниевой долины, долго и напряженно размышлял над тем, какие именно факторы позволят создать успешный центр развития начинающих компаний. Он пишет, что большинство городов и регионов, стремящихся сделаться следующей Кремниевой долиной, стали не более чем «тараканьими ловушками» для стартапов: «Умные, амбициозные люди туда приезжали, но компании так и не появлялись» [10]. По мнению Грэма, эти места как будто были обрызганы «стартапицидом». Кремниевая долина и некоторые другие места отличаются тем, что в них царит атмосфера, которая стимулирует, а не разрушает стартапы и тот менталитет, который лежит в основе их развития. «Проблема не в том, что большинство городов губят стартапы, а в том, что их гибель подразумевается по умолчанию и города ничего не делают для того, чтобы их спасти, — добавляет Грэм. — Не следует считать, что все города обрызганы “стартапицидом”; правильнее было бы исходить из того, что все стартапы отравлены, а некоторые города обработаны противоядием».

Жаркая полемика о креативном классе

Работая над первым изданием книги, я даже представить себе не мог, что моя теория открытости и толерантности как факторов экономического роста вызовет столько полемики. И все же я открыл путь всем этим спорам. Один из критиков язвительно отметил, что считать уличных музыкантов в футболках и джинсах главным фактором регионального роста просто смехотворно. Еще один заявил, что я допускаю ошибку, придавая слишком большое значение «холостякам, молодым людям, гомосексуалистам, софистам и трендоидам». За десять лет, прошедших с момента публикации первого издания книги, меня обвиняли в разрушении традиционных семейных ценностей, пропаганде гомосексуализма, а также в подрыве самих основ иудеохристианской цивилизации.

Меня критиковали как правые, так и псевдолевые:

Новому поколению либеральных городских властей и политиков, выступающих за расширение функций правительства, идеи Флориды дают возможность вести разговоры об экономическом развитии, придерживаясь при этом знакомого курса на большие расходы… Флорида предлагает некий эквивалент диеты по принципу «есть что угодно и худеть». Да, действительно можно создать столь необходимые рабочие места, приносящие доход, не принимая таких неприятных мер, как сокращение правительства и уменьшение налогов, столь привлекательных для предпринимателей старой экономики, которые носят крахмальные рубашки и значки масонских лож на отворотах пиджаков. Можно обойтись без всего этого и перейти сразу же к новой экономике, в которой будущее происходит уже сейчас. Можно привлечь капиталистов из креативного класса Флориды («конские хвосты», джинсы, рок-музыка и все такое) посредством либеральных мер правительства с широкими полномочиями: поощрение разнообразия, «прогрессивное» социальное законодательство и расходование бюджетных средств на культурную инфраструктуру [11].

А со стороны левых звучали обвинения в пресловутой «продажности»:

В конечном счете все предложения Флориды — это не более чем призывы к созданию на местах коммунитарных организаций из представителей привилегированного креативного класса при умеренной поддержке государственного сектора в сфере обеспечения приемлемых в культурном отношении форм джентрификации и потребления. Нет никаких возражений против дошедшего до наших дней «порядка», который сводится к свободе действий, ориентированной на рынок. …Флорида не просит ни карт-бланш на новые правительственные программы, ни существенных привилегий для низших слоев общества, не принадлежащих к креативному классу, ни даже изменения системы законодательного регулирования экономики. Его призывы к расширению полномочий креативного класса могут быть реализованы относительно безболезненным способом — посредством переделки уличных фасадов и ненавязчивого процесса джентрификации. Это, как справедливо отмечают критики, не более чем городская политика в стиле капучино с большим количеством пены в виде пустой болтовни [12].

В статье в журнале American Prospect меня обвинили в том, что я, по сути, обдирал простодушных людей в сильно пострадавших от кризиса городах Ржавого пояса, произнося там свои речи, консультируя группы экономического развития, и объявляя затем, что они обречены [13]. Предполагаемая «неопровержимая улика» представляла собой единственное предложение в статье, опубликованной в 2009 году в журнале The Atlantic: «Мы должны отдавать себе отчет в том, что не можем остановить упадок некоторых регионов и что было бы просто глупо даже пытаться делать это» [14]. Но дело в том, что это замечание касалось правительственной программы оказания финансовой помощи крупным автомобилестроительным компаниям, которые довели себя до банкротства. Я имел в виду, что кризис нарушил перспективы некоторых мест, причем это касается не только старых промышленных городов, но и городов Солнечного пояса, возведенных «из песка», тогда как другие смогут восстановиться гораздо быстрее.

Всю свою жизнь я жил, работал и учился в промышленных городах. Я всегда верил и до сих пор верю в то, что они могут вернуться к процветанию (и даже былому величию). Как мы видели, в некоторых городах это уже произошло. Однако в наше время ключевые факторы экономического роста — это не масштабные государственные программы, ориентированные на возрождение старых отраслей промышленности, а принимаемые на уровне местных сообществ меры, направленные на обеспечение разнообразия и использование всех возможных аспектов креативности. В свое время Райан Эйвент из журнала Economist так отреагировал на эту статью:

Этот человек ездил из города в город, призывая местных лидеров быть дружественными по отношению к геям, поддерживать художников, поощрять креативность и строить такие объекты благоустройства, как велосипедные дорожки. Возможно, он ошибался в своем предположении, будто эти меры приведут к оздоровлению экономики. Однако я сказал бы, что он ошибался насчет секрета успешного развития городов в меньшей степени, чем те, кто призывает городские власти предоставлять налоговые льготы потенциальным работодателям, или те, кто считает необходимым проводить промышленную политику, ориентированную на возврат городов Среднего Запада к временам былой производственной славы» [15].

Урбанист Аарон Ренн прибавил к этому следующее:

Я мог бы даже предположить, что если во всем этом и есть обман, то искать его следует в другом месте. Городские власти нанимают таких известных людей, как Флорида, для того чтобы они выступили с одной-двумя лекциями, а также инициируют несколько художественных проектов, имеющих кратковременный успех, — и все это за совсем небольшие деньги. Они рассказывают повсюду, что «кое-что делается» и что «грядут перемены». А затем возвращаются к тому, что хотят делать на самом деле — а именно тратить деньги на все остальное [16].

В эссе, опубликованном в журнале American Prospect, критиковали не столько меня самого, сколько якобы циклический характер моей теории: «В основе теории Флориды лежит тавтология, которая сводит на нет ее содержательную ценность: креативные люди стремятся в те места, которые притягивают много креативных людей. Флорида вывел этот аргумент относительно замкнутого цикла на новый уровень, заявив, что отныне клуб победителей не принимает новых членов» [17]. На самом деле эта тавтология и есть механизм, лежащий в основе жизни городов, а также процесса урбанизации и экономического развития. Ренн описывает его как систему положительной обратной связи. «Такие математические истины, как 2 + 2 = 4 — тоже тавтология, — пишет он. — Положительная обратная связь — это такая система, в которой то или иное следствие воспроизводит само себя». Эйвент прибавляет к этому следующее:

Такая тавтология не просто лежит в основе теории Флориды — она описывает фактический механизм функционирования экономики городов. Главная ценность динамичных в экономическом отношении городов — это люди, которые в них живут. Если в прошлом компании платили большие деньги за землю, ради того чтобы быть рядом с угольными месторождениями или морскими портами, учитывая экономические преимущества этих объектов, то сейчас они платят большие деньги за то, чтобы быть рядом с талантливыми специалистами. Такая склонность к концентрации в определенных регионах обусловлена рядом факторов. Компаниям необходимо быть рядом с покупателями и клиентами. Работникам надо быть рядом с компаниями. Компаниям нужно быть рядом с работниками. Там, где есть много компаний и много работников, непременно будут и компании, обслуживающие этих работников (как в бизнесе, так и обеспечении потребительских возможностей), а предоставление этих услуг привлечет дополнительные компании и дополнительных работников. Все хотят быть там, где есть нужные люди, и им трудно уехать в другое место, поскольку в этом месте нет таких людей. В итоге география городов приобретает неравномерную структуру. Люди объединяются в большие группы, поскольку в этом есть свои преимущества [18].

Я — открытая книга. У меня нет никаких скрытых намерений. На протяжении всей академической карьеры, которая насчитывает более трех десятков лет, моя работа была сосредоточена на одном — определить ключевые факторы экономического роста. Когда мне приходится выступать перед аудиторией, которую интересуют прежде всего вопросы искусства, культуры и разнообразия, я всегда начинаю с извинений: я не изучал эти предметы, говорю я, и имею всего лишь поверхностное представление о них. Я начал заниматься вопросами искусства, культуры и разнообразия (на достаточно позднем этапе своей карьеры) только по одной причине: по моему мнению, именно эти факторы лежат в основе экономического роста.

Для полноты информации следует отметить, что я независим с политической точки зрения, консервативен в финансовом отношении, придерживаюсь либеральных взглядов на развитие общества и я сторонник сильной международной конкуренции и свободной торговли. На момент написания этой книги я человек средних лет, белый, американец итальянского происхождения, женат, традиционной сексуальной ориентации. Я голосовал и служил под началом демократов, республиканцев и представителей независимых партий и поддерживаю тесное сотрудничество с мэрами и губернаторами, а также с деловыми, политическими и общественными лидерами, имеющими разные точки зрения на вопросы экономического развития. В состав основной группы моих коллег и сотрудников входят исследователи из США и других стран, зарегистрированные демократы и республиканцы, крайне левые социалисты и закоренелые консерваторы, либералы и либертарианцы, люди, состоящие и не состоящие в браке, геи и представители традиционной сексуальной ориентации, недавние выпускники колледжей и люди среднего возраста. Нас всех объединяют не политические цели, а твердое намерение определить движущие силы экономического роста и повышения уровня жизни.

Позвольте мне внести ясность в свою позицию. Я не выступаю за то, чтобы предоставить правительству карт-бланш. Я всегда безоговорочно придерживался мнения, что крупные проекты развития, осуществляющиеся по принципу «сверху вниз», — основная часть проблемы. Я открыто критикую бессмысленные общественные проекты, такие как строительство стадионов и планы возрождения центральных городских районов, основанные на уничтожении их наследия. На самом деле я призывал к установлению моратория на подобные правительственные мегапроекты. Я не выступаю против правительственных расходов из принципиальных соображений (бывают случаи, когда необходимо делать значительные инвестиции). Однако я утверждаю, что истинное экономическое развитие должно быть ориентировано на людей, быть органичным и опираться на местное сообщество. Я далек от того, чтобы отдавать предпочтение креативному классу перед любыми другими социальными группами. Моя теория гласит, что мы должны использовать креативность всех без исключения людей. Я указал на растущее неравенство в плане оплаты труда, недоступность жилья и усиливающуюся неравномерность нашего мира как на главные проблемы нашего времени, для решения которых требуются новые институты и новый общественный договор. Я призываю все сообщества мудро тратить свои деньги, делать пусть мелкие, но важные дела и предпринимать все возможное, чтобы быть открытыми для всех.

Назад в города

В первом издании книги я говорил о начале процесса возвращения в города, подпитываемого формированием креативного класса и креативной экономики. Я привел тогда данные Бюро переписи населения США за 2000 год, которые говорили о том, что эта тенденция имеет место в самых разных городах, от Нью-Йорка до Окленда (штат Калифорния). Кроме того, в первом издании я упомянул и о том, что, по данным доклада «О положении городов», опубликованного в 2000 году Департаментом жилищного строительства и городского развития США, рабочие места в сфере высоких технологий составили 10 процентов от всех рабочих мест в центральных районах городов и почти столько же в пригородах, а также что в 1990-х темпы увеличения количества рабочих мест в этой отрасли в три раза превышали средние показатели роста занятости по стране [19]. Эту тенденцию я проиллюстрировал на примере Сиэтла. По данным исследования Пола Соммерса и Дэниела Карлсона из Вашингтонского университета, почти половина рабочих мест в сфере высоких технологий была сосредоточена в самом Сиэтле (большинство — в центральном деловом районе, на Пайонир-сквер и в Беллтауне), и 35 процентов рабочих мест находились в пригородных районах [20]. Результаты этого исследования показали, что большинство высокотехнологичных компаний отдают предпочтение городской среде по причине ее «вертикальной структуры, наличия специализированных магазинов, уличной жизни, развлечений и близости к замечательной смеси деловой и культурной жизни». Поскольку многие сотрудники Microsoft предпочитали жить в центре города, в компании даже организовали автобусный маршрут для перевозки людей в главный офис, расположенный в Редмонде. В первом издании книги я цитировал слова бывшего мэра Сиэтла Пола Шелла, который сказал, что ключ к успеху состоит в «создании места, где может развиваться креативный опыт» [21].

Города использовали свойственное им разнообразие. По данным исследования, проведенного в 2001 году, в двадцати одном крупном городе США многие люди начали возвращаться в центральные районы [22]. Сравнив выводы доклада Департамента жилищного строительства и городского развития США «О положении городов» с нашими собственными показателями инноваций и разнообразия, мы с Гэри Гейтсом обнаружили четкую корреляцию по ряду параметров. Имела место положительная корреляция между городскими агломерациями с процветающими центральными районами и нашими показателями развития сферы высоких технологий. Кроме того, городские агломерации с большой численностью населения в центральных районах получили также высокие значения гей-индекса, индекса богемности и сводного индекса разнообразия [23].

С тех пор процесс возвращения в города еще больше ускорился. После экономического кризиса 2008 года многие крупные американские города пережили период наиболее стремительного роста за всю свою историю. По результатам исследования, проведенного в 2010 году Институтом Брукингса, почти две трети городов с населением более миллиона жителей, «в том числе Нью-Йорк, Лос-Анджелес и Чикаго, росли в 2008–2009 годах быстрее, чем за год до этого, а в 23 городах численность населения увеличивалась более стремительными темпами, чем в середине десятилетия, когда многие мигранты массово переезжали в пригородные районы, поселки и небольшие города. Чикаго, Даллас, Денвер, Сиэтл и Вашингтон — в прошлом году во всех этих городах наблюдался самый стремительный рост за все десятилетие». В отчете о результатах исследования также было сказано, что «за вторую половину десятилетия разница между ростом численности населения в пригородных районах и городах существенно сократилась (1,1 процента и 1 процент в 2008–2009 годах по сравнению с 1,3 процента и 0,6 процента в 2004–2005 годах) [24].

Повышение значения городских зон высоких технологий

В период моей работы над первым изданием книги пригородный «ботанистан» оставался доминирующей моделью развития индустрии высоких технологий. За прошедшее время произошел существенный сдвиг в сторону модели, которую я обозначаю термином «городская зона высоких технологий». В Сиэтле, где в 2000 году уже начался процесс возвращения в центральные районы, он был более заметен. Район Сиэтла Саут-Лейк-Юнион, развитие которого инициировал Пол Аллен, стал крупным центром высоких технологий, средоточие которых — главный офис компании Amazon. Сан-Франциско начал конкурировать с Кремниевой долиной как место для талантливых специалистов и стартапов, одним из которых стала компания Twitter. Такие городские зоны высоких технологий начали появляться не только в США. Лондонское Кремниевое кольцо — один из ведущих центров высоких технологий в Европе; старые, в прошлом богемные, районы Берлина тоже превратились в такую зону.

Ведущие высокотехнологичные компании тоже стремились открыть офисы в городах. Например, Google расширила деятельность за пределы своего комплекса Googleplex в Кремниевой долине, открыв офисы в Нью-Йорке, Лондоне, Торонто и других крупных городах. Нью-йоркский офис компании оказался настолько успешным, что в 2010 году Google выкупила все здание, в котором арендовала офисные площади, за 1,8 миллиарда долларов, прибавив еще 222 тысячи квадратных метров площади к 51 тысяче квадратных метров, которые она уже занимала к тому времени (площадь этого здания, расположенного на Восьмой авеню, 111 в Челси, больше площади Empire State Building). Под угрозой лидерство Кремниевой долины или нет, вряд ли можно сомневаться, что в первом десятилетии XXI века индустрия высоких технологий начала возвращаться в городские районы. В 2010 году в журнале Harvard Business Review была опубликована статья Back to the City («Назад в города»), в которой было отмечено, что для многих компаний «пригороды потеряли свой блеск». Эта статья предупреждает, что «компании, которые не понимают и не учитывают этого в своих планах, могут пострадать в долгосрочной перспективе» [25].

Некоторые аналитики даже выдвинули предположение, что смещение фокуса в сторону городских зон высоких технологий поставило Нью-Йорк в более выгодное положение по сравнению с Кремниевой долиной. Никто не говорит о том, что Нью-Йорк одержит первенство в качестве главного национального и мирового центра высоких технологий; эти аналитики обратили внимание только на то, что городская среда, олицетворение которой — Нью-Йорк, имеет бесспорные преимущества. Двадцать первого сентября 2010 года в своем блоге в Washington Post Доминик Базулто отметил, что «за прошедшие два года самыми интересными стартапами стали такие компании, как Foursquare, Etsy, Tumblr, Gilt Groupe, Boxee и Kickstarter, — и все они были созданы в Нью-Йорке. В период, когда затраты на запуск стартапа сократились почти до нуля, представители креативного класса города открывают новые компании поразительно быстро. При этом они полностью меняют целые отрасли, от средств массовой информации до индустрии моды и искусства».

Кремниевая долина, вне всяких сомнений, остается примером для всего мира. Именно это место посещают высокопоставленные иностранцы, когда хотят привезти инновации на родину. Тем не менее нью-йоркская модель может оказаться более подходящей для европейских городов, стремящихся стать центрами инноваций, — особенно тех, где плотность населения позволяет добиться такой цели. К числу таких густонаселенных городов относятся Мумбай и Шанхай — там модель Кремниевой аллеи более целесообразна, чем модель Кремниевой долины [26].

В своем выступлении в 2006 году не кто иной, как обитатель Кремниевой долины Пол Грэм, отметил, что, несмотря на преимущества и влияние, у нее есть один серьезный недостаток. «Тот рай, который Шокли открыл в 1956 году, превратился в одну гигантскую парковку, — сказал Грэм. — Сан-Франциско и Беркли — замечательные города, но они находятся почти в 70 километрах. Центральный район Кремниевой долины — это унылый, сильно разросшийся пригород. Там замечательный климат, что делает это место гораздо более приятным, чем унылые разросшиеся пригороды большинства других городов. Однако конкурирующий район, которому удастся избежать такого разрастания, получит серьезное преимущество» [27]. Пол Грэм был как нельзя более прав. «Сейчас весь мир стал конкурентом Кремниевой долины, — заявил летом 2011 года в New York Times венчурный инвестор Фред Уилсон. — Ни одна страна, штат, регион или город больше не может претендовать на бесспорное лидерство в сфере высоких технологий» [28].

Данные подтверждают этот вывод, во всяком случае в определенной степени. Двадцатого июля 2011 года в журнале Crain’s New York Business было сказано, что Нью-Йорк превзошел Бостон, став вторым по величине центром высоких технологий. «По данным PricewaterhouseCoopers и Ассоциации венчурного капитала США, во втором квартале в городскую агломерацию Нью-Йорка хлынул поток венчурных инвестиций в размере 642,2 миллиона долларов, причем более 416 миллионов были направлены на развитие интернет-компаний. Это сопоставимо с эпохой Новой Англии, когда 22 интернет-компании получили 290 миллионов долларов» [29]. И это был не единичный случай: городская агломерация Нью-Йорка (в основном Манхэттен) привлекала более 500 миллионов венчурного капитала уже третий квартал подряд, причем эта тенденция сохранилась и в дальнейшем. Нью-Йорк действительно превзошел Бостон, собрав 896 миллионов долларов по сравнению с 866 миллионами долларов, которые удалось привлечь Бостону. Затем на протяжении десяти месяцев 2011 года венчурный капитал Нью-Йорка вырос до 2,2 миллиарда долларов, более чем в два раза, чем за весь предыдущий год (эти данные были указаны в следующем отчете Crain’s New York Business). Впрочем, несмотря на стремительное увеличение объема венчурного финансирования нью-йоркских стартапов, эти средства составляли только четверть от более чем 8 миллиардов долларов венчурного капитала, полученного компаниями Кремниевой долины за тот же период [30].

В основе этой тенденции лежит тот факт, что все больше городов и городских центров (не только Нью-Йорк) начали еще сильнее притягивать к себе талантливую молодежь. По данным исследования, проведенного организацией CEOs for Cities в 2011 году, после 2000 года количество молодых людей с высшим образованием в возрасте от 25 до 34 лет в центральных городских районах (примерно в радиусе пяти километров от центра города) увеличивалось в два раза быстрее, чем в других частях 51 крупнейшей городской агломерации [31]. Количество выпускников со степенью бакалавра, живущих в центральных городских районах, возросло в 2000–2009 годах на 26 процентов по сравнению с 13 процентами в отдаленных пригородных районах. В пяти городских агломерациях, таких как Нью-Йорк, Вашингтон, Бостон, Чикаго и Сан-Франциско, более двух третей жителей центральных городских районов имеют дипломы о высшем образовании.

Какие поразительные перемены по сравнению с прошлым! В 1970–1980-х, когда я учился в колледже и магистратуре, мои преподаватели утверждали, что структурные изменения в обществе и промышленности нанесли большинству городов смертельный удар. Многоэтажные заводские здания, такие как в районе Сохо в Нью-Йорке и Флэтс в Кливленде, оказались заброшенными из-за перевода производства на крупные одноэтажные промышленные предприятия, расположенные на незастроенных земельных участках в районе Солнечного пояса или за рубежом, которые обеспечивали такие преимущества, как массовое производство и экономию за счет масштаба. Государственная политика, поощряющая владение собственными домами, а также выделение субсидий на строительство громадных систем автомагистралей — все это способствовало перемещению в пригородные районы, которое еще больше ускорилось в связи с бегством белых из крупных городов в 1960-х годах.

Городское правительство пыталось остановить этот процесс посредством поддержки единственного направления деятельности, которое осталось в городах, — строительства все более высоких и густонаселенных деловых кварталов, заполненных правительственными и некоммерческими организациями. Когда многофункциональные здания оказавшихся в упадке городских районов были снесены ради реконструкции городов, они превратились в города с небоскребами-призраками, где было много работников днем и которые становились пустыми и опасными после 17:00, когда работники из числа представителей среднего класса садились в автомобили и отправлялись домой в пригород, оставляя город беднейшим слоям населения.

Я видел все эти перемены в собственной жизни. Я родился в 1957 году в Ньюарке — этот город стал ярким примером упадка американских городов. В пору моей юности Ньюарк (место, которое так красноречиво описывал Филип Рот) был настоящей страной чудес для маленького мальчика. Он представлял собой смесь промышленных предприятий, процветающих мультиэтнических окраин и состоятельного центрального района. По выходным вся наша семья собиралась в доме моей бабушки в Северном Ньюарке, районе с преобладающим итало-американским населением. Теплыми вечерами мы часто принимали участие в велогонках, которые проходили в парке Бранч Брук; в праздники отправлялись в торговый район, в такие универмаги, как Bamberger’s. Самые теплые воспоминания тех времен — о воскресных днях, проведенных с отцом, особенно когда он брал меня с собой в публичную библиотеку Ньюарка и отпускал бродить среди стеллажей, где я зачитывался книгами о городской Америке.

А затем почти в одночасье все изменилось. Я хорошо помню, как летом 1967 года, когда мне было десять лет, мы с отцом ехали по центральному району Ньюарка. Некогда многолюдные улицы были уставлены баррикадами, многие здания горели. Повсюду была полиция, гвардейцы и броневики, приехавшие туда, чтобы подавить мятеж. Офисное здание газеты Newark Star Ledger, в которой работала моя мама (и где я часто бывал), превратилось в крепость, окруженную колючей проволокой. В последующие годы я видел упадок Victory Optical — огромного завода, на котором работал мой отец и который на протяжении многих лет был неплохим источником средств к существованию для этнических семей Ньюарка и прилегающих районов. Для многих людей, росших в тех же условиях, что и я, упадок промышленных районов и процветающих городских центров Америки означал конец золотого века страны.

Однако за прошедшее десятилетие в судьбе городской Америки произошли кардинальные перемены к лучшему. Вопреки пессимистическим прогнозам экспертов города начали возрождаться. Многие из них стали любимым местом для креативных людей и компаний. Безусловно, не для всех компаний и не для всех креативных людей (многие из них по-прежнему отдают предпочтение пригородным и сельским районам), но для достаточно большого числа. Возвращение людей и экономической активности в города обусловлено несколькими факторами. Начнем с того, что за прошедшие 40 лет уровень преступности в городах очень понизился. Отчасти это можно объяснить более эффективной охраной правопорядка, но в гораздо большей степени это связано с растущим разнообразием и улучшением условий жизни в самих городах [32]. Сейчас семейные пары с детскими колясочками свободно прогуливаются по тем кварталам, по которым до недавнего времени боялись ходить даже самые смелые горожане.

Города стали более чистыми, чем раньше. В них больше нет печей, работающих на каменном угле, мусоросжигателей и предприятий тяжелой промышленности. Как показали Дэвид Оуэн и другие авторы, в городах больше зеленых насаждений и более благоприятная экологическая среда [33]. Многоквартирные дома со смежными стенами легче отапливать, чем отдельные частные дома, а из-за высокой плотности населения люди реже ездят на автомобилях и чаще пользуются общественным транспортом или ходят пешком. Обитатели городов устраивают пикники в городских парках; любители кататься на роликовых коньках и велосипедисты ездят по специальным дорожкам, расположенным там, где раньше ходили поезда, а воднолыжники скользят по поверхности некогда токсичных рек.

В погоне за размером

Преимущества размера нельзя отрицать. В крупных городах более крупные рынки, больше людей и ресурсов для решения проблем. К тому же в них выше плотность населения, поэтому люди поддерживают более тесные контакты, что увеличивает их энергию и обеспечивает более эффективное использование ресурсов. Кроме того, в более крупных городах больше людей с высоким уровнем образования. Однако в погоне за размером можно зайти слишком далеко: многие экономисты, урбанисты и первые лица городов возводят размер в фетиш. Эдвард Глейзер утверждает, что города должны быть еще больше и еще выше, поскольку «высокие здания обеспечивают взаимодействие между людьми, лежащее в основе экономических инноваций и самого прогресса». В марте 2011 года он написал в журнале The Atlantic, что ограничения на землепользование нужно ослабить, потому что они «привязывают города к прошлому и уменьшают будущие возможности. Если города не смогут расти ввысь, они будут расти вширь. Если заморозить строительство в городе, он станет строиться где-то в другом месте» [34].

Рассматривать простое размещение как можно большего количества людей в одном месте в качестве основного экономического преимущества городов — это ошибка, хотя ее можно объяснить, поскольку, на первый взгляд, дополнительный доход от увеличения масштаба постоянно растет. Однако на самом деле плотность населения имеет предел, после достижения которого размер добавочного дохода начнет сокращаться. Гигантские здания и огромные небоскребы могут (а во многих случаях так и происходит) играть роль вертикальных пригородных зон, в рамках которых гораздо легче вести деловую и личную жизнь, отказавшись от спонтанных, ничем не ограниченных контактов и встреч, придающих городам так много энергии. Великие азиатские города относятся к числу самых крупных, с самой высокой плотностью населения, но их творческий импульс не идет ни в какое сравнение с такими местами, как Нью-Йорк и Лондон в сфере финансов, Париж в индустрии моды, Милан в области дизайна или Кремниевая долина в сфере высоких технологий. Преимущество названных городов состоит в том, что они приспособлены для пешеходов, их многофункциональные здания состоят из среднего количества этажей, в них много баров, кафе и других общественных мест, а также оживленная уличная жизнь, которая способствует взаимодействию между людьми.

Имеет ли плотность населения значение? Ответ на этот важный вопрос попытались найти Питер Гордон и Сэнфорд Икеда в процессе тщательного эмпирического исследования этой темы. Они сопоставили два типа плотности населения. Первый — это «примитивная плотность», которая ассоциируется с увеличением высоты зданий. Авторы исследования отмечают, что сама по себе плотность населения не обеспечивает процесса инноваций, создания новых компаний и экономического развития. «Если бы это было возможно, — пишут они, — то окружные тюрьмы или переполненные болельщиками улицы вокруг стадиона Yankee были бы разнообразными и динамичными в экономическом отношении местами. На самом деле это не так. Тюрьмы не динамичны по очевидным причинам, а улицам вокруг стадионов не свойственно это качество, поскольку у них нет основы для динамичного долгосрочного роста, хотя они могут поддерживать такой бизнес, как продажа бейсболок и хот-догов». Слишком высокая плотность населения может подавлять поток и обмен информацией и идеями, так же как и слишком низкая. Только равновесие между плотностью населения и свободой передвижения пешеходов по городу (а также другими факторами подобного рода) обеспечивает реальные культурные и экономические преимущества.

Второй тип плотности населения Гордон и Икеда называют плотностью Джейн Джекобс. Такая плотность свойственна городам со смешанной, дружественной по отношению к пешеходам средой, которая способствует неформальному общению между людьми, взаимодействию и обмену. По словам авторов исследования, такая плотность максимально увеличивает количество «потенциальных неформальных контактов обычного человека в определенном общественном месте в любой момент времени» [35]. Она не только обеспечивает крайне важное наблюдение за улицей самими жителями ради безопасности («глаза на улицу») и способствует неформальному потоку и обмену знаниями и информацией, но и создает спрос на местные продукты. Все это приводит к формированию разнообразия, причем не только среди населения и этнических групп, но и во вкусах, предпочтениях и потребностях. В этом и состоит суть «плотности Джейн Джекобс», которая связана со смешанным использованием городской среды и экономическими функциями и аутентична и «достаточно уникальна, для того чтобы привлекать людей извне». Однако даже сама Джейн Джекобс говорила: «Плотность населения может стать слишком высокой, если достигнет уровня, при котором она по каким-либо причинам начинает подавлять разнообразие, вместо того чтобы стимулировать его. Именно это и может произойти, и это самое главное, что необходимо учитывать, анализируя уровень того самого “слишком высоко”». Затем она прибавила: «При отсутствии условий для пешеходов плотность может стать серьезной проблемой» [36].

Креативные пригороды и сельские районы

Напротив, мысль о том, что кластеризация может иметь место только в центральных городских районах такого рода, как Манхэттен, недальновидна и ограниченна. Ни одна из крупнейших городских агломераций Америки (Нью-Йорк, Лос-Анджелес и Чикаго) не вошла в мой список 30 агломераций с самым высоким индексом креативности. И хотя любая инновационная деятельность требует взаимодействия между людьми, не каждый вид взаимодействия должен иметь место между пешеходами. Кремниевая долина, самое инновационное место на планете, хронически зависит от автомобилей. Представители музыкальной индустрии, переехавшие в Нэшвилл, говорят, что удобство передвижения на автомобиле (на встречу за обедом, на работу в студию или на какое-либо мероприятие) — один из основных факторов привлекательности этого города.

Пригородные модели, основанные на использовании автомобильного транспорта, неизбежно становятся менее эффективными в случае увеличения масштаба, но это не значит, что они не могут работать.

Во многих пригородных районах есть большой фонд креативного класса и человеческого капитала. Доля выпускников колледжей приближается к 50 процентам от общей численности взрослого населения только в некоторых городских агломерациях, таких как Боулдер и Сан-Хосе, Дэнбери и Стэмфорд. Между тем в пригородном районе Бетесда высшее образование есть у более чем восьми из десяти взрослых, а в Принстоне, Хайленд-Парке, Парк-Форесте и Пало-Альто выпускники колледжей составляют три четверти от численности взрослого населения. Примерно две трети взрослых имеют дипломы колледжа в Бирмингеме, пригороде Детройта, а также в пригородных районах: Рестоне, Корал-Гейблсе, Эванстоне и Санта-Монике.

В некоторых из этих пригородных населенных пунктов активно стимулируется развитие креативной экономики. В Ферндейле, расположенном рядом с Детройтом, продвигают местную художественную среду, строят доступное жилье и рекламируют город как дружественный по отношению к геям. В Арлингтоне увеличили плотность населения, построив многофункциональные многоэтажные комплексы рядом с одиннадцатью станциями метро, входящими в систему Metrorail, а также содействуют развитию независимых компаний в старых районах. Это место волнующих контрастов с замечательными кафе, винтажными магазинами одежды и местами, где можно послушать музыку инди рядом со сверкающими офисными башнями и ресторанами. В Белвью, расположенном недалеко от Сиэтла, на протяжении определенного времени уже занимаются вопросами модернизации центральных районов, повышения плотности населения и смешанного использования городской среды. Не так давно в городе приступили к реализации проекта точечной застройки в рамках крупной программы трансформации зоны между Белвью и Редмондом — городского земельного участка площадью около 370 гектаров вдоль заброшенного участка автомагистрали, на котором планируется построить объекты многофункционального назначения, линию скоростного трамвая, новые улицы, парки и свободные зоны.

Несмотря на зависимость пригородов от автомобильного транспорта, наиболее успешны те из них, где обеспечены условия для свободного передвижения пешком по городу. В ходе исследования, проведенного в 2008 году Кристофером Лейнбергером в Институте Брукингса, в 30 крупнейших городских агломерациях США было обнаружено более 150 пригородных районов с удобной для пешеходов средой обитания [37]. Джонатан Левин из Мичиганского университета вместе со своими коллегами провел исследование, по данным которого было установлено, что более одной трети американцев предпочли бы жить в районах, удобных для передвижения пешком. Дома в них стоят дороже, чем в более отдаленных районах с низкой плотностью населения. В 2009 году урбанист Джо Кортрайт организовал исследование CEOs for Cities, в ходе которого были проанализированы данные о продаже 90 тысяч домов в пятнадцати крупных городских агломерациях. В двенадцати из пятнадцати агломераций возможность свободного передвижения пешком по городу обеспечивала надбавку к цене домов в размере сотен тысяч долларов (например, в пригородных зонах округа Колумбия) [38]. Мы с Шарлоттой Мелландер обнаружили, что в городских агломерациях с удобными для пешеходов пригородными зонами больше объем производства, более высокий уровень дохода и человеческого капитала, более высокие цены на жилье, а также больше представителей креативного класса, запатентованных изобретений, высокотехнологичных отраслей и специалистов по высоким технологиям, не говоря уже о более высоком уровне счастья [39].

Тенденция к обеспечению свободного передвижения пешком обусловлена тремя основными факторами. Во-первых, удобные для пешеходов пригородные районы обладают многими характеристиками лучших городских кварталов, но там нет свойственной городам суматохи. Многие переезжают туда с появлением семьи — люди рассчитывают найти там безопасность и доступ к хорошим школам, не отказываясь при этом от тех удобств, к которым они привыкли в городе. Даже если они переезжают в пригород из-за удобства передвижения пешком, такие преимущества этих районов, как смешанное использование и средняя плотность населения, обеспечивают должный уровень инноваций и повышения эффективности посредством кластеризации. Многие из самых успешных пригородных районов обладают теми же качествами, что и лучшие городские кварталы: активная уличная жизнь, плотность, разнообразие. Как и в городе, люди встречаются в кафе и других публичных местах; они обсуждают различные проекты и заключают сделки. В действительности между лучшими городскими и пригородными районами гораздо больше общего, чем принято считать.

Во-вторых, как показали результаты исследования, проведенного в 2003 году в масштабах всей страны, более половины американцев предпочли бы больше ходить пешком и меньше ездить на автомобилях [40]. В то же время большинство обитателей пригородных районов не хотят переезжать в город. Они хотели бы, чтобы лучшие аспекты городской жизни (ее оживленность, удобства и возможность свободного перемещения пешком) сами переместились к ним.

Последний фактор привлекательности свободы передвижения пешком связан с уменьшением размера домов, вызванным жилищным кризисом. Произошел сдвиг в сторону так называемой новой нормы, когда люди берут меньше кредитов, покупают меньше вещей, проводят больше времени с семьей и друзьями и пытаются сделать свою жизнь более осмысленной. На первый взгляд может показаться, что это не более чем беспочвенные мечтания оторванных от реальности умников с левыми взглядами, но так и есть на самом деле. В 2009 году журнал Builder провел исследование, в ходе которого были сделаны весьма неожиданные выводы: люди больше не хотят ездить в самые отдаленные уголки района застройки, чтобы приобрести самый большой дом, который могут себе позволить. Сейчас именно такие дома вообще не продаются. Современные покупатели (среди которых оказалось неожиданно много молодых женщин) ищут дома поменьше, расположенные недалеко от города, в районах с парками и различными объектами культурной инфраструктуры. В настоящее время стремительно растет рынок энергоэффективных домов площадью до 120 квадратных метров, что намного меньше огромных особняков площадью 400–500 и более квадратных метров, которые пользовались большой популярностью всего несколько лет назад. «Мы вступаем в новую эпоху жилищного строительства: покупатели теперь стремятся к духовному удовлетворению, а не к материальной выгоде», — к такому выводу пришел журнал Builder, и это совсем не те слова, которые мы привыкли слышать от представителей строительной отрасли.

Однако далеко не все пригородные районы процветают. Многие из них, если не большинство, не имеют возможности создать компактные зоны вдоль старых трамвайных линий или возле станций пригородных поездов; не во всех районах есть зоны с прекрасными старыми зданиями, созревшие для джентрификации. Многие пригороды представляют собой беспорядочно разросшиеся, безликие места с разобщенными обитателями, которые живут в типовых домах, расположенных на больших участках, и ездят на работу в город, преодолевая большие расстояния. Пригородные районы и поселки пережили наиболее заметные последствия великой рецессии, поскольку по миллионам домов ипотеки обесценились и многие из них перешли в собственность залогодержателей. В то же самое время во многих внутренних городских зонах проходит процесс джентрификации, разрушающий жизнь малоимущих людей, вынужденных переезжать в пригородные районы, где сейчас обитает третья часть бедняков страны — на 1,5 миллиона больше, чем в городах. По данным исследования Института Брукингса, численность жителей пригородных районов из малоимущих слоев населения растет в пять раз быстрее, чем в городах [41]. Некоторые пригороды, оказавшиеся в самых неблагоприятных условиях, уже пережили переломный момент (подобно тем совершенно новым домам на окраинах Лос-Анджелеса, которые невозможно было продать и которые не так давно были снесены бульдозерами вместе с их панорамными окнами, гранитными столешницами, вихревыми ваннами и тому подобным оснащением); и большинство из них не находятся на грани исчезновения [42]. Как бы там ни было, наши пригороды продолжают жить.

То же самое происходит и с сельскими районами. Мне часто задают вопрос: как ваша теория учитывает сельские районы, не остаются ли они за пределами креативной эпохи? Вкратце ответ сводится к тому, что у разных сельских районов разная судьба: одни процветают, тогда как другие отстают в развитии. Дэвид Макгранахан и Тимоти Воян из Министерства сельского хозяйства США провели масштабное исследование, в ходе которого сравнили сельский и городской креативный класс в более чем трех тысячах административных округах США. В итоге они пришли к выводу, что в сельских районах на долю креативного класса приходится 20 процентов работников — это меньше, чем 31 процент в городских агломерациях [43]. Однако профессиональная структура сельского креативного класса, состоящего из «менеджеров, специалистов высокого уровня в сфере продаж, ученых, инженеров, преподавателей университетов, художников и дизайнеров, аналогична структуре городского креативного класса». Основное различие состоит в том, что в состав сельского креативного класса входит меньше выпускников колледжей и их средний возраст выше, чем у представителей городского креативного класса. Исследования Макгранахана и Вояна также показали, что в сельских округах с высокой концентрацией креативного класса находятся ведущие университеты (авторы исследования приводят в качестве примера Корнелльский университет в Итаке, штат Нью-Йорк), а также что в них много таких объектов инфраструктуры, как горы, озера и другие привлекательные части ландшафта.

Реконструкция пригородных районов

Восстановление приходящих в упадок пригородных и сельских районов может оказаться самой серьезной задачей возрождения городских агломераций — гораздо более серьезной по своему масштабу, размаху и затратам, чем задача возрождения центральных городских районов. В книге Retrofitting Suburbia («Реконструкция пригорода») Эллен Данхэм-Джонс из Технологического института Джорджии и Джун Уильямсон из Городского колледжа Нью-Йорка рассказали о нескольких самых перспективных подходах к возрождению городских окраин [44]. Например, в Фениксе (штат Аризона) три заброшенных длинных торговых центра, расположенных на пересечении Сороковой авеню и Кэмпбелл-стрит, были превращены в ресторан, продуктовый магазин высшего разряда, изысканную булочную и коктейль-бар. Этот район застройки, получивший название Le Grande Orange, стал настоящим центром притяжения для тех, кто хочет пообедать в ресторане и сделать покупки, а также для местных покупателей домов, желающих жить в пределах пешеходной досягаемости от этого комплекса. Район National Harbor, представляющий собой совокупность отелей, жилых зданий, пристаней для яхт, парков, магазинов, а также развлекательных площадок внутри и вне помещений, строится на месте двух потерпевших неудачу проектов в округе Принс-Джордж (штат Мэриленд). После завершения строительства этот комплекс растянется вдоль реки Потомак более чем на два километра.

По данным исследования, проведенного PricewaterhouseCoopers в 2001 году, каждый пятый торговый центр либо прекратил свою деятельность либо находился на пути к этому, а после экономического кризиса ситуация только усугубилась [45]. Однако некоторые из них стали местом для реализации целой волны проектов возрождения. В окрестностях Сент-Пола автостоянка вокруг бездействующего торгового центра, построенного на месте мусорной свалки, была превращена в водоем, что привлекло интерес девелоперов к строительству новых таунхаусов в прибрежной полосе. В пригороде Денвера Лейквуде (штат Колорадо) на месте бездействующего торгового центра, расположенного на земельном участке площадью более 40 гектаров, строится комплекс из 22 многоквартирных домов с парками, автобусными маршрутами, ресторанами, магазинами и 1300 домохозяйствами — такого центрального района в Лейквуде еще не было. Восемь из тринадцати региональных торговых центров в районе Денвера планируют провести полную реконструкцию или уже завершили этот процесс.

Возможно, самый крупный проект реконструкции осуществляется в Тайсонс-Корнере (штат Вирджиния), который представляет собой классический пример зависящего от автотранспорта, беспорядочно разрастающегося города-спутника. Расположенный у пересечения трех крупных автомагистралей, этот город может похвастать 2,3 миллиона квадратных метров офисных площадей и более чем 370 тысячами квадратных метров торговых площадей (в том числе одним из крупнейших торговых центров на Восточном побережье). Хотя здесь живет всего 15 500 человек, в рабочие дни численность населения увеличивается до 120 тысяч. Несколько десятилетий назад девелоперы провозгласили Тайсонс-Корнер проектом будущего — одним из сотен новых вытянутых, зависимых от автомобилей городов-спутников, которые должны были сделать старые торговые центры городов устаревшими. Однако, несмотря на все те рабочие места и доходы от налогов, обеспечиваемые городом, в последнее время дела идут не лучшим образом. Постоянные дорожные заторы и отсутствие человеческой энергии привели к тому, что покупатели домов начали отдавать предпочтение другим местам, а некоторые компании, офисы которых были расположены в городе, вернулись в округ Колумбия. Когда руководители метрополитена округа Колумбия объявили о продолжении линии метро до аэропорта имени Даллеса, которая должна была пройти через Тайсонс-Корнер, самые жаркие споры разгорелись не вокруг того, нужна ли эта линия, а вокруг того, следует ли прокладывать ее под землей. Это было дорогостоящее решение, но оно позволяло высвободить землю для уплотнительной застройки; и 22 июня 2010 года наблюдательный совет округа Фэрфакс принял комплексный план преобразования города из «беспорядочно разрастающегося пригородного офисного парка» в «круглосуточно действующий городской центр, где люди живут, работают и развлекаются». Реконструкцией Тайсонс-Корнера занимаются его самые крупные девелоперы и землевладельцы. Они стремятся сделать город удобным для пешеходов, создать в нем более интегрированную совокупность объектов смешанного назначения и обеспечить связь с ближайшим крупным городом посредством общественного транспорта. В этом есть доля иронии: типичный американский город-спутник стремится стать местом, отличительными качествами которого будут удобство для пешеходов, экологическое строительство, доступ к общественному транспорту и множество объектов общественной инфраструктуры, таких как парки и велосипедные дорожки, — нечто весьма напоминающее настоящий большой город.

По всей территории США есть множество других возможностей для осуществления изменений. Неиспользуемые поля для игры в гольф можно превратить в парки и заповедники; благоустроить заброшенные площадки автосалонов, создав на их месте новые районы смешанного назначения. По мнению Данхэм-Джонс и Уильямсон, целые коммерческие коридоры «реконструируются таким образом, чтобы скорее интегрировать, а не изолировать объекты различного назначения и превратить пустующий асфальт в городские кварталы». Девелоперы закладывают автостоянки возле станций пригородных поездов и строят над ними высотные и среднеэтажные здания офисного, коммерческого и жилищного назначения; они прокладывают улицы по территории ранее огороженных корпоративных кампусов и строят там рестораны, магазины и зоны общего пользования. Хотя экономический кризис замедлил реализацию большинства амбициозных проектов по реконструкции пригородных районов, это придало импульс общественным инициативам и мерам по восстановлению окружающей среды — элементам благоустройства пригородных районов, играющих не менее важную роль, чем рестораны, кафе и небольшие магазины. Данхэм-Джонс и Уильямсон отмечают, что большинство таких реконструированных пригородов весьма далеки от органичной аутентичности «настоящих городов», однако они способствуют формированию местного сообщества и готовят почву для дальнейшего развития. Реконструкция пригородных зон в сотнях других городских агломераций изменит образ жизни американцев и заложит основу для будущего экономического процветания. Такая перепланировка и новая застройка заброшенных коммерческих объектов станет главной отличительной чертой девелопмента следующего поколения.

Таланты в городах и пригородных районах

Мы давно знаем, что человеческий капитал — основной фактор экономического роста, но в ходе большинства исследований его оценивают либо по странам, либо по городским агломерациям. Но как распределен человеческий капитал в пределах городских агломераций? И как это может повлиять на развитие региона? Городские агломерации существенно отличаются друг от друга по форме и размеру. В некоторых из них есть центральные городские районы с высокой плотностью населения и концентрацией бизнеса — например, в городской агломерации Большого Нью-Йорка в районе Манхэттена наблюдается высокая концентрация бизнеса и значительная концентрация жителей с высокими уровнем дохода и квалификацией, представляющих собой ценный человеческий капитал. Другие городские агломерации, такие как Лос-Анджелес или Атланта, имеют более разросшуюся структуру, а ценный человеческий капитал (жители с высоким уровнем дохода и высокой квалификацией) обитает преимущественно в пригородных районах.

В 2011 году мы с Шарлоттой Мелландер и Кевином Столариком провели исследование, в ходе которого использовали статистические модели для изучения влияния распределения человеческого капитала в пригородных и городских районах городских агломераций на уровень доходов и стоимость жилья в разных регионах. В итоге мы пришли к выводу, что пригороды и города выполняют разные функции, но играют в равной мере важную роль в региональном развитии. Человеческий капитал пригородных районов — это ключевой фактор в городских агломерациях небольшого и среднего размеров, численность населения которых не превышает миллиона человек. В этом есть смысл. В небольших агломерациях легче передвигаться; там меньше дорожных пробок и достаточно места в центральных районах. Квалифицированные специалисты могут жить в отдаленных районах агломерации и в случае необходимости с легкостью добираться до центра.

Тем не менее, как только численность населения агломерации превышает один миллион, это усиливает роль человеческого капитала центрального города. В более крупных городских агломерациях была обнаружена еще более сильная корреляция между человеческим капталом центральных городов и уровнем дохода и стоимостью жилья в регионе. По мере увеличения размера агломераций этот эффект становился еще сильнее. В городских агломерациях с численностью населения свыше трех миллионов жителей объем человеческого капитала почти в два раза превышал соответствующий показатель в агломерациях с численностью населения от 1 до 3 миллионов человек. Это тоже интуитивно понятно. В крупных городских агломерациях людям приходится дальше ездить на работу, там больше дорожных пробок, поэтому специалисты с высоким уровнем квалификации стремятся жить в центре.

В целом мы обнаружили, что распределение человеческого капитала между пригородами и городами оказывает большее влияние на экономическую эффективность городских агломераций, чем мы ожидали. Практически на каждом этапе нашего анализа результаты были более серьезными, когда мы разделяли человеческий капитал в пригородных районах и городах, чем в случае анализа общего уровня человеческого капитала во всей городской агломерации в целом.

Страна городских агломераций

Поверьте мне, убежденному урбанисту, который прожил в центральных районах городов почти всю свою жизнь: мои коллеги совершают большую ошибку, пытаясь поставить под сомнение процесс субурбанизации как таковой. Около половины американцев живут в пригородах, причем подавляющее большинство из них вполне этим довольны. Более двух третей обитателей пригородов (68 процентов) довольны или очень довольны своим местом жительства; 57 процентов оценили свои районы как лучшие или почти лучшие. Эти данные получены в ходе исследования, проведенного мной в сотрудничестве с Институтом Гэллапа; его результаты представлены в моей книге Who’s Your City? По итогам другого исследования, выполненного Pew Research Center, было установлено, что больше всего удовлетворены своим выбором места жительства обитатели пригородных районов с высшим образованием: 62 процента из них заявили, что не представляют себе лучшего места для жизни [46].

Брюс Кац из Института Брукингса сказал по этому поводу следующее: «Истинная Америка — это не большие города, пригороды или маленькие городки, а городские агломерации, которые объединяют все эти места в единую социально-экономическую среду. Мы — не страна больших городов и пригородных районов, мы — страна городских агломераций» [47]. Я полностью согласен с этим мнением. Городская агломерация включает в себя не только центральные районы города, но и прилегающие к нему пригородные зоны. Границы городской агломерации, обозначенные и законодательно установленные федеральным правительством, отображают схему ежедневных поездок людей из пригорода на работу и обратно. Пригородные районы растут не за счет городов; как урбанизация, так и субурбанизация — это составляющие одного и того же более крупного процесса. По данным исследований Одри Сингер из Института Брукингса, пригороды больше не притягивают большинство жителей из центральных городских районов, а растут за счет привлечения людей из небольших городов и сельских районов, а также иммигрантов из других стран, более 50 процентов из которых избегают крупных городов и оседают непосредственно в пригородных районах крупных городских агломераций [48].

Большие городские агломерации — это своего рода экономические светила, сила притяжения которых непреодолима. Пригороды и города зависят друг от друга. Нам необходимо прекратить споры о том, что лучше, и начать строить более крепкие и сплоченные городские агломерации, которые играют роль ключевых факторов будущей конкурентоспособности страны. Эта задача становится еще более важной сейчас, когда городские агломерации превращаются в крупные мегарегионы, такие как гигантский коридор между Бостоном и Вашингтоном, в котором обитает пятьдесят с лишним миллионов человек и который обеспечивает объем производства в размере двух триллионов долларов [49].

Создание креативного сообщества: примеры

Как же все-таки создать креативное сообщество, учитывая все сказанное выше? Как правило, это происходит не сразу и осуществляется не сверху вниз: большинство элементов, из которых состоит креативное сообщество, формируются постепенно на протяжении долгого времени. Однако это не значит, что стратегия и государственная политика не имеют значения. Совсем наоборот. Тщательно продуманная стратегия, которая учитывает и поддерживает направленные снизу вверх меры, принимаемые на уровне местного сообщества, может ускорить развитие креативного сообщества, как показано в приведенных ниже примерах.

Остин: музыкальная программа Austin City Limits

В качестве удачного наглядного примера можно привести Остин. Хотя многое из того, что происходит в этом городе, вполне органично, там была разработана интегрированная стратегия использования всех трех «Т» экономического развития и обеспечения качества места. Все началось с первой «Т» — технологий. В 1980–1990-х годах в Остине было сделано многое для развития технологической базы. Как и в других местах, начиналось все с привлечения филиалов компаний из других регионов: IBM, Intel и Motorola [50]. Первые лица города совершили ряд контрольных поездок в ведущие регионы с развитой индустрией высоких технологий — как для того, чтобы изучить их лучшие методы работы, так и для того, чтобы посетить компании, которые они хотели привлечь в свой город. Остин был выбран в качестве места для двух крупных исследовательских объединений, MCC (Microelectronics and Computer Technology Corporation) и SEMATECH (Semiconductor Manufacturing Technology), которые получали поддержку федерального правительства и ведущих компаний в соответствующих отраслях. Однако городские власти Остина этим не ограничились. Под руководством легендарного предпринимателя Джорджа Козметски и других бизнесменов в регионе был сформирован в высшей степени благоприятный предпринимательский климат. Кроме того, город сделал серьезные инвестиции во вторую «Т» — талант: оказав поддержку Техасскому университету, он привлек сотни миллионов долларов, выделенных на научные исследования федеральным правительством и властями штата.

Рассказ об Остине не был бы полным без упоминания о третьей «Т» — толерантности. Если задать обычным людям вопрос, что первым приходит им в голову, когда они слышат об Остине, они не назовут Dell, Trilogy или любую другую компанию из сферы высоких технологий. Многие вспомнят о музыкальной программе Austin City Limits («Остин: в черте города»), которая транслируется в живом эфире по общественному телевидению, или фестивале кино и музыки South-by-Southwest. Наряду с усилиями, направленными на развитие технологий и формирование толерантности, регион вложил много сил и средств в создание определенного образа жизни и музыкальной среды, вплоть до открытия клубов и баров на Шестой улице. На беговой дорожке в центре Остина установлена бронзовая скульптура местной знаменитости, покойного гитариста Стиви Рэя Вона. Когда компания Vignette, специализирующаяся на высоких технологиях, открыла новое предприятие в центре города, ее руководство согласилось учредить фонд поддержки местной музыкальной сцены в размере миллиона долларов [51].

Весной 2000 года я выступал в Остине с речью, после которой местные бизнесмены и политические лидеры пригласили меня в клуб на Hippie Hour («Хиппи-час»). Обрадовавшись этой возможности, я ответил, что с удовольствием приду на Happy Hour («счастливый час»). «Нет, это не Happy Hour, — многозначительно поправили меня, — это Hippie Hour». В итоге мы оказались в клубе Continental, расположенном в старом обветшалом доме на улице Саут-Конгресс в компании музыкантов, латиноамериканцев, политиков и бизнесменов из сферы высоких технологий и даже нескольких хиппи. Это был настоящий очаг креативности, где каждый мог дать себе волю и быть самим собой.

Спустя более десяти лет Остин продолжает поддерживать свои уникальные культурные качества — так же как и экономический рост. «Мой бас-гитарист Ронни Джонсон часто говорил: “Остин — это хорошее место для того, чтобы осесть”», — так написал в своем блоге исполнитель песен в стиле кантри Джеймс Макмуртри в 2011 году.

Не могу представить себе лучшего места, где мог бы расти музыкант, чем Остин. В нем так много музыкальных площадок. Талантливый подросток с драйвом может найти здесь для себя подходящую тусовку… После вечернего шоу по вторникам я обычно брожу здесь, чтобы послушать трио Эфраима Оуэнса — трех великолепных джазовых музыкантов. Я не знаю, как они это делают, но мне это нравится. Сквозь зеркальное стекло я вижу, сколь стремительно меняются очертания города и новые стеклянные высотки устремляются к небу. Остатки клуба Liberty Lunch и многих других погребены где-то под всем этим стеклом, металлом и камнем. Это уже не тот город, что прежде, но музыка в нем все та же. Я пока останусь здесь [52].

U2 и высокие технологии

Столица Ирландии Дублин — еще один интересный пример города, в котором сознательно культивировали развитие креативности [53]. В 1970-х Ирландия столкнулась с такими проблемами, как двузначные показатели уровня безработицы, низкий уровень доходов и утечка самых лучших и талантливых людей. Поэтому страна начала активно привлекать на свою территорию глобальные высокотехнологичные компании посредством политики «индустриализации по приглашению». Финансовые и налоговые стимулы помогли привлечь таких гигантов отрасли высоких технологий, как IBM, Lotus, Intel, Microsoft, Dell, Gateway и Oracle, которые были заинтересованы в богатом резерве талантливых специалистов, выпущенных местными университетами мирового уровня. Ирландское правительство создало организацию под названием Enterprise Ireland для поддержки предпринимательства и венчурного капитала и содействия развитию местной отрасли высоких технологий. В настоящее время здесь насчитывается 900 высокотехнологичных компаний, в которых работает более 30 тысяч сотрудников.

Однако все эти традиционные меры по стимулированию экономического развития не обеспечили бы нужного результата, если бы в Ирландии не обеспечили их поддержку посредством формирования соответствующего образа жизни. Во-первых, главная идея привлечения высокотехнологичных компаний была расширена на художественную и культурную среду, состоящую из актеров, писателей и музыкантов. Предложив креативным людям налоговые льготы и высококачественное место для жизни и работы, страна не только сохранила растущий легион местных знаменитостей (таких как U2, Ван Моррисон и Лиам Нисон), но с радостью принимает многих звезд из других стран, для которых становится родным домом. Второй шаг заключался в обеспечении подлинного качества места, основанного на истории и аутентичности. Дублин начал с реконструкции района Темпл Бар, воспользовавшись туристическими фондами Евросоюза в размере 25 миллионов долларов для возрождения тех пабов, в которых бывали в свое время Джеймс Джойс, Брэм Стокер и Сэмюел Беккет[75]. В октябре 2002 года New York Times писала: «Планировщики были решительно настроены не превращать этот район в Евродисней с псевдогеоргианской архитектурой, а поощрять новаторский дизайн» [54]. В наши дни этот район стал более продвинутым и наполненным энергией, чем в прежние времена.

Финансовый кризис нанес экономике Ирландии сокрушительный удар: стоимость жилья в стране резко снизилась, и большая часть ее богатства исчезла без следа. Однако, по всеобщему мнению, именно креативная экономика страны — единственный выход из сложившейся ситуации. Когда я впервые писал этот раздел, то даже представить себе не мог, что осенью 2011 года на Всемирном ирландском экономическом форуме Боно, который входил в состав группы экспертов вместе с Биллом Клинтоном, сошлется на книгу «Креативный класс», когда будет говорить о том, что ирландцы заняли свое место в XXI столетии. «Иерархические общества не вписываются в XXI столетие, — заметил он. — Не исключено, что промышленная революция подходит некоторым нашим соседям, но ирландцам никогда не удавалось добиться в этом больших успехов. Возможно, мы не умеем подчиняться приказам. Однако мы отлично мыслим как анархисты. …У нас есть среда, к которой стремятся креативные люди, — та среда, о которой говорит Ричард Флорида в своей книге «Креативный класс». В такой среде люди хотят жить, а музыка и культура — неотъемлемая ее часть» [55].

Zappos и Лас-Вегас

Вдали от роскоши и мишуры бульвара Стрип в центральном районе Лас-Вегаса происходят интригующие перемены. Как было сказано в главе 11, в Лас-Вегасе наиболее низкая концентрация креативного класса среди самых крупных городских агломераций и один из самых низких показателей среди всех городских агломераций США. Но, по всей вероятности, эта ситуация скоро изменится. Компания Zappos переводит свой офис из отдаленного пригородного района в старое здание муниципалитета. СЕО Zappos Тони Шей поставил цель — создать вокруг этого здания динамичный городской район, включив в него Фримонт Ист вместе с его кафе, барами и художественными галереями [56].

Как я писал в книге The Great Reset, опубликованной в 2010 году, компания Zappos стала лидером в сфере повышения уровня низкооплачиваемой, низкоквалифицированной работы в сфере обслуживания. Большинство ее сотрудников заняты обслуживанием клиентов: принимают заказы, упаковывают и отправляют обувь. В компании базовая тарифная ставка за неквалифицированный труд составляет 11 долларов в час, что гораздо выше среднего показателя; здесь прилагается много усилий, чтобы нанимать подходящих людей, и придерживаются достаточно радикальной тактики: через неделю после начала работы новичкам предлагают бонус в размере тысячи долларов за то, чтобы они уволились. Непривычно, но, если сотрудники принимают это предложение, значит, они не настолько преданы работе, как того требует компания. В Zappos действуют программы обучения и развития, помогающие сотрудникам получить более высокую заработную плату и продвижение по карьерной лестнице; при этом их призывают быть самими собой и принимают их характерные особенности. О чем бы ни шла речь — выкрашенных в пурпурный цвет волосах или Дне лысых, в который устраивается конкурс для тех, кто готов побрить голову, в Zappos ценят и приветствуют уникальность каждого члена коллектива. Сотрудникам разрешают организовать рабочее место по своему усмотрению, не погружая их в трясину корпоративных правил и бюрократических ограничений. Посетители офиса Zappos сталкиваются с проявлениями креативности на каждом углу: например, они могут увидеть трон короля или королевы дня со всем необходимым для того, чтобы сделать отличные фотографии; декорированные в виде джунглей офисные кабинки со свисающими лианами и обезьянами; розовые резиновые тапочки в натуральную величину или кресла-мешки неонового цвета. Шей и его команда менеджеров высшего звена сидят в своих офисных кабинках посреди этого креативного и веселого офисного пространства. Переговорные комнаты и конференц-залы заставлены сноубордами, велосипедами и предметами искусства. Экскурсии по офису компании — радостные события. Их проводят сотрудники, держа флаги из бисера, и эти шествия больше напоминают празднование Марди Гра[76], чем корпоративное мероприятие. Все это делается для того, чтобы заинтересовать сотрудников, отдать должное их особенностям и энергии, а также создать позитивную культуру на рабочем месте.

Когда руководители Zappos начали планировать переезд, они провели фокус-группы, чтобы узнать, что именно их сотрудники больше всего хотели бы увидеть на новом месте и в прилегающих районах. Самым важным фактором оказалось доступное жилье, поэтому компания работает с местными девелоперами недвижимости и городскими властями над тем, чтобы обеспечить наличие квартир (в том числе квартир на несколько жильцов с общими кухнями), которые были бы расположены достаточно близко, чтобы люди могли ходить на работу пешком, ездить на велосипеде или общественным транспортом, что позволило бы им сэкономить время и деньги на ежедневные поездки на работу и обратно и тем самым увеличить свою зарплату.

Разработанный в Zappos проект модернизации прилегающих городских районов носит двойственный характер. С одной стороны, компания строит в центре города свой офис, создавая рабочие места для креативного и обслуживающего класса; с другой — она работает над тем, чтобы превратить сам Лас-Вегас в центр идей. Тони Шей заключил партнерское соглашение с компанией, сдающей в аренду небольшие реактивные самолеты, чтобы организовать авиакомпанию, которая будет перевозить технических специалистов и предпринимателей из района залива Сан-Франциско в Лас-Вегас и обратно. Он активно поддерживает строительство баров, кафе, ресторанов, художественных галерей, книжных магазинов — другими словами, создание смешанной городской среды, которая способствует случайным встречам и спонтанному сотрудничеству. Компания Zappos инвестировала средства в проведение ежемесячного художественного фестиваля в центре города и способствовала развертыванию местных программ по созданию благоприятных условий для стартапов. Сотрудники компании налаживают партнерские связи с местными группами специалистов по высоким технологиям во время регулярных встреч и семинаров.

В журнале Forbes была опубликована статья, где все эти усилия назвали новой формой корпоративного неоурбанизма: «Это новый интересный способ возрождения своего рода близких отношений между компаниями и городами». Описанный подход противопоставляется в статье двум предыдущим моделям взаимодействия между компанией и сообществом. На заре промышленной революции владельцы бизнесов строили города для своих работников буквально на пустом месте. В организационную эпоху пригороды стали, по сути, спальными районами для менеджеров. «В “третью” эпоху компаниям необходимы креативные таланты. И здесь сразу же возникает проблема: в отличие от «синих воротничков», обитавших в корпоративных городах первого поколения, или покорного человека организации в пригородах второго поколения, сотрудникам из числа креативного класса необходима гораздо более стимулирующая среда», — отмечалось в статье [57]. По мнению ее автора, решение Тони Шея и компании Zappos состоит в том, чтобы адаптировать к этой новой модели небольшой, управляемый и относительно недорогой город, такой как Лас-Вегас. В общем, этот интересный и важный эксперимент может указать путь к возрождению многих других городов, оказавшихся в бедственном положении [58].

Питсбург — по-прежнему основной пример

В первом издании книги я привел свой родной город Питсбург в качестве основного примера, иллюстрирующего переход от старой экономики и общества индустриальной эпохи к креативному сообществу. Тогда я писал, что если Питсбург со всеми его активами — крупными университетами, архитектурой индустриальной эпохи, великолепными природными объектами и зарождающейся креативностью — не сможет достичь успеха в креативную эпоху, то будущее не сулит ничего хорошего и другим старым промышленным городам. В тот период казалось, что Питсбург идет по ложному пути. Многие представители ценного креативного капитала (выпускники Питсбургского университета и Университета Карнеги — Меллон) уезжали отсюда вместе с созданными ими стартапами. Хотя город предпринял ряд важных шагов, направленных на обновление, и даже входил в составляемый некоторыми журналами рейтинг лучших мест для жизни, он пострадал от наследия прежней практики перепланировки и новой застройки по принципу «сверху вниз», в том числе от превращения прибрежной территории сталелитейного завода в районе Хомстед в гигантский торговый комплекс с островками розничных супермаркетов, разделенных зияющими гектарами автостоянок.

В первом издании книги я упомянул о конфликте между первыми лицами города (старыми капиталистами, которые были постоянными посетителями клуба Duquesne) и зарождающейся энергией креативного класса региона. В 1990-х годах, когда я жил в Питсбурге, городские власти продвигали план возрождения города, который предусматривал выделение миллиарда долларов на строительство двух новых стадионов и конференц-центра. Они настаивали на реализации этого плана даже после того, как его первоначальный вариант был решительно отклонен местной общественностью. План реконструкции Пятой и Форбс-авеню[77] состоял в том, чтобы снести несколько кварталов в центре города и построить на их месте торговый мегакомплекс с универмагом Nordstrom, мультиплексом и стандартными ночными заведениями подобными Hard Rock Cafe и Planet Hollywood. Национальный фонд охраны исторических памятников назвал этот план одним из худших примеров реконструкции города за последние 40 лет.

Впрочем, во всем этом было и кое-что хорошее. Я принимал участие в разных мероприятиях по возрождению города, когда еще жил там, и многие из них принесли свои плоды за прошедший период. Вот что вспоминает об этом мой друг и коллега Дон Картер, архитектор, профессор и директор Института преобразования городов при Университете Карнеги — Меллон:

Происходило кое-что еще: появилось беспрецедентно большое количество инициатив в области улучшения качества жизни, которые выдвигали отдельные люди, волонтерские группы и неправительственные организации. Многие из них финансировались компаниями и благотворительными фондами. Местному сообществу были свойственны восприимчивость ко всему новому и готовность идти на риск. Эту энергию, направленную снизу вверх, больше всего демонстрировали молодые люди в возрасте 20–30 лет, которые начали заселять старые городские районы, реставрируя дома, создавая произведения искусства и открывая новые компании. Эта молодежь создала две важные общественные организации: PUMP (Pittsburgh Urban Magnet Program) и GroundZero Action Network. Когда пошли слухи о переменах, в Питсбург начали возвращаться молодые люди, в свое время покинувшие город (так называемые бумеранги), а также их сверстники из других городов, желающие воспользоваться такими преимуществами, как низкая стоимость жизни, наличие работы и динамичная культурная среда.

Питсбург добился заметных успехов в развитии искусства, культуры и сообщества. Всемирное признание получил музей Энди Уорхола, а также сочетающий в себе музейное и рабочее пространства музей Mattress Factory, где выставляются крупные инсталляции. Такие организации, как Гильдия кинематографистов Питсбурга и Гильдия манчестерских ремесленников, созданные по инициативе снизу более 30 лет назад, известны во всей стране. В городе успешно работают небольшие коллективы изобразительного искусства, такие как Brew House (первоначально художественный проект движения сквоттеров), а также многочисленные театральные труппы. Благодаря реконструкции главных улиц старых рабочих районов в Питсбурге все больше укореняется уличная культура. Вдоль Карсон-стрит в Саутсайде (бывшем сталелитейном районе) появились галереи, театры и кафе среди старых магазинов и баров; как сказал один остроумный местный житель, здесь теперь «встречаются голубые головы обоих типов». Подобные элементы уличной культуры появляются повсюду, в частности на Пенн-авеню в Гарфилде, который долгое время был одним из самых бедных районов города, населенным преимущественно афроамериканцами. Картер обращает внимание на Лоренсвилль как на еще один особенно перспективный район. «Он привлекает хипстеров, семьи “синих воротничков” и специалистов, художников, архитекторов, студентов, преподавателей, реставраторов и землевладельцев, велосипедистов и, самое важное, частные и государственные инвестиции, — отмечает он. — В Лоренсвилле проводится много культурных мероприятий: фестиваль “Искусство всю ночь напролет”, “Зона дизайна от 16 до 62”, Фестиваль одноразовой пленки, фестиваль Doo Dah (в честь Стивена Фостера, который вырос здесь), экскурсии — “Сладкая радость”, “Ежегодный тур по домам”, “Ежегодный тур для художников”, и многое другое». В итоге Питсбург перешел из отстающих в категорию лидеров по таким показателям, как социально ориентированная креативность и качество места. Местные архитекторы и специалисты по городскому проектированию гораздо активнее выступают за необходимость сохранения исторических зданий, инвестиций в развитие городских кварталов и введения жестких норм проектирования. Кроме того, в городе были реализованы достойные подражания программы экологического строительства и превращения старых железнодорожных путей в велосипедные дорожки.

В сфере экономического развития Питсбург сместил фокус внимания с центра города на университеты и начал активно поддерживать создание стартапов, процесс инноваций и развитие креативности. Город прилагает много усилий для того, чтобы привлечь и удержать представителей креативного класса. Здесь появились компании, работающие в сфере высоких технологий, и городу удалось удержаться на плаву в период экономического кризиса. По данным доклада Института Брукингса Metro Monitor («Мониторинг городских агломераций»), весной 2009 года (в разгар кризиса) Питсбург вошел в список двадцати городских агломераций с самыми высокими экономическими показателями. В 2010 году Центр социальных и городских исследований Питсбургского университета выполнил анализ уровня образования работников в возрасте от 24 до 34 лет в сорока крупнейших городских агломерациях США. По результатам этого исследования было установлено, что почти половина (48,1 процента) жителей Питсбурга этой возрастной категории получили по меньшей мере диплом бакалавра [59]. Это позволило городу занять пятое место после Бостона, Сан-Франциско, Вашингтона и Остина.

Многие эксперты стали приводить Питсбург в пример как успешный переход от старой промышленной экономики к новой, основанной на знаниях. Местный уроженец Говард Файнман из журнала Newsweek часто упоминает о Питсбурге как о модели возрождения старых промышленных городов и даже политики развития городов в целом в период пребывания Обамы на посту президента. «Перед поездкой на Ближний Восток и в Европу, — писал Файнман весной 2009 года, — Барак Обама решил другой вопрос международной дипломатии: он объявил, в каком из американских городов в сентябре будет проведен следующий саммит “Большой двадцатки”. Его выбор вызвал смех и недоумение как у журналистов, так и дипломатов. Питсбург? Вы серьезно? Будучи выходцем из Питсбурга, я понимаю и одобряю решение президента. У этого города вдохновляющая и впечатляющая история. В прошлом это был покрытый ржавчиной гигант сталелитейной промышленности, который прошел весь путь борьбы, боли и креативности и стал в XXI столетии удивительно динамичным лидером в сфере образования, компьютерных наук, медицинских исследований, зрелищных спортивных мероприятий и специализированного производства. По многим показателям (таким как уровень безработицы и взыскания заложенного имущества) Питсбург — просто островок спокойствия в бушующем море экономического кризиса» [60].

Успешно развивающийся процесс преобразования Питсбурга еще далек от завершения. В 2010 году численность его населения составляла всего 305 704 жителя — менее половины этого же показателя в 1950-м (676 806 жителей). Кроме того, в регионе самый низкий уровень разнообразия в стране: по данным Института Брукингса, на долю белого населения приходится 87 процентов, что ставит его на третье место в списке 100 городских агломераций США с самой большой долей белого населения [61].

Экономические преобразования на региональном уровне требуют значительного времени. Возрождение Большого Бостона, начавшееся в 1940–1950-х, вышло на должный уровень только в 1980–1990-х и продолжается до сих пор. С этой точки зрения Питсбург находится на полпути. Бывший редактор Pittsburgh Post Gazette Джон Крейг написал в Washington Post: «Когда я думаю о том, какие уроки тридцатилетней экономической трансформации Стального города применимы в случае Детройта — еще одного города, который был построен на базе одной отрасли и потерпел поражение в конкурентной борьбе, оказавшись на грани банкротства, я должен сказать, что самый главный и самый трудный урок для “города моторов” состоит в следующем: на кардинальные изменения уйдет гораздо больше времени, чем вы можете себе представить» [62]. Вопрос остается открытым, но сейчас дела в Питсбурге идут гораздо лучше, чем десять лет назад.

Часть V

Противоречия

Глава 16

География неравенства

Однажды прекрасным весенним вечером 2002 года я оказался в саду в стиле дзен в одном из элитных районов Северной Калифорнии. Окруженный высокой стеной сад с цветущими растениями и небольшими скульптурами, искусно расставленными среди волн выровненного граблями песка, примыкал к дому венчурного инвестора из Пало-Альто. Собравшиеся в этом саду могли бы служить моделями для группового портрета креативного класса. Там были инженеры и предприниматели, художники и музыканты, бизнесмены и венчурные инвесторы. Многие из них были со вкусом одеты в черное или в стиле неохиппи. Все выглядели вечно молодыми, как это бывает только в Калифорнии. Многие задавали мне трудные и провокационные вопросы, большинство из которых не имели никакого отношения к собственному жизненному статусу присутствующих. Они хотели знать, что сулит креативная эпоха тем, кто ухаживает за этим садом, кто приготовил для нас фуршетные блюда — и кто оказался в бедственном положении вследствие экономического роста, основанного на высоких технологиях, и повышении стоимости жилья.

Я своими глазами видел оставшихся за чертой благополучия людей всего несколько часов назад, когда водитель такси свернул не там, где надо, и мы оказались в Восточном Пало-Альто. Вдоль улиц можно было увидеть потрепанные витрины магазинов с вывесками о предоставлении услуг по обналичиванию чеков и продаже cerveza fria (холодного пива), а вместо вечно молодых людей я смотрел на слишком рано повзрослевших подростков. Восточный Пало-Альто был наглядным примером растущего неравенства. И это притом, что его вряд ли можно считать самым бедным местом на планете. У большинства взрослых обитателей этого района есть работа, а у некоторых даже не одна. Многие их них — иммигранты, приехавшие оттуда, где условия жизни и перспективы гораздо хуже. Однако бедность этих людей усугубляется, бедняков становится еще больше — в Восточном Пало-Альто, в различных районах Кремниевой долины, в целом по стране и во всем мире.

На самом деле я планировал включить главу, посвященную проблеме неравенства, в первое издание книги, но мой издатель сказал, что книга и без того слишком объемная. Тем не менее в первом издании все же затронуты некоторые стороны этой проблемы. Я упомянул в нем статью, опубликованную в 2000 году в New York Times, где шла речь о кризисе доступности жилья, с которым столкнулись представители рабочего и обслуживающего классов в Кремниевой долине [1]. Кроме того, я процитировал еще один доклад, по данным которого более трети из приблизительно 20 тысяч бездомных в округе Санта-Клара (центр Кремниевой долины) имеют постоянную работу. Я также отметил, что в разгар технологического бума автобус № 22 получил название «отель на колесах», поскольку все большему количеству рабочих больше негде было спать [2]. В первом издании книги я сослался на книгу Ребекки Солнит и Сьюзен Шварценберг The Hollow City («Пустой город»), в которой говорится о том, что растущая арендная плата уничтожает уникальное преимущество Сан-Франциско как креативного центра, вынуждая художников, музыкантов, владельцев небольших магазинов и семей с детьми переселяться в другие города. «Когда в Сан-Франциско пришла новая экономика, — пишут авторы книги, — она начала разрушать существующую культуру города» [3].

Я поднимал эту проблему и в своей следующей книге The Flight of the Creative Class, упомянув об исследовании Института Брукингса, в ходе которого был проанализирован уровень неравенства в городах США за период 1979–1999 годов [4]. Согласно его данным, только в тринадцати городах наблюдалась «сбалансированная» классовая структура. В восьми городах, в том числе в Сан-Хосе и Роли (штат Северная Каролина), имело место существенное смещение в сторону социальных групп с высоким уровнем дохода, а еще в семи городах, в том числе в Вашингтоне и Сан-Франциско, классовая структура была разделена на сегменты в соответствии с U-образным распределением богатства между богатыми и бедными. Сорок три города стали пристанищем для семей с низким уровнем доходов.

В книге The Flight of the Creative Class был также введен новый показатель неравенства в оплате труда, разработанный моим коллегой Кевином Столариком. Этот показатель позволял сравнить заработную плату представителей креативного и других классов. Полученные выводы привели нас в замешательство. В городских агломерациях, которые занимали самые высокие места по индексу креативности, был также и самый высокий уровень неравенства. Сан-Хосе занимал в этом списке первое место, Нью-Йорк — второе, а такие агломерации, как Большой Вашингтон, Роли-Дарем, Остин и Сан-Франциско, тоже вошли в группу агломераций с самым высоким уровнем неравенства по данному показателю.

В статье, опубликованной в журнале The Atlantic в 2006 году, я показал, что экономическая и социальная структура Америки меняется в процессе реорганизации, роль которой не менее важна, чем роль исторической миграции первопроходцев на запад, афроамериканцев из сельскохозяйственного Юга в район городского Севера, а также послевоенных семей из городов в пригороды. Этот процесс я назвал миграцией богатства, так как он представлял собой массовое перемещение высококвалифицированных, образованных и высокооплачиваемых американцев в относительно небольшое количество городских агломераций, а также связанное с этим массовое бегство традиционных низшего и среднего классов из этих мест [5].

В этой книге я обратил внимание на беспрецедентно большие масштабы географического разделения людей по их экономическому потенциалу. Я привел слова экономиста Уортонской школы бизнеса Джозефа Гьюрко, который сказал мне, что «такое территориальное разделение повлияет на характер Америки в той же степени, что и миграция из сельских районов в города в конце XIX столетия». Я привел данные исследования за 2005 год, в ходе которого было зафиксировано увеличивающееся расхождение показателей человеческого капитала среди городских агломераций США за прошедшие четыре десятилетия [6]. В 1970 году в большинстве агломераций было примерно одинаковое количество выпускников колледжей. В то время 11 процентов взрослых американцев имели дипломы о высшем образовании, причем в половине агломераций этот показатель составлял от 9 до 13 процентов. В 2000 году уже встречались городские агломерации с 40 процентами выпускников колледжей, тогда как в остальных их было меньше 10 процентов. В 2010 году в трех городских агломерациях доля выпускников колледжей составляла более 50 процентов, а в 19 агломерациях — более 40 процентов. В книге The Flight of the Creative Class я упомянул об исследовании Роберта Кушинга, который использовал данные Налогового управления США о налоговых поступлениях, чтобы составить схему миграции богатства. Кушинг обнаружил, что семьи, переехавшие из Остина в Канзас-Сити в 1990-х годах, зарабатывали 25 912 долларов в год, тогда как семьи, переехавшие в обратном направлении, из Канзас-Сити в Остин, зарабатывали более 65 тысяч долларов. Такая же закономерность имела место и в других креативных центрах, от Сан-Франциско и Лос-Анджелеса до Бостона и Сиэтла.

В 2011 году неравенство переместилось с окраин в самый центр американского образа жизни. Движению Occupy («Захвати») удалось привлечь внимание к огромному разрыву между одним процентом избранных и остальными 99 процентами населения страны. «В настоящее время 1 процент американцев каждый год получает почти четверть дохода всей страны», — так охарактеризовал сложившуюся ситуацию лауреат Нобелевской премии Джозеф Стиглиц. «Если говорить о богатстве, а не о доходе, верхний 1 процент контролирует 40 процентов, — сказал он. — Двадцать пять лет назад эти показатели составляли 12 и 33 процента». Стиглиц предостерег: «На это можно было бы реагировать восхвалением неординарности и напористости, позволившей этим людям заработать такое состояние, заявляя при этом, что прилив поднимает все лодки. Но это ошибочная точка зрения: верхний 1 процент избранных видел повышение своего дохода на 18 процентов за прошедшее десятилетие, в то время как доход представителей среднего класса уменьшился. Для людей со средним образованием это было резкое падение — на 12 процентов только за последнюю четверть столетия. За последние десятилетия (и даже больше) весь прирост дохода ушел к тем, кто находится на верхушке» [7].

В своей речи, посвященной вопросам экономики, произнесенной 6 октября 2011 года в Осаватоми (там, где в 1910 году Теодор Рузвельт выступил с речью о новом национализме), Барак Обама обозначил эту проблему как в нравственных, так и в прагматических категориях: «За несколько прошедших десятилетий средний доход верхнего 1 процента вырос более чем на 250 процентов, до 1,2 миллиона в год, — сказал он. — Средний доход одной сотой процента избранных составляет сейчас 27 миллионов в год». Затем президент добавил: «При этом за прошедшее десятилетие доход большинства американцев сократился почти на 6 процентов. Такое неравенство (достигшее предела, которого мы не видели со времен Великой депрессии) причиняет боль всем нам» [8].

Хотя всеобщее внимание сосредоточено на алчности и привилегированном положении одного процента избранных, по мнению большинства экономистов, рост неравенства обусловлен более широкими структурными изменениями в экономике. Глобализация, перевод производства в страны с более низкой оплатой труда (такие как Китай, который называют мировым заводом), новые технологии (например, робототехника и автоматизация) и повышение производительности и эффективности — сочетание всех этих факторов привело к ликвидации миллионов низкоквалифицированных, но высокооплачиваемых рабочих мест. Когда эта середина исчезла, рынок труда раскололся на две части. По одну сторону оказалась высокооплачиваемая, профессиональная, основанная на знаниях и креативная работа, требующая высокого уровня образования и квалификации. По другую — крупный, стремительно растущий сегмент более рутинной, низкооплачиваемой работы в таких сферах, как патронажная служба, розничная торговля и общественное питание. По мнению экономиста Массачусетского технологического института Дэвида Отора, процесс «технического прогресса, смещенного в сторону квалифицированных специалистов», повлек за собой огромное усиление неравенства в оплате труда, которое, в свою очередь, лежит в основе социального, культурного, географического неравенства и неравенства в доходах.

Большинство исследований по этой теме сфокусированы на изучении различных аспектов проявления неравенства на национальном и международном уровнях, однако анализ этого явления на уровне городских агломераций США тоже позволяет получить много полезной информации. На рис. 16.1 представлена карта распределения индекса неравенства в оплате труда по городским агломерациям США по состоянию на 2010 год, а в табл. 16.1 можно найти список двадцати агломераций с самыми высокими значениями этого индекса [9]. По сути, сохранилась закономерность, имевшая место в 2004 году: список городских агломераций с самым высоким уровнем неравенства напоминает список центров креативного класса. Кремниевая долина занимает сейчас второе место, а Хантсвилл — первое. Боулдер находится на четвертом месте, Дарем — на пятом, Остин — на девятом, Нью-Йорк — на одиннадцатом, Лос-Анджелес и Сан-Диего — на двенадцатом, Роли — на пятнадцатом, Большой Вашингтон — на шестнадцатом и Сан-Франциско — на восемнадцатом.

Рис. 16.1. Карта распределения индекса неравенства в оплате труда по городским агломерациям США, 2010 год

Источники: Министерство труда США; Бюро трудовой статистики; данные опроса об уровне занятости за 2010 г. Режим доступа: http://www.bls.gov/oes/. Анализ выполнен Кевином Столариком, карта составлена Зарой Матесон.

Таблица 16.1. Двадцать городских агломераций США с самым высоким индексом неравенства в оплате труда, 2010 год

Место в рейтинге

Городская агломерация

Индекс неравенства в оплате труда

1

Хантсвилл (штат Алабама)

0,500

2

Сан-Хосе — Саннивейл — Санта-Клара (штат Калифорния)

0,481

3

Колледж-Стейшн — Брайан (штат Техас)

0,473

4

Боулдер (штат Колорадо)

0,446

5

Дарем (штат Северная Каролина)

0,446

6

Бриджпорт — Стэмфорд — Норуолк (штат Коннектикут)

0,432

7

Лас-Крусес (штат Нью-Мексико)

0,428

8

Декатур (штат Иллинойс)

0,426

9

Остин — Раунд-Рок (штат Техас)

0,418

10

Окснард — Таузенд-Оукс — Вентура (штат Калифорния))

0,417

11

Нью-Йорк — Нью-Джерси — Лонг-Айленд (штаты Нью-Йорк, Нью-Джерси, Пенсильвания)

0,413

12

Сан-Диего — Карлсбад — Сан-Маркос

0,409

13

Лос-Анджелес — Лонг-Бич — Санта-Ана (штат Калифорния)

0,409

14

Роли — Кери (штат Северная Каролина)

0,408

15

Вашингтон — Арлингтон — Александрия (округ Колумбия, штаты Вирджиния, Мэриленд, Западная Вирджиния)

0,407

16

Коламбус (штат Индиана)

0,406

17

Даллас — Форт-Уэрт — Арлингтон (штат Техас)

0,406

18

Рочестер (штат Миннесота) (штат Индиана)

0,404

19

Сан-Франциско — Окленд — Фримонт (штат Калифорния)

0,401

20

Форт-Коллинс — Лавленд (штат Колорадо)

0,399

Источники: Бюро переписи населения США; данные «Исследования американских сообществ», 2008–2010 гг. Анализ выполнен Шарлоттой Мелландер.

В городских агломерациях с большой долей квалифицированной работы, основанной на знаниях, имеет место более широкий разрыв в оплате труда; но низкооплачиваемые работники все равно получают здесь более высокую заработную плату. В городских агломерациях с большой концентрацией высококвалифицированного креативного класса средний уровень оплаты труда выше — корреляция между этими двумя параметрами превосходит все ожидания. Кроме того, в таких агломерациях выше и оплата труда представителей обслуживающего и рабочего классов. Впрочем, в городских агломерациях креативного класса более высокие цены на жилье, что может в какой-то мере нивелировать этот эффект. Тем не менее, факт остается фактом, в агломерациях с высокой концентрацией креативного класса заработная плата выше по всем категориям занятости [10]. Вместе с тем с учетом всех факторов можно сделать вывод о том, что неравенство в оплате труда в разных городских агломерациях отражает растущий разрыв между экономическими возможностями представителей креативного класса, с одной стороны, и членов рабочего и обслуживающего классов — с другой.

Если же взять второй показатель неравенства, основанный на индексе Джини, картина существенно меняется. Тогда как показатель неравенства в оплате труда учитывает только различия в уровне заработной платы, показатель, основанный на индексе Джини, рассчитывается с учетом всего дохода, в том числе арендной платы, роялти и дивидендов.

Коэффициент Джини считается настоящим «золотым стандартом» оценки неравенства. На рис. 16.2 показано распределение индекса неравенства Джини по городским агломерациям США, а в табл. 16.2 отображены 20 агломераций с самым высоким индексом неравенства.

Рис. 16.2. Карта распределения индекса неравенства в доходах в городских агломерациях США, 2010 год

Источники: Бюро переписи населения США; данные «Исследования американских сообществ», 2008–2010 гг. Анализ выполнен Шарлоттой Мелландер, карта составлена Зарой Матесон.

Таблица 16.2. Двадцать городских агломераций США с самым высоким индексом неравенства в доходах, 2010 год

Место в рейтинге

Городская агломерация

Индекс неравенства доходов

1

Бриджпорт — Стэмфорд — Норуолк (штат Коннектикут)

0,539

2

Нейплс — Марко-Айленд (штат Флорида)

0,522

3

Колледж-Стейшн — Брайан (штат Техас)

0,515

4

Атенс — округ Кларк (штат Джорджия)

0,514

5

Гейнсвилл (штат Флорида)

0,508

6

Нью-Йорк — Северный Нью-Джерси — Лонг-Айленд (штаты Нью-Йорк, Нью-Джерси и Пенсильвания)

0,503

7

Майами — Форт-Лодердейл — Майами-Бич (штат Флорида)

0,498

8

Макаллен — Эдинбург — Мишн (штат Техас)

0,497

9

Браунсвилл — Харлинген (штат Техас)

0,496

9

Себастиан — Веро-Бич (штат Флорида)

0,496

11

Моргантаун (штат Западная Вирджиния)

0,494

12

Монро (штат Луизиана)

0,489

13

Корваллис (штат Орегон)

0,487

14

Таллахасси (штат Флорида)

0,486

15

Оберн — Опелайка (штат Алабама)

0,485

15

Лос-Анджелес — Лонг-Бич — Санта-Ана (штат Калифорния)

0,485

15

Мидленд (штат Техас)

0,485

18

Блумингтон (штат Индиана)

0,484

18

Санта-Фе (штат Нью-Мексико)

0,484

18

Шривпорт — Божер-Сити (штат Луизиана)

0,484

Источники: Бюро переписи населения США; данные «Исследования американских сообществ», 2008–2010 гг. Анализ выполнен Шарлоттой Мелландер.

Между этими двумя картами существуют поразительные различия. В городской агломерации Бриджпорт — Стэмфорд самый высокий уровень неравенства в доходах во всей стране, что не станет неожиданностью для того, кто когда-либо проделывал короткий путь от зеленого Уэстпорта до пыльного Бриджпорта. Большой Нью-Йорк находится на шестом месте, а Майами — на седьмом Однако только в этих трех городских агломерациях численность населения превышает миллион жителей. В большинстве вошедших в этот список агломераций с самым высоким уровнем неравенства в доходах численность населения гораздо меньше, например в занявших второе, пятое и девятое места Нейплсе, Гейнсвилле, Веро-Бич, а также Колледж-Стейшн, занимающем третье место по индексу Джини. Помимо Колледж-Стейшн и Гейнсвилла в этот список вошли университетские городки: Атенс, Моргантаун, Корваллис, Оберн и Монро — все эти города, как и некоторые промышленные агломерации (например, Браунсвилл) занимают в списке достаточно высокие места. Следует обратить внимание на то, что городские агломерации с развитой сферой высоких технологий и экономикой, основанной на знаниях, в этом списке отсутствуют.

За исключением Колледж-Стейшн, различия между этими двумя показателями, двумя картами и двумя списками просто поразительны. Это можно увидеть на представленной ниже схеме (рис. 16.3), где отображены несоответствия между городскими агломерациями по этим двум показателям. Схема разделена на четыре квадранта. В городских агломерациях, попадающих в верхний правый квадрант (таких как Колледж-Стейшн, Бриджпорт, Нью-Йорк, Гейнсвилл и Боулдер) имеет место двойной эффект: высокий уровень неравенства как в доходах, так и в оплате труда. В агломерациях в левом правом квадранте, где находятся такие высокотехнологичные кластеры, как Сан-Хосе (Кремниевая долина), Остин и Хантсвилл, относительно высокий уровень неравенства в оплате труда и относительно низкий уровень неравенства в доходах. В агломерациях в левом верхнем квадранте, таких как Таскалуса и Майами, высокий уровень неравенства в доходах при относительно низком уровне неравенства в оплате труда. И наконец, в городских агломерациях левого нижнего квадранта, таких как Шебойган, Огден и Сент-Джордж, имеет место относительно низкий уровень неравенства обоих типов.

Рис. 16.3. Сравнительный анализ неравенства в доходах и неравенства в оплате труда в городских агломерациях США

Источники: Министерство труда США; Бюро трудовой статистики; данные опроса об уровне занятости за 2010 г. Анализ выполнен Шарлоттой Мелландер, схема составлена Мишель Хопгуд.

Итак, в ходе статистического анализа мы обнаружили только слабую связь между этими двумя показателями неравенства. Когда Шарлотта Мелландер выполнила простой регрессионный анализ, чтобы определить зависимость между общим уровнем неравенства в доходах и неравенством в оплате труда, значение R-квадрат (коэффициента детерминации) оказалось равным 0,15. Проще говоря, неравенством в оплате труда можно объяснить только 15 процентов дисперсии неравенства в доходах в разных регионах. Чем же объясняются оставшиеся 85 процентов?

В ходе ряда исследований были предприняты попытки проанализировать более широкий контекст растущего разрыва между доходом, который обеспечивает высококвалифицированный и низкоквалифицированный труд. Пару десятков лет назад Беннет Гаррисон и Барри Блустоун обратили внимание на сокращение охвата деятельности профсоюзов. Объединение в профсоюзы было ключевым фактором послевоенного социального договора, позволившего повысить заработную плату производственных рабочих и других работников. В своей книге The Great U-Turn («Масштабный поворот на 180 градусов») Гаррисон и Блустоун утверждают, что нападки на профсоюзы со стороны крупных компаний и правых привели к ослаблению ключевого элемента институциональной поддержки уровня заработной платы, что и привело к ее снижению [11].

Возможно, углубление неравенства объясняется не столько растущим разрывом между высококвалифицированным и низкоквалифицированным трудом, сколько бедностью, присущей тем, о ком говорил Уильям Джулиус Уилсон в своей книге The Truly Disadvantaged («Поистине обездоленные»). Речь идет о людях, у которых вообще нет работы или которые с трудом выживают в условиях теневой экономики [12].

По всей вероятности, географическое местоположение тоже можно считать одним из факторов усиления неравенства. Как мы уже видели, Кристофер Берри и Эдвард Глейзер еще в 2005 году обратили внимание на различия между уровнями человеческого капитала в крупных городах, а я в 2006 году писал в журнале The Atlantic о миграции богатства, отметив «массовое перемещение образованных, высококвалифицированных, высокооплачиваемых американцев в сравнительно небольшое количество городских агломераций». В книге The Big Sort («Большая сортировка») Билл Бишоп показал, что американское общество переживает все большее расслоение и разделение по уровню квалификации, экономическому положению и политическим предпочтениям [13].

В ходе исследований было установлено, что численность и плотность населения городов тоже являются факторами неравенства. Крупные города и городские агломерации обладают явными преимуществами в плане привлечения высококвалифицированных специалистов, рабочих мест в сфере высоких технологий и других экономических активов, имеющихся в глобальной экономике знаний. Натаниэл Баум-Сноу из Университета Брауна в сотрудничестве с Национальным бюро экономических исследований и Ронни Паван из Рочестерского университета провели важное исследование, по результатам которого была установлена прочная связь между численностью населения города и уровнем неравенства [14].

На одну только численность населения городов приходится от 25 до 35 процентов общего роста экономического неравенства за прошедшие три десятилетия, даже с учетом роли уровня квалификации, человеческого капитала, отраслевой структуры и других факторов.

Вместе с Шарлоттой Мелландер мы проанализировали связь между индексом неравенства в оплате труда и индексом неравенства Джини, а также факторы, определяющие оба индекса, от уровня квалификации и человеческого капитала до уровня охвата профсоюзами, уровня бедности и расового состава, а также численности и плотности населения городских агломераций. Полученные нами выводы оказались поразительными во многих отношениях. А самый главный состоял в том, что это принципиально разные типы неравенства, обусловленные совершенно разными причинами [15].

Мы пришли к выводу, что, как и следовало ожидать, неравенство в оплате труда непосредственно связано с переходом к экономике знаний, основанной на высоких технологиях и человеческом капитале, и оно напрямую зависит от человеческого капитала (который измеряется как процент взрослых с высшим образованием) и еще больше — от доли креативного класса в общей численности рабочей силы. Кроме того, уровень неравенства в оплате труда непосредственно связан с обеими категориями навыков, необходимых в профессиях креативного класса: аналитическими (0,44) и навыками общения (0,55). Еще в большей степени этот тип неравенства связан с концентрацией индустрии высоких технологий [16]. Неудивительно, что неравенство в оплате труда непосредственно связано с экономическим благополучием городских агломераций, которое зависит от уровня дохода, заработной платы и объема производства на душу населения.

Важную роль играет также численность и плотность населения городов и городских агломераций. Неравенство в оплате труда в значительной мере зависит от плотности и еще больше — от численности населения городских агломераций. Вопреки распространенному мнению, будто бы неравенство в оплате труда можно отчасти объяснить различиями между затратами на оплату жилья в разных городах и городских агломерациях, корреляция между уровнем неравенства и затратами на жилье в общем объеме доходов незначительна [17].

Однако в случае более общего показателя неравенства в доходах (основанного на индексе Джини) ситуация иная. (Если вы помните, неравенством в оплате труда можно объяснить только 15 процентов дисперсии значений общего неравенства в доходах.) Мы пришли к неожиданному выводу: неравенство в доходах почти не связано со средним уровнем благосостояния. Нет никакой корреляции между неравенством в доходах и средним уровнем дохода и заработной платы, имеется только слабая корреляция с объемом производства на душу населения. В отличие от неравенства в оплате труда, неравенство в доходах в гораздо меньшей степени зависит от среднего уровня богатства и благополучия.

Результаты нашего анализа говорят о том, что более широкий переход к инновационной экономике, основанной на высококвалифицированном труде и богатом человеческом капитале, также в меньшей степени определяет неравенство в доходах. Корреляция между человеческим капиталом и неравенством в доходах примерно в два раза меньше корреляции между человеческим капиталом и неравенством в оплате труда. Корреляция с креативным классом еще меньше. Неравенство в доходах почти не связано с навыками общения и совсем не связано с аналитическими навыками — двумя категориями навыков, которые ассоциируются с профессиями креативного класса [18].

Такие показатели, как численность и плотность населения городов и городских агломераций, также почти никак не связаны с неравенством в доходах. Существует слабая связь между неравенством в доходах и численностью населения городской агломерации, и нет никакой связи с плотностью населения. Кроме того, неравенство в доходах никак не связано с долей затрат на жилье.

Так какие же из проанализированных нами факторов оказывают самое сильное влияние на уровень неравенства в доходах? Профсоюзы, раса и бедность. Проанализируем каждый из них в отдельности. По данным нашего анализа, охват профсоюзами уменьшает неравенство в доходах. Общий уровень неравенства в доходах меньше там, где профсоюзы сильнее, а значит, корреляция этого показателя с деятельностью профсоюзов имеет отрицательное значение [19]. Из этого следует самый показательный вывод (и самый тревожный с точки зрения последствий для страны): неравенство в доходах в значительной степени связано как с уровнем бедности, так и с расовым составом населения. В частности, корреляция между уровнем неравенства в доходах и численностью темнокожего населения достаточно высокая [20].

Уровень бедности играет еще большую роль. Неравенство в доходах в значительной степени связано с общим уровнем бедности [21]. Когда Шарлотта Мелландер выполнила регрессионный анализ неравенства в доходах, уровень бедности и расовый состав оказались не менее важными факторами, чем неравенство в оплате труда.

Из всего этого можно сделать следующий вывод: неравенство в оплате труда и неравенство в доходах — далеко не одно и то же. Хотя общая структурная трансформация экономики влечет за собой разделение рынка труда и увеличение разрыва в заработной плате представителей основных классов, этот процесс оказывает незначительное влияние на социально-экономическое неравенство в целом. Кроме того, наш анализ показывает, что в действительности уровень благосостояния наименее квалифицированных и самых низкооплачиваемых работников (рабочих и обслуживающего персонала) гораздо выше в регионах с экономикой, основанной на знаниях, и высокой концентрацией креативного класса, даже если разрыв в заработной плате в этих регионах больше. Если говорить о неравенстве в целом, мы столкнулись с трагедией всеобщей бедности и серьезными расовыми проблемами на самом низком уровне социально-экономической структуры США.

Глава 17

Роль социальных классов

Покойный архитектурный критик New York Times Герберт Мушамп написал однажды: «Осмелившись использовать слово “класс”, я изменил сам принцип обсуждения социально-экономического неравенства» [1]. Во времена холодной войны 1950–1960-х годов слово «класс» стало в Америке чуть ли не ругательством. В 1959 году социолог Роберт Нисбет заявил, что «термин “социальный класс”… практически бесполезен для объяснения данных о богатстве, власти и статусе» [2]. Дэниел Белл утверждал, что наступил не просто конец классов, а конец идеологии [3]. Опубликованная в 2001 году книга так и называлась — The Classless Society («Бесклассовое общество») [4]. Социологи заменили прежнюю концепцию класса новой, эмпирически выведенной концепцией социально-экономического статуса, который основан на образовании, доходе и других факторах и обозначается аббревиатурой SES (socioeconomic status). Для того чтобы определить и проанализировать положение, которое занимают люди в социально-экономической структуре общества, был введен целый диапазон категорий: низкий, средний и высший статус. Класс начали рассматривать не в контексте той работы, которую мы выполняем, а в свете того, что мы покупаем или как себя идентифицируем.

Однако, как бы мы ни пытались делать вид, что понятия класса не существует, он по-прежнему остается главной движущей силой экономики и общества. Как показано в этой книге, сегодня представители трех основных классов (креативного, рабочего и обслуживающего) по-разному связаны с экономикой (или способом производства). Они ведут разный образ жизни и живут в совершенно разных местах. Чем внимательнее я анализирую реалии современного общества, тем чаще вспоминаю знаменитое изречение итальянского мыслителя-марксиста Антонио Грамши: «Гегемония рождается на фабрике» [5]. Грамши, как и Маркс в свое время, напоминает нам об одном важном моменте: реальность повседневной жизни формируется в значительной степени под влиянием того, какую именно работу мы выполняем. В этой главе будет показано, что класс определяет все аспекты жизни, в том числе то, где мы живем, сколько платим за жилье и даже насколько мы здоровы и счастливы.

Политика — одна из наиболее очевидных линий классового разграничения. Политические обозреватели уже давно обращают внимание на то, что социально-экономическое расслоение общества лежит в основе растущего разделения Америки на «красные» и «синие» штаты. В своей очень важной книге Red State, Blue State, Rich State, Poor State («Красный штат, синий штат, богатый штат, бедный штат») Эндрю Гелман из Колумбийского университета пытается раскрыть смысл такого феномена: богатые избиратели склоняются в сторону Республиканской партии, а богатые штаты отдают предпочтение Демократической [6].

В ходе масштабных опросов Институт Гэллапа определяет, к какой категории (консерваторов или либералов) относят себя американцы во всех пятидесяти штатах [7]. Их результаты говорят о том, что консерватизм расширяет свое влияние в Америке. В феврале 2011 года Миссисипи стал первым штатом, более половины жителей которого отнесли себя к числу консерваторов, а такие штаты, как Айдахо, Алабама, Вайоминг и Юта, приближаются к этому уровню. В Арканзасе, Северной Каролине, Северной Дакоте, Луизиане и Южной Дакоте (тоже вошедших в список десяти самых консервативных штатов, составленный Институтом Гэллапа) доля жителей, назвавших себя консерваторами, составляет 45 процентов и больше. Полученные Институтом Гэллапа данные говорят о том, что количество консерваторов превышает количество либералов даже в наиболее либерально настроенных штатах (за исключением округа Колумбия): Вермонт (30,7 процента консерваторов и 30,5 процента либералов), Род-Айленд (29,9 процента консерваторов и 29,3 процента либералов) и Массачусетс (29,9 процента консерваторов и 28,0 процента либералов).

Использовав данные Института Гэллапа для анализа факторов, определяющих закономерности политической идентификации в разных штатах США, мы с Шарлоттой Мелландер пришли к выводу, что именно класс является ключевым фактором роста консерватизма. Мы обнаружили высокую положительную корреляцию между консервативной политической ориентацией, с одной стороны, и рабочим классом и религией — с другой (в последнем случае имеется в виду доля людей, для которых религия — важная часть повседневной жизни).

Кроме того, мы обнаружили высокую отрицательную корреляцию между консервативной ориентацией и креативным классом и количеством выпускников колледжей. Консервативные штаты оказались гораздо менее толерантными и разнообразными. Консервативная политическая ориентация имеет высокую отрицательную корреляцию с процентом населения, состоящего из иммигрантов, геев и лесбиянок. Мы пришли к выводу, что наиболее выраженно консерватизм проявляется в наименее состоятельных штатах с низким уровнем образования, самым большим количеством «синих воротничков» и самыми тяжелыми экономическими условиями. Очевидно, что консерватизм все больше и больше становится базовой идеологией экономически отсталых штатов.

Класс оказывает большое влияние и на политику крупных городов. В первом издании книги я отметил, что по мере дальнейшего расслоения и разделения городов само место приходит на смену промышленным предприятиям и рабочей среде в качестве базовой площадки классовых конфликтов. За прошедшее десятилетие этот процесс еще больше ускорился. В конце 1990-х и начале нового тысячелетия возникла серьезная политическая напряженность в связи с джентрификацией (я уже рассказывал о некоторых случаях конфликтов такого рода) [8]. Например, летом 2000 года возникло и быстро распространилось мощное движение по борьбе против развития отрасли высоких технологий в районах Сан-Франциско СоМа и Мишн. В состав этого движения вошли художники, владельцы клубов и местные жители, организовавшие более трех десятков митингов и акций протеста; во время одной из них группа демонстрантов разбила компьютер бейсбольными битами прямо перед зданием муниципалитета. В ходе этой длительной борьбы, которую позже начали называть войнами в районе СоМа, участники движения собрали более 30 тысяч подписей жителей всего города под призывом поставить на голосование так называемое Предложение L, с тем чтобы запретить развитие отрасли высоких технологий и другие формы джентрификации в СоМа, Мишн и других преимущественно жилых районах города. Это предложение было отклонено менее чем одним процентом голосов [9].

В 2002 году я обратил внимание на возможность возникновения новых «местных войн» в креативных центрах. Но не смог предвидеть массовые беспорядки в Лондоне летом 2011 года. Обозреватели правого толка обвиняли во всем хулиганов, тогда как левые объясняли происшедшее растущим разочарованием в нестабильной экономике Великобритании и введенными мерами жесткой экономии. Однако мне казалось, что причиной всех этих беспорядков были не молодость, этническая принадлежность или даже раса, а именно классовая структура британского общества и растущий разрыв между классами.

Глобализация сделала мир меньше по размеру и приблизила людей и экономику разных стран друг к другу. Однако вместо сокращения и сглаживания экономических и классовых различий процесс глобализации еще больше обострил их, сделав неотъемлемым элементом рельефа современного мира. Мы совершаем большую ошибку, когда смотрим на пики привилегий из своих замков в Лондоне, Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Токио, Шанхае, Сингапуре или Мумбае и убеждаем себя в том, что все находятся в равных условиях. Остроконечность — определяющая черта современного мира, который становится еще более остроконечным и более разделенным. Усугубляющиеся классовые различия свирепствуют в микрокосме наших городов — именно это испытали на собственном опыте шокированные обитатели Лондона летом 2011 года.

Произошедшее в британской столице событие есть следствие двух аспектов процесса иммиграции. С одной стороны, крупнейшие мировые метрополисы притягивают к себе сверхбогатых людей, которые ищут налоговое убежище и возможности для шопинга. С другой стороны, такие города привлекают иммигрантов с низким уровнем квалификации, стремящихся к лучшей жизни. Между этими двумя группами находятся местные жители, оказавшиеся в трудном положении из-за стремительных экономических перемен. Разумеется, в Лондоне есть богатые и бедные районы. Однако в отличие от физического разделения и сегрегации, которую можно увидеть в большинстве американских городов, богатые и бедные обитатели Лондона зачастую живут в непосредственной близости друг от друга, в пределах анклавов, где стремительно происходит джентрификация. Повышение стоимости жилья, концентрация богатства и совершенно разные жизненные перспективы — это видят все. Сверхбогатые люди самых разных национальностей живут в полном достатке, практически не страдая от экономического кризиса, а все больше молодых иммигрантов с низким уровнем квалификации не имеют работы; их возможности добиться чего-то в жизни тают по мере ухудшения экономической ситуации в стране и урезания бюджета. Массовые беспорядки в Лондоне представляли собой глобальный конфликт, разыгравшийся в местных масштабах.

Эти беспорядки также можно считать реакцией на превращение Лондона в сугубо корпоративный город. Создается впечатление, что большая часть энергии политических властей столицы Великобритании, как и многих других крупных городов мира, направлена на удовлетворение потребностей и интересов немногочисленной элиты. Еще большее недовольство вызвало его превращение в «олимпийский город», что подразумевает не только реконструкцию стадионов и площадок для проведения различных мероприятий, но и физическое перемещение целых групп жителей в другие районы. При ослаблении общественного договора и отсутствии эффективных массовых политических институтов, которые направили бы растущее недовольство людей в правильное русло, это недовольство переросло не в организованное движение, а в стихийный бунт.

Помимо всего прочего, следует учитывать еще и то, что в современных городах нет однородной монокультуры, а некоторые из качеств, которые придают городам динамичность, делают их нестабильными. Эрик Хобсбаум давно обратил внимание на то, что плотность населения и близость бедняков к центрам политического влияния и власти делает старые города очагами мятежа.

По данным моих исследований, в самых инновационных и креативных городах США тоже высок уровень политического протеста и отмечается один из самых низких уровней социального капитала и политического согласия. Разрозненные случаи массового нарушения правопорядка в Филадельфии, Балтиморе и других американских городах — предвестники худших событий, которые могут произойти в ближайшем будущем, а массовые беспорядки в Лондоне должны послужить предупреждением крупным городам мира и их властям. Современные центры городских агломераций становятся все более разобщенными и нестабильными. Стихия свободного рынка, предоставленного самому себе, только усугубит эту разобщенность. Простое увеличение количества полицейских на улицах города — верный путь к еще более страшной катастрофе.

Нужно понимать, что наряду со значительными экономическими преимуществами глобализация возлагает на нас большую ответственность. Для выживания и процветания крупным современным городам необходим новый общественный договор, который должен включать в себя нечто большее, чем социальное жилье, государственная система здравоохранения, бесперспективные, искусственно создаваемые рабочие места и программы оказания социальной помощи — все это только способствует формированию беднейших слоев населения. Новый подход должен начинаться с признания того, что каждый житель города (и каждый человек вообще) — это источник таланта и креативной энергии. Начинать нужно с самого детства и делать все возможное для того, чтобы направлять способности и энергию молодых людей на участие в новых городских предприятиях и творческих начинаниях. Кроме того, такой подход следует сфокусировать на превращение низкооплачиваемой, неквалифицированной работы в сфере обслуживания (объем этой категории занятости растет быстрее всего) в высокооплачиваемую, более продуктивную работу, приносящую истинное удовлетворение.

Для долгосрочного процветания Лондона и других великих городов мира требуется нечто большее, чем строительство кондоминиумов, спортивных комплексов и культурных районов. Необходимо предоставить реальные возможности всем без исключения жителям, чтобы обеспечить более равномерное распределение выгод и перспектив обитания в креативном городе. Я уже давно утверждаю (а многие мои критики упрямо отказываются это признавать), что теория креативного класса описывает такую экономическую ситуацию, при которой проблем ровно столько же, сколько и решений. Глобализация, постиндустриализм и формирование креативного класса — все это кому-то принесло пользу, но при этом больше половины работников оказались в крайне неблагоприятных условиях.

В 2010 году в Торонто избрали нового мэра, который был не просто консерватором или членом движения «Чаепитие», а, пожалуй, самым антиурбанистически настроенным мэром крупного города из всех когда-либо избранных мэров. Роб Форд был избран на эту должность при поддержке представителей низшего слоя среднего класса, рабочего класса и избирателей из числа иммигрантов, которых возмущали городские богачи, яппи и хипстеры из центрального делового района. Его также поддержали объединенные в профсоюз государственные служащие. Подавая себя в качестве народного мэра, Форд выступал за сокращение расходов и создание финансируемых правительством «тепленьких местечек». После вступления в должность он отказался присутствовать на знаменитом фестивале движения в защиту прав секс-меньшинств, который проводится в Торонто. В довершение всего брат Форда, Даг, он же его советник, нанес оскорбление литературной знаменитости столицы Маргарет Этвуд, которая дала им прозвище «мэры-близнецы Форд». Братья Форд планировали превратить прибрежную зону Торонто в гигантский торговый комплекс с однорельсовой подвесной железной дорогой, колесом обозрения и отелем в корабле. Этот план вызвал гнев общественности (к которой принадлежал и я) и был быстро отправлен в архив.

Все это меня шокировало и озадачило, поскольку я всегда считал Торонто оплотом прогрессивного урбанизма, особенно за приверженность этого города справедливому отношению ко всем обитателям. Но затем я проанализировал карту, составленную группой исследователей Института процветания Мартина, на которой были обозначены распределение голосов избирателей и места сосредоточения представителей креативного, рабочего и обслуживающего классов — и все стало ясно. Торонто — город, разделенный на части. Креативный класс сосредоточен в центральном районе и вокруг него, занимающем Т-образный участок вдоль линий метро, направленных с востока на запад и с севера на юг. Здесь же сосредоточены противники Форда из числа либералов и сторонников левых политических сил. Рабочие и обслуживающий персонал живут на окраинах города, в более отдаленных районах. В городе осталось только несколько кварталов с преобладанием рабочего класса, причем один из них — это квартал мэра. В США политическое разделение общества совпадает еще и с административным делением, которое противопоставляет город и пригородные районы. Однако в Торонто все это происходит в самом городе.

Если наш мир становится неким подобием мира Гоббса, то это происходит только потому, что глобализация, бедность и богатство повлекли за собой процесс расслоения общества, который территориально разделяет социально-экономические классы как в США, так и в других странах мира. Социальная сплоченность теряет силу в городах и странах. Неудивительно, что мы живем во все более разобщенном обществе, где больше и больше людей готовы провалить на выборах (или разнести в пух и прах) тех, кого они считают экономической элитой наших городов и мира в целом.

Класс, здоровье и — счастье

В первом издании книги основное внимание уделялось традиционным показателям экономического развития, таким как инновации, доход и занятость. За прошедшее десятилетие многие ученые выдвинули предположение о необходимости использования более широких, менее материалистичных показателей социально-экономического благополучия. Возрос интерес к такой стороне человеческой жизни, как счастье. В ходе первых исследований в этой области было обнаружено, что счастье — это не просто следствие повышения доходов. Как утверждается в знаменитом парадоксе Истерлина, хотя богатые люди гораздо счастливее бедных, богатые общества не намного счастливее бедных обществ, а уровень счастья в странах не повышается по мере того, как они становятся богаче [10].

Большая часть моих недавних исследований посвящена изучению связи между классом и уровнем счастья в разных странах, штатах и городских агломерациях. По результатам этих исследований мы пришли к выводу, что класс оказывает фундаментальное воздействие на чувство счастья — гораздо большее, чем доход. Безусловно, доход тоже играет важную роль, но только в известной степени. Как только доход повышается до определенного уровня, в игру вступает класс. В странах, штатах и городских агломерациях с более высокой концентрацией креативного класса отмечается и более высокий уровень счастья и субъективного благополучия. Там, где больше представителей рабочего класса, уровень счастья ниже.

В 2011 году мы с Шарлоттой Мелландер и Джейсоном Рентфроу провели исследование The Happiness of Cities («Счастье городов»), в ходе которого проанализировали факторы, определяющие степень счастья в городских агломерациях США. Мы использовали статистические модели, учитывающие влияние таких факторов, как доход, продолжительность поездок на работу, возраст, безработица, человеческий капитал и другие. Проанализировав результаты опроса об уровне благосостояния в городах, проведенного Институтом Гэллапа [11], мы пришли к выводу, что человеческий капитал оказывает гораздо более сильное воздействие на меру счастья в городских агломерациях и превосходит в этом доход и все остальные факторы [12]. Мы обнаружили высокую положительную корреляцию между уровнем счастья и долей креативного класса, а также уровнем дохода. Например, Боулдер занял первое место как по уровню счастья, так и по доле креативного класса в общей численности рабочей силы. При этом была обнаружена отрицательная корреляция между уровнем счастья и концентрацией рабочего класса. Интересно, что такая же отрицательная корреляция была обнаружена и в странах с более теплым климатом, что противоречит распространенному мнению, будто в теплых и солнечных местах люди счастливее [13].

Все, начиная с телевизионного шоу The Biggest Loser («Потерявший больше всех») и заканчивая программой Опры Уинфри, посвященной тому, как она сама боролась с избыточным весом, говорит о том, что фитнес стал очередным повальным увлечением в американской массовой культуре. Мы страдаем не от недостатка здоровья, физической неподготовленности и отсутствия специалистов по рациональному питанию. Знаменитости, политики и даже первые леди призывают нас правильно питаться и больше заниматься спортом. Однако мы должны признать, что здоровый или нездоровый образ жизни — это не просто результат правильных или неправильных личных решений человека. Образ жизни неразрывно связан с характером и структурой культуры и общества. Все более неравномерное территориальное распределение общей физической подготовленности людей в Америке, пожалуй, самый заметный символ глубокого экономического классового расслоения американского общества.

Курение и ожирение — два самых важных (если не единственно важных) фактора ухудшения здоровья, с которыми мы сталкиваемся. Хотя количество курящих постепенно сокращается, более 46 миллионов американцев (примерно каждый пятый взрослый) все еще курят. Ожирение достигло колоссальных масштабов: в настоящее время 17 процентов американских детей (12,5 миллиона) и 33,3 процента взрослых (72 миллиона) попадают в категорию страдающих ожирением, установленную центрами контроля заболеваемости США (эти показатели увеличились в два раза за период с 1980 года). Оба фактора способствуют возникновению онкологических и сердечно-сосудистых заболеваний, диабета. Курение сокращает жизнь американцев в среднем на 10 лет, а ожирение отнимает у них от 5 до 20 лет жизни, в зависимости от возраста и расы. Каждый день около 443 тысяч американцев умирают от болезней, вызванных курением; около 300 тысяч случаев преждевременной смерти связывают с ожирением. По оценкам центров контроля заболеваемости, на преодоление последствий курения и ожирения уходит более 300 миллиардов долларов в год.

Мы воспользовались данными центров контроля заболеваемости, для того чтобы рассчитать индекс здоровья городских агломераций на основании сведений о курении и ожирении в городских агломерациях США [14]. Мы измеряли показатели курения в виде процента людей, которые курят каждый день, а показатели ожирения — как процент населения с индексом массы тела больше тридцати (табл. 17.1).

Таблица 17.1. Городские агломерации с самым высоким и самым низким уровнем здоровья, 2010 год

Десять агломераций с самым высоким уровнем здоровья

Индекс здоровых агломераций

Доля креативного класса, %

Сан-Хосе — Саннивейл — Санта-Клара (штат Калифорния)

0,982

46,9

Санта-Крус — Уотсонвилл (штат Калифорния)

0,982

32,1

Боулдер (штат Колорадо)

0,980

44,4

Напа (штат Калифорния)

0,968

27,4

Бенд (штат Орегон)

0,966

28,6

Сан-Франциско — Окленд — Фримонт (штат Калифорния)

0,965

39,4

Бриджпорт — Стэмфорд — Норуолк (штат Коннектикут)

0,948

39,5

Сан-Луис-Обиспо — Пасо-Роблс (штат Калифорния)

0,946

30,1

Корваллис (штат Орегон)

0,943

41,7

Лос-Анджелес — Лонг-Бич — Санта-Ана (штат Калифорния)

0,943

34,1

Агломерации с самым низким уровнем здоровья

Индекс здоровых агломераций

Доля креативного класса

Гадсден (штат Алабама)

0,040

25,1

Декейтер (штат Алабама)

0,046

23,3

Сент-Джозеф (штаты Миссури и Канзас)

0,052

25,1

Галфпорт — Билокси (штат Миссисипи)

0,052

27,8

Хантингтон — Эшленд (штаты Западная Вирджиния, Кентукки и Огайо)

0,054

28,5

Паскагула (штат Миссисипи)

0,054

23,4

Маскигон — Нортон-Шорз (штат Мичиган)

0,054

26,6

Аннистон — Оксфорд (штат Алабама)

0,058

23,3

Сан-Хосе и Санта-Крус оказались самыми здоровыми регионами, а Боулдер занял третье место. Агломерациями с самым низким индексом здоровья оказались Сент-Джозеф (штат Миссури), Декейтер и Гадсден (штат Алабама). Неудивительно, что существует тесная связь между курением и ожирением [15]. По результатам более детального статистического исследования, которое мы провели с Шарлоттой Мелландер, было обнаружено, что показатели курения ниже в городских агломерациях с большей долей креативного класса и более высоким уровнем человеческого капитала, тогда как показатели ожирения выше в агломерациях с высокой концентрацией рабочего класса [16].

Воспользовавшись таким комплексным показателем общего уровня физической подготовленности в городских агломерациях, как американский фитнес-индекс, мы с Шарлоттой Мелландер проанализировали влияние класса и других факторов на физическое состояние людей [17]. В итоге была обнаружена высокая положительная корреляция между фитнес-индексом в городских агломерациях и креативным классом, а также отрицательная корреляция между этим показателем и рабочим классом. Возможно, в какой-то мере это противоречит здравому смыслу, поскольку представители рабочего класса затрачивают больше физических усилий в своей работе, однако, как уже говорилось на страницах этой книги, специалисты, ведущие малоподвижный образ жизни, уделяют гораздо больше внимания интенсивным физическим нагрузкам во время досуга. В городских агломерациях с более высоким фитнес-индексом отмечаются более высокий уровень человеческого капитала, более развитая индустрия высоких технологий и более высокий уровень инноваций (все это характеристики районов с высокой концентрацией креативного класса). Помимо того, что в этих агломерациях наблюдается также более высокий уровень благосостояния. Многие считают, что хорошая физическая форма больше свойственна людям, живущим в регионах с теплым климатом, но мы пришли к прямо противоположным выводам. В каждой из пяти городских агломераций с самым высоким уровнем здоровья достаточно холодный климат, а занявшие верхние позиции рейтинга города-близнецы относятся к числу самых холодных городов в Соединенных Штатах — разумеется, в сравнении с теплым Лос-Анджелесом, который занимает 41-е место. Физическая форма тесно связана с уровнем счастья (наш анализ показал самую высокую корреляцию между этими двумя показателями) [18].

Если для оценки уровня здоровья и благополучия применяются показатели курения и ожирения, они отражают не только медицинскую, но и социально-экономическую проблему. География здоровья в Америке в значительной мере зависит от дохода, человеческого капитала, класса, расы и разнообразия. К большому сожалению, именно те американцы, которые платят самую высокую цену за курение и ожирение (имеются в виду расходы на медицинское обслуживание, потерянная заработная плата и страдания в целом), меньше всего могут себе это позволить. Дальнейшее классовое расслоение американского общества влечет за собой негативные последствия для здоровья людей. Мы можем советовать людям, чтобы они меньше курили, правильно питались и чаще занимались спортом, однако США не в состоянии будут решить проблемы со здоровьем своих граждан (или сократить стремительно растущие затраты на медицинское обслуживание) до тех пор, пока страна не возьмется всерьез за решение проблемы увеличения разрыва между социальными классами.

Маятниковая миграция и класс

В подавляющем большинстве случаев Америка остается страной автомобилистов. Девять из десяти американцев (86 процентов) ездят на работу на автомобилях, причем более трех четвертей (76,1 процента) ездят в одиночку. Лишь 5 процентов американцев добираются на работу общественным транспортом, менее 3 процентов — пешком, и всего 1 процент — на велосипедах. Однако эти показатели существенно отличаются в разных городских агломерациях. Неудивительно, что 8 из 10 человек, работающих на Манхэттене, добираются до места работы общественным транспортом, на велосипеде или пешком. Но более 4 из 10 (43 процента) всех работников в городской агломерации Большой Нью-Йорк не пользуются автомобилями, так же как и 25–30 процентов работающих людей, проживающих в Сан-Франциско, Бостоне и Большом Вашингтоне. Менее 3 процентов (2,9 процента) американцев ходят на работу пешком, тогда как в Нью-Йорке этот показатель составляет 5 процентов, а в университетском городе Итака — 14 процентов. На велосипедах ездят на работу только немногим более чем полпроцента американцев (0,6 процента), но в Юджине и Форт-Коллинсе доля таких людей составляет 5 процентов. В Портленде более 2 процентов жителей ездят на работу из пригорода на велосипедах, а в Сан-Франциско и Сан-Хосе таких людей около 1,5 процента. Передвижение на работу пешком или на велосипеде особенно распространено в компактных университетских городах с высокой концентрацией креативного класса, в том числе в Боулдере, Энн-Арборе, Мэдисоне, Айова-Сити, Корваллисе, Гейнсвилле, Берлингтоне, Стейт-Колледже и Лафайетте.

Я не ожидал, что маятниковая миграция зависит от класса, но именно так и есть на самом деле. Экономист Тодд Гейб провел серию статистических исследований, для того чтобы оценить влияние класса, а также погодных условий, плотности населения и других факторов, которые могут воздействовать на способ передвижения на работу. Можно было бы предположить, что большую роль играет плотность населения, поскольку в этом случае общественный транспорт более доступен, а в менее разросшихся городских агломерациях людям легче добираться на работу пешком или на велосипедах. Такие факторы, как погода и климат, тоже должны иметь значение. Кто захочет ходить на работу пешком или ездить на велосипеде в местах с влажным, холодным, снежным климатом? Гораздо легче и приятнее ходить на работу пешком в хорошую погоду. Тем не менее предположения не всегда совпадают с реальностью. Гейб обнаружил, что класс играет гораздо более важную роль, чем плотность населения, погода и климат, — в действительности это самое важное. Анализ Гейба показал самый высокий коэффициент корреляции между креативным классом и поездками на работу на велосипедах. Плотность населения повышает интенсивность использования общественного транспорта, но никак не влияет на передвижение на работу пешком и на велосипедах.

Погода и климат тоже имеют значение, но не такое, как можно было бы предположить. Использование общественного транспорта, а также передвижение на работу пешком и на велосипедах распространены в местах с сухим климатом и более низкой январской температурой. Чем дольше поездка на работу и обратно (имеется в виду среднее время поездки), тем выше вероятность, что люди воспользуются общественным транспортом, но (и это не удивительно) и ниже вероятность того, что они будут ездить на работу на велосипедах или ходить пешком. Быстрорастущие города, занимающие большую площадь (построенные в период пузыря на рынке недвижимости), зависят от автомобилей в гораздо большей степени, чем другие места. Это становится очевидным, если проанализировать еще одну совокупность корреляций — между долей жилищных единиц, построенных в 2000–2006 годах, и процентом людей, которые ездят на работу на велосипедах, ходят пешком или пользуются для этого общественным транспортом (в данном случае корреляция имеет отрицательное значение) [19].

Америка становится все более неравномерной и разделенной — по уровню доходов, типу работы, которую мы выполняем, а также по уровню образования, политическим убеждениям и культуре. Возможно, самый опасный аспект этого процесса заключается в том, что разрыв в ощущении счастья и благополучия между американцами становится все глубже. Наряду со всеми остальными факторами, поляризующими американское общество, в США все больше усугубляется проблема неравномерного территориального распределения классов и степени счастья.

География огнестрельного оружия

Время от времени жестокая стрельба привлекает внимание общественности всей страны к ужасным последствиям насилия с применением огнестрельного оружия (как стрельба, в которой в январе 2011 года пострадала член конгресса США Гэбби Гиффордс и еще 18 человек, находившихся рядом; причем шесть из них погибли). Однако насилие с применением огнестрельного оружия происходит каждый день. В 2007 году в США 10,2 из каждых 100 тысяч человек были убиты из огнестрельного оружия. Когда мы с Шарлоттой Мелландер составили схему статистической корреляции между смертностью от огнестрельного оружия и целым рядом психологических, экономических, социальных и политических характеристик штатов, стала особенно очевидна одна закономерность: вероятность погибнуть от огнестрельного оружия была гораздо ниже в штатах с более высокой концентрацией креативного класса и выпускников колледжей, и гораздо выше в штатах с большой долей рабочего класса и более высоким уровнем бедности.

Образ накачавшегося наркотиками вооруженного человека — обычное явление в средствах массовой информации. Предполагается, что оружие, психическая болезнь и наркотическая зависимость — три взаимосвязанных фактора. Однако этот вывод не подтверждается исследованиями на уровне штатов. Мы не нашли никакой связи между насилием с применением огнестрельного оружия и психическими болезнями или стрессом, а также количеством людей, предрасположенных к нервным заболеваниям. Изучая статистику штатов, мы не обнаружили связи между незаконным употреблением наркотиков и смертностью от огнестрельного оружия.

Несмотря на все пугающие разговоры о склонности иммигрантов к насилию, на самом деле в штатах с высокой концентрацией иммигрантов имеет место более низкий уровень смертности от огнестрельного оружия (коэффициент корреляции между этими двумя показателями равен –0,34). Можно было бы предположить, что показатели насилия с применением огнестрельного оружия должны быть выше в штатах с более высоким уровнем безработицы или неравенства. Однако и в этом случае мы не нашли никаких доказательств наличия связи с любым из названных факторов [20].

Сравнив уровень смертности от огнестрельного оружия с распределением голосов избирателей во время президентских выборов 2008 года, мы выявили поразительную закономерность: смертность от огнестрельного оружия имеет положительную корреляцию со штатами, голосовавшими за Джона Маккейна, и отрицательную — с теми, где голосовали за Барака Обаму. Возможно, такой вывод приведет кого-то в ярость, но его подтверждают статистические данные. Этот феномен нельзя объяснить одним только количеством сторонников того или иного кандидата — по всей вероятности, это следствие более широких, глубинных факторов: экономической ситуации и уровня занятости в соответствующих штатах, а также их политики в отношении владения огнестрельным оружием.

Великий стоматологический раскол

Представляется, что существует бесконечное число аспектов классового расслоения общества: религиозное общество против светского, сеть кофеен Starbucks против Dunkin’ Donuts, Национальное общественное радио против Национальной стрелковой ассоциации, Национальная ассоциация автогонок на серийных автомобилях против Чемпионата мира по футболу. Однако один аспект классового расслоения особенно поразителен. В сентябре 2011 года Институт Гэллапа опубликовал данные, полученные по результатам опроса 177 тысяч респондентов [21]. Эти данные позволили обнаружить еще одну ось раскола — между теми, кто регулярно ходит к стоматологу, и теми, кто этого не делает.

Проанализировав имеющиеся данные, мы с Шарлоттой Мелландер обнаружили поразительно знакомую закономерность. Вполне естественно было бы предположить, что уровень дохода имеет большое значение для поддержания здорового состояния полости рта — и это действительно так. Мы нашли тесную связь между уровнем дохода в штате и тем, как часто его жители ходят к стоматологу (коэффициент корреляции 0,66). Однако доход не единственный фактор. Воспользовавшись статистическим методом анализа частной корреляции, мы смогли учесть влияние дохода и в то же время проанализировать влияние других факторов. (Все представленные ниже данные рассчитаны с учетом дохода.) Анализ частоты визитов в стоматологический кабинет по классам показал, что этот показатель гораздо выше в штатах с высокой концентрацией креативного класса и выпускников колледжей, гораздо ниже в штатах с большой долей рабочего класса и еще ниже — в штатах с высоким уровнем неравенства. Кстати, здоровье полости рта отражает и политическое разделение Америки. Была обнаружена положительная корреляция между частотой визитов к стоматологу и штатами, проголосовавшими в 2008 году за Обаму, и отрицательная корреляция между этим показателем и штатами, отдавшими голоса за Маккейна.

Исследование Института Гэллапа позволило обнаружить связь между неудовлетворительным состоянием полости рта и другими проблемами со здоровьем. В сочетании с другими факторами риска неудовлетворительное состояние полости рта может быть связано с болезнями сердца, сердечными приступами, атеросклерозом, ревматоидным артритом, диабетом и другими заболеваниями. Была установлена связь между пародонтозом в период беременности и преждевременными родами. Мы обнаружили связь между здоровьем полости рта и двумя ключевыми факторами ухудшения здоровья: курением и ожирением. Вполне закономерно, что более высокая частота визитов к стоматологу имеет положительную корреляцию с общим уровнем счастья и субъективного благополучия [22].

Доступность стоматологических услуг выступает одним из самых заметных факторов разделения американского общества, и в этом нет ничего удивительного. Более чем четверо из десяти американцев сами оплачивают услуги стоматолога, а на протяжении последнего десятилетия наблюдается порочный круг непрерывного роста их стоимости, как отметила Джун Томас в журнале Slate [23]. Причем это повышение существенно превосходит как темпы инфляции, так и темпы повышения стоимости медицинских услуг в целом. При снижении уровня доходов, росте безработицы и повышении уровня бедности стоматологические услуги стали роскошью, которую могут позволить себе все меньше и меньше американцев — и это несмотря на то значение, которое мы придаем внешности. «Мы редко думаем о своих зубах, но без них нам было бы очень трудно в социальном и экономическом отношении, — пишет Илаяли Хансен в блоге Generation Bubble. — Для многих американцев от состояния зубов зависит, будут ли они материально обеспечены или окажутся в нищете. Да, именно такова ситуация в нашей стране: потеряв зуб, вы утрачиваете шанс осуществить свою мечту» [24].

Класс по-прежнему остается ключевым фактором американского образа жизни, от которого зависит все — от здоровья и счастья до политики. Для преодоления классового расслоения общества необходимо никак не меньше, чем новая совокупность институтов и совершенно новый общественный договор, который позволит в полной мере использовать потенциал новой креативной экономики и одновременно смягчить и преодолеть свойственные ей огромные противоречия и издержки.

Заключение

Глава 18

В каждом человеке есть творческое начало

Десять лет назад я закончил эту книгу постановкой сложной, но интересной задачи. Представителям креативного класса, сказал я, пора осознать, что их экономическая функция делает их естественными (и даже единственно возможными) лидерами общества XXI века. Тем не менее, возникнув лишь недавно, креативный класс еще не осознал себя как класс. Мы даже не стремимся идентифицировать себя подобным образом, как будто это может разрушить наши эгалитарные ценности.

А затем я высказал критическое замечание, заявив, что креативному классу пора повзрослеть. Мы должны превратиться из аморфной группы самостоятельных, пусть и преуспевающих, индивидов в более сплоченную, ответственную группу. Мы должны понять, что, несмотря на все различия, у нас много общих интересов и целей.

В то время мне казалось, что крах доткомов и события 11 сентября 2001 года могут стать определяющими моментами нашего поколения — какими были Вторая мировая для «величайшего поколения», или Вьетнам и движение за гражданские права для послевоенного. Тогда я не знал, что нас ждет еще большее потрясение — глубокий экономический кризис, вызванный взрывом пузыря на рынке недвижимости и кредитного пузыря в 2008 году. Сейчас мы считаем это событие последней судорогой всего экономического порядка.

Впрочем, хотя я и не смог предвидеть наступление столь тяжелого кризиса, он не стал для меня полной неожиданностью. Тот тектонический сдвиг, свидетелями которого мы сейчас становимся, — следствие не только финансовых афер, но и более глубокого и фундаментального перехода от старого индустриального строя к зарождающейся креативной экономике. Если же мы хотим достичь нового процветания, то не можем полагаться в этом только на рыночные силы и невидимую руку рынка. Без нашего вмешательства новый социально-экономический порядок (подобно возникновению новых социально-экономических систем в прошлом) уже создал и будет создавать все большее неравенство; социальные и экономические различия как в пределах городов и стран, так и между ними только увеличатся. Грандиозная задача нашего времени состоит в создании новых институциональных структур, которые способствовали бы формированию нового социально-экономического порядка и направили бы его энергию на процветание общества и создание благоприятных условий для всех без исключения людей.

В настоящее время неравенство достигло уровня, невиданного со времен «позолоченного века». Хотя много внимания уделяется злоупотреблениям на самой верхушке власти, оно остается в наши дни фактором застоя на самом низком уровне экономической иерархии — другими словами, фактором повсеместной, неизменной бедности. Определенный уровень неравенства существует во всех развитых странах, но Соединенные Штаты Америки, наряду с некоторыми другими странами, выпадают из общей закономерности. Креативность и неравенство, инновации и обнищание не должны сопутствовать друг другу, как это происходит в США. На самом деле в подавляющем большинстве развитых стран отмечается другая закономерность: креативность сопровождается меньшей степенью неравенства.

Если кризис и научил нас чему-то, то это тому, что нельзя полагаться на один только рынок и свободную конкуренцию. Нужны новые институты, которые помогли бы в полной мере использовать эти мощные экономические факторы, решить проблему усиливающегося классового расслоения и заставить социально-экономическую систему работать на всех нас. У нас нет необходимости кардинально менять движущие факторы экономического развития, но мы отчаянно нуждаемся в создании и утверждении нового общественного договора, охватывающего самые разные аспекты жизни общества, от инвестиций в человеческий капитал (единственный истинный капитал, который у нас есть) до нового подхода к образованию и обучению. Нам требуется переориентировать экономику на инновации, а общество — на открытость и разнообразие, а также создать новую систему поддержки обездоленных. Мы должны полностью порвать со старым фордистским порядком. Пришло время создать новое общество, отражающее потребности, задачи и возможности креативной эпохи.

Бездумное сопротивление увеличению правительственных расходов не просто приведет к обратным результатам, а может произвести саморазрушительный эффект. Однако мы не можем и дальше тратить деньги на поддержку старого порядка, пора начать вкладывать их в то, что действительно имеет значение — в создание и укрепление нового порядка. Дело в том, что мы не можем быть фаталистами или, что еще хуже, останавливаться на достигнутом. Мы обязаны сыграть важную роль, оказывая влияние на принятие решений о частных и государственных инвестициях, которые помогут сформировать зарождающийся экономический порядок, — и помочь сделать этот порядок приемлемым для всех, справедливым и эффективным, а также придать ему такие черты, как креативность, устойчивость, разнообразие и дальновидность.

Общественный договор креативной эпохи

Ключ к решению всех этих проблем — новый общественный договор, или новая совокупность институтов, способные стать в условиях креативной экономики аналогом великого общественного договора 1930-х, 1940-х и 1950-х годов, обеспечившего расширение и ускорившего развитие индустриальной экономики, а также приведшего к формированию последнего золотого века процветания. В основе общественного договора креативной эпохи должен лежать процесс креатификации каждого человека. Это соглашение призвано обеспечить участие промышленных рабочих и работников сферы обслуживания в креативной экономике посредством новых частных и государственных инвестиций в человеческий капитал, инновации, образование и развитие городов, вновь подтверждая и поддерживая давнюю приверженность Америки разнообразию. Новый общественный договор должен предусматривать реорганизацию системы образования, подразумевающую отказ от механического заучивания, бюрократической школьной системы и стандартов обучения, подавляющих креативность. Он должен предусматривать создание новой системы социальной поддержки, которая инвестирует деньги в людей и обеспечивает гибкую систему льгот и пособий, сохраняющихся в случае перехода человека на новую работу. Такой договор должен сделать политику развития городов краеугольным камнем экономической политики в целом, а также добиться того, чтобы Америка снова стала путеводной звездой для лучших, самых талантливых, самых энергичных и самых амбициозных людей во всем мире.

Общественный договор креативной эпохи должен способствовать раскрытию инновационного и продуктивного потенциала людей (самого ценного экономического ресурса) и одновременно решить усугубляющуюся проблему неравенства, обусловленного нашей неспособностью адаптироваться к новым структурам и реалиям.

Мысль о том, что мир плоский, то есть в нем существуют равные возможности для всех людей, независимо от того, где они живут, — это прекрасная мечта; в действительности же наш мир остроконечен, и ему все больше свойственно разделение людей по экономическим возможностям и географическому местоположению. Несмотря на огромный поток инноваций, повышение производительности и увеличение богатства, которое к настоящему моменту обеспечила креативная экономика, большая часть ее преимуществ приходится на долю тех слоев населения, которые находятся в более выгодном экономическом и географическом положении. Результаты моих исследований свидетельствуют о том, что талантливые представители креативного класса сконцентрированы в районе десятка регионов в США и 25–50 регионах в масштабах всего мира.

Так быть не должно. Возможно, те задачи, которые нам приходится решать сейчас, действительно имеют свою специфику, но их ни в коем случае нельзя назвать совершенно новыми. Мы уже все это проходили. Промышленная революция привела к появлению новых технологий, новых отраслей и нового производственного потенциала наряду с огромным экономическим неравенством (которое, как ошибочно считал Маркс, обусловит в итоге уничтожение капитализма). Для того чтобы зарождающаяся индустриальная эпоха полностью раскрыла свой потенциал, необходимо было пройти весь процесс развития урбанистического индустриального общества, охватывающий большие массы людей.

Индустриальное общество появилось не само по себе, а постепенно развивалось под влиянием широкого общественного договора (зачастую в условиях решительного, а порой и насильственного противодействия со стороны устоявшихся социальных групп). Этот общественный договор подразумевал создание новых институтов и принятие политических мер, направленных на преодоление и смягчение самых неблагоприятных и противоречивых аспектов новой системы, расширение ее преимуществ на «синих воротничков» и превращение тяжелой, низкооплачиваемой работы на производстве в хорошую работу, позволяющую содержать семью. Кроме того, этот договор предоставил работникам возможность организовать коллективную борьбу за свои права и со временем поставил оплату труда в зависимость от повышения производительности. Помимо всего прочего, он предусматривал социальную защиту людей пожилого возраста, предоставление льгот нетрудоспособным и базовое социальное обеспечение поистине обездоленных, обеспечивая при этом охрану здоровья и труда на рабочем месте. Общественный договор той эпохи стимулировал процесс накопления человеческого капитала посредством масштабного расширения системы высшего образования, обеспечивая при этом федеральные инвестиции в научные исследования и разработки — краеугольный камень инновационной экономики.

Новый общественный договор примирил непримиримое, превратив разобщенную индустриальную экономику в общество среднего класса, предоставив широким слоям населения возможность приобщиться к этой экономике и обеспечив ее развитие в огромных масштабах, что создало условия для продолжительной золотой эры продуктивности и процветания. Этот общественный договор не ставил перед собой задачу противодействовать бизнесу или разрушить капиталистическую систему; напротив, сделав ипотечные кредиты более доступными и обеспечив инвестиции в развитие федеральной сети автомагистралей, он способствовал развитию ключевых отраслей массового производства, выпускающих самые разные продукты, от автомобилей до бытовых приборов.

Не стоит забывать, что новый общественный договор не разжигал, а только поддерживал слабый огонь классовой борьбы. Он появился в тот период, когда капитализм переживал кризис, а фашизм и коммунизм боролись друг с другом, чтобы занять его место. Кое-кто до сих пор испытывает тоску по пламенному идеализму революционных движений начала ХХ столетия, но, как показывает история, подход, который сводился к мягким, умеренным реформам, оказался не только более практичным, но и более эффективным. Попытки низвергнуть капитализм (будь то со стороны правых или левых политических сил) приводили к хаосу и небывалым катастрофам. Безусловно, попытки обуздать этот строй (использовать его инновационные шумпетеровские движущие силы, в то же время распространяя его преимущества на более широкий круг людей) не решили всех его проблем и не устранили несправедливость, но обеспечили беспрецедентный уровень процветания и свободы. Хотя фордизм и оказался в итоге неустойчивой системой, фундаментальный принцип этого общественного договора (состоящий в том, что все работники должны получать такую оплату труда, которая позволила бы им приобщиться к действующей экономике) лежал в основе всего того, что мы считаем сейчас золотым веком процветания Америки.

Для решения задач, стоящих перед нами сегодня, требуется нечто более масштабное и смелое. Новый общественный договор креативной эпохи должен быть основан на шести ключевых принципах. Я предлагаю их в качестве общих рекомендаций, а не полноценного плана. Самые эффективные стратегии могут быть разработаны только в результате повседневной работы, процесса проб и ошибок, который имеет место в реальном мире.

1. Делать инвестиции в полное раскрытие человеческого потенциала и творческих способностей каждого человека.

Прежде чем Соединенные Штаты Америки или любая другая развитая страна смогут восстановить экономику и достичь истинного благополучия и процветания, нужно сделать все возможное, для того чтобы в полной мере использовать творческие способности каждого человека. Мы не можем просто поставить крест на десятках миллионов работников, которые выполняют тяжелую, низкооплачиваемую работу в сфере обслуживания. США и другим странам предстоит найти способы вовлечения обслуживающего и производственного сектора в креативную эпоху. Чем более креативными будут эти отрасли, тем выше будет их производительность. Для этого необходимо создать соответствующие условия и использовать творческий потенциал и социальные навыки всех без исключения работников. Любой труд может и должен быть креатифицирован; каждый работник должен иметь возможность использовать заложенные в нем предпринимательские способности. Нечто подобное уже происходило в сфере промышленного производства, где низкооплачиваемая, неквалифицированная работа в ужасных условиях на эксплуататорских предприятиях была превращена в такую, которая позволяет содержать семью и в которой работники заинтересованы даже в наше время.

То же самое необходимо сделать и в сфере обслуживания для более чем 60 миллионов американцев и бесчисленного множества жителей других стран, которые тяжело трудятся за низкую зарплату в самых разных отраслях, от приготовления пищи до медицинского обслуживания на дому и розничной торговли. Кто-то может возразить, что это только приведет к повышению стоимости услуг. Мой ответ прост: мы не можем позволить себе оставить все как есть. Много десятилетий назад все согласились с необходимостью платить больше за выпущенные продукты, чтобы рабочие могли получать достойную зарплату и чтобы появились условия для формирования более многочисленного среднего класса. Это привело к такому повышению спроса и уровня производительности, которое способствовало дальнейшему экономическому развитию. То же самое можно сделать в наши дни с низкооплачиваемой работой в сфере обслуживания. Раскрытие инновационного и творческого потенциала работников этой сферы приведет в итоге к повышению эффективности их работы. Если мы согласились платить больше за автомобили и другие потребительские товары, почему бы нам всем не платить немного больше тем, кто готовит нам пищу, ухаживает за нашими домами, а также присматривает за нашими детьми и постаревшими родителями? Это позволило бы сформировать более сильный средний класс, усилить сплоченность общества и создать спрос, который будет способствовать дальнейшему экономическому развитию. Сфера обслуживания — последний бастион инноваций в экономике, ее необходимо привести в соответствие с требованиями времени; а повышение квалификации обслуживающего персонала и модернизация его работы — ключевые факторы этого процесса. Креативность — наш самый ценный ресурс; мы не можем позволить себе потерять его в любом секторе экономики.

Пол Ромер и другие ведущие исследователи инновационного процесса продемонстрировали, что инвестиции в инновации и идеи обеспечивают чрезвычайно высокую прибыль и приносят невероятные дивиденды именно потому, что это делается на благо общества: обеспечиваемые этими инвестициями преимущества носят масштабный характер и оказывают воздействие на экономику в целом. Мы должны воспринимать себя как часть всей страны, а не как небольшую группу избранных. Нам придется выйти за рамки представлений о том, что инновации — это то, что делают ученые в своих лабораториях. Инновационный процесс происходит повсюду и чаще всего начинается с каких-то незначительных инициатив. Необходимо воспринимать всех членов общества как потенциальных новаторов, поддерживать их потенциал и расширять определение инноваций за пределы технологий, исследований и разработок, прибавив к нему инвестиции в искусство, культуру и другие виды креативной деятельности.

Помимо этого, нужно сделать предпринимательство главным элементом программы экономического развития. Многие продолжают спорить об относительных преимуществах крупных и мелких компаний, однако очевидно, что именно динамичные новые компании стимулируют инновационный процесс, открывают новые отрасли и создают огромное количество рабочих мест. Высокопоставленные политики размышляют о предпринимательстве как о высокотехнологичных стартапах Кремниевой долины. Такие компании действительно играют важную роль, но следует поддерживать все формы предпринимательства. Все меньше людей могут рассчитывать на экономическую стабильность, которую в прошлом обеспечивали крупные компании. Если школы индустриальной эпохи готовили детей к наемному труду, школы креативной эпохи должны учить их самостоятельно делать карьеру и создавать собственные компании. Пусть их целью будет не просто найти работу, а создать работу для себя — и создавать рабочие места для других людей. Огромный процент новых компаний терпит неудачу, но мы можем повысить их шансы на успех. Мы оказываем всяческую поддержку тем, кто занимается технологиями, так почему бы нам не расширить масштабы этой поддержки на все без исключения компании? Вместо того чтобы создавать инкубаторы для высокотехнологичных компаний, почему бы не поддержать местные рестораны, семейные магазины и салоны красоты? Почему бы не расширить поддержку на личных тренеров, диетологов, психотерапевтов, музыкантов, художников и специалистов по уходу за газонами? Этот список можно продолжить. Новые компании губит неграмотный менеджмент, невнимательное отношение к управлению затратами, отсутствие навыков маркетинга и продаж. Нужно предложить всем американцам (молодым и пожилым, богатым и бедным) те инструменты, которые им необходимы для того, чтобы добиться успеха в качестве предпринимателей креативной эпохи.

2. Сделать открытость, разнообразие и социальную интеграцию основными составляющими программы экономического развития.

Факт остается фактом: события 11 сентября 2001 года сделали американцев чрезмерно подозрительными. Мы должны покончить с этим.

Результаты все большего количества экономических исследований свидетельствуют о том, что разнообразие и открытость способствуют экономическому росту [1]. Иммигранты возглавили процесс инноваций и создания новых предприятий в самых разных отраслях, от сталелитейной промышленности до производства полупроводников и других направлений в отрасли высоких технологий. Как мы уже видели, в Кремниевой долине практически половина стартапов была создана с участием людей, приехавших из других стран. Высокопоставленные политики должны сделать то, о чем говорил венчурный инвестор Джон Доерр, — предоставить вид на жительство каждому иммигранту, окончившему одно из наших технических учебных заведений [2]. Более того, мы должны сделать так, чтобы наша страна с радостью принимала всех предприимчивых, энергичных и амбициозных людей. Это абсолютно очевидно.

3. Создать систему образования, которая стимулирует, а не подавляет творческие способности.

Самые важные инвестиции делаются не в материальные, а в человеческие активы. Все согласны с тем, что образование имеет большое значение, но нам следует расширить его определение. Подобно тому, как в свое время Соединенные Штаты Америки вложили огромные частные и государственные средства в строительство каналов, железных дорог, автомагистралей и других объектов физической инфраструктуры ради обеспечения развития промышленности, сейчас страна должна существенно увеличить объем инвестиций в креативный человеческий капитал. Это потребует грандиозных усилий, поскольку предстоит кардинально изменить ситуацию, сложившуюся в государственной системе образования, колледжах, построенных на предоставленной федеральным правительством земле, а также с законом о льготах для демобилизованных.

Многим хорошо известно о серьезных проблемах в современной системе начального и среднего образования. Причина понятна: эта система — пережиток индустриальной эпохи; она была создана с целью подготовки работников для фордистского промышленного порядка и воспринимала их как один из множества элементов сборочной линии. Как утверждает сэр Кен Робинсон в своей книге The Element[78], современный подход к образованию «подавляет некоторые из тех важных способностей, которые необходимы молодым людям для того, чтобы проложить себе путь во все более взыскательном мире ХХI столетия — а именно способности к креативному мышлению» [3].

«В самом начале обучения в школе всем детям присущи блестящее воображение, изобретательный ум и готовность высказывать собственное мнение, — сказал Робинсон в интервью газете Guardian. — Большинство учеников так и не получают возможности исследовать все свои способности и интересы… Система образования должна развивать наши врожденные способности и давать нам возможность проложить себе путь в этом мире. Вместо этого система образования подавляет индивидуальные таланты и способности многих учеников и уничтожает их мотивацию к учебе» [4].

Нам нужно полностью изменить систему образования и организовать ее по принципам креативной экономики. Это означает, что такая система должна быть в меньшей степени сфокусирована на экзаменационных баллах и стандартах, а уделять больше внимания активному обучению. Мы отправляем своих детей в школы, своего рода учреждение для присмотра за ними, для того чтобы родители могли работать. Однако слишком незначительная часть школьного дня посвящена реальному развитию творческих способностей. По мнению Кена Робинсона, образовательная система креативной эпохи должна быть непосредственно связана с истинными интересами и увлечениями детей. Дети должны испытывать эмоциональную привязанность к процессу обучения, который необходимо привести в соответствие с их интересами и увлечениями. Нам следует уделять больше внимания раннему обучению и развитию детей, поскольку это самый важный период, на протяжении которого формируются творческие способности человека.

Кроме того, нужно прекратить обвинять учителей в проблемах, созданных устаревшей системой [5]. По результатам масштабного экономического исследования, в ходе которого на протяжении двух десятилетий проводились наблюдения за более чем 25 миллионами учеников, было установлено, что хорошие учителя (то есть увлеченные своей работой и получающие должное вознаграждение от своих школ) не только воспитывают более успешных учеников, их работа приводит к ряду социальных последствий. Авторы этого исследования разработали новые комплексные показатели оценки «учительской добавленной стоимости», выделив категории отличных, посредственных и плохих учителей. Проанализировав широкий диапазон факторов, в том числе семейное окружение учеников, играющее важную роль в академической успеваемости и успехах в учебе, авторы исследования установили, что ученики лучших учителей не только чаще поступают в колледжи и получают более высокий доход на протяжении карьеры, но и реже сталкиваются с подростковыми проблемами, такими как ранняя беременность у девочек [6]. Следовательно, необходимо оказывать поддержку не только ученикам и их семьям, но и учителям.

Система образования должна вовлекать учеников в учебный процесс и обеспечивать их хорошими учителями и наставниками. На первый план нужно ставить креативность учеников, а не механическое заучивание материала, подготовку к тестам и стандарты обучения.

4. Создать систему социальной поддержки, соответствующей требованиям креативной экономики.

Креативная эпоха — это не фантазии Айн Рэнд о суровых индивидуалистах, прокладывающих себе путь в жизни. Ни одна жизнеспособная система или общество не может сводиться только к этому. Десять лет назад фрилансеров из числа креативного класса провозгласили передовым отрядом армии свободных предпринимателей, которые сами обеспечивают себе интересную жизнь, свободу и удовольствия. Однако истина, как всегда, гораздо сложнее. Необходимо разработать новую совокупность мер организационной поддержки, которые помогли бы создать более крепкую и устойчивую социальную систему в контексте рабочей среды будущего.

Нам требуется новая система социальных гарантий, которая делала бы для новой реальности креативной работы то же самое, что 80 лет назад сделала система социальной поддержки эпохи «Нового курса» для «синих воротничков». Креативные специалисты и фрилансеры должны иметь свою систему медицинского обслуживания, страхование на случай потери трудоспособности и пенсии — или им придется обходиться без всего этого, как утверждает Сара Горовиц из Союза фрилансеров. В трудные времена у них нет «ни пособий по безработице, ни защиты от дискриминации по возрастному, расовому или гендерному признакам, ни поддержки со стороны министерства труда, когда работникам не платят, — и этот список можно продолжать» [7]. Эту ситуацию необходимо изменить.

Больше нет никакого смысла в том, чтобы привязывать предоставление льгот и пособий к одному работодателю. Такой подход оправдывал себя в те времена, когда многие работали на одну и ту же компанию всю свою жизнь. Современная сфера занятости характеризуется гибкостью и мобильностью. Новый общественный договор должен учитывать в первую очередь гибкий, сугубо индивидуальный характер работы и ее зависимость от различных обстоятельств. Это означает, что медицинская страховка и пенсионные счета должны сохраняться за работниками в случае их переезда в другое место или перехода на другую работу. Это принесет пользу им самим, компаниям и обществу в целом. Например, в Канаде более высокий уровень самозанятости, чем в США, и это один из ключевых факторов, поддержавших экономику страны во время экономического кризиса. Одна из причин состоит в том, что доступ к медицинскому обслуживанию есть у всех; работники не зависят в этом от работодателя.

Потребность в социальной помощи по-настоящему обездоленным людям существовала всегда. Новая система социальной поддержки, выходящая за рамки креативного класса, должна обеспечивать этим людям приемлемые условия жизни, и даже более того — создавать для них реальные возможности. Однако она не должна сводиться только к удовлетворению материальных потребностей. Предоставлять пособия пожилым и малоимущим за счет системы социального обеспечения, конечно же, очень важно. Но мы должны пойти гораздо дальше. И я говорю здесь не только о Соединенных Штатах Америки, но и о тех странах, чья система социальных гарантий вызывает у многих восхищение (имеются в виду скандинавские страны, страны Северной Европы и Канада). Система социальной поддержки креативной эпохи должна делать инвестиции в людей и предоставлять им возможность развивать и полностью реализовывать свои таланты и способности.

Кто-то может предположить, что такая система будет стимулировать снижение трудовой активности, как происходит в некоторых странах. Но я считаю, что это подразумевает такую сделку: общество создает все условия для того, чтобы вы развили свои таланты и увлечения, а вы как отдельный его член должны выполнять свои обязательства по сделке — то есть использовать эти таланты для того, чтобы внести в общество свой вклад. Общественный договор креативной эпохи подразумевает, что все люди могут развить и использовать свои таланты; он должен учитывать право на самовыражение как одно из важнейших прав человека, а также обеспечивать обучение и воспитание, необходимое для его реализации.

5. Усилить города; стимулировать процессы увеличения плотности населения, кластеризации и концентрации.

Город — ключевая социально-экономическая и организационная единица креативной эпохи. Кластеризация, увеличение плотности населения, взаимодействие, смешанное использование городской среды и удобство для пешеходов — все эти факторы наряду с инновациями и человеческим капиталом обеспечивают экономический рост и стимулируют постоянное смешение людей, ускоряют метаболизм повседневной жизни, а также образуют все новые и новые комбинации факторов, стимулирующих процесс инноваций, развитие бизнеса, создание рабочих мест и экономический рост.

Государственная политика во многих случаях либо стимулирует процесс разрастания и децентрализации, либо рассматривает города в качестве вместилища социальных болезней. Города должны быть центральным, а не второстепенным элементом экономической политики. Целые разделы этой книги посвящены факторам, которые делают города и городские агломерации сильнее, поэтому нет нужды перечислять их здесь. Однако нельзя не упомянуть о том, что, если мы хотим повысить производительность и ускорить процесс инноваций, необходимо прекратить субсидирование бессмысленного разрастания пригородных районов за счет налогообложения городов и городских агломераций. При этом нельзя заходить слишком далеко со строительством огромных небоскребов, изолирующих людей в своего рода вертикальных пригородах. На местном уровне города и сообщества должны прекратить финансирование строительства стадионов, конференц-центров и других мегапроектов, которые не приносят пользы их экономике, а также отказаться от типовой застройки городских районов. Городским властям следует делать инвестиции в создание не только делового, но и человеческого климата; культивировать все три «Т» экономического развития; стимулировать увеличение плотности населения, транзитно-ориентированную застройку городской среды и ее удобство для пешеходов; создавать зеленые зоны и другие общественные места; поощрять разнообразие и обеспечивать истинное качество места.

Города — это не только двигатели экономики. Они играют ключевую роль в рациональном использовании природных ресурсов, оптимизации энергопотребления и улучшении здоровья людей. Чистота и креативность — две стороны одной медали. Как мы уже видели, в их основе лежат одни и те же принципы: необходимость устранить отходы и сохранить природные и человеческие ресурсы; нужно вкладывать больше средств в создание зеленых зон, повышение пригодности городской среды для жизни, рациональное использование энергии и обеспечение стабильности городов. Жизнь в зеленом, здоровом районе люди ценят больше всего. Следовательно, необходимо расширять систему общественного транспорта, сокращать потребность в поездках на автомобилях, а также стимулировать передвижение пешком и на велосипедах — ведь эти виды активности позволяют не только сохранить энергоресурсы, но и улучшить здоровье. Помимо всего прочего, мы должны обеспечить более эффективную связь между городскими агломерациями (особенно между теми, которые входят в состав более крупных мегарегионов) посредством скоростной железной дороги. Старые промышленные города следует рассматривать как очаг креативности, наполненный самыми разными складами, предприятиями и другими зданиями, которые могут стать своего рода «гаражами», где будут создаваться стартапы. Это возможно только в том случае, если мы станем относиться к таким городам как к благоприятной возможности, а не как к уродливым пережиткам прошлого. Подобные инвестиции обеспечивают тройной выигрыш: возрождают старые города, снимают напряжение с новых и усиливают эту систему в целом.

Такая программа действий пригодна не только для крупных городов и их центральных районов. Как мы уже видели, качество места, плотность населения, удобство для пешеходов, открытость и разнообразие — это те аспекты жизни, к которым большинство людей не просто стремятся, но за которые готовы больше платить. Эту программу могут взять на вооружение и использовать для собственного процветания сообщества всех типов — города и пригороды, а также населенные пункты Солнечного и Ржавого поясов.

Современные города — опора для социальных и политических инноваций. Очевидно, что федеральное правительство США не справляется со своими обязанностями. Однако органы власти городов и других населенных пунктов действительно выполняют свою работу. Когда во время путешествий по Америке и по всему миру я встречаюсь с представителями местных властей, то зачастую не могу отличить демократов от республиканцев, либералов от консерваторов. Самые важные политические инновации исходят сейчас не от федеральных законодательных органов, а от городских властей и мэров, которые находят прагматичные, лишенные идеологической окраски решения насущных социально-экономических проблем.

Американская децентрализованная федеральная система с самого начала поощряла процесс экспериментирования и обучения посредством обмена опытом между штатами и городами. Возможно, у нас больше проблем, чем мы способны решить, зато у нас есть свобода действий, позволяющая понять, что со всем этим делать. Странам с централизованной системой планирования никогда не удавалось вывести социально-экономическую креативность на такой уровень, который существует в Соединенных Штатах Америки. Наши города, которые можно назвать конкурирующими друг с другом лабораториями демократии, и впредь будут источником поистине инновационного решения проблем в самых разных областях, от образования и преступности до безопасности, инноваций и экономического развития.

В свое время Элис Ривлин из Института Брукингса сказала, что мы могли бы добиться гораздо больших успехов посредством децентрализованного подхода к экономическим инновациям и политике повышения производительности [8]. Мэры городов, члены городских советов, специалисты по экономическому развитию, бизнес-лидеры, руководители профсоюзов и обычные жители городов — эти люди знают о местной экономике больше всех. Подобно тому, как лучшие компании обеспечивают децентрализацию процесса принятия решений, отдавая часть полномочий рабочим группам в заводских цехах, мы должны передать в распоряжение городов и городских районов те инструменты и ресурсы, которые помогут им укрепить местную экономику и тем самым обеспечить преобразование экономики страны в целом, с самого нижнего уровня.

6. От роста ради самого роста к истинному процветанию: определение того, что действительно важно.

Мы должны выйти за рамки свойственных промышленной революции представлений о том, что рост — это само по себе хорошо. Мы уже получили свою долю бессмысленного роста и роста без роста. Мы допустили загрязнение окружающей среды, ослабление человеческого капитала и исчерпание природных ресурсов, избыточную застройку — и видели, как экономика скатывается в пропасть. Долгое время ученые мужи указывали на города с разросшимися пригородными районами, экономика которых держалась исключительно на строительстве жилья, как на путеводную звезду экономического роста — до тех пор, пока не лопнул пузырь на рынке недвижимости и эти города не превратились в города-призраки. Лауреат Нобелевской премии экономист Эдмунд Фелпс сказал об этом так: «Раньше бизнесом Америки был бизнес; теперь бизнес Америки — это покупка жилья. Для того чтобы восстановить экономику и снова развиваться, США должны преодолеть свое пристрастие к владению домами» [9].

Однако корни проблемы лежат еще глубже. Наша одержимость жилищным строительством и всем комплексом факторов «жилье — автомобиль — энергия», свойственным фордизму, говорит о более глубокой проблеме, которая заключается в том, что мы думаем об экономическом росте, а также в том, как мы оцениваем и обеспечиваем его. Эта концепция осталась нам в наследство от индустриальной эпохи, когда производство большего количества стали, автомобилей и потребительских товаров длительного пользования казалось хорошим способом роста, а также когда использование большого количества энергии и загрязнение окружающей среды были досадными побочными эффектами этого процесса.

Но сейчас, в эпоху, когда движущие факторы экономики — это знания, инновации, креативность и человеческий потенциал, ситуация изменилась. Нам необходимо оценивать и определять, что действительно имеет значение. Мысль о том, что придется отказаться от примитивной концепции роста, перешедшей к нам от индустриальной эпохи, не выходит за рамки общепринятых представлений. Все больше и больше экономистов (признанных экспертов, ставших лауреатами Нобелевской премии), а также социологов и других мыслителей считают, что процветание зависит от чего-то большего, чем валовой внутренний продукт. Нам нужны новые, более эффективные показатели креативности, человеческого потенциала и истинного благосостояния. Подобно тому, как были созданы новые показатели производительности, инноваций и роста в индустриальную эпоху, требуется создать показатели, которые отображали бы суть процветания в эпоху креативную. Не так давно лауреат Нобелевской премии Джозеф Стиглиц возглавил созданную по поручению Николя Саркози комиссию по разработке новых критериев оценки экономической эффективности и социального прогресса, перед которой была поставлена задача «определить ограничения валового внутреннего продукта как показателя экономической эффективности и социального прогресса, в том числе выявить проблемы с измерением этого показателя; проанализировать, какая дополнительная информация может понадобиться для разработки более подходящих критериев социального прогресса; оценить возможности применения альтернативных инструментов оценки, а также обсудить более приемлемые способы представления статистической информации».

От того, что мы измеряем, зависит то, что мы делаем; если наши критерии измерения ошибочны, это может привести к принятию ошибочных решений. Выбор между ростом валового внутреннего продукта и охраной окружающей среды — это ложный выбор, поскольку ухудшение экологической ситуации уже учитывается в показателях экономической эффективности. Точно так же мы часто делаем выводы по поводу того, насколько уместны наши методы, анализируя, какие из них обеспечивают экономический рост; однако если показатели эффективности ошибочны, то ошибочными могут оказаться и сделанные нами выводы [10].

Именно в этом и состоит цель этой книги и моих показателей, от трех «Т» экономического развития до индекса креативности, учитывающего такие факторы, как мера счастья и благополучия, здоровье и физическое состояние, качество места и максимально полное использование человеческого потенциала. Нам требуются более эффективные показатели истинного процветания, а не просто общий объем производства — показатели, рассчитываемые с учетом истинной ценности роста. «Возможно, существует даже более глубокая проблема, чем ограниченность статистических данных, — писал профессор Гарвардского университета Кеннет Рогофф о нашей одержимости экономическим ростом. — Современная теория роста не придает достаточного значения тому, что люди по своей сути социальные существа. Они оценивают свое благополучие по тому, что видят вокруг себя, а не по каким-то абсолютным показателям» [11]. Экономист Чикагского университета Радху Раджан высказал такую мысль: «У развитых стран есть выбор. Они могут вести себя так, будто все хорошо, если не считать того, что их потребители напуганы и что их жизнерадостность придется восстанавливать посредством стимулов. Или же они могут воспринимать кризис как напоминание о том, что необходимо исправить все те проблемы, которые скрывались на протяжении последних десятков лет. Хорошо это или плохо, но такая история убедит правительства и общественность этих стран, определит их будущее — и будущее глобальной экономики» [12].

Это не ситуация или то, или другое. Нужно сделать так, чтобы экономический рост работал на нас, расширяя его и делая более эффективным. Мы не можем остановить ход истории, не можем нарушить логику капитализма, но мы можем и должны перейти от бессмысленного роста индустриальной эпохи к более разумному росту эпохи креативной — росту, который основан на использовании всех возможностей человека, который делает нас счастливее, создает больше впечатлений, а также наполняет нашу жизнь смыслом, а не материальными ценностями. В этом и состоит задача общественного договора креативной эпохи — сформировать новые институты, способные решить все те проблемы, которые долго скрывались. Однако такой договор не может появиться сам по себе. Создание подобных институтов требует, и всегда требовало, политической воли и человеческого фактора, но и того, и другого никогда не бывало достаточно.

Креативный класс вступает в эпоху зрелости

Мы наблюдаем определенные признаки того, что креативный класс наконец вступает в эпоху зрелости. Поворотным моментом стал 2011 год. На протяжении первой половины этого года произошли восстания Арабской весны, которые привели к свержению некоторых режимов и основательно встряхнули другие. Затем осенью этого же года в парке Зукотти на Манхэттене родилось движение «Захвати Уолл-стрит», которое к 15 октября появилось уже в 951 городе и 82 странах. В авангарде обоих движений стояли студенты из среднего класса и молодые профессионалы — образованные, разбирающиеся в цифровых технологиях представители креативного класса, хотя среди участников этих акций протеста были также анархисты, люди без определенных занятий и разочаровавшиеся члены рабочего класса. Они требовали расширения демократии и создания больших возможностей, а их негодование было направлено против консервативных диктаторских режимов арабского мира и неприлично огромных доходов так называемого одного процента избранных на Западе, которые в США контролируют 40 процентов богатства всей страны и забирают себе четверть ее годового дохода. «Это напоминает мне 1848 год — стихийную революцию, которая началась в одной стране, а затем быстро распространилась по всему континенту, — так отозвался историк Эрик Хобсбаум об Арабской весне. — Через два года после 1848 года казалось, будто она закончилась неудачей. Однако в долгосрочной перспективе это был не провал. Названные события повлекли за собой много либеральных перемен. Следовательно, то, что поначалу завершилось неудачей, привело со временем к частичному успеху, хотя уже и не в форме революции» [13].

Инициаторами этих восстаний и стали представители креативного класса, а состав участников движения был, несомненно, городским. Хотя социальные медиа, такие как Facebook и Twitter, способствовали формированию этих движений, они были задуманы и воплощены в жизнь в конкретных местах — и это были не обычные места. Движения возникли в самых густонаселенных городах планеты, Нью-Йорке и Каире (в Египте урбанизация действительно развивалась медленнее, чем в других странах мира; но Большой Каир, который охватывает территорию до Александрии и Суэца, — второй по величине мегарегион мира с численностью населения более 75 миллионов человек).

Подобное случалось и раньше. Социально-политические движения издавна рождаются именно в городах. В качестве примера можно привести Бостонскую резню 1770 года, Парижскую коммуну 1871 года, Октябрьскую революцию 1917 года, Чикагскую конвенцию 1968 года и восстание на площади Тяньаньмэнь в 1989-м. При этом во времена, когда, по всеобщему мнению, технологии уничтожили само понятие места, поразительно быстро получили известность движения, возникшие в определенных местах; они стремительно распространились на другие города; а, в частности, движение «Захвати Уолл-стрит» даже взяло себе имя того места, где оно возникло. Такая массовая политическая активность — продукт городов, их плотности и способности сводить людей вместе в общественных местах.

Все это свидетельствует о том, что у креативного класса наконец-то начало развиваться то, что Маркс называл классовым сознанием, а также что динамический аспект формирования класса ради достижения его собственных целей становится более важным, чем сугубо теоретический вопрос формирования класса как такового. Как принято говорить, мы живем в интересные времена, на заре широкой и фундаментальной трансформации не только образа жизни, но и способов производства и потребления, лежащих в его основе. Это времена не только огромных возможностей, но и больших рисков. Многие революции начинались с надежды и превращались в хаос. Если креативная эпоха — это революционный период, то, без сомнения, ее начало было не очень благоприятным. Старый режим оставил нам в наследство испорченную окружающую среду, разрушенную финансовую систему и склеротичную политическую культуру, пребывающую в плену влиятельных кругов и собственных предрассудков. Через два с лишним десятка лет после падения коммунизма и так называемого конца истории западный мир переживает более сильный культурный, экономический и политический раскол, чем когда бы то ни было; но потенциал этого мира не имеет границ.

В настоящее время, возможно впервые за всю историю человечества, нам представилась возможность привести экономическое развитие в соответствие с развитием человеческого потенциала. Этот процесс берет начало в глубинной логике креативной эпохи: дальнейшее ее развитие зависит от способности использовать еще больше талантов и креативного потенциала. А пока мы живем на руинах старого порядка, испытываем чувство безысходности, и нам кажется, что мы остались ни с чем.

Тем не менее часы истории никогда не прекращают свой ход. Рано или поздно какой-нибудь город или страна поймут, как можно в полной мере использовать креативный потенциал людей. Если мы хотим воспользоваться преимуществом первопроходца, нам необходимо ускорить этот процесс. От этого зависит наше будущее.

Приложение

Креативный класс и индекс креативности

Все сведения о креативном классе и индексе креативности обновлены с использованием самых последних доступных данных. Эти данные собрал и проанализировал Кевин Столарик.

Определение классов

В этом издании книги классы распределены по тем же группам, что и в первом издании, с использованием профессиональных категорий Бюро трудовой статистики США и данных опроса об уровне занятости.

Креативный класс

Суперкреативное ядро

- профессии в области программирования и математики;

- профессии в области архитектуры и инженерного дела;

- профессии в области естествознания и социологии;

- профессии в области образования, профессиональной подготовки и библиотечного дела;

- профессии в области искусства, дизайна, развлечений, спорта и средств массовой информации.

Креативные профессионалы

- управленческие профессии;

- профессии в области бизнеса и финансов;

- профессии в области права;

- профессии в области здравоохранения (врачи и технические специалисты);

- руководящие профессии в области продаж и управления продажами.

Рабочий класс

- профессии в области строительства и добычи полезных ископаемых;

- профессии в области монтажных работ, технического обслуживания и ремонта;

- профессии в области промышленного производства;

- профессии в области транспорта и перевозок.

Обслуживающий класс

- профессии в области здравоохранения (младший медицинский персонал);

- профессии в области выпуска продовольственных товаров и продуктов общественного питания;

- профессии в области уборки и ухода за улицами и помещениями;

- профессии в области медицинского ухода и патронажной службы;

- рядовые профессии в области продаж и другие профессии в этой области;

- вспомогательные офисные и административные профессии;

- профессии в области социального обеспечения и общественной работы;

- профессии в области обеспечения безопасности.

Сельское хозяйство

- профессии в области земледелия, животноводства, рыбной ловли и лесничества.

Исторический временной ряд

Обновленные и расширенные данные по классам охватывают период 1800–2010 годов и взяты из следующих источников:

Pascal K. Whelpton, “Occupational Groups in the United States, 1820–1920,” Journal of the American Statistical Association21 (155) (September 1926): 335–343, www.jstor.org/stable/2277062.

Susan B. Carter, “The Labor Force, by Industry: 1800–1960,” in Susan B. Carter, Scott Sigmund Gartner, Michael R. Haines, Alan L. Olmstead, Richard Sutch, and Gavin Wright, eds., Historical Statistics of the United States, Earliest Times to the Present: Millennial Edition (New York: Cambridge University Press, 2006), Table Ba814–830; http://dx.doi.org/10.1017/ISBN-9780511132971.Ba652–1032.

Matthew Sobek, “Major Occupational Groups: All Persons: 1860–1990,” in Susan B. Carter, Scott Sigmund Gartner, Michael R. Haines, Alan L. Olmstead, Richard Sutch, and Gavin Wright, eds., Historical Statistics of the United States, Earliest Times to the Present: Millennial Edition (New York: Cambridge University Press, 2006), Table Ba1159–1395; http://hsus.cambridge.org/HSUSWeb/toc/tableToc.do?id=Ba1159–1395.

Matthew Sobek, “Major Occupational Groups: All Persons: 1860–1990,” in Susan B. Carter, Scott Sigmund Gartner, Michael R. Haines, Alan L. Olmstead, Richard Sutch, and Gavin Wright, eds., Historical Statistics of the United States, Earliest Times to the Present: Millennial Edition (New York: Cambridge University Press, 2006), Table Ba1033–1046; http://hsus.cambridge.org/HSUSWeb/toc/tableToc.do?id=Ba1033–1046.

Индекс креативности

В этом издании книги представлены обновленные варианты индекса креативности, а также трех «Т» экономического развития: технологий, таланта и толерантности.

Технологии. Индекс технологий рассчитывается на основе индекса специализации в сфере высоких технологий, который составляет Институт Милкена[79] с учетом данных о состоянии предпринимательства в административных округах за 2009 год (из справочника County Business Patterns), а также еще двух показателей регионального инновационного процесса: количества патентов на душу населения и среднегодового темпа увеличения количества патентов (по данным Патентного ведомства США за 2005–2009 годы). Совокупный индекс технологий представляет собой сочетание этих трех показателей.

Талант. Индекс таланта рассчитывается с учетом данных о креативном классе (определение которого дано выше).

Толерантность. Индекс толерантности рассчитывается на основании трех ключевых показателей: доли иммигрантов или жителей США, родившихся за границей, индекса геев и лесбиянок и индекса интеграции. Индекс геев и лесбиянок основан на гей-индексе, первоначально разработанном Гэри Гейтсом и его коллегами[80]. Индекс интеграции, разработанный Кевином Столариком, отражает уровень интеграции в сравнении с уровнем сегрегации в городских агломерациях США. Этот показатель сравнивает расовое и этническое разнообразие в районах переписи, входящих в состав городской агломерации, с распределением этих же групп по всей агломерации. Индекс интеграции оценивает распределение расовых и этнических групп в пределах одной городской агломерации; он не позволяет определить общий уровень разнообразия данной агломерации в сравнении с другими регионами страны. Другими словами, этот индекс позволяет оценить только расовый и этнический состав одной городской агломерации и не учитывает общего показателя разнообразия в регионе (для этого используются два других показателя толерантности). Если значение индекса интеграции равно 0, это свидетельствует о высоком уровне сегрегации, тогда как значение 1 отражает высокий уровень интеграции. Индекс интеграции рассчитывается на основании подробных данных переписи населения — по районам переписи каждой городской агломерации. Данные обо всех трех показателей взяты из «Исследования американских сообществ» за 2005–2009 годы.

Индекс креативности — сводный индекс, рассчитываемый на основании этих трех показателей.

Примечания

Предисловие

[1] См. http://blog.linkedin.com/2011/12/13/buzzwords-redux/.

[2] Erick Schonfeld, “The Rise of the ‘Creative’ Class,” TechCrunch, December 14, 2011; в сети доступно здесь: http://techcrunch.com/2011/12/14/creative-class/.

[3] Joseph Stiglitz, “The Book of Jobs,” Vanity Fair, January 2012.

[4] См. Kenneth Rogoff and Carmen Reinhart, This Time Is Different: Eight Centuries of Financial Folly. Princeton: Princeton University Press, 2009); см. также мою книгу: The Great Reset: How New Ways of Living and Working Drive Post-Crash Prosperity. New York: Harper, 2010 (издана на русском языке: Флорида Р. Большая перезагрузка: как кризис изменит наш образ жизни и рынок труда. М. : Классика-XXI, 2012).

[5] См., например: Ronald Ingelhart, “Post-Materialism in an Environment of Insecurity,” American Political Science Review 75 (4) (December 1981): 880–900.

[6] Andrew Whitehead, “Eric Hobsbawm on 2011,” BBC World Service News, December 22, 2011. Режим доступа: www.bbc.co.uk/news/magazine-16217726.

Глава 1

[1] Более тщательное эмпирическое сравнение технологий в начале ХХ столетия и в наше время можно найти в работе: RobertGordon, “Does the New Economy Measure Up to the Great Inventions of the Past?” Working Paper No. 7833, National Bureau of Economic Research, Cambridge, MA, August 2000 (издана на русском языке: Гордон Р. Достигла ли новая экономика уровня великих изобретений прошлого?). Ответ Роберта Гордона — категорическое «нет». Подавляющее большинство технических изобретений, которые включены в список величайших инженерных достижений ХХ столетия, составленный Национальной технической академией, были сделаны до 1950 года. Только два из первых десяти изобретений были сделаны после Второй мировой войны (полупроводниковая электроника — номер пять, а также компьютеры — номер восемь), тогда как интернет занял 13-е место в 2000 году.

[2] К числу самых популярных работ по этой теме относятся следующие книги: SinclairLewis, Main Street. New York: Harcourt, Brace, 1920; Babbitt. New York: Harcourt, Brace and World, 1922 (издана на русском языке: Льюис С. Главная улица. Бэббит. М.: Художественная литература. 1989); William H. Whyte Jr., The Organization Man. New York: Simon and Schuster, 1956; David Riesman, The Lonely Crowd: A Study of the Changing American Character. New Haven: Yale University Press, 1950; C. Wright Mills, White Collar: The American Middle Classes New York: Oxford University Press, 1951; John Kenneth Galbraith, The New Industrial State. New York: Houghton-Mifflin, 1967 (издана на русском языке: Гэлбрейт Дж. Новое индустриальное общество. М.: Эксмо, 2008). См. также: Anthony Sampson, Company Man: The Rise and Fall of Corporate Life. New York: Times Books, 1995.

[3] Dean Keith Simonton, “Creativity: Cognitive, Developmental, Personal, and Social Aspects,” American Psychologist 55 (2000): 151–158; “Big-C Creativity in the Big City,” in David Emanuel Andersson, Åke Emanuel Andersson, and Charlotta Mellander, eds. Handbook of Creative Cities. Cheltenham, UK: Edward Elgar, 2011, pp. 72–84.

[4] Существует много публикаций на эту тема, и самая заметная из них: Daniel Pink, Free Agent Nation: How America’s New Independent Workers Are Transforming the Way We Live. New York: Warner Books, 2001 (издана на русском языке: Пинк Д. Нация свободных агентов. М. : Секрет фирмы, 2005).

[5] По этой теме также есть много публикаций, самая последняя из которых: Kevin Kelly, New Rules for the New Economy: Ten Radical Strategies for a Connected World. New York: Viking, 1998.

[6] Карли Фиорина выступила с докладом на ежегодной конференции Национальной ассоциации губернаторов в Вашингтоне зимой 2000 года, где и произнесла эти слова.

[7] Классические высказывания об этом можно найти в работах Карла Маркса «Капитал» и «Манифест Коммунистической партии», а также во многих других его работах.

[8] Daniel Bell, The Coming of Post-Industrial Society. New York: Basic Books, 1973 (издана на русском языке: Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. Опыт социального прогнозирования. М. : Асаdemia, 2004).

Глава 2

[1] См.: Paul Romer, “Economic Growth,” in The Fortune Encyclopedia of Economics, David R. Henderson, ed. New York: Time Warner Books, 1993, p. 9; “Ideas and Things,” Economist, September 11, 1993, p. 33; “Beyond the Knowledge Worker,” Worldlink (January-February 1995); доступно также на его сайте. Классическая работа по этой теме: Romer, “Endogenous Technical Change,” Journal of Political Economy 98 (5) (1990): 71–102.

[2] Joseph Schumpeter, Capitalism, Socialism and Democracy. New York: Harper and Row, first edition 1942, second [revised] edition 1947, third and final author’s revision 1950; quotes are from Harper Torchbooks edition of the latter, 1975, pp. 132–134 (издана на русском языке: Шумпетер Й. Капитализм, социализм и демократия. М. : Экономика, 1995).

[3] Из личного интервью автора, лето 2000 года.

[4] См., например: Arthur Koestler, The Act of Creation. London: Hutchinson, 1964; Margaret Boden, The Creative Mind: Myths and Mechanisms. New York: Basic Books, 1990; Robert J. Sternberg, ed., Handbook of Creativity New York: Cambridge University Press, 1999; Dean Keith Simonton, Origins of Genius: Darwinian Perspectives on Creativity. New York: Oxford University Press, 1999; Carl R. Rogers, “Toward a Theory of Creativity,” chap. 19 in his On Becoming a Person: A Therapist’s View of Psychotherapy. Boston: Houghton Mifflin, 1961; Douglas Hofstader, Godel, Escher, Bach: An Eternal Golden Braid. New York: Basic Books, 1979 (издана на русском языке: Хофштадтер Д. Гедель, Эшер, Бах. Эта бесконечная гирлянда. Самара : Бахрах-М, 2001); Silvano Arieti, Creativity: The Magic Synthesis. New York: Basic Books, 1976.

[5] См.: Antonio Preti and Paolo Miotto, “The Contribution of Psychiatry to the Study of Creativity: Implications for AI Research,” at http://cogprints.org/2026/, p. 2. См. также: F. Barron and D. M. Harrington, “Creativity, Intelligence and Personality,” Annual Review of Psychology 32 (1981): 439—476; D. W. McKinnon, “The Nature and Nurture of Creative Talent,” American Psychologist 17 (1962): 484–494; M. Dellas and E. L. Gaier, “Identification of Creativity in Individuals,” Psychological Bulletin 73 (1970): 55–73.

[6] См.: Boden, The Creative Mind; Arieti, Creativity: The Magic Synthesis; S. A. Mednick, “The Associative Basis of the Creative Process,” Psychological Review 69 (1968): 220–232.

[7] Boden, The Creative Mind, p. 255. См. также: Thomas Kuhn, The Structure of Scientific Revolutions. Chicago: University of Chicago Press, 1962.

[8] Joel Mokyr, The Lever of Riches: Technological Creativity and Economic Progress. New York: Oxford University Press, 1990. Впервые Шумпетер упомянул об этом различии в своей статье: “The Creative Response in Economic History,” Journal of Economic History 7(1947): 149–159.

[9] Boden, The Creative Mind, p. 245.

[10] Boden, The Creative Mind, с. 255–256.

[11] Simonton, Origins of Genius.

[12] Цит. по: Boden, The Creative Mind, p. 254.

[13] Boden, The Creative Mind, pp. 254–255.

[14] Wesley Cohen and Daniel Levinthal, “Fortune Favors the Prepared Firm,” Management Science (February 1994): 227–251.

[15] Anthony Storr, Churchill’s Black Dog, Kafka’s Mice and Other Phenomena of the Human Mind. New York: Grove Press, 1988, p. 103.

[16] Teresa M. Amabile, Creativity in Context. Boulder: Westview Press, 1996, p. 15. Впервые опубликована под названием Social Psychology of Creativity,1983.

[17] Цит. по: Thomas P. Hughes, American Genesis: A Century of Invention and Technological Enthusiasm. New York: Viking, 1989, p. 29.

[18] Simonton, Origins of Genius, pp. 206–212.

[19] Mokyr, The Lever of Riches, p. 16; об этом предупреждении идет речь здесь: Epilogue, p. 301.

[20] Paul Romer, “Ideas and Things,” Economist, September 11, 1993, online version, p. 2.

[21] Исчерпывающее описание новой теории роста представлено здесь: Joseph Cortwright, “New Growth Theory, Technology and Learning: A Practitioner’s Guide to Theories for the Knowledge Based Economy,” report prepared for the US Economic Development Administration, Washington, DC, 2000.

[22] Lawrence Lessig, The Future of Ideas. New York: Random House, 2001.

[23] Adam Smith, The Wealth of Nations. New York: Bantam, 2003 [first ed., 1776] (издана на русском языке: Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М. : Эксмо, 2007).

[24] John Seely Brown and Paul Duguid, The Social Life of Information. Boston: Harvard Business School Press, 2000.

[25] William H. Whyte Jr., The Organization Man. New York: Simon and Schuster, 1956.

[26] Jane Jacobs, The Death and Life of Great American Cities. New York: Random House, 1961 (издана на русском языке: Джекобс Дж. Смерть и жизнь больших американских городов. М. : Новое издательство, 2011).

[27] Интервью, проведенное Джеймсом Канстлером 6 сентября 2000 года в Торонто (Канада) для журнала Metropolis Magazine, March 2001. В интернете доступно на сайте: www.kunstler.com/mags_jacobs1.htm.

[28] Peter Drucker, Post-Capitalist Society. New York: Harper Business, 1993, quote from p. 8; см. также: “Beyond the Information Revolution,” Atlantic Monthly 284 (4) (October 1999): 47–57; “The Next Society,” Economist, November 1, 2001 (Economist Survey), pp. 1–20. Считается, что первым этот термин использовал Фриц Махлуп в книге, опубликованной в 1962 году: Fritz Machlup, The Production and Distribution of Knowledge in the United States. Princeton: Princeton University Press, 1962 (издана на русском языке: Махлуп Ф. Производство и распространение знаний в США. М. : Прогресс, 1966). Об экономике знаний писали и многие другие авторы, в том числе: Ikujiro Nonaka and Hiroetaka Takeuchi, The Knowledge Creating Company: How Japanese Companies Create the Dynamics of Innovation. New York: Oxford University Press, 1995; Alan Burton Jones, Knowledge Capitalism: Business, Work and Learning in the New Economy. Oxford: Oxford University Press, 1999. Стивен Бринт приводит исчерпывающий анализ этой темы в своей статье: Steven Brint, “Professionals and the Knowledge Economy: Rethinking the Theory of the Postindustrial Society,” Current Sociology 49 (1) (July 2001): 101–132.

[29] “The Creative Economy,” Business Week, special double issue: The 21st Century Corporation, Business Week Online, August 28, 2000, pp. 1–5.

[30] John Howkins, The Creative Economy. New York: Allen Lane, Penguin Press, 2001. Имеется также интересный доклад по этой теме, в котором используется термин «креативная экономика»: “The Creative Economy Initiative,” by the New England Council, June 2000. Однако в этом отчете определение креативной экономики ограничено художественной и культурной областями.

[31] Другие авторы тоже писали об экономике интеллектуального капитала; см., например: Thomas A. Stewart, Intellectual Capital: The New Wealth of Organizations. New York: Doubleday/Currency, 1997; Leif Edvinsson and Michael S. Malone, Intellectual Capital: Realizing Your Company’s True Value by Knowing Its Hidden Brainpower. New York: Harper-Collins, 1997.

[32] Существует много исследований о роли знаний и интеллекта на производстве. См., например: Shoshana Zuboff, In the Age of the Smart Machine: The Future of Work and Power. New York: Perseus Books, 1989; Dorothy Leonard-Barton, Wellsprings of Knowledge: Building and Sustaining the Sources of Innovation. Boston: Harvard Business School Press, 1995; James Womack, Daniel Jones, and Daniel Roos, The Machine That Changed the World. New York: Rawson/Macmillan, 1990; Michael Dertouzos, Richard Lester, and Robert Solow, Made in America: Regaining the Productive Edge. Cambridge: MIT Press, 1989; Richard Lester, The Productive Edge: How U.S. Industries Are Pointing the Way to a New Era of Economic Growth. New York: W.W. Norton, 1998.

[33] См.: Martin Kenney and Richard Florida, Beyond Mass Production: The Japanese System and Its Transfer to the United States. New York: Oxford University Press, 1993. On environmental innovation, see Richard Florida and Derek Davison, “Gaining from Green: Environmental Management Systems Inside and Outside the Factory,” California Management Review 43 (3) (Spring 2001): 64—84; and Richard Florida, “Lean and Green: The Move to Environmentally-Conscious Manufacturing,” California Management Review 39 (1) (Fall 1996): 80–105.

[34] Визит в рамках исследований и личные интервью автора.

[35] Zuboff, In the Age of the Smart Machine; см. также Joanne Gordon, “The Hands-on, Logged-on Worker,” Forbes, October 30, 2000, pp. 136–142.

Глава 3

[1] См.: Daniel Bell, The Coming of Post-Industrial Society. New York: Basic Books, 1973; Peter Drucker, The Age of Discontinuity. New York: HarperCollins, 1969 (издана на русском языке: Друкер П. Эпоха разрыва. Ориентиры для нашего меняющегося общества. М. : Вильямс, 2007); Peter Drucker, Post-Capitalist Society. New York: Harper Business, 199; Fritz Machlup, The Production and Distribution of Knowledge in the United States. Princeton: Princeton University Press, 1962; Erik Olin Wright, Classes. London: Verso, 1990, Class Counts. Cambridge, England: Cambridge University Press, 199); Class Crisis and the State. London: Verso, paperback reissue, 1996.

[2] Robert Reich, The Work of Nations. New York: Alfred A. Knopf, 1991.

[3] Paul Fussell, Class: A Guide Through the American Status System. New York: Summit, 1983.

[4] Steven Barley, The New World of Work. London: British North American Committee, 1996, p. 7.

[5] Steven Brint, “Professionals and the Knowledge Economy: Rethinking the Theory of the Postindustrial Society,” Current Sociology 49 (1) (July 2001): 101–132.

[6] David Brooks, Bobos in Paradise: The New Upper Class and How They Got There. New York: Simon and Schuster, 2000 (издана на русском языке: Брукс Д. Бобо в раю. Откуда берется новая элита. М. : Ад Маргинем, 2013).

[7] Цит. по: Steve Shuklian, “Marx, Dewey, and the Instrumentalist Approach to Political Economy,” Journal of Economic Issues (September 1995): 781–805.

[8] Barley, The New World of Work.

[9] Edward L. Glaeser, “Review of Richard Florida’s The Rise of the Creative Class,” Regional Science and Urban Economics 35 (5) (2005): 593–596.

[10] По данным анализа Шарлотты Мелландер, коэффициент корреляции довольно высокий — 0,77.

[11] Kevin Stolarick and Elizabeth Currid-Halkett, “Creativity and the Crisis: The Impact of Creative Workers on Regional Unemployment,” Cities: The International Journal of Urban Policy and Planning, forthcoming 2011.

[12] Ken Robinson, The Element: How Finding Your Passion Changes Everything. London: Penguin Books, 2009 (издана на русском языке: Робинсон К.Призвание. Как найти то, для чего вы созданы, и жить в своей стихии. М. : Манн, Иванов и Фербер, 2010).

[13] Richard Florida, Charlotta Mellander, and Kevin Stolarick, “Inside the Black Box of Regional Development—Human Capital, the Creative Class and Tolerance,” Journal of Economic Geography 8 (5) (2008): 615–649.

[14] Todd Gabe, “The Value of Creativity,” in David Emanuel Andersson, Ake Emanuel Andersson, and Charlotta Mellander, eds., Handbook of Creative Cities. Cheltenham, UK: Edward Elgar, 2011, pp. 128–145.

[15] David McGranahan and Timothy Wojan, “Recasting the Creative Class to Examine Growth Processes in Rural and Urban Counties,” Regional Studies 41 (2) (2007): 197–216.

[16] Есть одна весьма существенная оговорка: они исключили из рассмотрения данные о таких областям деятельности, как здравоохранение, образование и в определенной степени право, тем самым сократив численность креативного класса примерно на 40 процентов.

[17] Matthew Crawford, Shop Class as Soulcraft: An Inquiry into the Value of Work. New York: Penguin, 2009, p. 51.

[18] См. Kristina Bartsch, “The Employment Projections for 2008–2018,” Monthly Labor Review (November 2009): 3–10. В интернете доступно на сайте: www.bls.gov/opub/mlr/2009/11/art1full.pdf.

[19] Barbara Ehrenreich, Nickel and Dimed: On Not Getting By in America. New York: Henry Holt, 2001, 2011.

[20] В 2010 году годовая заработная плата представителей обслуживающего класса составляла в среднем 30 597 долларов, или 41 процент от общего объема заработной платы креативного класса.

[21] См. Hanna Rosin, “The End of Men,” Atlantic (July–August 2010), and online at www.theatlantic.com/magazine/archive/2010/07/the-end-of-men/8135/; and Catherine Rampell, “The Mancession,” New York Times, Economix Blog, August 10, 2009, and online at http://economix.blogs.nytimes.com/2009/08/10/the-mancession/.

[22] См.: Todd Gabe, Richard Florida, and Charlotta Mellander, “The Creative Class and the Crisis,” Martin Prosperity Institute Research Paper, September 2011.

[23] Stolarick and Currid-Halkett, “Creativity and the Crisis.”

[24] Scott Timberg, “The Creative Class Is a Lie,” Salon, at http://entertainment.salon.com/2011/10/01/creative_class_is_a_lie/?source=newsletter.

[25] См. Richard Florida, Charlotta, Mellander, and Karen King, “The Rise of Women in the Creative Class,” University of Toronto, Martin Prosperity Institute Research Report, October 2011; в интернете доступно на сайте: www.martinprosperity.org/research-and-publications/publication/women-in-the-creative-class. См. также “The Gender Wage Gap: 2009,” Institute for Women’s Policy Research, 2009. В интернете можно найти на сайте: http://www.in.gov/icw/files/IWPR_Wage_Gap_study.pdf.

[26] Самый небольшой разрыв в уровне заработной платы имеет место в сфере образования (8700 долларов), в таких областях, как искусство, дизайн, СМИ, индустрия развлечения и спорт (9400 долларов), а также в сфере биологических наук, естествознания и социологии (9800 долларов). Самый большой разрыв — в области управления (23 400 долларов), права (24 300 долларов) и здравоохранения (26 600 долларов); в области здравоохранения женщины составляют более 75 процентов служащих.

[27] См. Ronald Inglehart, “Globalization and Postmodern Values,” Washington Quarterly 23 (1) (Winter 2000): 215–228; The Silent Revolution: Changing Values and Political Styles in Advanced Industrial Society. Princeton: Princeton University Press, 1977; Culture Shift in Advanced Industrial Society. Princeton: Princeton University Press, 1990; Modernization and Postmodernization: Cultural, Economic and Political Change in Forty-Three Societies. Princeton: Princeton University Press, 1997; “Culture and Democracy,” in Lawrence Harrison and Samuel Huntington, eds., Culture Matters: How Values Shape Human Progress. New York: Basic Books, 2000, pp. 80–97.

[28] Эта тема рассматривается в моей книге: The Flight of the Creative Class. New York: Harper, 2007.

[29] См.: Charlotta Mellander, Richard Florida, and Jason Rentfrow, “The Creative Class, Post-Industrialism and the Happiness of Nations,” Cambridge Journal of Regions, Economy and Society (April 2011), в интернете: http://cjres.oxfordjournals.org/content/early/2011/04/05/cjres.rsr006.abstract

[30] Inglehart, “Globalization and Postmodern Values,” p. 225.

[31] Inglehart, “Culture and Democracy,” p. 84.

Глава 4

[1] Todd Gabe, “The Value of Creativity,” in David Emanuel Andersson, Ake Emanuel Andersson, and Charlotta Mellander, eds., Handbook of Creative Cities. Cheltenham, UK: Edward Elgar, 2011, pp. 128–145.

[2] Noreen Malone, “The Kids Are Actually Sort of All Right,” New York, October 16, 2011.

[3] William C. Taylor, “Eric Raymond on Work,” Fast Company (November 1999), p. 200. См. Также: Eric Raymond, The Cathedral and the Bazaar: Musings on Linux and Open Source by an Accidental Revolutionary. Sebastopol, CA: O’Reilly and Associates, 1999.

[4] Peter Drucker, “Beyond the Information Revolution,” Atlantic Monthly 284, October 4, 1999, pp. 47–57, quote from p. 57.

[5] Information Week, Annual Salary Survey, 2000 and 2001.

[6] Из личного интервью автора, лето 2000 года.

[7] Из личного интервью автора, зима 2000 года.

[8] Из личного интервью автора, весна 2000 года.

[9] См. Richard Lloyd, Neo-Bohemia: Art and Commerce in the Postindustrial City. New York: Routledge, 2006.

[10] Laurie Levesque, “Creating New Roles: Understanding Employee Behavior in High Tech Start-Ups,” Academy of Management, Washington, DC, August 2001; and “A Qualitative Study of Organizational Roles in High Tech Start-Up Firms,” Academy of Management, Toronto, 2000.

[11] См. Robert Merton, “Priorities in Scientific Discovery: A Chapter in the Sociology of Science,” American Sociological Review 22 (6) (1957): 635–659; The Sociology of Science. Chicago: University of Chicago Press, 1973.

[12] См. Partha Dasgupta and Paul David, “Information Disclosure and the Economics of Science and Technology,” in G. Feiwel, ed., Arrow and the Ascent of Modern Economic Theory. New York: New York University Press, 1987; “Toward a New Economics of Science,” Research Policy 23 (3) (May 1994): 487–521. См. также: Paula Stephan, “The Economics of Science,” Journal of Economic Literature 34 (1996): 1199–1235.

[13] Scott Stern, “Do Scientists Pay to Be Scientists?” Management Science 50 (6) (June 2004): 835–853.

[14] Raymond, The Cathedral and the Bazaar.

[15] Mihaly Csikszentmihalyi, Flow: The Psychology of Optimal Experience. NewYork: Harper, 1990 (издана на русском языке: Чиксентмихайи М. Поток. Психология оптимального переживания. М. : Альпина нон-фикшн, 2013).

[16] Nick Paumgarten, “There and Back Again,” New Yorker, April 16, 2007.

[17] Tom Rath and Jim Harter, Wellbeing: The Five Essential Elements. Washington, DC: Gallup, 2010.

[18] Официальные результаты опроса о заработной плате, проведенного InformationWeek в 2010 году среди специалистов в сфере страхования, можно найти здесь: www.4shared.com/get/i685EGSa/Information_Week_2010_Salary_S.html.

[19] Robert Fogel, The Fourth Great Awakening and the Future of Egalitarianism. Chicago: University of Chicago Press, 2000.

Глава 5

[1] Личные интервью и беседы автора, 2000–2001 годы.

[2] Richard Florida and Martin Kenney, The Breakthrough Illusion. New York: Basic Books, 1990.

[3] US Department of Labor, Bureau of Labor Statistics, Employee Tenure 2010, September 14, 2010, available online at www.bls.gov/news.release/tenure.nr0.htm.

[4] “The End of the Job,” Fortune (cover story), September 19, 1994.

[5] Alan Burton Jones, Knowledge Capitalism: Business, Work and Learning in the New Economy. Oxford: Oxford University Press, 1999, p. 48.

[6] Daniel Pink, Free Agent Nation: How America’s New Independent Workers Are Transforming the Way We Live. NewYork: WarnerBooks, 2001 (издана на русском языке: Пинк Д. Нация свободных агентов. М. : Секрет фирмы, 2005).

[7] Sara Horowitz, “The Freelance Surge Is the Industrial Revolution of Our Time,”Atlantic Online, September 1, 2001, at www.theatlantic.com/business/archive/2011/09/the-freelance-surge-is-the-industrial-revolution-of-our-time/244229/.

[8] Mickey Butts, “Let Freedom Ring,” рецензия на книгу Дэниела Пинка «Нация свободных агентов»: Dan Pink, Free Agent Nation: The Industry Standard, April 30, 2001, p. 77.

[9] См. Helen Jarvis and Andy C. Pratt, “Bringing It All Back Home: The Extensification and Overflowing’ of Work: The Case of San Francisco’s New Media Households,” Geoforum 37: 331–339.

[10] Ross Perlin, Intern Nations: How to Earn Nothing and Learn Little in the New Economy (London: Verso, 2011).

[11] William H. Whyte Jr., The Organization Man. New York: Simon and Schuster, 1956.

[12] Denise Rousseau, “The Idiosyncratic Deal: Flexibility Versus Fairness?” Organizational Dynamics 29 (4) (Spring 2001): 260–273; “The Boundaryless Human Resource Function: Building Agency and Community in the New Economic Era,” Organizational Dynamics 27 (4) (Spring 1999): 6–18; and Idiosyncratic Employment Arrangements: When Workers Bargain for Themselves. Armonk, NY: W. E. Sharpe, 2002.

[13] Rosemary Batt, Susan Christopherson, Ned Rightor, and Danielle Van Jaarsveld, Net Working: Work Patterns and Workforce Policies for the New Media Industry. Washington, DC: Economic Policy Institute, 2001.

[14] Jeffrey Pfeffer, цитата из рецензии на книгу Дэниела Пинка: Daniel Pink, “Not Holding a Job Is the New Work System,” New York Times, May 27, 2001. См. также Pfeffer, “Fighting the War for Talent Is Hazardous to Your Organization’s Health,” Organizational Dynamics 29 (4) (Spring 2001): 248–259.

[15] Jeremy Rifkin, The End of Work: The Decline of the Global Labor Force and the Dawn of the Post-Market Era. New York: Putnam, 1995; Stanley Aronowitz and Wil DeFazio, The Jobless Future: Sci-Tech and the Dogma of Work. Minneapolis: UniversityofMinnesotaPress, 1994. Второе, переработанное и дополненное, издание этой книги было опубликовано в 2010 году.

[16] Jill Andresky Fraser, White-Collar Sweatshop: The Deterioration of Work and Its Rewards in Corporate America. New York: W. W. Norton, 2001.

[17] Richard Sennett, The Corrosion of Character: The Personal Consequences of Work in the New Capitalism. NewYork: W. W. Norton, 1998 (издана на русском языке: Сеннет Р. Коррозия характера. М. : Фонд социально-прогностических исследований «Тренды», 2014).

[18] Gideon Kunda, Stephen R. Barley, and James A. Evans, “Why Do Contractors Contract? The Experience of Highly Skilled Technical Professionals in a Contingent Labor Market,” Industrial and Labor Relations Review, 2001.

[19] Stephen Barley, The New World of Work. London: British North American Committee, 1996. Лоуренс Фридман утверждает, что практически все основные экономические и социальные институты переходят к горизонтальной структуре; см.: TheHorizontalSociety. New Haven: Yale University Press, 1999.

[20] Joanne Ciulla, The Working Life: The Promise and Betrayal of Modern Work. New York: Times Books, 2000, p. 230.

[21] Batt et al., Net Working.

[22] Результаты опроса об удовлетворенности работой, который был проведен Lucent Technologies в феврале 2001 года с участием 262 специалистов по сетевым технологиям.

[23] Barbara Ehrenreich, Bait and Switch: The (Futile) Pursuit of the American Dream. New York: Holt, 2005.

[24] Sara Horowitz, Atlantic Online, September 1, 2001, “The Freelance Surge Is the Industrial Revolution of Our Time; статья доступна на сайте: www.theatlantic.com/business/archive/2011/09/the-freelance-surge-is-the-industrial-revolution-of-our-time/244229/.

Глава 6

[1] “Geek Chic,” Wall Street Journal, September 7, 2000.

[2] См., например: Scott Omellanuk, “Survival Strategies for the Casual Office,” Wall Street Journal, June 23, 2000.

[3] Stephanie Armour, “Companies Rethink Casual Clothes,” USA Today, June 27, 2000.

[4] Из личного интервью, зима 2001 года.

[5] Эти данные взяты из следующего источника: Lonnie Golden, “Flexible Work Schedules: What Are We Trading Off to Get Them?” Monthly Labor Review (March 2001): 50–67.

[6] Terrence McMenamin, “A Time to Work: Recent Trends in Shift Work and Flexible Schedules”, Monthly Labor Review (December 2007): 3–15, at www.bls.gov/opub/mlr/2007/12/art1full.pdf.

[7] См. Phillip Rones, Randy Ilg, and Jennifer Gardner, “Trends in Hours of Work Since the Mid–1970s,” Monthly Labor Review (April 1997): 3–14.

[8] Allison Arieff, “It’s Not About the Furniture: Cubicles, Continued,” New York Times, Opinionator Blog, August 22, 2011; http://opinionator.blogs.nytimes.com/2011/08/22/its-not-about-the-furniture-cubicles-continued/.

[9] Deborah Schoeneman, “Can Google Come Out to Play?” New York Times, December 31, 2006.

[10] Jane Jacobs, The Death and Life of Great American Cities. New York: Random House, 1961; цит. по: Modern Library Edition, p. 245.

[11] Thomas Allen, Managing the Flow of Technology. Cambridge: MIT Press, 1977.

[12] См. Claudia Deutsch, “New Economy: IBM and Steelcase Lay Out Their Vision of the Office of the Future,” New York Times, January 14, 2001.

[13] См. Malcolm Gladwell, “Designs for Working: Why Your Bosses Want to Turn Your Office into Greenwich Village,” New Yorker, December 8, 2000, pp. 60–70; цитаты взяты со страниц 62, 64–65. См. также Jeffrey Huang, “Future Space: A New Blueprint for Business Architecture,” Harvard Business Review (April 2001): 149–157.

[14] “John Seely Brown Interview,” by Michael Schrage, Wired, August 2000. См. также John Seely Brown and Paul Duguid, The Social Life of Information. Boston: Harvard Business School Press, 2001.

[15] William H. Whyte Jr., The Organization Man. New York: Simon and Schuster, 1956, p. 446.

[16] См. Richard Florida, “Science, Reputation and Organization,” Carnegie Mellon University, Pittsburgh, PA, неопубликованный рабочий доклад, January 2000. Scott Stern, “Do Scientists Pay to Be Scientists?” Management Science 50 (6) (June 2004): 835–853; Michelle Gittelman and Bruce Kogut, “Does Good Science Lead to Valuable Knowledge? Biotechnology Firms and the Evolutionary Logic of Citation Patterns,” Management Science 49 (4) (2003): 366–382.

[17] Richard Lloyd, Neo-Bohemia: Art and Commerce in the Postindustrial City. New York: Routledge, 2006.

[18] Arlie Russell Hochschild, The Time Bind: When Work Becomes Home and Home Becomes Work. New York: Henry Holt, 2000.

[19] Lydia Saad, “American Workers Generally Satisfied, but Indicate Their Jobs Leave Much to Be Desired,” Gallup News Service, September 3, 1999, at http://www.gallup.com/poll/3616/american-workers-generally-satisfied-indicate-their-jobs-leave.aspx.

[20] The Towers Perrin Talent Report: New Realities in Today’s Workplace. New York: Towers Perrin, 2001/

[21] См.: Peter Drucker, “Management’s New Paradigm,” Forbes 7, October 5, 1998, pp. 152–177.

[22] Michelle Conlin, “Job Security, No. Tall Latte, Yes,” Business Week, April 2, 2001, p. 63.

[23] См. Rick Levine, Christopher Locke, Doc Searls, and David Weinberger, The Cluetrain Manifesto: The End of Business as Usual. Cambridge: Perseus Books, 2000.

[24] Цит. по: Christine Canabou, “The Sun Sets on the Bohemian Workplace,” Fast Company, August 2001; http://www.fastcompany.com/64538/sun-sets-bohemian-workplace.

[25] Личные интервью и беседы с автором, 1999–2000 годы.

[26] Цит. по: “Danger: Toxic Company,” Fast Company, November 19, 1998, p. 152; см. также: Jeffrey Pfeffer, The Human Equation: Building Profits by Putting People First. Boston: Harvard Business School Press, 1998 (издана на русском языке: Пфеффер Дж. Формула успеха в бизнесе. На первом месте — люди. М. : Вильямс, 2006).

[27] Teresa Amabile and Steven Kramer, “Do Happier People Work Harder?” New York Times, September 3, 2011.

Глава 7

[1] Классические работы по этой теме: E. P. Thompson, “Time, Work-Discipline, and Industrial Capitalism,” Past and Present 88 (1967); David Landes, Revolution in Time: Clocks and the Making of the Modern World. Cambridge: Harvard University Press, 1983; Sebastian De Grazia, Of Time, Work and Leisure. New York: Twentieth Century Fund, 1962. См. также: Stephen Jay Gould, Time’s Arrow, Time’s Cycle: Myth and Metaphor in the Discovery of Geological Time. Cambridge: Harvard University Press, 1987; Stephen Hawking, A Brief History of Time: From the Big Bang to Black Holes. New York: Bantam Books, 1988; Robert Levine, A Geography of Time. New York: Basic Books, 1997; J. David Lewis and Andrew Wiegert, “The Structure and Meanings of Social Time,” Social Forces 60 (2) (December 1981); Frank Dubinskas, ed., Making Time: Ethnographies of High-Tech Organizations. Philadelphia: Temple University Press, 1988. Joanne Ciulla, The Working Life: The Promise and Betrayal of Modern Work. New York: Times Books, 2000, provides a very good overview of these concepts.

[2] John Robinson and Geoffrey Godbey, Time for Life: The Surprising Ways Americans Use Their Time, 2nd ed. University Park: Pennsylvania State University Press, 1997.

[3] John Robinson and Geoffrey Godbey, Time for Life: The Surprising Ways Americans Use Their Time. Глава 16, “Perceptions of Time Pressure,” pp. 229–240.

[4] John Robinson and Geoffrey Godbey, Time for Life: The Surprising Ways Americans Use Their Time, с. xvi.

[5] July 20, 2011, “In US, 3 in 10 Working Adults Are Strapped for Time,” at http://www.gallup.com/poll/148583/Working-Adults-Strapped-Time.aspx?utm_source=alert&utm_medium=email&utm_campaign=syndication&utm_content=morelink&utm_term=Wellbeing.

[6] Paul Romer, “Time: It Really Is Money,” Information Week, September 11, 2001. Классическое исследование о проблемах распределения времени представлено в работе GaryBecker, “ATheoryoftheAllocationofTime,”EconomicJournal (75) (1965): 493–517. См. также: Stephan Linder, The Harried Leisure Class. New York: Columbia University Press, 1970.

[7] US Census Bureau, “Median Age at First Marriage, 1890–2010,” at www.infoplease.com/ipa/A0005061.html.

[8] “Barely Half of US Adults Are Married—a Record Trend,” Pew Research Center, Social and Demographic Trends, December 12, 2011, http://www.pewsocialtrends.org/2011/12/14/barely-half-of-u-s-adults-are-married-a-record-low/.

[9] Robinson and Godbey, Time for Life, p. 44.

Глава 8

[1] Janelle Brown, “A Poster Child for Internet Idiocy,” Salon.com, August 1, 2001, at http://www.salon.com/2000/08/01/dotcomguy/.

[2] Joseph Pine III and James H. Gilmore, The Experience Economy: Work Is Theatre and Every Business a Stage. Boston: Harvard Business School Press, 1999, pp. 2, 11 (издана на русском языке: Пайн II Б., Гилмор Дж. Экономика впечатлений. Работа — это театр, а каждый бизнес — сцена. М. : Вильямс, 2005).

[3] Carl Rogers, “Toward a Theory of Creativity,” in On Becoming a Person: A Therapist’s View of Psychotherapy. Boston: HoughtonMifflin, 1961, pp. 352–354 (издана на русском языке: Роджерс К. Становление личности. Взгляд на психотерапию. М. : Эксмо-Пресс, 2001).

[4] Andy Sheehan, Chasing the Hawk. New York: Delacorte, 2001.

[5] Cited in Joan Raymond, “Happy Trails: America’s Affinity for the Great Outdoors,”American Demographics (August 2000): 1–4.

[6] US Bureau of Economic Analysis, National Income and Product Accounts, http://www.bea.gov/iTable/iTable.cfm?ReqID=9&step=1#reqid=9&step=3&isuri=1&903=63.

[7] Bear Stearns, America at Leisure, p. 33; 2009 данные из пресс-релиза IHRSA.

[8] Kris Hudson, “Gyms Working Out for Landlords,” Wall Street Journal, September 7, 2011.

[9] John Robinson and Geoffrey Godbey, Time for Life: The Surprising Ways Americans Use Time, 2nd ed. University Park: Pennsylvania State University Press, 1999.

[10] Бюро кредитных историй Equifax составляет справочник Lifestyle Market Analyst на основании 15,3 миллиона анкет, информация из которых взвешивается и классифицируется в соответствии с демографическими данными Бюро переписи населения США и компании Claritas. Рейтинг видов деятельности по различным демографическим группам и категориям дохода, а также по географическим регионам, составляется на основании индекса образа жизни. Значение 100 для этого индекса считается средним по стране, следовательно, при значении индекса больше 100 он превышает средний показатель по стране, а если меньше 100, то он ниже среднего показателя по стране.

[11] Bureau of Labor Statistics, Spotlight on Statistics: Sports and Exercise, May 2008, www.bls.gov/spotlight/2008/sports/.

[12] Личные интервью автора, зима 2000 года.

[13] Личные интервью автора, весна 2000 года.

[14] Paul Fussell, Class: A Guide Through the American Status System. New York: Summit, 1983, p. 115.

[15] “The American Fitness Index, 2011”, www.americanfitnessindex.org/docs/reports/2011_afi_report_final.pdf

[16] Mark Banks, “Fit and Working Again? The Instrumental Leisure of the Creative Class,” Journal of Environment and Planning (2009), p. 668–681. См. также: Richard Lloyd, Neo-Bohemia: Art and Commerce in the Postindustrial City. New York: Routledge, 2006.

[17] Shirley S. Wang, “Coffee Break? Walk in the Park? Why Unwinding Is Hard,” Wall Street Journal, August 31, 2011.

[18] David Byrne, Bicycle Diaries (New York: Viking, 2009), p. 2 (издана на русском языке: Бирн Д. Записки велосипедиста. СПб : Амфора, 2013).

[19] Существует много книг по этой теме, например: Nicholas Fyfe, ed., Images of the Street: Planning, Identity and Control in Public Space. New York: Routledge, 1998; Tracy Skelton and Gil Valentine, eds., Cool Spaces: Geographies of Youth Cultures. New York: Routledge, 1998. См. также: Janine Lopiano-Misdom and Joanne De Luca, Street Trends: How Today’s Alternative Youth Cultures Are Creating Tomorrow’s Mainstream Markets. New York: HarperBusiness, 1997)

[20] Ben Malbon, Clubbing: Dancing, Ecstasy, Vitality (Critical Geographies). New York: Routledge, 1999, p. 174.

[21] Joseph Yi and Daniel Silver, “God, Yoga and Kareate: Local Amenities and Pathways to Diversity; of Toronto, Rotman School of Management, Martin Prosperity Institute Working Paper Series, 2011. В интернете: http://research.martinprosperity.org/2012/01/god-yoga-and-karate/.

[22] См. Thomas Frank, One Market Under God: Extreme Capitalism, Market Populism, and the End of Economic Development. New York: Doubleday, 2001; The Conquest of Cool: Business Culture, Counterculture, and the Rise of Hip Consumerism. Chicago: University of Chicago Press, 1997.

[23] Malbon, Clubbing, p. 55.

[24] Kara Swisher, “How Kitchen Fixes Can Add Up Fast,” Wall Street Journal, August 7, 2001.

Глава 9

[1] Max Weber, The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism. London: Routledge, 1992 [orig. 1921] (издана на русском языке: Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. М. : Центр гуманитарных инициатив, 2013).

[2] См., например: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены» (К римлянам, 13:1). «Рабов [увещевай] повиноваться своим господам, угождать им во всем, не прекословить» (К Титу, 2:9). «Напоминай им повиноваться и покоряться начальству и властям, быть готовыми на всякое доброе дело» (К Титу, 3:1).

[3] Cesar Grana, Bohemian Versus Bourgeois. New York: Basic Books, 1964. Впоследствии было опубликовано расширенное издание книги: Modernity and Its Discontents: French Society and the French Man of Letters in the Nineteenth Century. New York: Harper Torchbooks, 1967.

[4] Georg Lukas, History and Class Consciousness, trans. Rodney Livingstone Cambridge: MIT Press, 1971; Antonio Gramsci, Prison Notebooks: Selections, ed. and trans. Quintin Hoare. New York: Geoffrey N. Smith International Publishers Company, 1971.

[5] Grana, Modernity and Its Discontents, p. 169.

[6] Grana, of course, has Paris covered. On Greenwich Village, см. классическое исследование: Carolyn Ware, Greenwich Village, 1920–1930. Berkeley: University of California Press, 1963 [orig. 1935].

[7] Grana, Modernity and Its Discontents, p. 208.

[8] Daniel Bell, The Coming of Post-Industrial Society. New York: Basic Books, 1973.

[9] Daniel Bell, The Coming of Post-Industrial Society. New York: Basic Books, 1973, с. 13.

[10] Классической работой о нарциссизме в нашем обществе по-прежнему остается книга: Christopher Lasch, The Culture of Narcissism: American Life in an Age of Diminishing Expectations. New York: W. W. Norton, 1979.

[11] Bell, The Cultural Contradictions of Capitalism. New York: Basic Books, 1976, pp. xxiv–xxv. Курсив в оригинале.

[12] Bell, The Cultural Contradictions of Capitalism. New York: Basic Books, 1976, с. 21–22.

[13] David Brooks, Bobos in Paradise: The New Upper Class and How They Got There. New York: Simon and Schuster, 2001.

[14] David Brooks, Bobos in Paradise: The New Upper Class and How They Got There. New York: Simon and Schuster, 2001.

[15] David Brooks, “The Organization Kid,” Atlantic 287 (4) (April 2001): 40–54.

[16] David Brooks, “The Organization Kid,” Atlantic 287 (4) (April 2001): 40–54, с. 54.

[17] Комплексный консервативный анализ 1960-х годов можно найти здесь: Roger Kimball, The Long March: How the Culture Revolution Changed America. San Francisco: Encounter Books, 2000.

[18] Существует огромное количество книг о субкультурах; см., например: Dick Hebidge, Subculture: TheMeaningofStyle. London: Methuen, 1979; Ken Gelder and Sarah Thornton, eds., The Subcultures Reader. London: Routledge, 1997.

[19] Tom Frank, One Market Under God: Extreme Capitalism, Market Populism, and the End of Economic Development. New York: Doubleday, 2001; The Conquest of Cool: Business Culture, Counterculture, and the Rise of Hip Consumerism. Chicago: University of Chicago Press, 1997. См. также: Kalle Lasn, Culture Jam: The Uncooling of America. New York: Eagle Brook/William and Morrow, 1999.

[20] См. Greil Marcus, Mystery Train: Images of America in Rock’n’Roll Music. New York: Penguin, 1975; Lipstick Traces; A Secret History of the Twentieth Century. Cambridge: Harvard University Press, 1989; Double Trouble: Bill Clinton and Elvis Presley in a Land of No Alternatives. New York: Henry Holt, 2000.

[21] John Seabrook, Nobrow: The Culture of Marketing, the Marketing of Culture. New York: AlfredKnopf, 2000. Издана на русском языке: Сибрук Дж. Nobrow. Культура маркетинга. Маркетинг культуры. М. : Ад Маргинем, 2013)ю

[22] О клубе Homebrew можно прочитать здесь: Paul Freiberger and Michael Swaine, Fire in the Valley: The Making of the Personal Computer. Berkeley: Osborne/McGraw Hill, 1984 (издана на русском языке: Фрейбергер П., Свейн М. Пожар в Долине: история создания персональных компьютеров. М. : Группа Дарнэл, 2000). См. также: John Markoff, “A Strange Brew’s Buzz Lingers in Silicon Valley,” New York Times,March 26, 2000.

[23] Личное интервью автора и Мартина Кенни, март 1987 года.

[24] См. Kevin Gray, “Paul Allen: Revenge of the Nerd,” Details (October 2000): 256—263; Sam Howe Verhovek, “He’s Turning Seattle into His Kind of Town,” New York Times (online version), May 17, 2000; Neil Strauss, “Making a Museum out of Music,”New York Times, June 26, 2000.

[25] Из песни Джими Хендрикса «If 6 Was 9» («Если шестерка станет девяткой»), 1967 год.

[26] См. Harvey Blume, “Geek Studies,” Atlantic Unbound, July 13, 2000; Two Geeks on Their Way to Byzantium: An Interview with Richard Powers,” Atlantic Unbound, June 28, 2000; Scott Stossel, “Soul of the New Economy,” Atlantic Unbound, June 8, 2000. В интернете: www.theatlantic.com.

[27] Jon Katz, Geeks: How Two Lost Boys Rode the Internet out of Idaho. NewYork: Villard, 2000.

[28] Визит и личное интервью автора, осень 2001 года.

Глава 10

[1] С учетом различий в стоимости жизни средняя заработная плата IT-специалистов в Остине составляла в 2001 году 65 310 долларов, тогда как в Сан-Франциско — 47 173 доллара (по данным опроса Information Week о заработной плате).

[2] См.: Thomas Friedman, The World Is Flat. New York: Farrar, StrausandGiroux, 2005 (издана на русском языке: Фридман Т. Плоский мир. Краткая история XXI века. М. : АСТ, 2014). См. также: Edward E. Leamer, “A Flat World, a Level Playing Field, a Small World After All or None of the Above? Рецензия на книгу Thomas L. Friedman, The World Is Flat,” Journal of Economic Literature 45 (1) (2007): 83–126.

[3] Первоначальная статья: Frances Cairncross, “The Death of Distance,” Economist 336 (7934), September 30, 1995. Впоследствии Френсис Кернкросс опубликовала книгу с тем же названием: The DeathofDistance. Boston: Harvard Business School Press, 2001 [first ed., 1997]. См. также статью: “Conquest of Location,” Economist, October 7, 1999.

[4] Richard Florida, “The World Is Spiky,” Atlantic (October 2005); Who’s Your City? How the Creative Economy Is Making Where to Live the Most Important Decision of Your Life. NewYork: BasicBooks, 2008 (издана на русском языке: Флорида Р. Кто твой город? Креативная экономика и выбор места жительства. М. : StrelkaPress, 2014).

[5] “Q&A with Michael Porter,” Business Week, August 21, 2006, www.businessweek.com/magazine/content/06_34/b3998460.htm.

[6] К числу классических работ по этой теме относятся следующие книги: Robert Park, E. Burgess, andR. McKenzie, TheCity. Chicago: University of Chicago Press, 1925; Jane Jacobs, The Death and Life of Great American Cities. New York: Random House, 1961; The Economy of Cities. New York: Random House, 1969 (издана на русском языке: Джейкобс Дж. Экономика городов. М. : Культурное наследие, 2008); CitiesandtheWealthofNations. NewYork: RandomHouse, 1984 (издана на русском языке: Города и богатство наций: Принципы экономической жизни. М. : Культурное наследие, 2009); Wilbur Thompson, A Preface to Urban Economics. Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 1965; Edwin Ullman, “Regional Development and the Geography of Concentration,” Papers and Proceedings of the Regional Science Association 4 (1958): 179–198.

[7] Alfred Marshall, Principles of Economics. New York: Cosimo Classics, 2006 [originaled 1890] (издана на русском языке: Маршалл А. Принципы экономической науки. М. : Генеральный директор, 2010).

[8] Существует много работ по теме экономии от агломерации; вот самые последние из них: Maryann Feldman, “Location and Innovation: The New Economic Geography of Innovation, Spillovers, and Agglomeration,” in Gordon Clark, Meric Gertler, and Maryann Feldman, eds., The Oxford Handbook of Economic Geography. New York: Oxford University Press, 2003, pp. 373–394; Adam Jaffe, “Real Effects of Academic Research,” American Economic Review 79 (5) (1989): 957–970; David Audretsch and Maryann Feldman, “R&D Spillovers and the Geography of Innovation and Production,”American Economic Review 86 (3) (1996): 630–640; David Audretsch, “Agglomeration and the Location of Innovative Activity,” Oxford Review of Economic Policy 14 (2) (1998): 18–30.

[9] Adam Smith, The Wealth of Nations. New York: Bantam, 2003 [first ed., 1776]. David Ricardo, Principles of Political Economy and Taxation. New York: Cosimo Classics, 2006 [first ed., 1817] (издана на русском языке: Риккардо Д. Начала политической экономии и налогового обложения. М. : Эксмо, 2007).

[10] Jacobs, The Economy of Cities. New York: Random House, 1969; Cities and the Wealth of Nations. New York: Random House, 1984.

[11] Цит. по: Bill Steigerwald, “City Views: Urban Studies Legend Jane Jacobs on Gentrification, the New Urbanism, and Her Legacy,” Reason (June 2001). Retrieved January 9, 2012 from http://reason.com/archives/2001/06/01/city-views/singlepage.

[12] Robert Lucas Jr., “On the Mechanics of Economic Development” Journal of Monetary Economics 22 (1988): 38–39.

[13] Richard Florida and Scott Jackson, “Sonic City: The Evolving Economic Geography of the Music Industry,” Journal of Planning Education and Research 29 (3) (2010): 310–321; Richard Florida, Charlotta Mellander, and Kevin Stolarick, “From Music Scenes to Music Clusters: The Economic Geography of Music in the U.S., 1970–2000,” Environment and Planning A 42 (4) (2010): 785–804; Richard Florida, Charlotta Mellander, and Kevin Stolarick, “Geographies of Scope: An Empirical Analysis of Entertainment, 1970–2000,”Journal of Economic Geography 1 (2011): 1–22.

[14] Edward Glaeser, Triumph of the City. NewYork: Penguin 2011 (издана на русском языке: Глейзер Э. Триумф города. Как наше величайшее изобретение делает нас богаче, умнее, экологичнее, здоровее и счастливее. М. : Издательство Института Гайдара, 2014).

[15] См.: Robert Barro, “Economic Growth in a Cross Section of Countries,” Quarterly Journal of Economics 106 (2) (1991): 407–443; Determinants of Economic Growth: A Cross-Country Empirical Study. Cambridge: MIT Press, 1997. See Edward Glaeser, “Are Cities Dying?” Journal of Economic Perspectives 12 (1998): 139–160. В последнее время опубликовано много работ о человеческом капитале, в том числе следующие: Glaeser, “The New Economics of Urban and Regional Growth,” in Clark, Gertler, and Feldman, eds., The Oxford Handbook of Economic Geography, pp. 83–98; James E. Rauch, “Productivity Gains from Geographic Concentrations of Human Capital: Evidence from Cities,” Journal of Urban Economics 34 (1993): 380–400; Curtis Simon, “Human Capital and Metropolitan Employment Growth,” Journal of Urban Economics 43 (1998): 223–243; Curtis Simon and Clark Nardinelli, “The Talk of the Town: Human Capital, Information and the Growth of English Cities, 1861–1961,” Explorations in Economic History 33 (3) (1996): 384–413. Всесторонний анализ этой темы можно найти здесь: Vijay K. Mathur, “Human Capital-Based Strategy for Regional Economic Development,” Economic Development Quarterly 13 (3) (1999): 203–216.

[16] Spencer Glendon, “Urban Life Cycles”— неопубликованный рабочий доклад, факультет экономики, Гарвардский университет, ноябрь 1998 года.

[17] Geoffrey West, Luis Bettencourt, Jose Lobo, Dirk Helbing, and Christian Kuehnert, “Growth, Innovation, Scaling and the Pace of Life in Cities,” Proceedings of the National Academy of Sciences 104 (17), April 24, 2007, pp. 7301–7306.

[18] George Zipf, Human Behavior and the Principle of Least Effort. New York: Addison–Wesley, 1949. Впоследствии лауреат Нобелевской премии Герберт Саймон развил первые выводы Ципфа; см.: Herbert Simon, “On a Class of Skew Distribution Functions,”Biometrika 42 (1955): 425–440.

[19] Masahisa Fujita, Paul Krugman, and Anthony J. Venables, The Spatial Economy: Cities, Regions and International Trade. Cambridge: MIT Press, 1999, pp. 216–225.

[20] Robert Axtell and Richard Florida, “Emergent Cities: A Microeconomic Explanation,”Brookings Institution, Washington, DC, April 2001.

[21] Ake Andersson, “Creative People Need Creative Cities,” in David Emanuel Andersson, Ake Emanuel Andersson, and Charlotta Mellander, eds., Handbook of Creative Cities. Cheltenham, UK: Edward Elgar, 2011, pp. 14–55. См. также: Peter Hall, Cities in Civilization. New York: Pantheon, 1998. Charles Landry, The Creative City: A Toolkit for Urban Innovators. London: Earthscan, 2000.

[22] См., например: Peter J. Richerson, Peter J. Boyd, and Robert. L. Bettinger, “Cultural Innovations and Demographic Change,” Human Biology 81 (2–3) (2009): 211–235; Stephen Shennan, “Evolutionary Demography and the Population History of the European Early Neolithic,” Human Biology 81 (2—3) (2009): 339–355; 24.

[23] Robert Park, E. Burgess, and R. McKenzie, The City. Chicago: University of Chicago Press, 1925. Quotes are from p. 40.

[24] Carolyn Ware, Greenwich Village, 1920–1930. Berkeley: University of California Press, 1963 [orig. 1935], pp. 5, 37.

[25] Dean Keith Simonton, “Big-C Creativity in the Big City,” in Andersson, Andersson, and Mellander, eds., Handbook of Creative Cities, pp. 72–84.

Глава 11

[1] Коэффициенты корреляции таковы: объем производства на душу населения имеет положительную корреляцию с долей специалистов в области бизнеса (0,61), науки и технологий (0,56) и работников творческих профессий (0,53), но отрицательную корреляцию с долей работников здравоохранения и образования (–0,31). Уровень заработной платы тоже имеет положительную корреляцию с долей специалистов в области бизнеса (0,64), науки и технологий (0,53) и особенно работников творческих профессий (0,71), но в то же время отрицательную корреляцию с долей работников здравоохранения и образования (–0,12). Та же закономерность сохраняется и в случае уровня доходов: он имеет положительную корреляцию с долей специалистов в области бизнеса (0,59), науки и технологий (0,54) и работников творческих профессий (0,53), но отрицательную корреляцию с долей работников здравоохранения и образования (–0,28). См.: Richard Florida, Charlotta Mellander, and Kevin Stolarick,” Inside the Black Box of Regional Development,” Journal of Economic Geography 8 (2008): 615–649.

[2] Todd Gabe and Jason Abel, “Agglomeration of Knowledge,” Urban Studies 48 (7) (2011): 1353–1371.

[3] Todd Gabe, “The Value of Creativity,” in David Emanuel Andersson, Ake Emanuel Andersson, and Charlotta Mellander, eds., Handbook of Creative Cities. Cheltenham, UK: Edward Elgar, 2011, pp.128–145.

[4] Информацию можно получить здесь: www.onetonline.org/.

[5] См., например: Peter Drucker, Post-Capitalist Society. New York: HarperCollins, 1993); Daniel Bell, The Coming of Post-Industrial Society: A Venture in Social Forecasting. New York: Basic Books, 1973; Richard Herrnstein and Charles Murray, The Bell Curve: Intelligence and Class Structure in American Life. New York: Free Press, 1994; Robert Reich, The Work of Nations: Preparing Ourselves for 21st Century Capitalism. New York: Alfred A. Knopf, 1992.

[6] Краткий обзор этого направления исследований я привожу в статье: “Where the Skills Are,” Atlantic (October 2011), на сайте www.theatlantic.com/magazine/archive/2011/10/where-the-skills-are/8628/, а также “Rise of the Social City,” TheAtlanticCities.com, September 15, 2011, на сайте www.theatlanticcities.com/jobs-and-economy/2011/09/rise-social-city/140/). См. также: Marigee Bacolod, Bernardo Blum, and William Strange,” Skills in the City,” Journal of Urban Economics 65 (2009): 136–153; Allen J, Scott, “Human Capital Resources and Requirements Across the Metropolitan Hierarchy of the USA,” Journal of Economic Geography 9 (2009): 207–226; Richard Florida, Charlotta Mellander, Kevin Stolarick, Adrienne Ross, “Cities, Skills, and Wages,” Journal of Economic Geography (May 2011), на сайте http://joeg.oxfordjournals.org/content/early/2011/07/13/jeg.lbr017.short?rss=1&ssource=mfr.

[7] Коэффициент корреляции между городскими агломерациями, в которых присутствуют креативный и рабочий классы, составлял в первом издании книги −0,52. В 2010 году его значение увеличилось до −0,59.

Глава 12

[1] См.: Joseph Schumpeter, “The Process of Creative Destruction,” chap. 7 in Capitalism, Socialism and Democracy. New York: HarperandBrothers, 1942, pp. 81–86. (Глава 7, «Процесс созидательного разрушения», Шумпетер Й. Капитализм, социализм и демократия». М. : Экономика, 1995); TheTheoryofEconomicDevelopment, trans. R. Opie. Cambridge: HarvardUniversityPress, 1934 (издана на русском языке: Шумпетер Й. Теория экономического развития. Капитализм, социализм и демократия». М. : Эксмо, 2007); Robert Solow, “A Contribution to the Theory of Economic Growth,” Quarterly Journal of Economics 70 (1956): 65–94.

[2] Коэффициенты корреляции по креативному классу таковы: индекс специализации в сфере высоких технологий — 0,46, количество патентов на душу населения — 0,56, среднегодовой темп увеличения количества патентов — 0,35 и общий индекс технологий — 0,65; по рабочему классу: индекс специализации в сфере высоких технологий составляет −0,23, количество патентов на душу населения −0,26, среднегодовой темп увеличения количества патентов −0,22, а общий индекс технологий −0,36.

[3] См.: Richard Florida, “The New Geography of American Innovation,” TheAtlantic.com, July 16, 2009, at www.theatlantic.com/national/archive/2009/07/the-new-geography-of-american-innovation/20574/.

[4] John M. Quigley, “Urban Diversity and Economic Growth,” Journal of Economic Perspectives 12 (2) (Spring 1998): 127–138.

[5] См.: Jane Jacobs, The Death and Life of Great American Cities. New York: Random House, 1961; The Economy of Cities. New York: Random House, 1969; Cities and the Wealth of Nations. New York: Random House, 1984. См. также: Ake Andersson, “Creativity and Regional Development,” Papers of the Regional Science Association 56 (1985): 5—20; Pierre Desrochers, “Local Diversity, Human Creativity, and Technological Innovation,”Growth and Change 32 (2001): 369–394

[6] См.: Ronald Inglehart, Culture Shifts in Advanced Industrial Society. Princeton: Princeton University Press, 1989 and Modernization and Post-Modernization.Princeton: Princeton University Press, 1997. Inglehart and Wayne Baker, “Modernization, Cultural Change and the Persistence of Traditional Values,” American Sociological Review 65 (2000): 19–51. Inglehart and Pippa Norris, Rising Tide: Gender Equality and Cultural Change Around the World. New York and Cambridge: Cambridge University Press, 2003. Inglehart and Christian Welzel, Modernization, Cultural Change and Democracy: The Human Development Sequence. New York and Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

[7] Scott Page, The Difference: How the Power of Diversity Creates Better Groups, Firms, Schools, and Societies. Princeton: Princeton University Press, 2007.

[8] Matthew Hall, Audrey Singer, Gordon F. De Jong, and Deborah Roempke Graefe, “The Geography of Immigrant Skills,” Brookings Institute, June 2011.

[9] Giovanni Peri, “Immigration and Cities,” Vox.eu, November 20, 2007, веб-сайт http://www.voxeu.org/index.php?q=node/734. См. также: Gianmarco Ottaviano and Giovanni Peri, “The Effects of Immigration on U.S. Wages and Rents: A General Equilibrium Approach,” CEPR Discussion Paper No. 6551, 2007; “The Economic Value of Cultural Diversity: Evidence from U.S. Cities,” Journal of Economic Geography 6 (1) (2006): 9–44; and “Cities and Cultures,” Journal of Urban Economics 58 (2) (2005): 304–307.

[10] Daniel Black, Gary Gates, Seth Sanders, and Lowell Taylor, “Demographics of the Gay and Lesbian Population in the United States: Evidence from Available Systematic Data Sources,” Demography 37 (2) (May 2000): 139–154.

[11] Эти данные касаются только однополых пар, не состоящих в браке, и не охватывают тех, кто не поддерживает таких отношений. Кроме того, Блэк и его коллеги отмечают, что данные за 1990 год охватывают только 35 процентов от общей численности однополых пар геев и лесбиянок. Там же.

[12] Коэффициент корреляции Пирсона между гей-индексом за 1990 год и индексом высоких технологий составлял 0,57, а в случае гей-индекса за 2000 год — 0,48. Уровень значимости этих коэффициентов составляет 0,001. Коэффициент корреляции Пирсона между гей-индексом за 1990 год и развитием технологий составил 0,17, а в случае гей-индекса за 2000 год — 0,16. В этом случае уровень значимости этих коэффициентов также составляет 0,001.

[13] Показатели увеличения объема производства в сфере высоких технологий по городским агломерациям за 1990–1998 годы зависят от объема производства за тот же период в целом по стране.

[14] Коэффициент корреляции между гей-индексом и регионами с высокой концентрацией креативного класса составлял 0,40 в 1990 году и 0,27 в 2000 году (оба показателя значимые), тогда как корреляция между центрами сосредоточения рабочего класса и гей-индексом составляла −0,30 в 1990 году и – 0,26 в 2000 году.

[15] Bill Bishop, “Technology and Tolerance: Austin Hallmarks,” Austin American-Statesman, June 25, 2000.

[16] Terry Clark, “Urban Amenities: Lakes, Opera and Juice Bars: Do They Drive Development?”in The City as an Entertainment Machine, vol. 9 of Research in Urban Policy. Oxford: Elsevier, 2003, pp. 103–140.

[17] Paul Gottlieb, “Amenity-Oriented Firm Location,”неопубликованная докторская диссертация, Princeton University, The Woodrow Wilson School, January 1994; “Residential Amenities, Firm Location and Economic Development,” Urban Studies 32 (1995), pp. 1413–1436.

[18] Dora Costa and Matthew E. Kahn, “Power Couples: Changes in the Locational Choice of the College Educated, 1940–1990,” Quarterly Journal of Economics 115 (4) (2000): 1287–1315.

[19] Edward L. Glaeser, Jed Kolko, and Albert Saiz, “Consumer City,” Journal of Economic Geography 1 (2001): 27–50.

[20] “The Geography of Cool,” Economist, April 15, 2000.

[21] Значения коэффициентов корреляции индекса богемы таковы: с индустрией высоких технологий — 0,38, с ростом численности населения — 0,28, с повышением уровня занятости — 0,23. Уровень значимости всех этих коэффициентов — 0,001.

[22] Один только индекс богемы объяснил почти 38 процентов случаев концентрации индустрии высоких технологий. На этот индекс в совокупности с индексом таланта приходится почти 60 процентов случаев концентрации индустрии высоких технологий.

[23] Richard Florida and Charlotta Mellander, “There Goes the Metro: How and Why Artists, Bohemians and Gays Affect Housing Values,” Journal of Economic Geography 10 (2) (2010): 167–188.

[24] Jennifer Roback, “Wages, Rents, and the Quality of Life,” Journal of Political Economy 90 (6) (1982): 1257–1278.

[25] См. Glaeser, Kolko, and Saiz, “Consumer City,” pp. 27–50.

[26] Maya Roney, “Bohemian Today, High Rent Tomorrow,” Business Week, February 26, 2007, at www.businessweek.com/bwdaily/dnflash/content/feb2007/db20070226_1494 27.htm.

[27] Florida and Mellander, “There Goes the Metro,” pp. 167–188.

[28] Наличие столь сильной взаимосвязи между концентрацией гомосексуалистов и высокими технологиями подняло вопрос о преобладании геев и лесбиянок в этой отрасли. Если на этих людей приходится достаточно большая доля работников индустрии высоких технологий, то высокую концентрацию геев в регионе можно объяснить присутствием большого количества компаний, занимающихся высокими технологиями. Для того чтобы проверить истинность этого предположения, Гейтс проанализировал данные переписи населения за 1990 год на предмет представленности геев и лесбиянок в некоторых секторах индустрии высоких технологий. Оказалось, что среди гомосексуалистов ученых и инженеров в 1,3 раза больше, чем среди населения в целом. Лесбиянки представлены в этих профессиях так же, как и остальные люди. В совокупности геи и лесбиянки в 1,2 раза чаще становились учеными и инженерами, чем население в целом. Отчасти корреляцию между высокой концентрацией гомосексуалистов в регионе и развитием высоких технологий можно объяснить их преобладанием в этой отрасли, однако экономический рост трудно отнести на счет высокой представленности этих групп в компаниях, занимающихся высокими технологиями. Сделать такой вывод означало бы предположить, что геи и лесбиянки в среднем более продуктивны и в большей степени обладают предпринимательскими способностями по сравнению с гетеросексуальными коллегами.

[29] Коэффициент корреляции между индексом CDI и развитием высоких технологий составлял 0,475. Коэффициент ранговой корреляции Спирмена между индексом специализации в сфере высоких технологий, который рассчитывает Институт Милкена, и индексом CDI, составлял 0,63.

[30] См. Meric Gertler, Richard Florida, Gary Gates, and Tara Vinodrai, “Competing on Creativity,” Report for the Ontario Ministry of Enterprise, Opportunity and Innovation, November 2002.

[31] Коэффициенты корреляции по индексу толерантности таковы: индекс специализации в сфере высоких технологий — 0,48, количество патентов на душу населения — 0,31, креативный класс — 0,42, уровень дохода — 0,45, стоимость жилья — 0,62, благополучие — 0,36. Напротив, между индексом толерантности и рабочим классом имеет место отрицательная корреляция с коэффициентом −0,46.

[32] Jason Rentfrow,” The Open City” in David Emanuel Andersson, Ake Emanuel Andersson, and Charlotta Mellander, eds., Handbook of Creative Cities. Cheltenham, UK: Edward Elgar, 2011, pp. 117–127.

[33] Открытость опыту имеет положительную корреляцию с креативным классом (0,20), человеческим капиталом (0,29), индексом богемы (0,25), индустрией высоких технологий (0,31), иммигрантами (0,43) и гей-индексом (0,58), но отрицательную корреляцию с рабочим классом (−0,31).

[34] Рентфроу обнаружил наличие положительной корреляции между открытостью опыту и количеством людей, имеющих высшее образование (0,29), количеством людей с ученой степенью (0,32), индустрией высоких технологий (0,46), средним доходом (0,34), индексом богемы (0,27), процентом родившихся за рубежом (0,43) и гей-индексом (0,69). Когда он рассчитал частную корреляцию по такому показателю, как человеческий капитал, корреляция с индустрией высоких технологий (0,36), процентом родившихся за рубежом (0,39) и гей-индексом (0,65) тоже оказалась положительной и значимой.

[35] См. Robert Cushing, “Creative Capital, Diversity and Urban Growth,” unpublished manuscript, Austin, Texas, December 2001. My team and I collaborated a bit with Cushing on subsequent projects in the early 2000s.

[36] Steven Malanga, “The Curse of the Creative Class,” City Journal (Winter 2004), at www.city-journal.org/html/14_1_the_curse.html.

[37] См. Richard Florida, “The Great Creative Class Debate,” Next American City 5 (July 2004) and Flight of the Creative Class. New York: HarperCollins, 2005.

[38] О солнце, навыках и разрастании городов см.: Christopher Shea, “Road to Riches,” Boston Globe, March 1, 2004. О температуре воздуха см.: Glaeser, “Revenge of the Rustbelt, “New York Times, Economix blog, February 3, 2009, http://economix.blogs.nytimes.com/2009/02/03/revenge-of-the-rust-belt/. Однако по результатам исследования, проведенного в 2007 году, автор пришел к такому выводу: «По всей вероятности, развитие Солнечного пояса не имеет отношения к солнцу». Glaeser and Kristina Tobio, “The Rise of the Sunbelt,” NBER Working Paper No. 13071, 2007, www.nber.org/papers/w13071.pdf.

[39] Paul Gottlieb, Growth Without Growth: An Alternative Economic Development Goal for Metropolitan Areas. Washington, DC: Brookings Institution, February 2002, www.brookings.edu/reports/2002/02useconomics_gottlieb.aspx.

[40] Richard Florida, “The Metro Story: Growth Without Growth,” TheAtlantic.com, April 5, 2011, www.theatlantic.com/business/archive/2011/04/the-metro-story-growth-without-growth/73368/, and “The State Story: Growth Without Growth,” TheAtlantic.com, April 4, 2011, www.theatlantic.com/business/archive/2011/04/the-state-story-growth-without-growth/73367/.

[41] См. Richard Florida, “The Metro-covery and the Limits of Growth Without Growth,” TheAtlanticCities.com, September 20, 2011, www.theatlanticcities.com/jobs-and-economy/2011/09/metro-covery-and-limits-growth-without-growth/168/.

[42] David McGranahan and Timothy Wojan, “Recasting the Creative Class to Examine Growth Processes in Rural and Urban Counties,” Regional Studies 41 (April 2007): 197–216. Они использовали данные O*NET, чтобы выполнить повторную оценку креативного класса, и сформулировали в итоге несколько более узкое определение. Однако, по их собственным словам, это определение во многом согласуется с моим первоначальным определением.

[43] Gerard Marlet and Clemens van Woerkens, “Skills and Creativity in a Cross-section of Dutch Cities,” Utrecht School of Economics, Tjalling C. Koopmans Research Institute, Discussion Paper Series 04—29, October 2004; published as, “The Dutch Creative Class and How It Fosters Urban Employment Growth,” Urban Studies 44 (13) (December 2007): 2605–2626.

Глава 13

[1] Richard Florida, Flight of the Creative Class. New York: HarperCollins, 2005; Richard Florida and Irene Tinagli, Europe in the Creative Age. London: Demos, 2004, at www.demos.co.uk/publications/creativeeurope.

[2] См. Richard Florida, Charlotta Mellander, and Kevin Stolarick, “The 2011 Global Creativity Index,” University of Toronto, Rotman School of Management, Martin Prosperity Institute, October 2011.

[3] См. материалы проекта Европейского фонда научных исследований под названием «Technology, Talent and Tolerance in European Cities: A Comparative Analysis» («Технологии, талант и толерантность в европейских городах: сравнительный анализ»). Работу над этим проектом, которая продолжалась три года (2004–2006 гг.), координировал Бьорн Асхейм из Лундского университета в Швеции, а курировал его Мерик Гертлер из Университета Торонто (сейчас работает в Университете Осло). В других странах реализацией этого проекта занимались Рон Бошма из Утрехтского университета; Филип Кук их Университета Кардиффа; Майкл Фритш из Фрайбергского технического университета (сейчас работает в Йенском университете имени Фридриха Шиллера); Арне Исаксен из Университета Агдера (Норвегия); Марк Лорензен из Копенгагенской школы бизнеса (Дания) и Маркку Сотораута из Университета Тампере (Финляндия). В интернете эти данные можно найти здесь: http://www.esf.org/activities/eurocores/running-programmes/ecrp/ecrp-scheme-2001-2004.html. См. также: Economic Geography,Volume 85, Number 4 October 2009, pp. 355—442.) Данные по французским городским агломерациям предоставил Себастьен Шантело из Высшей школы бизнеса в Бретани.

[4] См. Daniel Senor and Saul Singer, Start-Up Nation: The Story of Israel’s Economic Miracle. NewYork: Twelve, 2009 (издана на русском языке: Сенор Д., Сингер С. Нация умных людей. История израильского экономического чуда. М. : Карьера Пресс, 2012).

[5] См. Richard Florida and Gary Gates, “Technology and Tolerance,” Brookings Review 20 (1) (2002): 32–36; Marcus Noland, “Popular Attitudes, Globalization and Risk,” International Finance 8 (2) (2005): 199–229.

[6] Коэффициент корреляции глобального индекса креативности с другими показателями: с ВВП на душу населения — 0,84, с глобальным уровнем конкурентоспособности — 0,79, с глобальным индексом предпринимательства — 0,81, с индексом счастья — 0,74 и с индексом неравенства доходов — −0,43.

Глава 14

[1] Robert Putnam, Bowling Alone: The Collapse and Revival of American Community. New York: Simon and Schuster, 2000. См. также: Putnam, “The Prosperous Community: Social Capital and Public Life” American Prospect (Spring 1993): 35–42; “The Strange Disappearance of Civic America,” American Prospect (Winter 1996): 34–38.

[2] См. Mark Granovetter, Getting a Job: A Study of Contacts and Careers. Cambridge: Harvard University Press, 1974; “Economic Action and Social Structure: The Problem of Embeddedness,” American Journal of Sociology 91 (3) (November 1985): 481–510; “The Nature of Economic Relationships,” in Richard Swedberg, ed., Explorations in Economic Sociology. New York: Russell Sage Foundation, 1993, pp. 3–41; “A Theoretical Agenda for Economic Sociology,” in Mauro Guillen, Randall Collins, Paula England, and Marshall Meyer, eds., New Directions in Sociology. New York: Russell Sage Foundation, 2002. См. также: Peter Marsden and Karen Campbell, “Measuring Tie Strength,” Social Forces 63 (2) (December 1984): 482–501.

[3] Описание того, как социальные связи влияют на инновации и готовность пойти на риск, можно найти здесь: Brian Uzzi, “Social Structure and Competition in Interfirm Networks: The Paradox of Embeddedness,” Administrative Science Quarterly 42 (1997): 35–67.

[4] Краткое описание их вклада представлено в классической статье Луиса Вирта «Урбанизм как образ жизни». См.: Louis Wirth, “Urbanism as a Way of Life,” American Journal of Sociology 44, July 1, 1938, pp. 1–24.

[5] Walter Benjamin, The Arcades Project, trans. Howard Eiland and Kevin McLaughlin. Cambridge: Harvard University Press, 2000.

[6] Cesar Grana, Bohemian and Bourgeois. New York: Basic Books, 1964, pp. 135–136; расширенное и переработанное издание: Modernity and Its Discontents: French Society and the French Man of Letters in the Nineteenth Century. New York: Harper Torchbooks, 1967.

[7] Cesar Grana, Bohemian and Bourgeois. New York: Basic Books, 1964, pp. 135–136; расширенное и переработанное издание: Modernity and Its Discontents: French Society and the French Man of Letters in the Nineteenth Century. New York: Harper Torchbooks, 1967, с. 237.

[8] Carol Coletta and Joe Cortright, “The Young and the Restless in a Knowledge Economy,” CEOs for Cities, 2005 and 2011 update. Available online at www.ceosforcities.org/work/young_and_the_restless.

[9] См. Richard Lloyd and Terry Nichols Clark, “The City as an Entertainment Machine,” in Kevin Fox Gotham, ed., Critical Perspectives on Urban Redevelopment: Research in Urban Sociology, vol. 6. Oxford: JAI Press/Elsevier, 2001, pp. 357–378.

[10] Erica Coslor, “Work Hard, Play Hard: The Role of Nightlife in Creating Dynamic Cities,”неопубликованная работа, Heinz School of Public Policy and Management, Carnegie Mellon University, Pittsburgh, December 2001.

[11] Miller McPherson, Lynn Smith-Lovin, and Matthew E. Brashears, “Social Isolation in America: Changes in Core Discussion Networks over Two Decades,” American Sociological Review 71 (3) (June 2006): 353–375.

[12] Ethan Watters, Urban Tribes: Are Friends the New Family? New York: Bloomsbury USA, 2004.

[13] Ray Oldenburg, The Great Good Place: Cafes, Coffee Shops, Bars, Hair Salons and Other Hangouts at the Heart of a Community. NewYork: MarloweandCompany, 1989 (издана на русском языке: Ольденбург Р. Третье место. Кафе, кофейни, книжные магазины, бары, салоны красоты и другие места «тусовок» как фундамент сообщества. М. : Новое литературное обозрение, 2014).

[14] Richard Florida, “The Fourth Place,” Daily Beast, July 6, 2010, at www.thedailybeast.com/articles/2010/07/06/starbucks-offers-free-wi-fi-and-the-fourth-place-for-work.html.

[15] “The Singles Map,” National Geographic, February 2007.

[16] Из личного интервью автора, весна 2001 года.

[17] Bonnie Menes Kahn, Cosmopolitan Culture: The Gilt-Edged Dream of a Tolerant City. New York: Simon and Schuster, 1987.

[18] Из личного интервью автора, зима 2001 года.

[19] Этим термином я обязан бывшему студенту Университета Карнеги — Меллон Ленну Кано.

[20] Simon Frith, Performing Rites: On the Value of Popular Music. Oxford: Oxford University Press, 199), p. 273.

[21] Richard Caves, Creative Industries: Contracts Between Art and Commerce. Cambridge: Harvard University Press, 2002. См. Также: Elizabeth Currid, The Warhol Economy. Princeton: Princeton University Press, 2007.

[22] См.: Terry Nichols Clark, “Making Culture into Magic: How Can It Bring Tourists and Residents?” International Review of Public Administration 12 (January 2007): 13–25. См. Также: Terry Nichols Clark, Lawrence Rothfield, and Daniel Silver, eds., Scenes (Chicago: University of Chicago, 2007). См. также Richard Lloyd and Terry Nichols Clark, “The City as an Entertainment Machine,” Research in Urban Sociology: Critical Perspectives on Urban Redevelopment 6 (2001): 357–378.

[23] Daniel Silver, Terry Nichols Clark, and Christopher Graziul, “Scenes, Innovation, and Urban Development,” in David Emanuel Andersson, Ake Emanuel Andersson, and Charlotta Mellander, eds., Handbook of Creative Cities. Cheltenham, UK: Edward Elgar, 2011, pp. 229–258.

[24] Manuel Castells, The Power of Identity: The Information Age: Economy, Society, and Culture, vol. 1. Oxford: Blackwell Publishers, 1997.

[25] Daniel Gilbert, Stumbling on Happiness. NewYork: Knopf, 2006 (издана на русском языке: Гилберт Д. Спотыкаясь о счастье. М. : Альпина Паблишер, 2015).

[26] См.: материалы исследования Knight Foundation «Soul of the Community»: http://www.soulofthecommunity.org/.

[27] “What Attaches People to Their Communities?” Gallup Organization and Knight Foundation, www.soulofthecommunity.org/. См. Также: Richard Florida, Charlotta Mellander, and Kevin Stolarick, “Beautiful Places, The Role of Perceived Aesthetic Beauty in Community Satisfaction,” Regional Studies 45 (1) (2011): 33–48; и Richard Florida, Charlotta Mellander, and Kevin Stolarick, “Here to Stay: The Effects of Community Satisfaction on the Decision to Stay,” Spatial Economic Analysis 6 (1) (2011): 5–24.

[28] См.: Daniel Hamermesh, Beauty Pays: Why Attractive People Are More uccessful. Princeton: Princeton University Press, 2011; см. Также: Daniel Hamermesh and Jeff Biddle, “Beauty and the Labor Market,” American Economic Review 84 (5): 1174–1194.

Глава 15

[1] Peter Loftus, “Location, Location, Location,” Wall Street Journal, October 15, 2001.

[2] Joseph Cortright and Carol Coletta, The Young and the Restless in a Knowledge Economy, www.ceosforcities.org, 2005 and 2011 Update.

[3] Sam Roberts, “In Surge in Manhattan Toddlers, Rich White Families Lead Way,” New York Times, March 23, 2007.

[4] The Segmentation Company, a division of Yankelovich, “Attracting the Young College-Educated to Cities,” CEOs for Cities, May 11, 2006, www.ceosforcities.org.

[5] Gary Gates, “How Many People Are Lesbian, Gay, Bisexual and Transgender?” UCLA Williams Institute, April 2011, williamsinstitute.law.ucla.edu/research/census-lgbt-demographics-studies/how-many-people-are-lesbian-gay-bisexual-and-transgender/.

[6] См. Richard Florida, “The Role of the University: Leveraging Talent, Not Technology”, Issues in Science and Technology (Summer 1999), www.issues.org/15.4/florida.htm. См. также Richard Florida, Brian Knudsen, and Kevin Stolarick, “Education in the Creative Economy: Knowledge and Learning in the Age of Innovation,” in Daniel Araya, ed., The University and the Creative Economy. New York: Peter Lang, 2010, pp. 45–76.

[7] См.: John Siegfried and Andrew Zimbalist, “The Economics of Sports Facilities and Their Communities,” Journal of Economic Perspectives 14 (3) (Summer 2000): 95–114.

[8] Mancur Olson, The Rise and Decline of Nations: Economic Growth, Stagflation, and Social Rigidities. New Haven: Yale University Press, 1986; The Logic of Collective Action: Public Goods and the Theory of Groups. Cambridge: Harvard University Press, 1971; “Big Bills Left on the Sidewalk: Why Some Nations Are Rich, and Others Poor,” Journal of Economic Perspectives 10 (2) (1996): 2–24; см. Также: Jonathan Rauch, Demosclerosis: The Silent Killer of American Government. New York: Crown Publishing Group, 1994.

[9] Из предисловия к австралийскому изданию книги.

[10] Paul Graham, “Why Startup Hubs Work,” October 2011, at http://paulgraham.com/hubs.html.

[11] Steven Malanga, “The Curse of the Creative Class,” City Journal (Winter 2004).

[12] Jamie Peck, “Struggling with the Creative Class,” International Journal of Urban and Regional Research 29 (4) (December 2005): 740–770.

[13] Alec MacGillis, “The Ruse of the Creative Class,” American Prospect (January 2010), http://prospect.org/article/ruse-creative-class-0.

[14] Richard Florida, “How the Crash Will Reshape America,” Atlantic (March 2009), www.theatlantic.com/magazine/archive/2009/03/how-the-crash-will-reshape-america/307293/.

[15] Ryan Avent, “More on the Urban Economy,” Bellows, January 6, 2010; www.ryanavent.com/blog/?p=2270.

[16] Aaron Renn, Review: The Great Reset by Richard Florida, urbanophile.com, May 9, 2010, at www.urbanophile.com/2010/05/09/review-the-great-reset-by-richard-florida/.

[17] MacGillis, “Ruse of the Creative Class.”

[18] Ryan Avent, “Understanding the Rise and Fall of Urban Economies,” Seeking Alpha, December 31, 2009, at http://seekingalpha.com/article/180466-understanding-the-rise-and-fall-of-urban-economies.

[19] The State of the Cities 2000. Washington, DC: US Department of Housing and Urban Development, June 2000.

[20] Paul Sommers and Daniel Carlson, “The New Society in Metropolitan Seattle: High Tech Firm Location Decisions Within the Metropolitan Landscape,” Brookings Institution, Washington, DC, May 2000.

[21] Цит. по: Scott Kirsner, “Seattle Reboots Its Future,” Fast Company (May 2001), p. 44.

[22] Rebecca R. Sohmer and Robert E. Lang, “Downtown Rebound,” Fannie Mae Foundation and Brookings Institution Center on Urban and Metropolitan Policy Center Note, Washington, DC, May 2001.

[23] Данные Sohmer и Lang охватывают только небольшую выборку городов, поэтому мы с Гэри Гейтсом смогли включить в свой анализ только данные по двадцати одному городу. Мы проанализировали рост центральных городских районов по двум показателям: относительному изменению численности населения в центральных районах и изменению процента населения, живущего в центральных районах. Коэффициент корреляции между сводным индексом разнообразия и относительным изменением численности населения центральных районов составил 0,52, а между сводным индексом разнообразия и изменением доли населения, живущего в центральных районах, — 0,46. Коэффициент корреляции между гей-индексом и относительным изменением численности населения центральных районов составил 0,42, а между гей-индексом и изменением доли населения, живущего в центральных районах, — 0,39. Коэффициент корреляции между индексом богемности и относительным изменением численности населения центральных районов составил 0,54, а между индексом богемности и изменением доли населения, живущего в центральных районах, — 0,35. Коэффициент корреляции между индексом высоких технологий Института Милкена и относительным изменением численности населения центральных районов составил 0,50, а между индексом высоких технологий и изменением доли населения, живущего в центральных районах, — 0,30. Во всех случаях имела место статистически значимая корреляция.

[24] Willam Frey, “Texas Gains, Suburbs Lose in 2010 Census Preview,” Brookings Institution, June 25, 2010, at http://www.brookings.edu/research/opinions/2010/06/25-population-frey.

[25] Ania Wieckowski, “Back to the City,” Harvard Business Review 88 (5): 23–25. Retrieved January 9, 2012, from http://hbr.org/2010/05/back-to-the-city/ar/1.

[26] Paul Graham, “How to Be Silicon Valley,” May 26, 2006, www.paulgraham.com/siliconvalley.html.

[27] Dominic Basulto, “Out of the Valley and Into the Alley,” Washington Post “Ideas @Innovations,” September 21, 2011, www.washingtonpost.com/blogs/innovations/post/out-of-the-valley-and-into-the-alley/2010/12/20/gIQAxusnjK_blog.html.

[28] Emily Laremer, “New York Replaces Beantown as No. 2 Tech Hub,” Crain’s New York, July 20, 2011, www.crainsnewyork.com/article/20110720/FREE/110729992.

[29] Al Barbarino, “Sizing Up That Dream to Surpass Silicon Valley,” Crain’s New York Business, January 1, 2012; www.crainsnewyork.com/article/20120101/TECHNOLOGY/301019974.

[30] Kyle Alspache “Behind the City of Boston’s US Surge: 25 Notable Deals”, Boston Business Journal, January 24, 2012, http://www.bizjournals.com/boston/blog/startups/2012/01/boston-venture-capital-startups-funding.html?ara=twt.

[31] Carlo Coletta and Joe Cortright, “The Young and the Restless in a Knowledge Economy,” CEOs for Cities, 2001 Update; www.ceosforcities.org.

[32] Richard Florida, “Why Crime Is Down in America’s Cities,” TheAtlantic.com, July 2, 2010; www.theatlantic.com/national/archive/2011/07/why-crime-is-down-in-americas-cities/240781/. См. также: Elizabeth Kneebone and Steven Raphael, “City and Suburban Crime Trends in Metropolitan America,” Brookings Institute, May 26, 2011; www.brookings.edu/papers/2011/0526_metropolitan_crime_kneebone_raphael.aspx.

[33] David Owen, Green Metropolis: Why Living Smaller, Living Closer, and Driving Less are the Keys to Sustainability. New York: Riverhead, 2009.

[34] Edward Glaeser, “How Skyscrapers Can Save the City, Atlantic (March 2011); www.theatlantic.com/magazine/archive/2011/03/how-skyscrapers-can-save-the-city/8387/1/.

[35] Peter Gordon and Sanford Ikeda, “Does Density Matter?” in David Emanuel Andersson, Ake Emanuel Andersson, and Charlotta Mellander, eds. Handbook of Creative Cities. Cheltenham, UK: Edward Elgar, 2011, pp. 435–455.

[36] Jane Jacobs, The Death and Life of Great American Cities. New York: Random House, 1989, p. 209.

[37] Christopher Leinberger, “Footloose and Fancy Free: A Field Survey of Walkable Urban Places in the Top 30 U.S. Metropolitan Areas,” The Brookings Institution, December 4, 2007; www.brookings.edu/papers/2007/1128_walkableurbanism_leinberger.aspx.

[38] Joe Cortright,” Walking the Walk: How Walkability Raises Housing Values in U.S. Cities, CEOs for Cities, August 2009; www.ceosforcities.org.

[39] Значения коэффициента корреляции, рассчитанные на основании индекса удобства для пешеходов, который отслеживает Walkscore.com, таковы: креативный класс — 0,5, рабочий класс — –0,46, человеческий капитал — 0,44, индустрия высоких технологий — 0,57, средний доход — 0,66, индекс богемности — 0,54, гей-индекс — 0,51, стоимость жилья — 0,63 и арендная плата — 0,56.

[40] “Americans’ Attitudes Toward Walking and Creating Better Walking Communities,”Belden, Russonello, and Stewart, Research and Communications, April 2003, http://transact.org/wp-content/uploads/2014/04/Attitudes_Toward_Creating_Walking_Communities.pdf.

[41] Elizabeth Kneebone and Emily Garr, “The Suburbanization of Poverty: Trends in Metropolitan America, 2000 to 2008,” The Brookings Institution, January 20, 2010, www.brookings.edu/papers/2010/0120_poverty_kneebone.aspx.

[42] Diana Olick, “Are Bulldozers Now the Best Neighbor?” CNBC.com, May 5, 2009, http://www.cnbc.com/id/30580830.

[43] David McGranahan and Timothy Wojan, “Recasting the Creative Class to Examine Growth Processes in Rural and Urban Countries, Regional Studies 41 (2) (2007): 197—216.

[44] Ellen Dunham-Jones and June Williamson, Retrofitting Suburbia, updated edition: Urban Design Solutions for Redesigning Suburbs. Hoboken, NJ: Wiley, 2011.

[45] “Greyfield Regional Mall Study,” PWC Global Strategic Real Estate Group for the Congress of New Urbanism, January 2001, http://www.mallofmemphis.org/images/greyfieldfeb01.pdf.

[46] Paul Taylor and Rich Morin, “For Nearly Half of Americans, Grass Is Greener Somewhere Else,” Pew Research Center, January 29, 2009, http://pewsocialtrends.org/files/2010/10/Community-Satisfaction.pdf.

[47] Bruce Katz and Jennifer Bradley, “A Small-Town or Metro Nation?” October 2, 2008, Brookings Institute, www.brookings.edu/articles/2008/1008_smalltowns_katz.aspx.

[48] Audrey Singer, Susan W. Hardwick, Caroline B. Brettell, “Twenty-first Century Gateways: Immigrants in Suburban America,” Immigration Policy Institute, at www.migrationinformation.org/Feature/print.cfm?ID=680.

[49] Richard Florida, Tim Gulden and Charlotta Mellander, “The Rise of the Mega-Region,” Cambridge Journal of Regions Economy and Society 1 (3) (2008): 459–476, http://cjres.oxfordjournals.org/content/1/3/459.abstract.

[50] Этот раздел основан на личных интервью, проведенных автором в 1992–2001 годах, в частности на беседах с мэром Кирком Уотсоном и журналистом Биллом Бишопом из Austin American-Statesman. См. статью Боба Уокера в номере Money Magazine за октябрь 2000 года (pp. 109–114), а также проницательный репортаж Билла Бишопа и его коллег: Dylan Rivera and Bill Bishop, “High-Tech Companies Leading the Charge Downtown,”Austin American-Statesman, March 3, 2000; Bishop, “What Is Austin Becoming?”Austin American–Statesman, May 9, 2000; Bishop, “Austin Wants to Be Austin: Austin Doesn’t Want to Be Silicon Valley,” Austin American-Statesmen, February 26, 2000.

[51] Kirk Ladendorf and Leah Quinn, “Vignette Seeks New Digs Because It Digs Downtown,” Austin American-Statesman, August 29, 2000.

[52]www.jamesmcmurtry.com/blog.html.

[53] Мой рассказ об Ирландии основан на беседах с Анитой Сэндз, бывшей студенткой Университета Карнеги — Меллон, а сейчас моей коллегой в Software Center. См.: Anita Sands, “Ireland and the 3Ts: Technology, Talent and Tolerance,” неопубликованная работа, December 2001, Carnegie Mellon, Heinz School of Public Policy and Management, Pittsburgh. См. также “From Backwater to Boomtown: Dublin Is a Magnet for Technology and Young People,” New York Times, October 31, 2000.

[54] Florence Williams, “Dublin: Now Fair and Worldly.” New York Times, October 12, 2000.

[55] Эти слова Боно сказал во время вечернего заседания группы экспертов, в состав которой вошли Энда Кенни, Имон Гилмор, Билл Клинтон, Лоретта Бреннан Глаксман, Деклан Келли и Вилли Уолш.

[56] Leigh Gallagher

[57] Venkatesh Rao, “Zappos and the Rise of Corporate Neo-Urbanism,” Forbes, October 26, 2011, www.forbes.com/sites/venkateshrao/2011/10/26/zappos-and-the-rise-of-corporate-neo-urbanism/.

[58] В марте 2011 года я вошел в состав команды Creative Class Group, которая встретилась с Тони Шеем, а также руководителями и сотрудниками компании Zappos и городскими властями и бизнесменами Лас-Вегаса для обсуждения стратегии возрождения городов. В этом амбициозном проекте принимают участие и другие ведущие урбанисты и проектировщики городов.

[59] Chris Briem, “Educational Attainment in the Pittsburgh Regional Workforce,” Pittsburgh Economic Quarterly (March 2010), http://ucsur.pitt.edu/wp-content/uploads/2014/11/peq_2010-03.pdf.

[60] Howard Fineman, “What Pittsburgh (Don’t Laugh) Can Teach Obama,” Newsweek, June 6, 2009.

[61] William Frey, “The New Metro Minority Map: Regional Shifts in Hispanics, Asians, and Blacks from Census 2010,” Brookings Institution, August 2011, www.brookings.edu/papers/2011/0831_census_race_frey.aspx.

[62] Bill Toland. “Watch out Portland, Pittsburgh’s Lookin’ Hip,” Pittsburgh Post Gazzette, January 15, 2012. http://www.post-gazette.com/home/2012/01/15/Watch-out-Portland-Pittsburgh-s-lookin-hip/stories/201201150185.

Глава 16

[1] Evelyn Nieves, “Many in Silicon Valley Cannot Afford Housing Even at $50,000 a Year,” New York Times, February 20, 2000. См. также John Ritter, “Priced Out of Silicon Valley,” USA Today, May 18, 2000; “The California Housing Market: Squeezed Out,” Economist, July 22, 2000.

[2] Nieves, “Many in Silicon Valley.”

[3] Rebecca Solnit and Susan Schwartzenberg, Hollow City: The Siege of San Francisco and the Crisis of American Urbanism. New York: Verso, 2000. Об истории Сан-Франциско см. также: Richard Walker, “Landscape and City Life: Four Ecologies of Residence in the San Francisco Bay Area,” Ecumene 2 (1) (1995): 33–64.

[4] Alan Berube and Thatcher Tiffany, “The Shape of the Curve: Household Income Distribution in U.S. Cities, 1979–1999,” Brookings Institution, August 2004.

[5] Richard Florida, “Where the Brains Are,” Atlantic (October 2006), www.theatlantic.com/magazine/archive/2006/10/where-the-brains-are/5202/.

[6] Christopher Berry and Edward Glaeser, “The Divergence of Human Capital Levels Across Cities,” Papers in Regional Science 84 (3) (2005): 407–444.

[7] Joseph Stiglitz, “Of the 1%, by the 1%, for the 1%,” Vanity Fair (May 2011), www.vanityfair.com/society/features/2011/05/top-one-percent-201105?currentPage=all&wpisrc=nl_wonk.

[8] Текст речи президента об экономике, с которой он выступил в Осаватоми 6 декабря 2011 года, можно найти здесь: www.whitehouse.gov/the-press-office/2011/12/06/remarks-president-economy-osawatomie-kansas.

[9] Значения индекса неравенства в оплате труда по городским агломерациям США рассчитаны на основании статистического метода, который обозначают термином «индекс Тейла».

[10] Коэффициент корреляции между общим уровнем средней заработной платы во всех городских агломерациях США имеет очень высокое значение — 0,94, почти идеальная зависимость. Корреляция между средней заработной платой креативного класса и оплатой труда рабочего и обслуживающего классов составляет 0,6 и 0,8 соответственно.

[11] См.: Bennett Harrison and Barry Bluestone, The Great U-Turn: Corporate Restructuring and the Polarizing of America. New York: Basic Books, 1981.

[12] См.: William Julius Wilson, The Truly Disadvantaged:The Inner City, the Underclass, and Public Policy. Chicago: University of Chicago Press, 1990.

[13] См.: Bill Bishop, The Big Sort: Why the Clustering of Like-Minded America Is Tearing Us Apart. Boston: Houghton-Mifflin, 2008); Dante Chinni and James Gimpel, Patchwork Nation: The Surprising Truth About the “Real America”. New York: Gotham, 2010.

[14] Nathaniel Baum-Snow and Ronni Pavan, “Inequality and City Size,” April 2010, www.econ.brown.edu/fac/nathaniel_baum-snow/ineq_citysize.pdf.

[15] См. Richard Florida, “The Geography of Inequality,” TheAtlanticCities.com, 2012; Richard Florida, “What’s Behind the Geography of Inequality,” TheAtlanticCities.com, 2011, Richard Florida and Charlotta Mellender, “The Inequality of Cities: Difference and Determinants of Wage and Income Inequality Across US Metros,” University of Toronto, Martin Prosperity Institute, January 2012.

[16] Значения коэффициента корреляции: человеческий капитал — 0,61, креативный класс — 0,68, аналитические навыки — 0,44, навыки общения — 0,55, концентрация высоких технологий — 0,74.

[17] Значения коэффициента корреляции: доход — 0,46, заработная плата — 0,56, объем производства на душу населения — 0,48, численность населения — 0,48, плотность населения — 0,38, доля затрат на жилье в доходах — 0,19.

[18] Значения коэффициента корреляции: человеческий капитал — 0,3, креативный класс — 0,2, навыки общения — 0,24.

[19] Коэффициент корреляции между неравенством в доходах и уровнем охвата профсоюзами составляет −0,3, это более чем в два раза больше, чем корреляция между профсоюзами и неравенством в оплате труда.

[20] Коэффициент корреляции между неравенством в доходах и процентом чернокожих составляет 0,3 процента. Напротив, корреляции между расовой принадлежностью и неравенством в оплате труда практически нет.

[21] Коэффициент корреляции между уровнем бедности и неравенством в доходах — 0,5, один из самых высоких показателей. При этом почти нет корреляции между уровнем бедности и неравенством в оплате труда.

Глава 17

[1] Herbert Muschamp, “Art, Architecture, the Year in Review,” New York Times, December 29, 2002.

[2] Robert Nisbet, “The Decline and Fall of Social Class,” Pacific Sociological Review 2 (1) (Spring 1959): 11–17.

[3] Daniel Bell, The End of Ideology. New York: Free Press 196.

[4] Paul Kingston, The Classless Society. Stanford: Stanford University Press, 2000. Обзор концепции класса см.: Annette Lareau and Dalton Conley, Social Class. New York: Russell Sage Foundation, 2010.

[5] См. Antonio Gramsci, Selections from the Prison Notebooks, ed. Quintin Hoare and Geoffrey Nowell-Smith. London: International Publishers, 1971, p. 276. См. также: David Forgacs, ed., The Antonio Gramsci Reader: Selected Writings, 1916–1935. New York: New York University Press, 2000.

[6] Andrew Gelman, Red State, Blue State, Rich State, Poor State: Why Americans Vote the Way They Do. Princeton: Princeton University Press, 2009.

[7] Gallup Organization, “State of the States” poll, www.gallup.com/poll/125066/State-States.aspx.

[8] О джентрификации см.: Neil Smith, The New Urban Frontier: Gentrification and the Revanchist City. London: Routledge, 1996.

[9] См. Bill Hayes, “Artists vs. Dotcoms: Fighting San Francisco’s Gold Rush,” New York Times, December 14, 2000. См. также подробную статью в San Francisco Gate на сайте: www.sfgate.com.

[10] Richard Easterlin, “Does Money Buy Happiness?” Public Interest 30 (1973): 3–10; Easterlin, “Does Economic Growth Improve the Human Lot? Some Empirical Evidence,”in P. A. David and M. W. Reder, eds., Nations and Households in Economic Growth: Essays in Honor of Moses Abramowitz.New York: Academic Press, 1974; Easterlin, “Will Raising the Income of All Increase the Happiness of All?” Journal of Economic Behavior and Organization 27 (1995): 35–47.

[11] US City Well-Being Tracking, Gallup Organization, March 15, 2011, www.gallup.com/poll/145913/City-Wellbeing-Tracking.aspx.

[12] Richard Florida, Charlotta Mellander, and Jason Rentfrow, “The Happiness of Cities,” Regional Studies (2011), http://rsa.tandfonline.com/doi/full/10.1080/00343404.2011.589830.

[13] См. Richard Florida, “America’s Healthiest Metros,” TheAtlanticCities.com, January 4, 2010, www.theatlanticcities.com/arts-and-lifestyle/2012/01/healthiest-metros/367/; Richard Florida, “Why Some Cities Are Healthier than Others,” TheAtlanticCties.com, January 5, 2012, available at: www.theatlanticcities.com/arts-andlifestyle/2012/01/why-some-cities-are-healthier-others/365/. Значения коэффициента корреляции с уровнем счастья: заработная плата — 0,41, доход — 0,38, объем производства на душу населения — 0,38, человеческий капитал — 0,69, креативный класс — 0,5, рабочий класс — 0,4.

[14] Centers for Disease Control, Behavioral Risk Factor Surveillance System, www.cdc.gov/brfss/.

[15] Коэффициент корреляции — 0,55.

[16] Richard Florida and Charlotta Mellander, “The Economic Geography of Smoking and Obesity,” Martin Prosperity Institute Working Paper, University of Toronto, Rotman School of Management, September 2011, http://martinprosperity.org/papers/Florida Mellander (2011) Economic Geography of Smoking and Obesity.pdf.

[17] Американский фитнес-индекс был разработан Американским колледжем спортивной медицины для оценки относительного уровня физической подготовленности обитателей 50 крупнейших городских агломераций США на основании данных Бюро переписи населения США, центров контроля заболеваемости, системы мониторинга поведенческих факторов риска BRFSS, отчета «Факты о городских парках» некоммерческой организации по охране земельных ресурсов The Trust for Public Land, а также данных из других источников. Американский фитнес-индекс рассчитывается как с учетом личных показателей здоровья (статистических данных о распространенности определенных заболеваний, уровня ожирения и курения и т. п.), так и с учетом общинных и экологических факторов (таких как доступность медицинской помощи, поддержка здорового образа жизни местным сообществом и др.). См.:“The American Fitness Index, 2011,” www.americanfitnessindex.org/docs/reports/2011_afi_report_final.pdf.

[18] Коэффициент корреляции с фитнес-индексом: креативный класс — 0,58, рабочий класс — –0,56, человеческий капитал — 0,64, индустрия высоких технологий — 0,42, инновации — 0,48, теплый климат — –0,49, заработная плата — 0,56, средний доход — 0,47 и уровень счастья — 0,71.

[19] Richard Florida, “The Geography of How We Get to Work,” TheAtlantic.com, July 13, 2011, www.theatlantic.com/national/archive/2011/07/the-geography-of-how-we-get-to-work/240258/. См. также Richard Florida, “America’s Top Cities for Bike Commuting, Happier Too,” TheAtlantic.com, June 22, 2011, www.theatlantic.com/life/archive/2011/06/americas-top-cities-for-bike-commuting-happier-too/240265/.

[20] Существует положительная корреляция между смертностью от огнестрельного оружия и рабочим классом — 0,55, бедностью — 0,59 и электоратом Маккейна — 0,66, а также отрицательная корреляция между этим показателем и креативным классом — –0,52, выпускниками колледжей — –0,64, иммигрантами — –0,34 и электоратом Обамы — –0,66.

[21] Gallup press release, September 10, 2011, www.gallup.com/poll/149504/residents-mass-connecticut-lead-nation-dentist-visits.aspx. Data collected from Gallup Healthways Well-Being Index, available at www.well-beingindex.com/.

[22] Частота визитов к стоматологу имеет положительную корреляцию с креативным классом — 0,31, выпускниками колледжей — 0,65, электоратом Обамы — 0,38 и уровнем счастья — 0,57, а также отрицательную корреляцию с рабочим классом — –0,28, электоратом Маккейна — –0,42, курением — –0,55 и ожирением — –0,6.

[23] June Thomas, “The American Way of Dentistry,” Slate, September 29, 2009, http://www.slate.com/articles/life/the_american_way_of_dentistry/2009/09/the_american_way_of_dentistry_2.html.

[24] Ylajali Hansen, “Spooky Tooth: Dental Health and Social Determinism,” March 23, 2011, Generation Bubble.

Глава 18

[1] Robert L. Smith “Greater Cleveland Manufactures Testing New Strategies to Fight Skills Gap”, January, 28, 2012, at http://www.cleveland.com/business/index.ssf/2012/01/take_this_job_and_love_it.html

[2] См., например: Scott Page, The Difference: How the Power of Diversity Creates Better Groups, Firms, Schools and Societies. Princeton: Princeton University Press, 2007.

[3] Эту информацию можно найти здесь: http://www.zdnet.com/article/john-doerr-how-obama-can-kick-start-green-innovation/.

[4] Ken Robinson and Lou Aronica, The Element: How Finding Your Passion Changes Everything. New York: Viking, 2009. (Издана на русском языке: Робинсон К., Ароника Л. Найти свое призвание. Как открыть свои истинные таланты и наполнить жизнь смыслом. — М. : Манн, Иванов и Фербер, 2012).

[5] “Fertile Minds Need Feeding,” Guardian, February 9, 2009, www.guardian.co.uk/education/2009/feb/10/teaching-sats.

[6] Raj Chetty, John N. Friedman, and Jonah E. Rockoff, The Long-Term Impact of Teachers: Teacher Value-added and Student Outcomes in Adulthood. Cambridge, MA: National Bureau of Economic Research, NBER Working Paper No.1769, December 2011. См. также: Annie Lowery, “Big Study Links Good Teachers to Lasting Gain,” New York Times, January 6, 2012, www.nytimes.com/2012/01/06/education/big-study-links-good-teachers-to-lasting-gain.html?_r=1&pagewanted=all.

[7] См. Sara Horowitz, The Atlantic (online), September 1, 2001, “The Freelance Surge Is the Industrial Revolution of Our Time,” www.theatlantic.com/business/archive/2011/09/the-freelance-surge-is-the-industrial-revolution-of-our-time/244229/.

[8] См. Alice Rivlin, Reviving the American Dream: The Economy, the States and the Federal Government. Washington, DC: The Brookings Institution, 1992.

[9] Amity Shlaes, “America’s Obsession with Housing Hobbles Growth,” Bloomberg, August 20, 2009.

[10] “Report by the Commission on the Measurement of Economic Performance and Social Progress,” http://www.insee.fr/fr/publications-et-services/dossiers_web/stiglitz/doc-commission/RAPPORT_anglais.pdf.

[11] Kenneth Rogoff, “Rethinking the Growth Imperative,” Project Syndicate, January 2, 2012, www.project-syndicate.org/commentary/rogoff88/English.

[12] Raghu Rajan, “Faultlines Blog,” January 2, 2012.

[13] Andrew Whitehead, “Eric Hobsbawm on 2011: ‘It Reminds Me of 1848…,’” BBC World Service News, December 22, 2011, www.bbc.co.uk/news/magazine-16217726.

Примечания редакции

1. Солнечный пояс включает в себя всю территорию штатов Северная и Южная Каролина, Джорджия, Флорида, Теннесси, Алабама, Миссисипи, Арканзас, Луизиана, Оклахома, Техас, Аризона, Нью-Мексико, Гавайи, а также южные части штатов Невада и Калифорния. Прим. ред.

2. NASDAQ (National Association of Securities Dealers Automated Quotation), Автоматизированные котировки Национальной ассоциации дилеров по ценным бумагам — одна из трех основных фондовых бирж США. Прим. ред.

3. Mad Men («Безумцы») — американский драматический телесериал 2007 года. Прим. ред.

4. Тара — древнее поселение, датируемое примерно 2000 годом до н.э., на протяжении многих веков наиболее священное место в Ирландии, крупнейший религиозный и политический центр. Фигурирует в легендах ирландских кельтов. Прим. ред.

5. Этос (греч. ethos) — термин античной философии, обозначающий характер какого-либо лица или явления. Аристотель трактовал этос как способ изображения характера человека через стиль его речи и целенаправленность как основной признак человеческой деятельности. По определению М. Оссовской, этос — это стиль жизни какой-либо общественной группы, ориентация ее культуры, принятая в ней иерархия ценностей; в этом смысле этос выходит за пределы морали. Современное понятие «этос» позволяет достаточно четко отличать феномен этоса от нравов: это понятие адекватно для обозначения промежуточного уровня между пестрыми нравами и собственно моралью, между сущим и должным. Прим. ред.

6. Издана на русском языке: Рейнхарт К., Рогофф К. На этот раз все будет иначе. Восемь столетий финансового безрассудства. М. : Карьера Пресс, 2011. Прим. ред.

7. Арабская весна — волна демонстраций и путчей, начавшихся в арабском мире 18 декабря 2010 года. Прим. ред.

8. «Захвати Уолл-стрит» (Occupy Wall Street) — акция гражданского протеста в Нью-Йорке, стартовавшая 17 сентября 2011 года, целью которой был длительный захват Уолл-стрит с целью привлечения общественного внимания к преступлениям финансовой элиты и призыв к структурным изменениям в экономике. Прим. ред.

9. Тахрих — площадь в центре Каира, на протяжении многих лет традиционное место проведения демонстраций и массовых акций протеста, например Хлебных бунтов 1977 года или протестов против войны в Ираке в 2003 году. Зукотти-парк — парк в Нижнем Манхэттене, который на протяжении нескольких месяцев служил штаб-квартирой участникам движения «Захвати Уолл-стрит». Прим. ред.

10. Издана на русском языке: Флорида Р. Большая перезагрузка. Как кризис изменит наш образ жизни и рынок труда. М. : Классика-XXI, 2014. Прим. ред.

11. Остин Пауэрс — главный герой нескольких художественных фильмов: «Остин Пауэрс: Человек-загадка международного масштаба» (1997), «Остин Пауэрс: Шпион, который меня соблазнил» (1999), «Остин Пауэрс: Голдмембер» (2002). Прим. ред.

12. Орден Лосей (англ. The Loyal Order of Moose) — престижный клуб американских бизнесменов с филиалами в разных городах США. Прим. ред.

13. Максимилиан, или Макс, Вебер (1864–1920) — немецкий социолог, философ, историк, политический экономист. Прим. ред.

14. Здесь и далее — генеральный директор компании. Прим. ред.

15. Дэниел Белл (1919–2011) — американский социолог и публицист, член Американской академии искусств и наук. Прим. ред.

16. Leave It to Beaver («Предоставьте это Биверу») — американский семейный комедийный сериал (1957–1963). Прим. ред.

17. Издана на русском языке: Шумпетер Й. Капитализм, социализм и демократия. М. : Экономика, 1995. Прим. ред.

18. Уильям Уайт (1917–1999) — журналист, урбанист, аналитик. The Organization Man — самая известная его книга, ее тираж превысил 2 миллиона экземпляров. Джейн Джекобс (1916–2006) — канадско-американская писательница, активистка, теоретик городского планирования и одна из основоположниц движения нового урбанизма. Прим. ред.

19. Издана на русском языке: Джекобс Дж. Смерть и жизнь больших американских городов. М. : Новое издательство, 2011. Прим. ред.

20. Питер Друкер ( 1909–2005) — американский ученый австрийского происхождения; экономист, публицист, педагог, один из самых влиятельных теоретиков менеджмента XX века. Прим. ред.

21. Издана на русском языке: Хокинс Дж. Креативная экономика. Как превратить идеи в деньги. М. : Классика-XXI, 2011. Прим. ред.

22. Фриц Махлуп (1902–1983) — австрийский и американский экономист; учился в Венском университете, преподавал в университетах Баффало, Джона Хопкинса и Принстоне. Прим. ред.

23. Роберт Райх (р. 1946) — профессор государственного управления (Школа государственного управления Ричарда и Роды Голдман и Калифорнийский университет в Беркли). Сотрудничал с тремя президентскими администрациями, исполнял функции министра труда в кабинете Билла Клинтона. Автор 12 книг, в том числе переведенной на 22 языка The Work of Nations («Труд наций») и бестселлера Supercapitalism («Суперкапитализм»). Прим. ред.

24. Издана на русском языке: Брукс Д. Бобо в раю. Откуда берется новая элита. М. : Ад Маргинем, 2013. Прим. ред.

25. Движение «Чаепитие» (англ. Tea Party Movement) появилось в США в 2009 году. Оно было названо так в честь знаменитого Бостонского чаепития в декабре 1773 года, когда американцы в знак протеста против экономической политики Великобритании утопили прибывший в порт Бостона чай, принадлежавший Британской Ост-Индской компании, что стало сигналом к началу Войны за независимость США в 1775 году. Прим. ред.

26. Михай Чиксентмихайи (род. 1934) — американский психолог венгерского происхождения, профессор психологии, бывший декан факультета Чикагского университета, известен своими исследованиями проблем креативности, субъективного благополучия и более всего идеей потокового состояния. Прим. ред.

27. «Новый курс» — экономическая политика администрации президента Рузвельта, проводимая с 1933 года в целях выхода из Великой депрессии. Прим. ред.

28. Издана на русском языке: Пинк Д. Нация свободных агентов. М. : Секрет фирмы, 2005. Прим. ред.

29. The Company Men (англ. «Люди компании») — фильм 2010 года режиссера Джона Уэллса. Речь в нем идет о влиянии экономического кризиса на судьбы людей и компаний; в российском прокате назывался «В компании мужчин». Прим. ред.

30. Айн Рэнд (1905–1982) — американская писательница и философ, создательница философии объективизма, противостоящего социализму. Прим. ред.

31. Нерд (англ. nerd — зануда, «ботаник») — человек, чрезмерно глубоко погруженный в умственную деятельность и исследования, не умеющий разумно разделять время на работу и прочие аспекты общественной и частной жизни. Прим. ред.

32. Гик (англ. geek) — человек, чрезвычайно увлеченный чем-либо; фанат. Изначально гиками именовали людей, увлеченных высокими технологиями (обычно компьютерами и гаджетами). Прим. ред.

33. Гейглеры (англ. Gayglers) — объединение геев, лесбиянок, бисексуалов и транссексуалов, работающих в компании Google; ньюглеры (англ. New Google) — новые сотрудники компании Google. Прим. ред.

34. Исследовательский треугольник — скопление нескольких городов, среди которых самые крупные — Роли и Дурам. В середине Треугольника находится аэропорт RDU, а недалеко от него — Научно-исследовательский парк, где располагаются крупнейшие технологические компании. Прим. ред.

35. Фрисби — летающий пластиковый диск с загнутыми краями диаметром 20–25 сантиметров. Прим. ред.

36. «Хижина дяди Тома» — роман американской писательницы Гарриет Бичер-Стоу, порицающий рабовладение в Америке. Прим. ред.

37. Горацио Элджер (1832–1899) — американский писатель, поэт, журналист и священник, считающийся одним из самых плодовитых американских литераторов XIX века. Полное собрание его сочинений составляет порядка 100 томов. Прим. ред.

38. Издана на русском языке: Пайн II. Б. Дж., Гилмор Дж. Экономика впечатлений. Работа — это театр, а каждый бизнес — сцена. М. : Вильямс, 2005. Прим. ред.

39. Каякинг — относительно недавно появившийся вид экстремального спорта, сплав по бурной реке на одноместной лодке — каяке. Прим. ред.

40. Джей Лено (род. 1950) — лауреат премии «Эмми», американский стендап-комик, телеведущий и писатель, наиболее известный как ведущий телепередачи The Tonight Show на канале NBC. Джером (Джерри) Сайнфелд (род. 1954) — американский актер, стендап-комик и сценарист. Наибольшую известность ему принесла главная роль в комедийном телесериале Seinfeld. Прим. ред.

41. Спайк Ли (род. 1957) — американский кинорежиссер, сценарист и актер. Во многих его фильмах затрагивается тема расовых конфликтов в США. Прим. ред.

42. Издана на русском языке: Бирн Д. Записки велосипедиста. СПб. : Амфора, 2009. Прим. ред.

43. Энди Уорхол (настоящее имя — Эндрю Вархола, 1928–1987) — американский художник, продюсер, дизайнер, писатель, коллекционер, издатель журналов и кинорежиссер, культовая персона в истории поп-арт-движения и современного искусства в целом. Основатель идеологии homo universale, создатель коммерческого поп-арта. Прим. ред.

44. Роберт Раушенберг (1925–2008) — американский художник, представитель абстрактного экспрессионизма, а затем концептуального искусства и поп-арта. Тяготел к технике коллажа и редимейда, в своих работах использовал мусор и различные отбросы. Прим. ред.

45. Фрэнк Шепард, или Фейри (род. 1970) — современный американский художник и дизайнер. Прим. ред.

46. Нью-эйдж (англ. New Age, буквально «Новая эра») — общее название совокупности различных мистических течений и движений, в основном оккультного, эзотерического и синкретического характера. Прим. ред.

47. Конан О’Брайен (род. 1963) — американский комик, телеведущий, сценарист. С 8 ноября 2010 года ведет телешоу Conan на канале TBS. Прим. ред.

48. Растафарианство — новое религиозное движение, его сторонники называются растаманами. Основа растафарианства — любовь к ближнему и отказ от образа жизни западного общества. Прим. ред.

49. Регги (рэгги, реггей; англ. reggae) — направление современной музыки, сформировавшееся на Ямайке в конце 1960-х и получившее широкое распространение с начала 1970-х годов. Прим. ред.

50. Торстейн Веблен (1857–1929) — американский экономист, социолог, публицист, футуролог. Прим. ред.

51. Персонажи произведений «Мадам Бовари» Г. Флобера, «Любовная песня Альфреда Пруфрока» Т.С. Элиота, «Любовник леди Чаттерлей» Д. Лоуренса, «В дороге» (в другом переводе — «На дороге») Дж. Керуака соответственно. Прим. ред.

52. Издана на русском языке: Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. Опыт социального прогнозирования. М. : Асаdemia, 2004.

53. В английском языке термином highbrow обозначается высокая, элитная культура, термином lowbrow — низкая, массовая культура. Для обозначения культуры, лишенной такой иерархии и представляющей собой слияние этих двух культур, Джон Сибрук изобрел новый термин — «ноуброу» (nobrow). Прим. перев.

54. Ашрам — место, где человек обращается к самому себе для медитации или молитвы, совершения ритуала и духовного обновления. Прим. ред.

55. Издана на русском языке: Хоффман Э. Сопри эту книгу! Как выживать и сражаться в стране полицейской демократии. М. : Гилея, 2003. Прим. перев.

56. Издана на русском языке: Дана Р. Два года на палубе. М. : Прогресс, 1986. Прим. перев.

57. Персонажи трагедии Уильяма Шекспира «Венецианский купец», повести Чарльза Диккенса «Рождественская песнь», пьесы Артура Миллера «Смерть коммивояжера» соответственно. Прим. ред.

58. Фрэнк Гери (настоящее имя Эфраим Оуэн Гольдберг, род. 1929) — один из крупнейших архитекторов современности, стоявший у истоков деконструктивизма. Прим. ред.

59. Джими Хендрикс (1942–1970) — американский гитарист-виртуоз, певец и композитор. В 2009 году журнал Time назвал его величайшим гитаристом всех времен. Прим. ред.

60. Издана на русском языке: Гибсон У. Нейромант. СПб. : Азбука; Азбука-Аттикус, 2015. Прим. перев.

61. Издана на русском языке: Ларссон С. Девушка с татуировкой дракона. М. : Эксмо, 2014. Прим. перев.

62. «Братья Харди» — серия детских детективов, написанных различными литературными призраками под псевдонимом Франклин Диксон. Серия о братьях связана с серией «Нэнси Дрю», написанной теми же авторами под псевдонимом Кэролайн Кин. Прим. ред.

63. Арт Бэббит (настоящее имя Артур Гарольд Бабицкий, 1907–1992) — американский художник-мультипликатор. В 1947 году Бэббит с коллегами организовал независимую студию UPA (United Productions of America), в которой создал три короткометражных мультфильма. Неудовлетворенный качеством работ в этой студии, он покинул ее и основал собственную студию Art Babbitt Films, где создавал «коммерческие» ленты для телевидения, принесшие ему многочисленные призы и награды. Прим. ред.

64. Издана на русском языке: Джекобс Дж. Экономика городов. М. : Культурное наследие, 2008. Прим. ред.

65. Издана на русском языке: Глейзер Э. Триумф города. Как наше величайшее изобретение делает нас богаче, умнее, экологичнее, здоровее и счастливее. М. : Издательство Института Гайдара, 2014. Прим. ред.

66. Морозным поясом называют северо-восточные штаты, расположенные в районе Великих озер. Прим. ред.

67. Ржавый пояс, а также Индустриальный, или Фабричный, — часть штатов Среднего Запада и Восточного побережья США, где с начала промышленной революции и до 1970-х годов было сконцентрировано сталелитейное производство и другие отрасли американской тяжелой промышленности. Прим. ред.

68. Шоссе 128 (Route 128), или Бостонский маршрут, — один из крупнейших мировых инновационных центров, находящийся в районе Кембриджа, вдоль огибающего Бостон Шоссе 128. Это главный конкурент Кремниевой долины, его нередко называют Восточной Кремниевой долиной. Прим. ред.

69. k.d.lang — псевдоним канадской певицы Кэтрин Дон Ланг, которая настаивает именно на таком написании своего имени. Кэтрин Дон Ланг — открытая лесбиянка и активистка движения ЛГБТ (Lesbian — лесбиянки, Gay — геи, Bisexual — бисексуалы, Transgender — трансгендеры). Прим. перев.

70. Издана на русском языке: Сенор Д., Сингер С. Нация умных людей. История израильского экономического чуда. М. : Карьера Пресс, 2011. Прим. ред.

71. Oddfellows (англ. «чудаки») — общество взаимопомощи в Великобритании с 200-летней историей, организованное по типу масонской ложи; оказывает помощь своим членам, а также занимается благотворительностью. Прим. ред.

72. Издана на русском языке: Гилберт Д. Спотыкаясь о счастье. М. : Альпина Паблишер, 2015. Прим. ред.

73. «Чудесные годы» (англ. The Wonder Years) — американский драматический телесериал о подростках, семье, друзьях и школьной любви, созданный Кэролом Блэком и Нилом Марленсом. Он снимался шесть сезонов на канале ABC, с 1988 по 1993 год. Прим. ред.

74. Мэнсер Олсон (р. 1932) — ведущий американский экономист и социолог, автор концепции «оседлого бандита», в которой он убедительно доказывает, что для нормальной хозяйственной жизни стране необходимо стабильное правительство. Прим. ред.

75. Джеймс Джойс (1882–1941) — ирландский писатель и поэт, представитель модернизма. Автор знаменитого «Улисса». Брэм Стокер (1847–1912) — ирландский романист и автор коротких рассказов. Его самый известный готический роман — «Дракула». Сэмюэл Беккет (1906–1989) — ирландский писатель, поэт и драматург, представитель модернизма в литературе; один из основоположников (наряду с Эженом Ионеско) театра абсурда. Прим. ред.

76. Марди Гра (фр. Mardi gras, буквально — «жирный вторник») — праздник наподобие русской Масленицы, отмечаемый во многих странах мира во вторник перед великим католическим постом, предшествующим Пасхе. Прим. ред.

77. Центральные улицы города, причем Пятая авеню — самая длинная улица в Питсбурге, протяженностью около 9 км. Прим. ред.

78. Издана на русском языке: Робинсон К., Ароника Л. Призвание. Как найти то, для чего вы созданы, и жить в своей стихии. М. : Манн, Иванов и Фербер, 2010. Прим. ред.

79. Ross DeVol, “America’s High Tech Economy: Growth, Development and Risks for Metropolitan Areas,” Milken Institute, July 1999.

80. Daniel Black, Gary Gates, Seth Sanders, and Lowell Taylor, “Demographics of the Gay and Lesbian Population in the United States: Evidence from Available Systematic Data Sources,” Demography37 (2) (May 2000): 139–154.

Оглавление

Предисловие партнера издания

Предисловие

Предисловие к первому изданию книги

Введение
Глава 1. Трансформация повседневной жизни

Часть I. Креативная эпоха
Глава 2. Креативная экономика

Глава 3. Креативный класс

Часть II. Работа
Глава 4. Машинный цех и салон красоты

Глава 5. Рабочая среда будущего

Глава 6. Без галстука

Часть III. Жизнь и досуг
Глава 7. Искривление времени

Глава 8. Жизнь, данная в ощущениях

Глава 9. Большая трансформация

Часть IV. Сообщество
Глава 10. Место имеет значение

Глава 11. Территориальное распределение классов

Глава 12. Технологии, талант, толерантность: три «Т» экономического развития

Глава 13. Глобальный охват

Глава 14. Качество места

Глава 15. Формирование креативного сообщества

Часть V. Противоречия
Глава 16. География неравенства

Глава 17. Роль социальных классов

Заключение
Глава 18. В каждом человеке есть творческое начало

Приложение
Креативный класс и индекс креативности

Примечания

Максимально полезные книги от издательства «Манн, Иванов и Фербер»

Если у вас есть замечания и комментарии к содержанию, переводу, редактуре и корректуре, то просим написать на be_better@m-i-f.ru, так мы быстрее сможем исправить недочеты.

Наши электронные книги:
http://www.mann-ivanov-ferber.ru/ebooks/

Заходите в гости:
http://www.mann-ivanov-ferber.ru/

http://blog.mann-ivanov-ferber.ru/

http://www.facebook.com/mifbooks

http://vk.com/mifbooks

https://twitter.com/mifbooks

Дерево знаний

Предложите нам книгу

Ищем правильных коллег

Для корпоративных клиентов:

Полезные книги в подарок

Корпоративная библиотека

Книги ищут поддержку

Над книгой работали

Книга издана при поддержке КРОК

Главный редактор Артем Степанов

Ответственный редактор Наталья Шульпина

Арт-директор Алексей Богомолов

Литературный редактор Юлия Слуцкина

Дизайн переплета Наталья Майкова

Верстка Роман Марчишин

Корректоры Вита Галич, Елена Попова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги
подготовлена компанией Webkniga, 2016

webkniga.ru