Эту книгу хорошо дополняют:

Теория игр

Авинаш Диксит и Барри Нейлбафф

Экономика всего

Александр Аузан

Мифы экономики

Сергей Гуриев

Как устроена экономика

Ха-Джун Чанг

Alvin E. Roth

WHO GETS WHAT — AND WHY:

THE NEW ECONOMICS OF MATCHMAKING AND MARKET DESIGN

An Eamon Dolan Book
Houghton Mifflin Harcourt
BOSTON NEW YORK

Элвин Рот

КОМУ ЧТО ДОСТАНЕТСЯ — И ПОЧЕМУ

КНИГА О РЫНКАХ, КОТОРЫЕ РАБОТАЮТ БЕЗ ДЕНЕГ

Москва
«Манн, Иванов и Фербер»
2016

Информация
от издательства

Н а у ч н ы й  р е д а к т о р  Ольга Романенко

Издано с разрешения Levine Greenberg Literary Agency и литературного агентства «Синопсис»

На русском языке публикуется впервые

Рот, Элвин

Кому что достанется — и почему. Книга о рынках, которые работают без денег / Элвин Рот ; пер. с англ. О. Медведь ; [науч. ред. О. Романенко]. — М. : Манн, Иванов и Фербер, 2016.

ISBN 978-5-00057-952-7

Если вы пытаетесь устроить ребенка в хороший детский сад, или хотите помочь ему решить, куда поступать после школы, или сами ищете новую работу, эта книга поможет вам по-новому подойти к задаче подбора соответствий, которую при этом приходится решать, и позволит по-новому взглянуть на окружающий мир и понять, кто в нем что получает — и почему.

Для тех, кто интересуется передовыми экономическими исследованиями и устройством современного мира.

Все права защищены. Никакая часть настоящего издания ни в каких целях не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, будь то электронные или механические, включая фотокопирование и запись на магнитный носитель, если на это нет письменного разрешения издателя.

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Вегас-Лекс».

© Alvin E. Roth, 2014

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2016

Посвящается Бену и Аарону, Эмили и Теду

ЧАСТЬ I

ВЕЗДЕСУЩИЕ РЫНКИ

Глава 1

ВВЕДЕНИЕ: КАЖДЫЙ РЫНОК РАССКАЗЫВАЕТ СОБСТВЕННУЮ ИСТОРИЮ

Апрельским днем 2010 года восемь хирургических команд в четырех разных городах готовятся к восьми одновременным операциям. На часах пять утра. Четыре здоровых человека согласились отдать одну из своих почек четырем совершенно незнакомым им людям; у всех реципиентов терминальная стадия почечной недостаточности, поэтому донорский орган в буквальном смысле слова станет для них пропуском в жизнь.

В то же самое время Джерри и Памела Грин, сидя за столом на своей кухне в Линкольне, внимательно изучают прогноз погоды. Они волонтеры и сейчас собираются лететь на своем личном маленьком самолете в Ливан в Нью-Гемпшире, чтобы забрать там одну из почек, отвезти ее в Филадельфию, затем получить у тамошних трансплантологов другой донорский орган и доставить его в Бостон. (Еще двое пилотов-волонтеров доставят в нужное место две другие почки.) Поскольку полет будет осуществляться с позывным «Спасатель», что говорит о его максимальной безотлагательности, авиадиспетчеры должны без малейших задержек пропустить Джерри и Памелу в Филадельфию через один из самых оживленных коридоров воздушного пространства в мире, вниз по реке Гудзон через аэропорт Ньюарка. В Филадельфии их приземления уже ждут; планируется даже немного задержать вылет из аэропорта нескольких рейсов с сотнями пассажиров.

* * *

В донорских органах всегда есть острая нужда. Как и в свободном воздушном пространстве: авиакомпании тратят на топливо несколько сотен долларов в минуту, а в определенный момент времени только один самолет может занимать конкретный воздушный коридор. Время задержавшихся в пути пассажиров тоже, как правило, стоит очень дорого. Очевидно, что для оптимального распределения этих дефицитных ресурсов — кто в этот апрельский день получит почку и в какой операционной, по какому маршруту полетит самолет, доставляющий донорские органы, — требуются немалые знания. Поэтому вас вряд ли удивит, что Джерри, когда не летает на своем самолетике, преподает экономику в Гарвардском университете.

Экономика — наука об эффективном распределении дефицитных ресурсов, она также изучает вопрос: как сделать их более доступными. Впрочем, донорские органы и воздушное пространство, конечно же, не единственные ресурсы, которых не хватает человечеству и которые нужно оптимально распределить в апрельский день для спасения четырех человеческих жизней. Много лет назад каждый участвующий в проекте хирург поступил в медицинский институт, выучился и прошел интернатуру. И на всех этих этапах наши хирурги конкурировали со своими амбициозными коллегами. Да и Джерри, чтобы получить работу, тоже приходилось вступать в конкурентную борьбу. Перед началом профессиональной деятельности и он, и наши врачи поступили в высшее учебное заведение, а Джерри еще и успешно прошел отбор в школу Стейвесанта, самую избирательную государственную среднюю школу в Нью-Йорке. Обратите внимание, что ничто из вышеперечисленного — ни донорскую почку, ни место в лучшей средней школе города, ни востребованную работу — невозможно получить, просто предложив наибольшую цену либо, напротив, согласившись работать за гроши. В каждом случае необходимо найти правильное сочетание определенных параметров и учесть все требования.

Как подбираются устойчивые паросочетания[1]

В Талмуде рассказывается об одном раввине, которого спросили, чем занимался Творец после создания Вселенной. На что он ответил: «Подбирал подходящие пары». Далее раввин объясняет, почему это (речь идет о подборе супружеских пар) не только чрезвычайно важное, но и очень трудное дело — «не более простое, чем разделить воды Красного моря».

В ходе подбора устойчивых паросочетаний (экономисты называют его матчмейкингом) мы выбираем и получаем в жизни многое, чему в свою очередь должны соответствовать. Имеется в виду, что выбор должен быть сделан одновременно и взаимно. Нельзя просто сообщить Йельскому университету, что вы будете в нем учиться, или проинформировать компанию Google, что намерены в ней работать, — на это требуется согласие этих институтов. Но и Йельский университет, и Google тоже не могут заставить вас учиться или работать в них. Тут все происходит как при выборе брачного партнера: для создания надежного союза оба должны выбрать друг друга.

Зачастую для подбора пар существует структурированная среда — своего рода процесс рассмотрения заявок и отбора кандидатов, — в которой происходит «ухаживание» и выбор. От этого процесса и от того, насколько хорошо мы в нем ориентируемся, в значительной мере зависят некоторые важнейшие переломные моменты нашей жизни, да и многие менее важные тоже. В его ходе определяется не только то, кого из абитуриентов зачислят в престижный вуз, но и кого из студентов примут на самые популярные учебные курсы и кто из них будет жить в лучших общежитиях. То же самое происходит после окончания колледжа или университета при поступлении на работу — например, кто получит самую хорошую работу и у кого в дальнейшем будут наилучшие возможности для карьерного роста. А иногда в результате подбора сочетаний решается вопрос жизни и смерти, например, когда им определяется, кто из безнадежно больных людей получит орган для трансплантации.

Браки, как известно, заключаются на небесах, но подбор устойчивых паросочетаний активно ведется и на рынках. Все рынки, как и любовные истории, начинаются с желания. На рынках люди удовлетворяют свои потребности, покупатели знакомятся с продавцами, студенты с преподавателями, люди, ищущие работу, с работодателями, а иногда находят друг друга те, кто ищет свою вторую половину.

До недавнего времени экономисты преимущественно обходили процесс подбора соответствий молчанием, фокусируя внимание прежде всего на товарных рынках, где выбор определяется исключительно ценой. На таких рынках только вы решаете, что хотите получить, и если вы можете себе это позволить, то платите и получаете желаемое. При покупке сотни акций AT&T на Нью-Йоркской фондовой бирже вам не нужно беспокоиться о том, выберет ли вас их продавец. Вы не должны подавать заявку или обхаживать его, чтобы обратить на себя внимание и доказать свою привлекательность. Продавцу тоже не нужно бороться за вашу благосклонность. Всю работу в этом случае выполняет цена, соединяющая продавца и покупателя в точке, где цена предложения уравнивается с ценой спроса. На Нью-Йоркской фондовой бирже только от цены зависит, кому что достанется.

На рынках соответствия ситуация иная. Конечно, образование в высшем учебном заведении стоит довольно дорого, и не каждый может себе это позволить — но не потому, что колледж или университет поднимает плату за обучение до тех пор, пока за него не будет в состоянии заплатить ровно столько молодых людей, сколько он способен вместить и обучить, то есть пока спрос не сравняется с предложением. Напротив, самые разборчивые вузы, сколь бы дорого у них ни стоило обучение, стараются максимально снизить плату, чтобы в них захотели учиться и подали заявление как можно больше абитуриентов, а затем они предельно строго отбирают кандидатов. Однако колледжи и университеты не могут просто выбирать студентов, они тоже должны завлекать и добиваться лучших, проводя дни открытых дверей, предлагая хорошую материальную базу, финансовую помощь, льготы и стипендии, ибо, как известно, многие абитуриенты подают заявление не в один, а сразу в несколько вузов. Большинство работодателей тоже не снижают заработную плату до такого уровня, что работать у них согласятся только те, кто готов на любую работу. Им хочется иметь самых квалифицированных и преданных сотрудников, а не самых дешевых. На рынке труда «ухаживание» и «привлечение» используются обеими сторонами: работодатели предлагают хорошие зарплаты, льготы и перспективы карьерного роста, а кандидаты демонстрируют трудовой энтузиазм и высокую квалификацию.

Рынки труда и образования имеют много общего с поиском брачного партнера: здесь предполагается поиск и ухаживание с обеих сторон. Без этого не обойтись ни одному рынку, на котором цена не является единственным фактором, определяющим, кто что получает. А при подборе некоторых паросочетаний он вообще отсутствует. Например, пересадка почки стоит довольно дорого, но кто из больных получит донорский орган, решают отнюдь не деньги. Более того, торговля органами для трансплантации карается законом. Точно так же за время посадки в аэропорту нужно платить, но не платой определяется, какой самолет его получит. И получение общего образования не имеет цены: налогоплательщики обеспечивают средние школы ровно на столько, чтобы их мог бесплатно посещать каждый ребенок. Многие сочтут отвратительным то, что деньги решают, кто из больных получит почку или кого из детей примут в хороший, востребованный государственный детский сад. Если органов для трансплантации недостаточно (а их всегда недостаточно), а мест в лучших детских учебных заведениях на всех не хватает (а так и есть), дефицитные ресурсы непременно должны распределяться посредством подбора соответствий, одновременного и взаимного парного выбора.

Дизайн рынка

Иногда устойчивые паросочетания, как формальные, так и ситуативные, формируются сами собой. Но в последнее время процесс их подбора разрабатывают специально. Для этого новая экономика рыночных моделей, да и рынков в целом, использует науку. Это и есть предмет нашей книги. Вместе с группой коллег из разных стран мира я участвовал в создании новой дисциплины, изучающей устройство рынка. Дизайн рынка устраняет проблемы, которые мир коммерции не сумел решить естественным образом. Наша работа позволяет людям по-новому взглянуть на то, что на самом деле «освобождает» свободные рынки, позволяя им функционировать эффективно.

Большинство рынков работают в весьма широком пространстве разных принципов — от «невидимой руки рынка»[2] Адама Смита до пятилеток председателя Мао. От централизованного планирования рыночная система отличается тем, что в ней только сами участники определяют, кто и что получает. Однако у нее мало общего и со вседозволенностью неограниченной свободы предпринимательства, поскольку участники выходят на рынки, зная о том, что там действуют определенные правила.

Бокс превратился из драки в спорт, когда Джон Дуглас, девятый маркиз Куинсберри, придумал для него правила, названные впоследствии его именем. Правила Куинсберри сделали этот вид спорта достаточно безопасным, чтобы привлекать людей к спаррингу, но не предопределять исход боя. Торговые площадки, от самых крупных вроде Нью-Йоркской фондовой биржи до совсем маленьких, таких как сельскохозяйственная ярмарка местного значения, тоже работают по определенным правилам. И эти правила, которые время от времени корректируются с целью более эффективного функционирования, и есть дизайн рынка. Даже там, где эти установки эволюционировали очень медленно, есть дизайн, пусть и не разработанный осознанно и целенаправленно.

Особенно строгие правила действуют на торговых площадках в интернете, поскольку они непременно должны быть оформлены официально в соответствующем программном обеспечении. Сегодня, когда доступ в интернет можно получать с мобильных устройств, мы всегда находимся в непосредственной близости от рынка.

Рынки связаны между собой: интернет-рынки зависят от рынков диапазона радиочастот, благодаря которым смартфоны и другие мобильные устройства процветают там, где прежде безраздельно господствовали телевидение и радио.

Мне довелось лично участвовать в разработке дизайна некоторых рынков и процессов подбора соответствий, описанных в этой книге. Например, как известно, почти все американские врачи получают свои первые рабочие места через Национальную программу распределения по ординатурам (National Resident Matching Program — NRMP). В середине 1990-х годов я руководил изменением алгоритма подбора паросочетаний для NRMP, который теперь ежегодно подбирает более двадцати тысяч новоиспеченных врачей для почти четырех тысяч ординаторских программ. Мы с коллегами помогали разрабатывать подобные процедуры для врачей на более поздних этапах их карьеры, а также участвовали в разработке системы, весьма успешно используемой сегодня для распределения учащихся по старшим классам школ Нью-Йорка, Бостона и других крупных городов США. А вышеописанный обмен донорскими органами, который помогали осуществить Джерри и Пэм, был организован Программой по обмену почками Новой Англии (New England Program for Kidney Exchange — NEPKE), которая отчасти базируется на разработке, предложенной вашим покорным слугой вместе с двумя коллегами-экономистами, Утку Унвером и Тайфуном Сонмезом. В 2004 году мы помогали группе хирургов и других специалистов по трансплантации основать NEPKE, в которой используются написанные нами алгоритмы подбора сочетаний донор-реципиент, а впоследствии вместе с коллегами из области хирургии занимались тем, чтобы сделать обмен донорскими почками стандартной процедурой в трансплантологии.

Торговые площадки

Первоочередная задача любой торговой площадки состоит в объединении в одном месте многих участников, желающих заключить соглашение, чтобы в результате они заключили наилучшую сделку из возможных. Большое количество участников делает рынок плотным, причем на разных рынках плотность достигается разными способами. Например, чтобы создать информационно-координационные центры по обмену донорскими почками, нам сначала пришлось повысить плотность рынка путем формирования базы данных реципиентов и доноров.

Дальнейшие усилия по поддержанию плотности рынка часто связаны с таймингом сделок. Когда следует выйти с предложением? Как долго оно должно оставаться открытым? Кстати, те же вопросы интересуют и рынки товаров и услуг, от местной сельскохозяйственной ярмарки до фондовой биржи. Например, фермерский рынок неподалеку от моего прежнего дома открывается в строго определенный час. Если вы придете немного раньше, до открытия, торговцы, скорее всего, не продадут вам ни ягодки. Иначе они рискуют навлечь на себя гнев своих товарищей. Ведь если некоторые начнут торговать до официального открытия рынка, то покупатели станут приходить раньше и тогда торговля на рынке, обычно работающем до обеда, растянется на целый день. При этом фермерам придется дольше торговать на менее плотном рынке. По той же причине, для поддержания высокой плотности рынка, Нью-Йоркская фондовая биржа открывается и закрывается каждый день в одно и то же время.

Плотные рынки могут столкнуться с проблемой перенасыщенности, которая напоминает затор на дороге и препятствует успеху. Разнообразие на таком рынке может быть поистине огромным, поэтому на оценку потенциальной сделки или доведение ее до завершения требуется немало времени. Торговые площадки нередко помогают участникам в организации потенциальных транзакций путем ускорения их оценки. Это делается для того, чтобы, в случае если одна сделка не состоится, оставались доступными другие предложения. На товарных рынках эту задачу весьма эффективно решает цена, поскольку одно и то же предложение можно сделать сразу всем участникам (например, «Любой желающий может купить мою малину по цене 5,50 доллара за килограмм»), но на рынках соответствия очень часто каждую сделку приходится оценивать отдельно, как, например, на рынке труда, где к каждому кандидату нужен индивидуальный подход.

Конечно, рынок, предлагающий огромный выбор возможностей, очень привлекателен, но если вы неспособны их как следует оценить, все варианты могут оказаться иллюзорными и в результате рынок потеряет в ваших глазах большую часть своей полезности. Скажем, на сайте знакомств в интернете каждая женщина, разместив свою привлекательную фотографию, получает слишком много сообщений и не может ответить на все. В результате очень мало мужчин получают ответы на свои письма. Это приводит к тому, что мужчины рассылают новые, но более поверхностные сообщения, а женщины все реже и реже им отвечают. Подобно дамам, получающим чрезмерно много писем, работодатели тоже иногда располагают резюме такого количества кандидатов, что бывают не в состоянии провести собеседование со всеми. В обоих этих случаях мы имеем дело с перенасыщенностью рынка, которая не позволяет его участникам оценить перспективность предлагаемых альтернатив.

Хотя покупатели обычно стремятся покупать у как можно большего количества продавцов, а продавцы хотят иметь много покупателей, вторые не всегда готовы расталкивать всех локтями, а первые редко бывают рады активной конкуренции с другими покупателями. Поэтому кое-кто делает все возможное, чтобы заключить сделку до открытия рынка. На некоторых рынках труда, о которых рассказывается в книге, это привело к появлению ранних предложений и настойчивым требованиям немедленно дать окончательный ответ — раньше, чем получившая предложение сторона успевает рассмотреть другие, возможно, более выгодные варианты. Бывает довольно трудно определить, когда такие ранние предложения делаются ради получения преимущества перед потенциальными конкурентами, а когда это просто попытка бороться с перенасыщенностью рынка (то есть когда у участника не хватает времени на то, чтобы сделать достаточно предложений, рано начать и быстро двигаться вперед). В любом случае подобные предложения «разводняют» плотный рынок и иногда приводят к масштабным реорганизациям в отрасли, например к появлению на рынке труда координационно-информационных центров, распределяющих врачей для работы в больницах.

Абсолютно все рынки заставляют участников делать выбор — решать, что им нравится. Абитуриенты должны определить, какие вузы способны удовлетворить их потребность в образовании, а колледжи и университеты рассмотреть тысячи заявлений выпускников школ. На рынках соответствия решить эту задачу особенно сложно, потому что каждому участнику приходится ломать голову не только над своими собственными желаниями, но и над тем, чего хотят все остальные и как они могут себя повести ради достижения нужного результата. Приемная комиссия вуза старается не просто отобрать наилучших абитуриентов, а выбрать лучших из тех, кто в случае приема действительно будет учиться в этом учебном заведении. А для этого им надо учесть, в какие еще колледжи подали заявление интересующие их абитуриенты и кого из них конкурирующие вузы, скорее всего, примут. Будущим студентам нужно подать университету сигнал, что они не просто умны и старательны, но и заинтересованы в поступлении именно в это учебное заведение. Стоит ли подавать заявление только в один вуз, воспользовавшись ранним обязывающим приемом? Если да, то следует ли выбрать университет, который действительно привлекает выпускника больше других, но поступить куда у него мало шансов? Или лучше подать заявление в учебное заведение, которое с большей вероятностью оценит такое проявление преданности и зачислит его? Короче говоря, и будущим студентам, и вузам приходится принимать решения, во многом зависящие от решений огромного числа людей и колледжей. (Как говорится, в игре в футбол все усложняет наличие второй команды!)

Решения, зависящие от решений других участников, называются стратегическими; в экономике для их изучения применяется математический метод под названием теория игр. Принятие стратегических решений зачастую играет важную роль в определении тех, кто преуспевает и не преуспевает в отборочных процессах. Нам, специалистам в теории игр, в ходе изучения процесса подбора соответствий нередко приходится видеть, что его участники пытаются «обыграть систему». Процессы с хорошим дизайном всегда стараются учесть, что участники принимают стратегические решения. Иногда специалист по дизайну рынка снижает потребность в обмане системы, позволяя выбирающим сконцентрироваться на выявлении своих истинных предпочтений и желаний. В других случаях ему необходимо гарантировать, что рынок сможет работать свободно даже при условии, что некоторые подтасовки неизбежны.

Каждый хороший рынок делает участие в нем безопасным и простым. Если рынок не борется успешно с перенасыщенностью, из-за которой его участники не всегда заключают желательные сделки, для них становится небезопасно ждать открытия рынка, особенно если некоторые благоприятные возможности были доступны им и раньше. Но даже когда ранняя активность невозможна, участники нередко вовлекаются в весьма рискованные азартные игры.

Подобная проблема заставила один школьный округ Бостона пригласить нас для разработки новой процедуры распределения детей в школы. При прежней системе бостонским родителям приходилось стратегически подходить к решению, какую школу считать первой при выборе, поскольку, по правилам зачисления, ребенок мог не попасть в хорошую школу, если она не значилась в его списке первым номером. И это было очень непросто. Новая же система позволяет родителям перечислять свои истинные предпочтения, включая в перечень школы, которые они считают наиболее подходящими для своего чада, а не вырабатывать сложные стратегические схемы, делая ставку на одну школу.

Каждый рынок рассказывает собственную историю. Рассказы о дизайне рынка часто начинаются с историй провалов — с того, как рынок не добился высокой плотности, не справился с перенасыщенностью и не предложил участникам безопасность и простоту. Во многих историях из этой книги специалисты по дизайну рынка действуют как пожарные: они приходят на помощь, когда рынок терпит бедствие, и пытаются изменить его прежнее устройство либо создать новую торговую площадку и восстановить порядок. Однако иногда рынки вполне преуспевают со своей собственной практической точки зрения и при этом имеют огромные недостатки в глазах тех, кто не желает участвовать в их деятельности. Некоторые рынки считаются неприемлемыми, к таким относятся, например, работорговля, торговля наркотиками и проституция. Обмен донорскими почками зародился в контексте действующих во всем мире законов, предусматривавших уголовную ответственность за торговлю человеческими органами для трансплантации. Однако вопреки этому существуют черные рынки донорских органов, и некоторые из них работают из рук вон плохо. Предосудительные с точки зрения общественных норм сделки все равно заключаются, и необязательно с помощью денег — взять хоть дебаты о статусе однополых браков. Однако зачастую именно корыстные мотивы заставляют вполне приемлемую транзакцию выглядеть в глазах многих людей аморальной. По этой причине закон запрещает торговлю донорскими органами, но разрешает их обмен. И именно поэтому секс по обоюдному согласию в подавляющем большинстве стран приемлем, а проституция нет. (Следует отметить, что в некоторых уголках мира секс по обоюдному согласию между людьми, не состоящими в браке, считается безнравственным, а в других — проституция легальна.) Иными словами, отвержение очень ясно показывает то, что выявляют все рынки, а именно ценности, желания и убеждения разных обществ.

Взгляните на рынки по-новому

Мне всегда казалось, что в экономике есть что-то, присущее сплетне: она тоже выставляет напоказ интимные подробности жизни и выбора людей. Экономика указывает, к каким выборам мы должны быть готовы и с чем столкнулись бы, выбрав иной путь.

Надеюсь, эта книга поможет вам по-новому подойти к задаче подбора соответствий, которую приходится решать любому человеку. Может, вы пытаетесь устроить ребенка в хороший детский сад или хотите помочь ему решить, куда поступать после школы? Или сами ищете новую работу? Я хочу убедить вас начать относиться ко всем этим процессам по-новому. Я также надеюсь, что эта книга поможет вам лучше понять, почему одни формы организации работают хорошо, а другие плохо.

Я намерен пролить свет на нередко излишне упрощенные представления о свободных рынках, выражаемые нашими политиками. Что позволяет рынку свободно функционировать? Свободный рынок не имеет ничего общего со вседозволенностью — это рынок с продуманными правилами, благодаря которым он работает четко и эффективно. Такой рынок напоминает легко и свободно вращающееся колесо, а для этого ему нужна ось и хорошо смазанные подшипники. Правила обеспечивают тщательно продуманный, хороший дизайн рынка.

И наконец, эта книга — и это моя самая заветная мечта — призвана открыть для вас мир экономики так же, как мой друг, израильский ботаник Ави Шмида, открыл мне глаза на мир растений и животных. Однажды в пустыне Южной Иордании Ави указал на одинокое мясистое растение, окруженное сухим, пыльным кустарником. «Знаешь, что становится совершенно очевидным, когда видишь в пустыне зеленое растение?» — спросил он. Я отрицательно покачал головой, и Ави воскликнул: «Что оно ядовитое! Иначе его давно бы уже кто-нибудь съел».

В другой раз Ави приказал мне засунуть палец в середину цветка шалфея. После того как я вытащил палец, на его тыльной стороне остались полоски пыльцы. Ави рассказал мне, что этот цветок в процессе эволюции приспособился к тому, что пчела, чтобы добраться до спрятанного глубоко внутри нектара, должна проникнуть вглубь соцветия, а это могли сделать только крупные особи с длинными сильными хоботками. Когда насекомое забиралось в цветок, пыльца прилипала к его спинке, и пчела переносила ее на следующий цветок, таким образом опыляя его. Иными словами, чтобы пользоваться преимуществами друг друга, цветок и пчелы эволюционировали соответственно. Цветок имеет такую форму, что собирать его нектар способны только крупные пчелы. Следовательно, крупные пчелы садятся преимущественно на такой цветок и доставляют его пыльцу к цветку женского пола (опыление и является главной задачей растения). В этом случае эволюция сыграла роль свахи, подобрав правильную пару.

Мир экономики, как и мир природы, полон удивительных вещей, и рынки тоже часто возникают в результате эволюции, путем проб и ошибок, без тщательно продуманного дизайна. Иногда, правда, их устройство разрабатывается специалистами, даже с нуля, но после ряда неудачных попыток рынки все равно терпят крах. Многое из того, что мы сегодня знаем о дизайне рынка — и благодаря этому о рынках в целом, — базируется на наблюдениях за их неудачами и желании выяснить, как можно исправить ситуацию. Не все рынки растут подобно сорнякам; некоторые нужно холить и лелеять, словно оранжерейные орхидеи. Недаром же тщательно культивируемые интернет-рынки в настоящее время входят в число крупнейших и наиболее быстрорастущих бизнес-направлений в мире.

Так же как разные виды растений, рынки различных товаров и услуг часто существенно отличаются друг от друга. Тем не менее, как и у растений, даже у совершенно непохожих рынков есть нечто общее, потому что все они произрастают на одной почве — потребности в решении похожих проблем.

Анализируя рынки, потерпевшие крах, я не только имею возможность наблюдать, что происходит в жизни людей в некоторые из наиболее важных ее моментов, но и встречаюсь с поистине потрясающими личностями, с которыми хотел бы познакомить и вас. Поскольку экономика затрагивает практически все аспекты человеческого существования, экономисты имеют преимущество перед всеми остальными учеными: они могут научиться чему-то полезному у любого человека, а я встречался и работал с замечательными людьми на всех рынках, дизайн которых разрабатывал.

Дизайн рынка открывает принципиально новые горизонты для древней профессии свахи. Отнеситесь к этой книге как к своеобразной экскурсии по миру подбора паросочетаний и созданию рынка — процессов, которые непрерывно происходят повсюду. Я надеюсь, что это позволит вам по-новому взглянуть на окружающий мир и понять, кто в нем что получает и — почему [1].

Глава 2

РЫНКИ НА ЗАВТРАК И НА ВЕСЬ ДЕНЬ

Дизайн рынка присутствует во всем: он затрагивает практически все аспекты нашей жизни, начиная с того момента, когда мы просыпаемся утром в своей кровати. Одеяло, которым вы укрылись вечером, рингтон, установленный в ваших радиочасах, да и само радио — все это воплощение скрытой работы различных рынков. Даже если вы едите по утрам самый простой завтрак, вы наверняка пользуетесь преимуществами глобализации. И хотя участвовать в деятельности большинства рынков совсем нетрудно, за этой кажущейся простотой может таиться очень и очень сложное их устройство. Например, вы, скорее всего, не знаете, где выпекался хлеб, который едите на завтрак, но даже если бы знали, это вовсе не значит, что вашему пекарю известно, кто вырастил пшеницу для муки, из которой он испек этот хлеб. Пшеница — это товар. Ее продают и покупают, по сути, совершенно одинаковыми партиями. Такой подход все упрощает, хотя даже сырьевые рынки должны иметь дизайн, ведь благодаря этому рынок, скажем, пшеницы необязательно будет рынком соответствия, как было совсем недавно, в XIX веке.

Каждое поле пшеницы обычно хоть немного отличается от остальных. По этой причине пшеница обычно продается «по образцу» — иными словами, покупатель получает и оценивает образец зерна и только после этого делает предложение о покупке [1]. Такой процесс был чрезвычайно громоздким, и в нем участвовали покупатели и продавцы, в прошлом уже заключавшие успешные сделки и потому поддерживающие друг с другом деловые отношения. Сама по себе цена продукта не устанавливала равновесие между спросом и предложением, и участникам рынка было небезразлично, с кем они имеют дело; следовательно, рынок хотя бы отчасти был рынком соответствия.

Представьте себе Чикагскую товарную биржу, основанную в 1848 году. Череда полных зерна вагонов прибывает в Чикаго с ферм на Великих равнинах. На Чикагской товарной бирже пшеница превращалась в товар после определения ее качества (№ 1 — высшее качество) и типа (зимняя или весенняя, твердая или мягкая, краснозерная или белозерная). В то время на железных дорогах разрешили смешивать пшеницу одного сорта и типа, чтобы не транспортировать урожай каждого фермера отдельно. Предполагалось, что покупатели будут доверять принятой системе определения качества и станут приобретать пшеницу без предварительной оценки продукта и не только у продавца, с которым им уже доводилось иметь дело. Иначе говоря, если раньше торговля зерном имела вид рынка соответствия — то есть каждый покупатель должен быть знать фермера, с которым заключает сделку, и проверять образцы каждого урожая, — то сегодня рынки, торгующие зерновыми и другими сельскохозяйственными продуктами, функционируют анонимно, но не менее эффективно, чем финансовые рынки. Инвестора совершенно не беспокоит, у кого он покупает акции AT&T на фондовой бирже, и покупателю все равно, кто именно является поставщиком купленных им пяти тысяч бушелей твердой краснозерной озимой пшеницы № 2. Благодаря четкой классификации качества он может покупать пшеницу, даже не видя продукта. Превращение пшеницы в товар с помощью надежной системы классификации качества позволило сделать этот рынок удобным и безопасным.

Более того, зерном можно торговать еще до сбора урожая, продавая фьючерсы на пшеницу в качестве обещания поставить товар в будущем. Это позволяет крупным мукомольным и пекарским предприятиям заранее совершать покупки и фиксировать свои расходы. И они могут делать это без опаски, так как полностью стандартизированное описание приобретаемого продукта гарантирует им его своевременную поставку при условии внесения оплаты. Приобретение фьючерсов на пшеницу — финансовая сделка; торгуемое зерно дойдет до рынка только в довольно отдаленном будущем.

Если говорить о сделке как таковой, то на смену брокерам, проверявшим и покупавшим товар партиями, пришли трейдеры, торгующие потребительскими товарами в торговом зале Чикагской товарной биржи. Брокеры делали свои предложения и заявки жестами и криками. Торговля на бирже осуществлялась при непосредственном контакте продавца и покупателя, который начал безраздельно доминировать при заключении сделок данного типа. Но сегодня трейдеры все чаще покупают и продают огромные объемы зерна, сидя у экранов своих компьютеров.

Благодаря превращению рынка в товарную биржу можно существенно повысить его плотность, и теперь любой покупатель может купить продукт у любого продавца, а любой продавец может продать товар любому покупателю. Такая структура помогает рынку справляться с одним из основных источников перенасыщенности на рынках соответствия, поскольку на товарном рынке каждое предложение о продаже или покупке может быть сделано сразу всем покупателям или продавцам. Следовательно, в отличие от рынков труда или недвижимости, на товарном рынке никому не приходится ждать личного предложения, потому что любой, узнав о подходящей цене, может принять его. Мы еще поговорим о работе таких рынков подробнее в главе 5, когда будем обсуждать финансовые рынки; вы убедитесь, что товарные рынки иногда работают очень быстро.

Кофе и многое другое

Превращение продукта в товар влияет не только на способ его покупки или продажи, но и на то, что именно будет производиться. Не будем отводить взгляда от завтрака на столе, просто посмотрим на чашку кофе и расскажем замечательную историю о рынке этого продукта.

В Эфиопии кофейные зерна выращиваются на протяжении многих веков, но вплоть до XXI века этим продуктом торговали практически так же, как пшеницей в США в XIX веке. Если вы хотели купить крупную партию кофе у эфиопского производителя, вам нужно было иметь агента, который перед покупкой мог бы взять на месте образец из каждого мешка и оценить товар. Все изменилось в 2008 году после создания Эфиопской товарной биржи, на которой была внедрена система анонимной оценки качества кофе. Профессиональные дегустаторы отбирают образцы и оценивают каждую партию, выставленную на продажу. (Кстати, в идее сортировки кофе по качеству в определенной мере проявился продуманный дизайн рынка, повлиявший на процедуры. Например, дегустация должна проводиться слепым методом: специалисты не должны знать, чьи зерна они дегустируют. В противном случае продавец мог бы их подкупить и завысить качество своего продукта.)

Любопытно, что стандартизация кофе способствует повышению качества урожая этой культуры. Кофейные зерна растут внутри ягод, похожих на вишни, и наилучший кофе собирают, когда плод созрел и стал красным. Перед продажей зёрна извлекают из ягод и сушат. Таким образом, когда покупатели видят кофейные зерна, они не могут сказать, из каких ягод они были извлечены — из спелых красных или незрелых зеленых. До введения стандартизированной системы оценки качества фермеры нередко собирали урожай сразу со всего участка, не сортируя плоды на красные и зеленые, зрелые и незрелые. Но поскольку дегустаторы способны отличить созревший кофе от неспелого, сборщикам приходится срывать только красные плоды. Дегустаторов не обманешь! Рынок вознаграждает фермера за старания присвоением более высокой категории его продукту и, соответственно, назначением за него более высокой цены. Сегодня зарубежные покупатели имеют возможность приобретать эфиопский кофе оптом и на расстоянии, не пробуя его, и у многих продавцов сразу, не беспокоясь об их деловой репутации.

Итак, попивая ароматный утренний кофе, вы пользуетесь преимуществами сравнительно нового дизайна рынка древнейшего сельскохозяйственного продукта, качество которого не всегда было стандартизированным. Впрочем, утренний кофе на вашем столе вовсе не обязательно безыменный, даже если вы не знаете, кто его вырастил. Например, утром вы могли выскочить из дома, чтобы купить сваренный кофе в Starbucks или местной кофейне; в любом из этих случаев вам что-нибудь известно о продавце. Покупатель может предпочесть тот или иной кофе из-за удобства расположения кафе, из-за того, что к напитку предлагают выпечку, и даже из-за того, что тамошний бариста рисует на пенке латте красивый узор. А если вы постоянный клиент, продавец тоже кое-что знает о вас и, увидев, как вы входите в его заведение, вполне может начать готовить напиток «как обычно», не дожидаясь просьбы.

Кофейни изо всех сил стараются дифференцировать свои продукты, чтобы клиенты захотели вернуться к ним и стать постоянными покупателями. Оказавшись в чужом городе, вы, скорее всего, будете искать кафе из крупной глобальной сети вроде Starbucks, потому что в ней предлагаются стандартные напитки, вкус которых вам известен; а вы пока еще не успели найти местное кафе, в котором кофе, возможно, понравится вам больше.

Обратите внимание на определенное противоречие между коммодитизацией (то есть обезличиванием, или потерей продуктом значимых для покупателя различий) и дифференциацией продукта. Между желанием продавать свой продукт на широком рынке тем, кому совершенно безразлично, кто вы, и попыткой сделать свой продукт особенным, чтобы люди захотели купить его именно у вас. Обычно продавцам нравится торговать на плотном рынке, но не нравится то, что их без труда можно заменить другим поставщиком. Гигантские компании-лидеры, такие как Apple и Microsoft, продают продукты, похожие на ширпотреб — ведь нам с вами все равно, какой именно у нас iPhone или Microsoft Office, — однако их предложения достаточно дифференцированы, чтобы мы не могли купить такой же телефон или программное обеспечение у другого поставщика. Успех Apple частично объясняется тем, что компания предлагает уникальный бренд портативных компьютеров, в то время как ПК IBM стали товарами широкого потребления, которыми могут торговать и другие производители. Это привело к практически полной монополии Microsoft на операционную систему для персональных компьютеров любого типа, так как в результате повсеместного распространения таких машин был создан большой и очень плотный рынок программного обеспечения для платформы ПК.

Во многом такое же противоречие существует между товарными рынками и рынками соответствия. Вам не безразлично, кто варит кофе, но ваша любимая кофейня продает его всем желающим. На рынке готового кофе заведению нужно, чтобы клиент его выбрал, но и клиенту приходится выбирать — и этот выбор важен для него. Значит, грань между безыменными товарными рынками и рынками соответствия, зависящими от взаимоотношений между участниками, довольно размытая. Можно сказать, что все рынки находятся в разных точках диапазона, от чисто товарных до чистого соответствия. Покупая хлеб в соседнем супермаркете, я и правда не знаю, кто его выпек, но могу определить, что он выпечен в пекарне, привычной для этого магазина, поскольку багеты упакованы в пакеты с ее названием и на них имеется текст, информирующий меня о том, что эта пекарня выпекает хлеб с 1984 года.

Надо сказать, покупатели порой сталкиваются с той же неоднозначностью, что и продавцы: хотя нам по душе то, что некоторые продукты относятся к категории ширпотреба и их можно купить без предварительной проверки, разнообразие нам тоже очень нравится; мы обожаем искать и находить необычно высокое и плохо поддающееся стандартизации качество. Иногда воскресным утром мы с женой покупаем продукты на завтрак на местном сельскохозяйственном рынке старого доброго образца, который по-прежнему привлекает горожан, несмотря на их чрезвычайную занятость. Это весьма привлекательное место для совершения покупок хотя бы потому, что продукты на нем считаются более свежими, так как торговля здесь ведется всего один день в неделю. Вы точно знаете, что товар привезли на рынок сегодня и он не томился на складах супермаркета, прежде чем попасть на прилавок. Кроме того, фермеры, торгующие на рынке, как правило, местные жители. А поскольку за прилавками обычно стоят они сами (или члены их семей), вы без труда можете собрать о них нужную информацию. Такой рынок в большей степени относится к рынкам соответствия, нежели местный продуктовый магазин, хотя последний и открыт каждый день, что, несомненно, намного удобнее для покупателей.

Местный продуктовый магазин работает ежедневно, но не круглосуточно, потому что держать его открытым ради пары потенциальных ночных клиентов невыгодно. Но где бы вы ни покупали продукты, на фермерском рынке, в местном гастрономе или круглосуточном супермаркете, для этого вам в любом случае надо прийти в это место. Сегодня ситуацию в корне меняет интернет, который делает рынки вездесущими.

Рынки в воздухе и — повсюду

Современный человек, имеющий в своем распоряжении смартфон и кредитку, может купить билет на самолет, забронировать номер в гостинице, заказать доставку еды или приобрести пару туфель не выходя из дома. В сети товары приобретаются у миллионов разных продавцов, а если ввести в браузере на смартфоне или компьютере название крупного интернет-рынка, например такого как Amazon, вы заполните свою виртуальную корзину продуктами многих продавцов и купите все это, выполнив одну-единственную операцию. И это лишь малая часть того, что делает интернет-рынки простыми в использовании и успешными. Когда у меня перестают идти часы, я могу зайти на Amazon и купить новые, а заодно и зеркало для велосипедного шлема, и книгу, которую планировал прочесть. Оплатив покупку кредитной картой, я закажу доставку на дом. Для меня, покупателя, все действия выполняются в результате одной операции, несмотря на то что я заказал товары у разных продавцов, подписавшихся на услуги Amazon.

Благодаря привлечению огромного числа покупателей и продавцов компания Amazon создала плотный рынок, многочисленные участники которого готовы совершать самые разные операции. Более того, плотность рыночной площадки Amazon (огромное число покупателей и продавцов) повышается самопроизвольно. Потенциальные покупатели привлекают новых и новых продавцов, а постоянно растущее разнообразие предложений на рынке приводит все больше покупателей. Благодаря этому на Amazon можно купить бесчисленное количество различных товаров, не меняя местонахождения; а мобильное устройство связи позволяет сделать это там, где вы находитесь в данный момент.

Смартфон представляет собой торговую площадку не только для продуктов, продающихся на Amazon, но и для компьютерных программ, которые многократно расширяют возможности гаджета. Вот почему почти во всех смартфонах используется одна из двух самых популярных операционных систем — iOS от Apple или Android от Google. Люди хотят, чтобы в их мобильном устройстве был установлен длинный список приложений, из которого можно выбрать желаемое. Они знают, что им наверняка захочется иметь приложения, пока еще даже не изобретенные. В то же время разработчик программного обеспечения, создавая новое приложение, стремится продать его на рынке с более широким кругом потенциальных покупателей, чтобы оно имело шанс стать популярным.

Покупатели смартфонов и разработчики приложений жаждут встречи на плотном рынке — рынке с большими возможностями с противоположной стороны. По этой причине независимые разработчики сначала пишут приложения для устройств с большим количеством пользователей, а покупатели стараются купить гаджеты с максимально большим числом установленных приложений. Операционная система вашего смартфона — это пропуск на плотный рынок, так как каждое очередное новое приложение непременно будет совместимым с конкретной операционной системой.

И Apple, и Google изначально выводили свои фирменные операционные системы на рынок с множеством доступных приложений, чтобы сразу привлечь потребителей его плотностью. Однако при разработке дизайна своих рынков эти компании выбрали совершенно разные подходы. Apple предпочла закрытую операционную систему, что позволило ей строго контролировать, какие приложения будут продаваться пользователям iPhone. А Google, вступившая в игру несколько позже, выбрала открытую систему, свободно публикуя исходный код, которым может пользоваться любой разработчик программного обеспечения. Эти компании, по сути, в точности воспроизвели прямо противоположные стратегии Apple и Microsoft на заре эры персональных компьютеров. Любой желающий может разработать софт для платформы Microsoft, но только Apple (или сторонние разработчики, получившие официальное разрешение) имеет право писать программы для своего персонального компьютера Mac. Таким образом плотность рынка программ для ПК Microsoft повышается гораздо быстрее плотности рынка программного обеспечения для Mac. Зато благодаря решению патентовать как аппаратное, так и программное обеспечение Apple в итоге смогла получать поистине огромную прибыль.

Как в случае с другими рынками, часто используемые операционные системы быстро приобретали все более широкую популярность, привлекая и новых покупателей, и новых продавцов. Со временем они фактически превратились в отраслевые стандарты, то есть, по сути, сформировали торговую площадку, на которой могут продаваться их продукты — новые приложения. Поэтому эти операционные системы могут, по крайней мере какое-то время, безраздельно доминировать на своих рынках, ведь у конкурентов не остается ни единого шанса привлечь достаточное число пользователей и разработчиков, чтобы выйти из категории нишевых предложений.

То же самое произошло и на рынке смартфонов. Две самые популярные операционные системы iOS и Android захватили такую огромную долю рынка, что стали практически самоусиливающимися. По ходу дела они вытеснили все ранее популярные операционные системы для интернет-телефонии, прежде всего для BlackBerry, которые в свое время пришли на смену не подключаемым к интернету устройствам так же, как те когда-то заменили нетелефонные цифровые записные книжки вроде PalmPilot.

Обратите внимание на то, как рынки взаимодействуют друг с другом. Компания Amazon никогда не стала бы такой, как есть, без интернета, который не стал бы торговой площадкой сначала без компьютеров, а потом без смартфонов. И смартфоны не превратились бы в торговые площадки, если бы не функция оплаты покупок по телефону. На сельскохозяйственном рынке и в супермаркете покупатель при желании может заплатить наличными. В интернете удобно оплачивать покупки кредитными картами, которые, кстати, тоже представляют собой торговую площадку. Поэтому, собственно говоря, в вашем кошельке наверняка лежит либо Visa, либо MasterCard, либо American Express. И покупатели, которые расплачиваются кредитными карточками, и торговцы, принимающие их к оплате, стремятся к плотному рынку, то есть к рынку с большим количеством участников с противоположной стороны.

Я еще помню те времена, когда люди оплачивали большинство покупок наличными или чеком. Тогда, находившись вне дома, расплатиться чеком было довольно сложно, поскольку продавцы не хотели рисковать: вдруг ваш чек будет возвращен и они не получат своих денег. Конечно, если вы были постоянным клиентом местного ресторана, владелец с удовольствием принимал ваш чек, но в магазинах над кассой нередко висело такое объявление: «На Бога уповаем, но принимаем только наличные», что означает: доверяй, но проверяй.

Кредитные карты обеспечили продавцам безопасность, но взамен им тоже пришлось оплачивать комиссионные за банковские и чековые операции [2]. Большинство продавцов были готовы это делать, потому что, принимая к оплате кредитные карты, они привлекали потребителей, которых в противном случае могли упустить, а также потому, что кредитки обезопасили для них прием безналичных платежей от незнакомых клиентов, поскольку банки гарантировали оплату посредством соответствующей страховки.

На повышение плотности рынков, созданию и развитию которых способствовал вышеописанный метод платежей, ушло некоторое время. Для этого они остановились на нескольких наиболее часто используемых кредитках, но такому развитию событий вряд ли стоит удивляться. Только представьте, насколько менее удобным и полезным инструментом были бы кредитки, если бы рынки пошли иным путем и каждый магазин принимал только свои карты. Поначалу, кстати, некоторые люди носили при себе пачки кредитных и платежных карт, потому что различные торговые предприятия принимали только некоторые из них. Иногда это приводило к довольно неловким ситуациям, например, когда посетителю приходилось расплачиваться чеком в ресторане, который не принимал к оплате его карту. В результате люди остановились на наиболее популярных кредитных картах, которые обеспечивали доступ к самым плотным рынкам — к большинству ресторанов и магазинов, с одной стороны, и посетителей ресторанов и покупателей товаров и услуг, с другой. В конце 1960-х годов в отрасли произошла основательная встряска. Ряд известных кредитных карт, в первую очередь Diners Club — первая кредитка, которой пользовались массово, — отошли на задний план.

Эффективность этого платежного инструмента в значительной мере обусловлена тем, что он существенно упрощает операции как для покупателей, так и для продавцов; а сокращение количества кредитных карт было удобно для обеих сторон. Неудивительно, что с того времени ряды ведущих кредитных карт не пополнились ни одним новичком: барьер для выхода на этот рынок оказался слишком высоким. Тем не менее в последние годы интернет-революция открыла двери для конкуренции в принципиально новых направлениях. Тут стоит упомянуть и новые виды платежных услуг вроде PayPal, и международную сеть банкоматов, бросившую вызов старым платежным документам, таким как дорожные чеки, и даже так называемые электронные деньги — биткойны. На момент написания этих строк, в 2014 году, Apple анонсировала новую платежную систему для новейшего iPhone, и у нас есть все основания предполагать, что эта или другие новые платежные системы с использованием мобильных устройств скоро станут привычным явлением.

Банк, обрабатывающий транзакции Amazon или управляющий счетом в вашем любимом ресторане, отличается от банка, выпустившего вашу кредитную карту и принимающего платежи. Значит, за кулисами прячется межбанковский рынок, на котором все эти платежи осуществляются. Этот скрытый рынок снижает перенасыщенность рынка, к которой наверняка привело бы огромное количество небольших операций, точно так же, как Amazon регулирует вероятность перенасыщенности, которая неизменно возникла бы, если бы компания не объединяла в одну платежную операцию оплату нескольких мелких покупок у разных продавцов. Этот межбанковский рынок позволяет каждому продавцу иметь дело только с одним банком, подобно тому, как ежемесячная выписка по кредитной карте позволяет вам посредством одной транзакции рассчитаться с целым рядом продавцов.

Кроме того, кредитка также играет роль кредитора. (Именно этим кредитные карты отличаются от платежных, которые дают только право безналичного расчета.) Она обеспечивает доступ к рынку кредитов. Если вы решите что-то купить, то всегда можете взять деньги в долг, хоть и, как правило, под весьма высокий процент. Банк, выдавший вам кредитную карту, может позволить себе высокие процентные ставки, потому что конкурентов, желающих предложить вам кредит на льготных условиях, найдется не слишком много. По сути, вы, скорее всего, выбрали свою карту именно потому, что она предлагала кэшбэк (бонусная программа для привлечения клиентов и повышения их лояльности) по некоторым покупкам. Как показывает практика, большинство людей, поступающих так, не обращают на процентные ставки особого внимания, потому что планируют полностью оплачивать свои счета. Но впоследствии они редко меняют карты [3]. Следовательно, особых проблем, связанных с непомерно высокими процентными ставками, у банков нет. Я искренне надеюсь, что вы не слишком часто пользуетесь своей кредиткой для получения кредита, поскольку это плохая привычка. Такой вариант вам, скорее всего, предложат в тому случае, если вы заключаете сделку на неплотном рынке.

На более плотных, где у клиентов есть множество вариантов выбора, продавцы редко позволяют себе подобные сделки. В свое время торговцы пытались переложить затраты при оплате кредитной картой на покупателей и стали взимать с них дополнительную плату за использование карты вместо наличного платежа. Но из этого ничего не вышло, отчасти потому, что покупателям это не понравилось, к тому же они всегда могли обратиться к другому продавцу.

Случаи, когда клиенты отказываются от предложений, которые кажутся им несправедливыми, совсем не так редки, как вы, возможно, думаете. Даже маркетинговые гиганты иногда с удивлением обнаруживают, что некоторые их начинания с треском провалились. Так, например, в 1999 году Coca-Cola в тестовом режиме вывела на рынок торговые автоматы, которые повышали цены на напитки в жаркую погоду. Покупатели отреагировали немедленно — и компания очень скоро отказалась от этой идеи. Так что на плотном рынке у обычных покупателей есть возможность давить на продавца, если что-либо в его поведении нас не устраивает, — например, мы можем провести сделку в другом месте или просто воздержаться от нее. И эти меры тоже играют свою роль в формировании рынков.

Кстати, поскольку большинство покупок обходится одинаково, независимо от того, какой способ оплаты используется — кредитка или наличные, — между кредитными картами ведется конкурентная борьба, зачастую не такая привлекательная, как кажется на первый взгляд. Сегодня многие кредитные карты конкурируют на базе того, какой кэшбэк они предлагают клиентам. Программы возврата наличных средств реализуются за счет комиссионных, которые кредитные компании взимают с продавцов, и отражаются на ценах, взимаемых теми с покупателей. Таким образом, когда два покупателя стоят в очереди к кассе с одинаковым набором продуктов и один расплачивается кредиткой, а другой наличными, то второй оплачивает скидку первого. Выходит, по мере того как все больше потребителей используют программы кэшбэк с более крупными возвратами средств, а кредитные карты успешно конкурируют в борьбе за клиентов благодаря увеличению таких выплат, торговцы платят более крупные комиссионные по кредиткам и, соответственно, постоянно повышают цены на свои товары. Скидка на весьма дорогостоящий продукт не столь привлекательна, особенно для тех, кто платит наличными. Иными словами, мы с вами платим за услуги посредников, причем отчасти потому, что посредники (в данном случае кредитные компании) конкурируют за клиентов таким способом, который подавляет ценовую конкуренцию [4]. А конкуренция, как известно, приводит к снижению цен. Советую вам это запомнить: конкуренция принимает разные формы, и не всегда бывает просто понять, кто выигрывает, а кто проигрывает в борьбе.

Каждая из упомянутых отраслей экономики не только нашла свой способ преуспеть в создании плотных, не страдающих от перенасыщенности и безопасных рынков, но и сумела обеспечить простоту их использования. Однако сформировать простой в использовании рынок, как правило, очень непросто. Например, чтобы предложить своим клиентам функцию приобретения всех необходимых товаров за один раз, Amazon потребовалось создать сложную систему складского хранения и транспортировки товаров, закупить мощные серверы и обеспечить безопасность платежей, зашифровав номера кредиток в базах данных, чтобы постоянные клиенты не беспокоились о сохранности своих денежных средств.

Простота — это мощный инструмент конкуренции, который иногда позволяет новым рыночным платформам замещать старые. Когда-то кредитные карты пришли на смену бумажным чекам, и, надо полагать, со временем мобильные платежные системы вытеснят кредитки. Ведь покупателю проще чиркнуть пальцем по сенсорному экрану телефона, чем воспользоваться кредитной картой. К тому же этот способ безопаснее. А еще продавцу удобнее принимать оплату таким образом.

Конкуренция среди продавцов приводит к краху прежде вполне успешных рынков зачастую из-за того, что утрачивается способность создавать и поддерживать высокую плотность. Например, если торговцы сочтут платежи посредством мобильных устройств более удобными, чем оплату кредитными картами, то рынок мобильных платежей станет плотным и некоторые продавцы наверняка прекратят принимать к оплате кредитки, тем более, что по этим операциям с них взимают большие комиссионные. В свою очередь, это непременно уменьшит привлекательность кредитных карт для потребителей, что, соответственно, сделает их использование неприемлемым для еще большего числа продавцов, и рынок, который прежде был плотным, станет размытым.

В следующих главах мы рассмотрим рынки более подробно, уделим особое внимание нюансам их работы, или, иными словами, правилам игры.

Когда-то я помогал разрабатывать дизайн некоторых рынков, о которых рассказывается в этой книге, и занимался их всесторонним изучением. В деятельности некоторых рынков я, как и вы, просто участвую — например, на рынках телефонов, кредитных карт, кофе и многих других продуктов и услуг.

При слове «рынок» большинство из нас представляют себе фондовую биржу, или розничный магазин, предлагающий различные товары, или быстрорастущий спрос на новые смартфоны, или просто традиционный сельскохозяйственный рынок. Однако, как вы уже убедились, мы ежедневно сталкиваемся с множеством других рынков, без которых наш мир был бы совершенно иным (и далеко не таким приятным). Эти рынки включают в себя не только наш практический опыт посещения супермаркета или магазина электроники, но и чувства, которые мы испытываем при поступлении в колледж, поиске работы, поедании завтрака — и даже при получении донорской почки.

Нам с вами предстоит убедиться в том, что «магия» рынка вызвана вовсе не волшебством, что многие сферы бизнеса неспособны эффективно работать по причине плохого дизайна. Они просто не умеют сделать свои рынки плотными или безопасными либо не справляются с перенасыщенностью. А следовательно, им можно помочь, заставив их работать лучше. Иногда можно даже создать торговую площадку с нуля, чтобы она обслуживала принципиально новый рынок, и инициировать новый вид обмена. В этом мы убедимся в следующей главе, в которой речь пойдет об обмене донорскими почками.

Глава 3

ОБМЕН, СПАСАЮЩИЙ ЖИЗНИ

Доктор Майкл Риз устал видеть, как его пациенты страдают и умирают. Очень часто ему приходилось сообщать больным с почечной недостаточностью, что им придется ждать подходящего донорского органа. Этот трудный разговор становился еще труднее из-за того, что многие пациенты приходили к Майклу исполненные надежд на выздоровление, потому что они уже нашли человека — родственника, друга, иногда просто знакомого, — готового пожертвовать им свою почку. (Известно, что любой здоровый человек способен нормально жить с одной почкой.) Своевременное донорство позволяет избавить больного заболеванием почек не только от долгого и томительного ожидания органа, взятого у умершего человека, но и от изнурительной процедуры диализа, эффективность которой со временем постоянно снижается.

Впрочем, только готовности донора пожертвовать свою почку недостаточно, должны быть совместимы группы крови донора и реципиента, и нужно, чтобы иммунная система не отторгла новую почку сразу после пересадки.

Майку не раз доводилось проводить соответствующие тесты и анализы в медицинском центре Университета Толедо, а потом приносить своим пациентам страшную весть: что ни один из их потенциальных доноров им не подходит. Он ненавидел подобные разговоры. Майк стал врачом, чтобы лечить людей, а не заставлять их стоять в очереди на пороге смерти, в глубине души изо всех сил желая смерти какому-нибудь бедолаге со здоровыми почками, который подойдет им в качестве донора.

И вот в начале 2000 года Майк услышал об обмене почками, состоявшемся в род-айлендской больнице. Команда трансплантологов во главе с Энтони Монако и Полом Моррисси обнаружила, что если поменять доноров у двух несовместимых пар, их почки подойдут обоим пациентам. Что и было сделано с разрешения обоих пациентов и доноров.

Решив узнать, не может ли он подобным образом помочь своим пациентам, однажды вечером Майк притащил домой две коробки с картами пациентов и доноров. Уложив детей спать, он уселся за кухонный стол и на протяжении четырех часов копался в картотеке, отмечая случаи несовместимости крови и тканей каждого пациента. Вскоре весь стол был завален историями болезни. Одну за другой врач сравнивал карты пациентов и доноров. «У меня не было никакой стратегии, — вспоминает он. — За всю ночь я нашел всего две пары возможных соответствий».

Следует отметить, что благодаря существенному прогрессу в разработке иммуносупрессивных препаратов, снижающих вероятность отвержения донорского органа, сегодня у больного может прижиться почка от донора, которой не является ни его близнецом, ни даже кровным родственником. Однако найти нужное сочетание в данном случае намного сложнее, чем просто подобрать донора с подходящей группой крови. Наличие общих детей у семейной пары резко повышает вероятность отторжения организмом супруги донорского органа, потому что во время родов организм жены мог подвергнуться воздействию некоторых белков мужа, унаследованных детьми, и ее иммунная система, возможно, выработала антитела против этих белков.

Такой случай произошел при одном из обменов, которые пытался осуществить Майкл Риз. На первый взгляд, он казался вполне перспективным, потому что по крови пациенты и доноры были совместимы, но у одного из пациентов обнаружили антитела, несопоставимые с некоторыми белками донорской почки. Отторжение непременно произошло бы. Следовательно, обмен был невозможен.

Первая попытка Майка не удалась, но он понял, что в принципе обмен почками возможен. Чтобы добиться успеха, ему была нужна достаточно большая база данных пар пациент-донор, что существенно повысило бы шансы подбора соответствий, а также программное обеспечение, позволяющее оценивать многочисленные комбинации. Майк был уверен, что при наличии обоих этих факторов он сможет подбирать нужные паросочетания.

Я вполне допускаю, что такие слова, как почки и трупы, в разговоре о рынках показались вам неуместными. Однако история создания системы обмена почками, в которой ваш покорный слуга сыграл значительную роль, касается практически каждой темы, обсуждающейся в следующих главах. В них мы поговорим о том, как дизайн рынка позволяет решать проблемы, связанные со стимулированием, недостаточной плотностью рынка, его перенасыщенностью и таймингом, а также обсудим, какие сделки большинство людей считают аморальными. Иными словами, рассказывая о том, как создавался рынок обмена донорскими почками, я познакомлю вас со всеми основными темами этой книги. Очень важно, что такую личную и, откровенно говоря, неприятную сторону нашей жизни, как потребность в донорских органах, можно не только превратить в рынок, но и сделать этот процесс более справедливым и результативным. Этот вопрос привлечет ваше внимание к главнейшей теме, которую, я надеюсь, вы начнете замечать во всем, что вас окружает, а именно: рынки и целые отрасли экономики принимают самые разные формы, и некоторые из них не соответствуют привычным для нас представлениям о рынках, а на некоторых деньги играют очень незначительную роль либо вовсе никакой.

А теперь давайте вернемся к доктору Майклу Ризу, который надеется организовать обмен донорскими почками, и используем его историю как введение к рассказу о дизайне рынков.

Увидев длинную очередь из людей, ждущих возможности приобрести определенные ограниченные блага, каждый из нас решит, что в данном случае спрос превышает предложение. Если вы хоть немного разбираетесь в экономике, то можете предположить, что дисбаланс возник из-за чрезмерного занижения цены ради повышения спроса.

На момент написания этих строк в США более ста тысяч человек ждут очереди на получение донорской почки. А между тем цена этого органа равна нулю, поскольку и в Америке, и в большинстве стран мира покупать или продавать органы для трансплантации запрещено законом. Конечно, на пребывание в больнице и лечение, которое больной будет принимать перед и после операции, потребуются немалые деньги. Но саму почку по закону человек должен получить бесплатно. Поэтому обмениваться донорскими органами можно только без использования денег; такая транзакция должна быть бартерной.

В конце XIX века английский экономист Уильям Джевонс писал, что изобретение денег позволило создать новые правила функционирования рынка, в то время ограниченного бартерными отношениями. Насколько высока была вероятность найти человека, у которого есть нужный вам товар и который при этом хочет получить то, что есть у вас? Деньги избавили нас от необходимости искать двойное совпадение. С ними вам достаточно лишь найти того, у кого есть то, что вам нужно. За деньги можно сразу купить желаемое, а не искать человека, с которым удастся поменяться на то, что нужно ему.

В первый раз попытавшись организовать обмен донорскими почками, Майкл Риз столкнулся с проблемой того разряда, о котором говорил Джевонс: без двойного совпадения обмен невозможен. В связи с этим перед Майком встал закономерный вопрос: как организовать информационно-координационный центр по обмену донорскими почками, чтобы он функционировал как эффективный рынок, но без использования денег?

Циклы обмена

Приехав в Иллинойсский университет в 1974 году, я был начинающим специалистом по теории игр. Я только что окончил Стэнфордский университет со степенью доктора философии по специальности «научная организация управления производством». С самого начала своей исследовательской деятельности я понял, что большинство математических инструментов, используемых для организации хозяйственной деятельности, сфокусированы не на людях, а на вещах. В методах математической оптимизации, разработанных для организации работы предприятий и складов и планирования расписаний грузовых поездов и пассажирских самолетов, совершенно не учитывалось, что разные люди имеют разные цели, которые следовало бы принять во внимание, поскольку участники процесса будут стремиться к их достижению. Единственным исключением из этого правила была только зарождавшаяся в те времена теория игр — исследование стратегических взаимодействий. Эта сфера притягивала меня, потому что мне всегда было очень интересно, как люди делают выбор и организуют себя. Специалисты по теории игр пытались влезть в шкуру участников рынка и понять, как можно использовать доступные им стратегии. В 1974 году двое ветеранов этой науки, Ллойд Шепли и Герб Скарф [1], опубликовали в первом номере Journal of Mathematical Economics статью, в которой описали исследование, проведенное для того, чтобы получить ответ на вопрос: как происходит распределение и обмен благами на рынках, где не используются деньги? Хотя Шепли и Скарф говорили не о каком-то конкретном рынке, для наглядности они рассмотрели обмен домами. Вы скоро поймете, как со временем понял я, что, применив алгоритм поиска устойчивого распределения из этого исследования, люди могли бы составлять совместимые пары пациент-донор, в каждую из которых входил бы человек, нуждающийся в донорской почке, и человек, готовый предложить ему этот орган.

В то время я был еще очень далек от идеи обмена почками. В будущем научные эксперименты, подобные упомянутому выше, могут стать практическими инструментами, но начинались они как игра. Так же, как дети готовятся к взрослой жизни, играя в разные игры, абстрактная математическая модель позволяет экономистам конструировать разные возможности упрощенным способом. Стало быть, Шепли и Скарф предложили новый способ поиска вариантов в трудной ситуации, в которой нельзя использовать деньги, а обмен обязательно должен состояться только между двумя участниками, поскольку у каждой стороны имеется один объект обмена.

Такие обмены можно осуществлять циклами. Простейший способ обмена — двусторонний цикл, или обмен между двумя парами пациент-донор, в каждой из которых донор совместим с пациентом из другой пары. При обмене с участием трех пар в игру вступает дополнительный трансплантат: донор из первой пары отдает почку пациенту из второй пары, донор из второй пары — третьей паре, а донор из третьей пары жертвует орган первой паре, тем самым завершая цикл.

Шепли и Скарф наглядно показали, что при любых потребностях пациентов и хирургов в донорских почках всегда можно подобрать серию циклических обменов (ученые назвали ее «алгоритмом главных циклов») со свойствами, которые ни одна группа пациентов и доноров не могла бы раскритиковать самостоятельно, и выбрать такой вариант, который понравился бы им больше. Подобная организация обмена позволяет хирургам без опасений регистрировать своих пациентов на таком рынке, поскольку, осуществляя обмен по отдельности, последние никогда не добились бы такого хорошего результата.

Начав применять модель Шепли и Скарфа, я задумался о ней как о потенциальной архитектуре для централизованного информационно-координационного центра, который помогал бы обменивающимся сторонам преодолевать препятствия, делающие бартер невозможным. Но чтобы такой центр мог подбирать оптимальные варианты обмена, требовалось полное знание потребностей и предпочтений пациентов, а значит, участие в обмене необходимо было обезопасить с еще одной стороны.

Обычно потребности и пожелания больных относятся преимущественно к категории конфиденциальной информации, а чтобы такой координационный центр мог эффективно работать, люди должны были поделиться этими сведениями, позволив включить их в базу данных. Но пациентов и врачей не может не беспокоить то, что при открытии слишком большого количества информации они рискуют получить менее желательную донорскую почку, поскольку они выразили готовность принять ее, даже если имеется орган, который они предпочли бы получить. Их также может беспокоить то, что, пытаясь достичь наиболее желательного результата и в итоге не достигая его, они теряют шанс получить другую почку, почти такую же подходящую, но не указанную ими в качестве первого выбора. В 1982 году мне удалось продемонстрировать, что благодаря алгоритму главных циклов координационный центр можно организовать таким образом, чтобы гарантировать пациентам и хирургам полную безопасность [2], несмотря на раскрытие ими всей необходимой конфиденциальной информации.

В том же 1982 году я начал преподавать в Питсбургском университете, где находился самый активный центр трансплантологии в США. Его директор Томас Старзл, хирург, осуществил первую успешную пересадку печени и считался местным героем. Я часто видел Старзла в окружении молодых хирургов в кофейне возле университетского городка. Возможно, поэтому в моей голове начали постоянно крутиться мысли о трансплантации. Вскоре, рассказывая своим студентам о рынках без денег, я стал приводить в пример обмен почками, а не домами из исследования Шепли и Скарфа. Этот пример действительно был более удачным, потому что в реальном мире домами обмениваются с использованием денег, а делать то же самое при обмене донорскими органами противозаконно. Студенты готовы терпеть то, что им приходится изучать «игрушечные» модели, но им нравится видеть, как эти простые модели получают вполне практическое применение. И мне, хоть я и убежден в несомненной пользе абстрактных моделей, тоже гораздо больше по душе видеть четкое направление своей работы.

В 1998 году я переехал в Гарвард, а вскоре после этого, в 2000 году, состоялся первый обмен донорскими почками в США. Тем временем значительный прогресс в изучении другой проблемы дал пищу для моих дальнейших размышлений на эту тему. Два турецких экономиста, Атила Абдулкадироглы и Тайфун Сонмез, изучали проблему распределения комнат в общежитии — еще одна задача, в которой деньги не играют главной роли. Надо сказать, что эта проблема имеет с обменом донорскими органами гораздо больше общего, чем может показаться на первый взгляд. Некоторые студенты, первокурсники, не получают места в общежитии, хотя нуждаются в этом, притом что комнаты, из которых выехали старшекурсники, пустуют. Кроме того, некоторые жильцы заинтересованы в переезде в другие комнаты, более для них предпочтительные. А теперь применим эту ситуацию к обмену почками. Пациенты с несовместимыми донорами — это жильцы общежития, желающие произвести обмен. Пациенты, не имеющие живого донора, — первокурсники, оставшиеся без жилья. А почки умерших доноров — комнаты, освобожденные старшекурсниками.

В 2002 году мой бывший аспирант из Питсбургского университета Утку Унвер перевелся в Гарвард из Университета Коча в Стамбуле на должность научного сотрудника. Я предложил ему прочесть совместную лекцию об обмене почками в рамках моего курса по дизайну рынков. Впоследствии мы разместили свои записи в интернете; там их прочел Тайфун, коллега Утку по Университету Коча, который пожелал присоединиться к нам, чтобы вместе разработать практическую систему для обмена донорскими почками.

Наше сотрудничество было на редкость напряженным и утомительным, но при этом и невероятно интересным. Из-за семичасовой разницы во времени между Стамбулом и Бостоном иногда казалось, что мы работаем круглосуточно; но результат, несомненно, того стоил. Мы разработали алгоритм как для обмена органами между парами пациент-донор, так и для включения в эти обмены «нецелевых доноров», то есть умерших людей (да и живых, число которых постоянно растет), добровольно согласившихся отдать свою почку тому, кто в этом нуждается, а не конкретному реципиенту.

Следует отметить, что обмен, который начинается с нецелевого донора, представляет собой скорее цепочку, чем цикл, потому что в итоге он необязательно должен вернуться к своему началу. Нецелевой донор — это альтруист, который приходит в клинику не ради конкретного пациента, а для того чтобы отдать свою почку, не получив взамен другую. В прошлом органы умерших и других нецелевых доноров всегда отдавали пациенту, который стоял первым в списке ожидания. Но сегодня благодаря системе обмена нецелевое донорство позволяет инициировать намного больше пересадок, поскольку цепочка может начинаться с такого альтруиста, включать несколько пар пациент-донор и заканчиваться передачей органа больному из листа ожидания.

Наш алгоритм искал как главные циклы обмена среди пар пациент-донор, так и цепочки, начинающиеся с нецелевых доноров, причем совершенно безопасным для пациентов и врачей способом. Теперь нам оставалось только внедрить свою теорию в практику и убедить хирургов в том, что мы действительно способны им помочь. Надо сказать, это оказалось непростой задачей, потому что врачи не привыкли относиться к экономистам как к своим коллегам и представителям профессии, способной облегчить им жизнь.

Мы опубликовали результаты своей работы в интернете [3] и разослали отчеты трансплантологам всей страны. Сначала нам ответил всего один врач, Фрэнк Дельмонико, хирург из Гарварда и главный врач Банка органов Новой Англии. Между мной и Фрэнком завязался продолжительный диалог, посвященный логистике организации обмена между множественными парами пациент-донор.

Первым делом Фрэнк указал на то, что предложенные нами длинные циклы и цепочки слишком сложны; он считал, что на практике одновременный обмен донорскими почками возможен только между двумя парами, по крайней мере в настоящий момент. Поскольку трансплантацию и нефрэктомию (забор почки у донора) необходимо делать синхронно (позже мы поговорим об этом подробнее), даже для обмена всего между двумя парами потребуется четыре операционные и четыре хирургические бригады. Фрэнк считал, что при большем числе участников обмена процесс неосуществим с точки зрения логистики.

В результате мы с коллегами вернулись к работе и разработали еще один алгоритм. Теперь мы уделили особое внимание тому, что пациентов и доноров нельзя просто включить в расписание, словно грузовые поезда, и указать им, куда и когда идти. Кроме того, новый алгоритм должен был обезопасить пациентов и врачей от разглашения конфиденциальной информации. Нашу задачу осложняло то, что значительная часть этих сведений недоступна, так как они предоставляются людьми добровольно.

Например, правильно разработанный алгоритм должен позволять получить информацию о том, сколько доноров согласны отдать конкретному пациенту почку. Предположим, у больного есть два потенциальных донора: жена и брат. Алгоритм, скорее всего, найдет больше потенциальных соответствий, если пациент зарегистрировался в программе обмена вместе со своими потенциальными донорами, даже если пожертвовать органом придется только одному из них. Два донора увеличивают шанс нахождения соответствия с другой парой пациент-донор, так как каждый из двух доноров может быть совместим с другим пациентом. (А вот алгоритм подбора паросочетания, предоставляющий приоритет пациенту с одним донором, является плохим дизайном рынка, поскольку пациенты, имеющие двух доноров, желая обеспечить себе первоочередность, могут подать в базу данных информацию только об одном.) Таким образом, наш алгоритм обмена почками был призван гарантировать надежность и защиту всей необходимой информации, предоставленной пациентами и врачами, поскольку она играет при подборе оптимальных вариантов поистине решающую роль.

Благодаря активной поддержке Фрэнка о нашем новом алгоритме вскоре узнали во всей стране. Именно на этой базе в 2004 году была построена система по обмену почками в Новой Англии NEPKE (New England Program for Kidney Exchange), которая началась с организации четырнадцати центров трансплантации почек в этом регионе, где подбирали соответствия для несовместимых пар донор-пациент. Однако первые обмены NEPKE осуществила лишь год спустя, ведь для создания баз данных необходимо было получить согласие от всех участвовавших в программе пациентов и доноров. Кроме того, NEPKE требовалось нанять персонал, в том числе руководителя клинической программы, которой стала Рутэнн Лейшман, медсестра со степенью магистра в области общественного здравоохранения. Именно Рутэнн отвечает за скрупулезную координацию всех деталей обмена почками — сложнейшая, честно говоря, задача.

Мы с Тайфуном и Утку были счастливы видеть, что использование нашего программного обеспечения дает очень неплохие результаты в NEPKE, а идеи, лежащие в его основе, принимаются и работают и в других местах. Но нас сильно разочаровывало то, что никто из участников системы не выходил за рамки двустороннего обмена. Мы знали, что если больницы решатся на более масштабный обмен, больше пациентов получат необходимые им для жизни донорские органы, ведь некоторые больные, которые не подошли ни для одного двустороннего обмена, вполне могли бы найти себе донора при участии в обмене нескольких пар. И с точки зрения логистики, с нашей точки зрения, это было вполне возможно, потому что несколько трехсторонних и даже четырехсторонних обменов уже состоялось, и весьма успешно.

В 2005 году мы написали работу [4], в которой показали, какого огромного прогресса можно достичь, если центры трансплантологии станут регулярно проводить обмены не только между двумя, но и между тремя парами пациент-донор. (Сколько именно дополнительных пересадок можно провести благодаря двух- и трехсторонним обменам вместо обычных двусторонних, зависит от размера банка данных пациентов и количества сопоставимых пар в нем.) И снова нам на руку работала разница во временных поясах, хотя на этот раз Утку вернулся в Турцию, а Тайфун, наоборот, приехал Гарвард в качестве научного сотрудника. Результатом нашей работы стал способ организации обмена, ограничивавший число участников тремя-четырьмя парами, который получил широкое распространение, потому что на этот раз нам удалось убедить коллег из NEPKE. В течение следующего года NEPKE и другие сети включили в свои рабочие процедуры более масштабные обмены.

Должно быть, пока мой рассказ звучит абстрактно, поэтому расскажу об одном реальном трехстороннем обмене [5], чтобы дать вам более четкое представление о его практическом смысле и реальной значимости. В этом обмене участвовали три пары пациент-донор; все это были супружеские пары из Новой Англии. Один из доноров сам был нефрологом — специалистом по заболеваниям почек. Звали его Энди Леви, он работал в Медицинском центре Тафтса и был женат на Роберте Фальке, которая работала онкологом.

В семье Фальке несколько членов страдали от того же недуга, что и Роберта, — поликистоза почек. Эта болезнь убила отца Роберты в возрасте пятидесяти четырех лет; ею страдали двое из ее четырех двоюродных братьев и сестер, а также взрослый сын Фальке и Леви. Еще один двоюродный брат Роберты уже пожертвовал одну из своих почек одной из ее сестер. Несколько друзей вызвались отдать орган Роберте, но все они оказались несовместимыми. Сам Леви тоже был вполне здоров, чтобы пожертвовать почку жене, но и его орган ей не подходил.

Безуспешными были поиски трансплантата у еще двух семейных пар, Питера и Сьюзен Шайбе из Мерримака, и Хай Нгуена и Ву Йенг из Ревира. Диабет, который часто становится причиной почечной недостаточности, разрушал почки Питера Шрайбе и Хай Нгуена. Их жены готовы были стать донорами мужей, но их органы не подходили. Специалисты NEPKE осуществили подбор паросочетаний и выявили, что почка Энди Леви подходит Питеру Шайбе, почка Сьюзен Шайбе — Хай Нгуену, а почка Ву Йенг — Роберте Фальке. Тройная трансплантация состоялась 15 декабря 2009 года.

Роберте и Энди операцию делали в Медицинском центре Тафтса. На Леви оказал огромное впечатление опыт пребывания пациентом в больнице, в которой он проработал более тридцати лет. «Я знал большинство людей, которые за мной ухаживали, — вспоминает он. — С ними я бок о бок трудился большую часть своей профессиональной жизни. Это потрясающе!» Еще один приятный сюрприз ждал его через четыре недели, когда он вернулся к работе. «Мои пациенты были в восторге, — рассказывает Энди. — Они в один голос твердили, что гордятся тем, что я сделал».

К этому времени наши идеи начали привлекать внимание все большего числа хирургов. Майкл Риз в то время тесно сотрудничал со Стивом Вудлом, ветераном трансплантологии из Университета Цинциннати, который в 2003 году, после того как его печень разрушил рак, сам пережил пересадку. Эти двое использовали для подбора совместимых пар специальное программное обеспечение, первую версию которого написал в свое время отец Майка. Они попросили нас с Тайфуном и Утку адаптировать наши алгоритмы поиска паросочетаний для их системы, чтобы они могли находить максимальное количество соответствий для обмена органами с учетом всех используемых ими критериев.

В январе следующего года Стив попросил меня выступить с докладом на конференции трансплантологов в Медицинском колледже Университета Цинциннати и рассказать об обмене почками. На утро того же дня был запланирован двусторонний обмен почками, который стал возможным благодаря нашей компьютерной программе, и Стив пригласил меня до выступления присутствовать на операции. Один ряд операций проводился в его больнице, другой — в больнице Майка в Толедо.

В то утро Стив усадил меня в свой внедорожник, и мы поехали в Университет Цинциннати. По прибытии в медицинский центр мы переоделись в одежду для хирургических операций. В двух смежных операционных уже вовсю шла подготовка. То же самое происходило и в Толедо. Время от времени Стив брал мобильный телефон и проверял, как там идут дела. Последний звонок подтвердил, что все четыре донора и реципиента находятся под наркозом, начальные разрезы сделаны. Все было готово; проблем с анестезией не возникло. Начался забор донорских органов.

Операция, за которой довелось наблюдать мне, называется лапароскопическая нефрэктомия с ручной ассистенцией. После такого вмешательства донор восстанавливается намного быстрее, чем после обычной операции, во время которой почка удаляется через разрез большего размера. В нашем случае хирург работал с двумя совсем небольшими разрезами. В один он вставил камеру и лампу, проецирующую изображение на экран, благодаря чему мог видеть все, что делает, а мы могли наблюдать за происходящим. Во второй разрез хирург вставил режущий инструмент, напоминавший с виду крошечные ножницы, приделанные к концу вязальной спицы. На экране были видны не только инструменты и внутренние органы пациента, но и рука в медицинской перчатке ассистента хирурга, вставленная в брюшину через второй, больший разрез. Двое врачей работали как единая команда с помощью, казалось бы, бестелесной руки, чутко реагировавшей на все команды и в нужные моменты натягивавшей ткани, чтобы их было легче резать и прижигать. В какой-то миг почка появилась в руке второго хирурга, словно кролик, вытащенный из шляпы фокусника, и была немедленно отправлена в стальной резервуар со льдом.

Резервуар тут же отнесли в соседнюю операционную, где орган уже ждал реципиент. Перед пересадкой почку требуется подготовить. На изображении этого органа в учебнике анатомии хорошо видно, что кровь поступает в почку через почечную артерию, а выходит через почечную вену. Но в действительности от большой центральной вены отходит множество мелких, которые тоже нужно найти и пресечь. Стив и его коллега — ветеран в хирургии Рино Мунда — работали на редкость слаженно: они быстро находили и перерезали мелкие кровеносные сосуды. Ловкость, с которой они действовали, заставила меня вспомнить об опытном рыбаке, готовящем приманку для форели.

Признаться, в тот день я не стал завтракать, опасаясь, что из-за вида и запаха крови и разрезанной плоти меня может стошнить. Но эта предосторожность оказалась лишней. Я был слишком потрясен увиденным и не чувствовал тошноты. А вот Стив и Рино ощущали себя настолько спокойными и свободными, что успевали по ходу дела еще и пояснять мне свои действия. Почечная вена напоминает влажную папиросную бумагу; мне было трудно представить себе, что такую ткань вообще можно сшивать. Но Стив и Рино делали это с привычной легкостью. Они держали свои иглы с помощью инструментов, похожих на гигантские пинцеты, которыми орудовали так, словно это было продолжение их рук. Опытные врачи позволили молодому хирургу сделать всего один стежок на артерии (которая, к слову сказать, намного крепче и, следовательно, шить ее проще, чем вену), и его неловкие движения ясно показали мне, что для достижения такого уровня мастерства требуется многолетняя практика.

Обмен опытом

С течением времени хирурги и больницы приобретали все больше уверенности в себе и накапливали опыт в области обмена почками, применяя более сложные и смелые варианты обмена. Теперь идея использования целой комбинации циклов и цепочек при обмене донорскими органами казалась специалистам более практичной, чем когда мы предложили ее впервые. Самый интересный тип обменной цепочки возник благодаря небольшому, но быстро растущему количеству потенциальных доноров, готовых отдать почку любому нуждающемуся. Ранее такой нецелевой или, как их еще называют, альтруистический донор просто жертвовал свою почку больному, стоящему первым в списке ожидания органа. Теперь же самопожертвование этих людей давало шанс на спасение более одной жизни, запуская целый ряд трансплантаций. Первым звеном в такой цепочке была передача почки нецелевого донора не больному из листа ожидания, а пациенту из банка данных пар пациент-донор.

Джон Робертсон из Портсмута стал таким донором-альтруистом в 2010 году, после того как посмотрел растрогавший его до глубины души репортаж на канале CBS. «В нем рассказывалось о женщине из Феникса, которая трижды в неделю вызывала такси и ездила на диализ, — говорит Робертсон. — Однажды бедняжка сказала таксисту, что если в ближайшее время для нее не найдется донорской почки, она умрет. И тот предложил ей один из своих органов».

Эта история произвела на Джона Робертсона огромное впечатление. Он работал неполный день — несколько лет назад он продал свой книжный магазин — и мог выкроить время для операции и восстановления. Джона волновало только то, не слишком ли он стар, чтобы стать донором в свои шестьдесят два года. В больнице родного города Робертсону дали контакты координатора по трансплантации из Бригемской женской больницы в Бостоне. «Я спросил, принимают ли они органы стариков. И она мне ответила: “Принимаем, но это должен быть очень здоровый старикан”. И чем больше я узнавал об этом деле, тем больше хотел стать донором».

Потом Джон на протяжении нескольких недель сдавал всевозможные анализы, а NEPKE тем временем искала реципиента. «Труднее всего мне было справиться с нетерпением», — признается он.

Джона Робертсона терзало нетерпение, а в душе Джека Бернса изо дня в день росло отчаяние. Джек страдал диабетом с тридцати лет. Теперь, три десятилетия спустя, его почки отказывали. Без пересадки ему грозил диализ и, соответственно, перспектива потерять работу помощника менеджера в Фенвэй-Парке. Как известно, диализ — процедура изнуряющая, на нее уходит много времени. Многие пациенты из-за этого становятся безработными. Жена Джека Адель готова была отдать ему одну из своих почек, но у них оказались разные группы крови. Координатор по трансплантации зарегистрировал Бернсов в NEPKE. В мае они узнали, что станут частью трехстороннего обмена. Донор из Нью-Хэмпшира (его имя супругам не сообщили) отдаст почку Джеку, а почка Адель достанется пациенту из списка ожидания. Операцию запланировали на июнь.

Джона Робертсона и Адель Бернс оперировали одновременно. Хирурги из Бригемской больницы извлекли почку Робертсона и тут же отправили ее в расположенный неподалеку Медицинский центр имени диаконицы Бэт Израэл, где уже был готов к операции Джек. Почку Адель пересадили молодому человеку из Кембриджа. Раньше в такой ситуации была бы сделана всего одна пересадка донорского органа — от Робертсона пациенту из листа ожидания. Теперь же врачи спасли две жизни. А некоторые цепочки NEPKE в те времена включали в себя даже три забора донорских почек и три трансплантации, что в сумме составляет шесть операций.

Почему только шесть? Потому что цепочки обмена NEPKE по-прежнему предполагали синхронное проведение хирургических операций с привлечением нескольких хирургических бригад и использованием нескольких операционных. Все действия нужно было четко скоординировать, что не позволяло применять более длинные цепочки. Учитывая значительный прогресс, достигнутый трансплантологией к этому времени, это было весьма досадное ограничение.

В статье, написанной в 2006 году [6], мы с Tайфуном и Утку, совместно с Фрэнком Дельмонико и Сьюзен Сайдмен, иммунологом из NEPKE, высказали предположение, что если отменить жесткое условие синхронного хирургического вмешательства, можно будет делать намного больше пересадок. Эта идея тоже вызвала бурные дебаты. Чтобы понять, почему она, тем не менее, показалась многим весьма привлекательной, предлагаю провести простой анализ затрат и выгод и выяснить, почему обмен донорскими органами традиционно проводится синхронно.

Если оперировать участников обычного обмена между двумя парами не одновременно, то существует риск того, что второй донор в какой-то момент откажется и реципиент окажется в весьма сложной ситуации. Можете себе представить, каково отдать сегодня свою почку чьему-то брату в надежде на то, что ваша жена получит орган завтра? Но наступает завтра, и потенциальный донор моей жены дает задний ход. Вы уже пожертвовали одной из своих почек, значит, больше не сможете участвовать в обмене органами, а ваша жена по-прежнему нуждается в пересадке. Слабое звено цепочки наносит нам непоправимый вред. Вот для предотвращения таких печальных ситуаций обмены в замкнутых циклах всегда проводятся одновременно.

Наличие нецелевого донора позволяет устранить риск непоправимого ущерба для людей, отдающих почку, но сразу не получающих орган взамен. В этом случае каждую пару можно зарегистрировать на получение донорского органа еще до того, как она отдаст свой. И если эта цепочка неожиданно разорвется, то есть кто-то окажется или просто не сможет стать донором, непоправимого вреда ни для кого не будет.

Чтобы лучше понять, что я имею в виду, давайте включим в цепочку Робертсон — Бернсы мою жену и меня. Предположим, что мы стоим в этой цепочке за Джеком и Адель Бернс: я должен буду отдать свою почку после того, как моя жена получит почку Адель. Процесс начинается так же, как и раньше: Джон Робертсон безвозмездно жертвует орган Джеку. Но поскольку хирургические операции проводятся не одновременно, Адель паникует и отказывается от донорства. (Уверяю вас, настоящая Адель никогда бы так не поступила, но давайте предположим, что это случилось.) Что происходит дальше? Мы с женой, конечно, разочарованы, но у меня все еще есть обе почки, и, значит, мы можем принять участие в другом обмене. Это снижает затраты, связанные с разрывом цепочки обмена и повышает привлекательность разновременных операций.

Как я уже говорил, когда мы Тайфуном и Утку выдвинули идею несинхронного обмена, она была встречена сильным сопротивлением. Рутэнн Лейшман из NEPKE сразу заявила, что хирурги на это никогда не согласятся. А Фрэнка Дельмонико, убежденного сторонника обмена почками и пионера этого движения, беспокоила проблема судебных исков, которые могли бы быть поданы реципиентом в случае, если донор откажется выполнить обещанное, а также то, что в результате такой негативной рекламы может пострадать вся программа в целом.

А вот Майкл Риз из Огайо был готов рискнуть. Ему уже приходилось организовывать обмен между разными штатами через основанную им же некоммерческую организацию Alliance for Paired Donation (APD). Первая разновременная цепочка, организованная Майком, начиналась с Мэтта Джонса — донора-альтруиста из Мичигана. Джонс работал менеджером в компании по аренде автомобилей National Car Rental. Однажды он решил пожертвовать больному человеку свою почку. Мэтту было всего двадцать восемь лет, но он хотел сделать что-то по-настоящему стоящее, чтобы его будущие дети могли им гордиться. Добровольное донорство Джонса в июле 2007 года запустило цепочку из десяти трансплантаций; в целом весь процесс занял восемь месяцев.

Все началось с того, что Джонс полетел в Феникс и отдал свою почку совершенно незнакомой ему женщине, а ее муж пожертвовал орган пациентке из Толедо. К марту 2008 года цепочка связывала шесть центров трансплантации и пять штатов. Дважды между получением пациентом в паре донорского органа и отдачей донором из той же пары своей почки проходили месяцы. Но несмотря на долгое ожидание никто из участников обмена не пошел на попятную. В ноябре 2009 года журнал People назвал Майка и доноров, участвовавших в этой цепочке, «героями среди нас». Однако к тому моменту цепочка еще не замкнулась: на развороте того же номера People, где были размещены фото двадцати одного пациента и донора этого грандиозного обмена, последней стояла фотография двадцатидевятилетней Хелины Мак-Кинни, дочери последнего реципиента. Надпись под фото гласила: «Донор ждет». Как нередко бывает, для почки Хелины довольно долго не получалось подобрать соответствие, но почти три года спустя подходящий ей реципиент был найден, и девушка продолжила цепочку, которая в итоге включала шестнадцать трансплантаций. Завершилось все тогда, когда последний донор отдал почку пациенту из листа ожидания, не имевшему донора.

Благодаря цепочке Майкла Риза и гласности, сопровождавшей его проект, в области трансплантологии началась настоящая революция. Потенциальные доноры поняли, что их дар может спасти целых десять жизней, и стали намного активнее обращаться к Майку и в другие больницы, предлагая свои услуги. Наш доклад, посвященный той первой цепочке неодновременного обмена и опубликованный в престижном New England Journal of Medicine, послужил своего рода сигналом одобрения для других центров трансплантации и обмена почками — сигналом к более уверенному и смелому изучению действия и использованию подобных цепочек [7]. В последующие годы метод несинхронного обмена продолжал распространяться; в это движение включились новые клиники и сети.

Любопытно, что одним из самых верных учеников и энергичных последователей Майкла Риза в этом деле стал не хирург, а бизнесмен по имени Гарет Хил, который узнал об обмене почками в 2007 году, когда у его дочери обнаружилась почечная недостаточность. Ни сам Гарет, ни несколько его братьев, дядей дочери, на роль доноров не подходили. В итоге Гарет зарегистрировался во всех американских программах обмена донорскими органами, в каких только смог, и с огромной благодарностью вспоминает теплый прием, с каким его встретили в NEPKE и APD. Однако опыт общения с некоторыми медицинскими учреждениями, реализующими собственные подобные программы, в том числе с Больницей имени Джона Хопкинса и Медицинским центром Питсбургского университета, его очень разочаровал. «Оказалось, что некоторые из них включают в свою программу только тех, кто может прилететь к ним через всю страну, чтобы пройти весь процесс подготовки на месте, — вспоминает Хил. — Причем это касалось не только меня, донора, но и моей дочери, которой тогда делали диализ. Когда мне сказали, что я должен привезти дочь в центр трансплантации, я ответил: “Но ей же все могут сделать у нас, в больнице Корнелла [в Нью-Йорке]”. Но они твердо стояли на своем». В итоге Гарет пришел к выводу, что эти больницы ставят свои финансовые интересы выше интересов пациентов. Он и сейчас убежден, что эти медицинские учреждения «используют парный обмен в качестве инструмента для увеличения доли рынка».

Впрочем, через несколько месяцев споры о том, нужно ли дочери Гарета ехать куда-нибудь для трансплантации, стали неактуальными. Один из двоюродных братьев девочки оказался совместимым и согласился отдать свою почку сестре; операция состоялась в июле. А всего через неделю после операции одно событие подтвердило правоту Гарета, убежденного в том, что трансплантацию следует проводить как можно ближе к месту жительства пациента. У его дочери стали опухать ноги, и Гарет с женой решили, что организм девочки отвергает новую почку. Они спешно отвезли ее в отделение скорой помощи Нью-Йоркской пресвитерианской больницы Корнелла. «На наше счастье, это было не отторжение. Но если бы пересадка проводилась в городе за тысячи миль, это превратилось бы в настоящий кошмар. Поэтому, я считаю, центр трансплантации должен находиться как можно ближе к дому пациента», — говорит Гарет Хил.

Этот не слишком позитивный опыт привел к тому, что в конце 2007 года Гарет Хил основал сеть обмена донорскими почками, которую назвал National Kidney Registry (NKR). Штаб-квартира находится недалеко от дома Хила на Лонг-Айленде; цель этой организации — содействие потенциально относительно длинным цепочкам неодновременного обмена донорскими органами путем вовлечения в процесс больниц и нецелевых доноров. Если больница присылает нецелевого донора, NKR обещает завершить одну из своих цепочек именно в ней, давая таким образом гарантию, что, поделившись донором, больница не лишится трансплантата совсем. Обратите внимание, что медицинские учреждения не только обеспечивают уход за пациентами, но и получают прибыль от трансплантации, так как являются коммерческими предприятиями.

Кстати, о получении прибыли. Когда я рассказываю людям о дизайне рынка, программировании и политике в сфере здравоохранения, без которых нельзя организовать обмен почками, нередко находится человек — порой даже мой коллега-экономист, — который заявляет, что обычная торговля органами существенно все упростила бы. По его словам, если просто позволить рынку делать свою работу, цена на донорские почки очень скоро установится в той точке, в которой достаточно людей будут готовы продать один из своих парных органов и лист ожидания перестанет существовать. В конце концов, недостатка в высокомотивированных покупателях на этом рынке явно не наблюдается.

Как экономист я понимаю эту точку зрения. Рынки часто дают людям то, что они хотят получить, и без усилий специалистов по разработке дизайна. Но на пути торговли человеческими органами стоит одно весьма существенное препятствие, о котором я уже упоминал: во всем мире, за исключением Ирана, это считается незаконным. И объясняется это тем, что многие люди считают торговлю донорскими органами аморальной. Мы подробно обсудим этот момент как константу при совершении вполне благовидных сделок в главе 11. Сейчас же только скажу, что в настоящий момент представляется маловероятным, чтобы запрет на торговлю человеческими органами был снят в ближайшее время.

Соответствия простые и сложные

Впрочем, нужно отметить, что хорошо и правильно организованные координационные центры способны очень серьезно помочь людям, нуждающимся в донорских почках. Конечно, это не значит, что обмен позволит нам когда-либо полностью избавиться от постоянно удлиняющихся листов ожидания, но если мы сумеем убедить достаточно пациентов, хирургов и больниц принять участие в таких программах и начать безбоязненно обмениваться необходимой информацией, то сможем существенно увеличить число трансплантаций.

Несмотря на то что донорский обмен сегодня широко распространяется, это движение наталкивается на все новые препятствия, что, впрочем, характерно для всех рынков на этапе становления. В самом начале деятельности нашей задачей было разработать механизм обмена почками таким образом, чтобы пары пациент-донор и их хирурги без опаски регистрировались в базах данных таких программ. Сегодня руководители центров трансплантации стали игроками стратегическими, и теперь наша самая сложная и главная проблема — это создание дизайна информационно-координационных центров, который сделает безопасным для больниц регистрацию всех имеющихся у них пар пациент-донор, а не только тех, для которых особенно трудно подобрать паросочетание. Сегодня некоторые больницы упрямо не выпускают из своих цепких рук пары, для которых легко найти соответствия, рассчитывая произвести обмен самостоятельно, не выходя за собственные стены. Эти клиники и больницы обращаются в координационные центры только тогда, когда убеждаются, что не могут сделать это сами.

Следует отметить, что желание придержать возможность простого подбора соответствий характерно для всех рынков, работающих при участии посредников. Взять хоть рынок недвижимости. Дома, которые легко продать, на «горячем» рынке зачастую вообще не появляются. Риелторы просто знакомят зарегистрированных у них продавцов, запрашивающих умеренную цену, с покупателями, у которых нет необходимости продать дом, где они живут, прежде чем купить новый. Такая сделка может быть выгодной для обеих сторон, но не всегда. Конечно же, данный подход способствует быстрой продаже дома, избавляя участников сделки от потери времени и нервов и прочих неприятностей излишне долгого поиска вариантов, но, вполне возможно, продавцы получили бы больше, если бы их дома были выставлены на продажу на более плотном рынке. Для отдельных риелторских фирм этот подход, несомненно, хорош, так как они удовлетворяют потребности обеих сторон сделки быстро и с незначительными затратами. Тем не менее рынку в целом при этом приходится намного труднее, потому что «легкие» сделки на свободный рынок не допускаются и остается непропорционально большая доля слишком дорогих домов и не слишком состоятельных покупателей. Это часто приводит к снижению объема продаж, поскольку некоторые дома, выставленные на продажу по относительно приемлемым ценам, возможно, были бы приобретены покупателями, которые были вытеснены с рынка непомерно высокими ценами.

С аналогичными искушениями сталкиваются и фондовые брокеры; вот почему в большинстве стран сегодня установлены законы и отраслевые нормы и правила, запрещающие брокерским фирмам держать в тайне «легкие» сделки. Чрезвычайно заманчиво сократить расходы и заработать дополнительную прибыль, приобретая ценные бумаги непосредственно у продавцов, установивших низкие цены, и сразу же продавая их покупателям, предлагающим высокие цены. Эта практика, как правило, выгодна для брокерских компаний, но вовсе не для их клиентов и, уж конечно, не для рынка в целом, который в результате, скорее всего, обслуживает намного меньше участников, чем мог бы, если бы на фондовой бирже были зарегистрированы все сделки, благодаря чему рынок был бы достаточно плотным.

Таким образом, когда центры трансплантации придерживают для себя доноров и реципиентов, для которых легко подобрать пары, и проводят такие пересадки у себя, резко сокращается количество человек, которых можно было бы сопоставить в масштабах всей страны, ведь намного проще найти подходящего донора для сложно сопоставимых пар, если выбор проводится не исключительно среди таких же пар. Я изучал эту проблему вместе с Итаи Ашлаги, профессором Массачусетского технологического института, и мы пришли к выводу, что ее можно устранить, если внести относительно незначительные изменения в существующую практику: в частности, следует расширить подход к отчетности таким образом, чтобы можно было находить и отслеживать больницы, инициирующие цепочки обмена с привлечением нецелевых доноров. Подумайте об этом как о своего рода программе, подобной тем, которые устраивают авиакомпании для часто летающих пассажиров [8]: можно следить за тем, сколько пар, для которых легко подобрать соответствия, зарегистрировала каждая больница в координационном центре. Затем, когда обнаруживается связь между двумя сложносовместимыми парами, которые должны быть включены в обмен, цепочка разрывается в пользу той пары, в которую входит пациент из больницы, зарегистрировавшей и легкосовместимые пары. В таком случае мы открыто признаем, что больницы ведут стратегические игры и конкурируют друг с другом, что, собственно говоря, известно каждому, но многие врачи и администраторы больниц упрямо отказываются признавать.

Между тем проблема придерживания «удобных» пар пациент-донор, скорее всего, только усугубится, а значит, важность длинных цепочек неодновременного обмена только повышается [9]. Ведь если больницы скрывают от всех легкосовместимые пары, то остальные зарегистрированные в программе вряд ли получат шанс принять участие в простых обменах с одной-двумя другими парами, потому что, когда в обмене участвуют только те, для кого трудно подобрать соответствие, замкнуть такой цикл, то есть подобрать двойное или тройное совпадение потребностей, будет очень сложно [10].

Как нам сыграться

Проблемы, которые пока не дают системе обмена донорскими почками заработать в полную силу, не следует считать такими уж неожиданными. В конце концов, дизайн касается не только понимания рынка и его оптимальной организации. Весьма существенную роль тут играет политика. Поверьте, я вовсе не считаю слово «политика» ругательным, но в такой многомиллиардной индустрии, как лечение болезней почек, задействованы мощные институциональные и профессиональные интересы, а политики обычно реагируют на новые технологические и организационные возможности слишком медленно и осторожно. И наиболее заметно это проявляется в пока не слишком удачных попытках организовать обмен донорскими органами на общенациональном уровне.

Программы NEPKE Фрэнка Дельмонико и Alliance for Paired Donation Майкла Риза повысили плотность рынка благодаря объединению в единый банк данных пар пациент-донор из десятков больниц и клиник страны. Позже к этой группе избранных присоединилась National Kidney Registry Гарета Хила. Однако названным трем программам редко удается обмениваться данными о своих пациентах, чтобы организовать цепочку трансплантаций с участием других сетей. А многие больницы отказываются от участия в таких проектах. Так что пока этот рынок далеко не такой плотный, каким мог бы быть. Следовательно, используются не все доступные донорские органы.

С самого начала было ясно, что наилучший способ повысить плотность рынка можно посредством организации обмена почками на уровне всей страны. Однако на пути к этой цели сразу же встали две проблемы: техническая и политико-организационная.

Решить политические и организационные проблемы оказалось значительно труднее, чем компьютерные, а между тем для хорошего дизайна рынка это очень важно. Медицинским учреждениям сегодня крайне сложно координировать свои действия из-за конкуренции. Вот почему и APD, и NKR так трудно расширить свой охват до общенационального масштаба, хотя, надо признать, обе программы добились в этом направлении немалых успехов.

Фактически общенациональная организация, с помощью которой разные центры трансплантации обмениваются информацией о наличии органов умерших доноров, уже существует — это Объединенная сеть по распределению донорских органов (United Network for Organ Sharing — UNOS). Фрэнк Дельмонико, избранный в 2004 году президентом этой организации, обнаружил, что персонал сети не желает брать на себя дополнительную ответственность и заниматься обменом донорскими почками.

В 2010 году UNOS инициировала общенациональную экспериментальную программу с участием своего информационно-координационного центра. И сегодня эти усилия привели всего к нескольким трансплантациям, хотя уже есть признаки того, что ситуация меняется к лучшему. Например, UNOS весьма успешно борется со многими заинтересованными группами, мешающими ей оперативно работать и быстро внедрять передовые методики, разработанные другими сетями обмена донорскими почками. При отсутствии эффективного организованного обмена в общенациональном масштабе координационные центры вроде APD и NKR могут и впредь расширяться и объединять свои усилия. Но одной только UNOS уже очень повезло: в конце 2011 года NEPKE была закрыта в результате слияния с общенациональной программой, и ее менеджер Рутэнн Лейшман пришла работать в UNOS. До прихода Рутэнн летом 2011 года организация провела всего две трансплантации. После прихода этого замечательного менеджера за довольно короткое время было проведено еще пятнадцать пересадок. Хотя UNOS предстоит пройти еще очень долгий путь, она вполне успешно движется вперед, уверенно расширяясь по территории США [11].

Независимо от того, создадим ли мы общенациональную систему обмена донорскими почками или на этом рынке будет работать нескольких крупных сетей, придется немало потрудиться, чтобы система приобретала все более широкий охват. И в первую очередь необходимо сделать так, чтобы федеральное правительство и страховщики нашли способ возмещения расходов, связанных с обменом донорскими органами [12]. Надо сказать, в США сегодня сложилась странная ситуация: Medicare[3] и частные страховые компании готовы оплачивать дорогостоящий и менее эффективный, чем пересадка почки, диализ, но не финансируют в полном объеме усилия по организации обмена донорскими органами. И больницам порой приходится полагаться на частных пилотов, которые добровольно и бесплатно перевозят донорский материал в нужное место, вроде моего коллеги Джерри Грина, с которым я познакомил вас в главе 1.

Я с огромным нетерпением жду того светлого дня, когда заболевания почек останутся в прошлом и необходимость пересадки этих органов полностью исчезнет. Но пока этого не произошло, мне бы очень хотелось, чтобы как можно больше пациентов получили нужные им трансплантаты. Меня нередко разочаровывал наш довольно медленный прогресс в этом направлении, но я никогда не предполагал, что мы сможем добиться столь мощного прорыва за короткое время.

В 2014 году, на момент написания этих строк, обмен почками стал обычным делом в области трансплантологии в США, и эта практика уверенно внедряется во всем мире. По мере накопления опыта мы получаем новые подтверждения того, что потенциально длинные разновременные цепочки обмена чрезвычайно нужны людям, страдающим неизлечимыми заболеваниями почек, особенно тем, кому трудно подобрать донорский орган. Уже сегодня благодаря этому подходу были проведены тысячи трансплантаций [13], которые в противном случае никогда бы не состоялись. В последние годы большинство пересадок осуществляется именно через цепочки обмена.

Конечно, рынок обмена донорскими органами весьма существенно отличается от рынков, которые мы обсуждали в главе 2. Но я постарался донести до вас идею, что его дизайн нацелен на то, чтобы сделать рынок более плотным, не страдающим перенасыщенностью, безопасным для участников, простым и эффективным. В нашем примере для повышения плотности рынка необходимо создать как можно более масштабные и всеобъемлющие базы данных пар пациент-донор. Чтобы справиться с перенасыщенностью, первым делом следует обеспечить возможность резервировать на одно и то же время достаточное количество операционных; и сегодня все зависит от того, научимся ли мы эффективно и правильно составлять цепочки обмена. А для безопасности и простоты нужно создать такие условия, чтобы больницы без опасения регистрировали в общем банке данных все свои пары пациент-донор, в результате чего органы для пересадки будет получать максимальное количество больных.

Решение этих проблем — обязательное требование эффективной работы любого рынка, но каждый подходит к этому делу по-своему.

Один весьма важный аспект в дизайне рынка имеет отношение к поведению человека. В последние годы экономисты-бихевиористы перевернули традиционную экономическую теорию с ног на голову, заявив, что человек вовсе не всегда руководствуется собственной выгодой и чистой корыстью и что специалисты по дизайну рынка упустят отличный шанс, отказавшись принимать данный факт во внимание. И действительно, возьмем, например, нецелевых доноров почек. Если бы каждый из них действовал исключительно из личных интересов (как зачастую полагают приверженцы старой школы экономики), доноров-альтруистов вообще бы не существовало. А как насчет доноров из цепочки неодновременного обмена? Если бы большинство людей заботились только о себе и своих родных и близких, многие из них, получив желаемую почку для дорогих им людей, отказывались бы отдавать свои органы; в действительности таких отказов совсем немного.

Каждый этап разработки дизайна рынка обмена донорскими почками включал и включает в себя корректировку — это своеобразный танец, в котором задействованы математические модели, хирургическая логистика, пациент и врач, а также стимулы, риски и выгоды больниц и клиник. Предлагая идею комбинации циклов и цепочек при обмене почками, мы никак не ожидали, что начинать придется с простых двусторонних обменов. Не могли мы предвидеть и то, что после того, как крупные циклы и цепочки станут возможными, более важную роль начнут играть длинные цепочки несинхронного обмена. Каждое из этих событий произошло в результате модификации дизайна рынка, стало реакцией на изменение его условий и поведения его участников.

Из всего сказанного нам следует извлечь урок: мы не только должны решить проблемы создания плотного рынка, устранения его перенасыщенности и обеспечения безопасности и простоты для всех участников, но и продолжать делать это вновь и вновь по мере эволюции рынков.

Как и инженеры, узнающие много нового и полезного о строительстве, скажем, мостов, при изучении разрушившихся конструкций, специалисты по дизайну рынков могут многому научиться, анализируя рынки, потерпевшие крах. Мост разрушается, когда нагрузки не выдерживает самая слабая часть его конструкции; и дизайн рынка никогда не будет эффективным, если он не позволяет избавиться от всех элементов, которые могут дать сбой. Следует помнить, что нередко, руководствуясь одной и той же конкурентной мотивацией, правильно устроенные рынки преуспевают, а рынки со слабым дизайном терпят неудачу за неудачей.

В следующих четырех главах мы с вами обсудим основные типы неудач рынков: при повышении плотности, в борьбе с перенасыщенностью и обеспечении безопасности и простоты. Так вы поймете, что некоторым рынкам, ставшим несостоятельными, удалось впоследствии изменить свой дизайн и восстановиться.

ЧАСТЬ II

ПРЕПЯТСТВИЯ ДЛЯ ИСПОЛНЕНИЯ ЖЕЛАНИЙ: КАК РЫНКИ ТЕРПЯТ НЕУДАЧУ

Глава 4

СЛИШКОМ РАНО

Чтобы разобраться в том, по каким причинам на рынках происходит сбой, надо начать с самого начала.

Решение задачи обеспечения достаточной плотности рынка отчасти предполагает поиск такого времени, когда в его работе одновременно участвует много людей. Но если на рынке действует система «кто первый пришел, того первым обслужили», то стремление переиграть ее означает необходимость конкуренции среди участников. Поэтому, кстати говоря, испытательный срок для первокурсников при приеме в университетские братства и женские клубы нередко называют «гонками». В конце XIX века студенческие братства представляли собой в основном клубы для общения старшекурсников. И в стремлении хоть немного обойти конкурентов при выборе наиболее перспективных членов некоторые клубы устраивали «гонку», то есть начинали вербовать желающих в них вступить как можно раньше. Это привело к тому, что сегодня объектами «охоты» мужских и женских братств все чаще становятся студенты первого семестра обучения [1].

И это не единственный пример того, как желание опередить других, забежать вперед и раньше времени заключить выгодную сделку создало новые значения в английском языке. Например, по этой причине жителей Оклахомы называют торопыгами. Впервые это прозвище прозвучало 22 апреля 1889 года во время Оклахомской земельной гонки, а по-настоящему вошло в лексикон американцев четыре года спустя, 16 сентября 1893 года, во время гонки на Черокском выступе. В обоих случаях тысячи человек (в 1893 году их было пятьсот тысяч) выстроились на границе бывших индейских, к тому времени незаселенных территорий и по сигналу пушечного выстрела помчались занимать и делить свободные земли. По крайней мере именно таков был план [2].

Большинство участников соблюдали правила; выступ патрулировался американской кавалерией, получившей приказ стрелять в любого, кто пересечет границу до сигнала и окажется на свободной территории. Чтобы доказать серьезность своих намерений, кавалеристы, к ужасу тысяч свидетелей, застрелили одного бедолагу, выскочившего вперед, возможно, по ошибке приняв за пушечный сигнал пистолетный выстрел.

Когда же наконец пушка дала залп, тысячи людей — верхом, в повозках и даже в экипажах — бросились вперед. Эту яркую картину запечатлели на фотографии и она стала одной из самых известных образов той эпохи.

На расстоянии пятнадцати миль от места старта, в месте, где к полудню того дня образовался шумный городок Энид, новейший город Америки, стояло одинокое общественное здание — земельная контора и одновременно почтовое отделение. Около двенадцати часов дня помощник почтмейстера Пэт Уилкокс взял бинокль и поднялся на крышу здания. Взглянув на юг, он увидел одинокого всадника, появившегося на вершине невысокого холма. То был двадцатидвухлетний ковбой Уолтер Кук. Домчавшись до Уилкокса и промчавшись дальше, Кук с ликованием воткнул свой кол в участок земли в самом центре размеченного городка.

Надо сказать, молодой ковбой сделал все строго по правилам: он двинулся вперед только после сигнала. Однако многие другие участники гонки, несмотря на риск быть убитым кавалеристами, пересекли границу раньше. Их-то и окрестили торопыгами. А со временем так начали называть разбойников, грабителей банков и других бесстыжих злодеев и обаятельных мошенников. Это слово также стало нарицательным именем для всех оклахомцев, а в итоге еще и названием футбольной команды Оклахомского университета.

Попытки перехитрить систему были незаконны, но люди все равно старались застолбить участок до 16 сентября, втайне пробравшись на незаселенную территорию. И надо сказать, не только это в тот безумный день пошло не по плану. Взять хотя бы беднягу Уолтера Кука: занятый им участок очень скоро оттяпали три сотни ложных претендентов, воспользовавшихся тем, что представители властей прибывали для регистрации наделов только через несколько часов. В конце концов Кук не получил ничего — за исключением урока о том, какой огромный риск существует на плохо регулируемом рынке, где не действуют законы.

Возможно, ковбой смог бы остаться хозяином занятого им участка, если бы к тому моменту земельная контора уже работала и ему удалось быстро оформить свою заявку. Но очередь в контору за считаные часы выросла до сотен человек, а потом и до тысяч; люди прибывали со всей территории. Начались драки и грабежи, и по меньшей мере один скончался от сердечного приступа.

Распределение незанятых земель в тот день прошло не по плану по двум причинам. Во-первых, законопослушных граждан, соблюдавших правила, часто опережали те, кто застолбил участок раньше назначенного времени и, следовательно, раньше зарегистрировал заявку. Во-вторых, необходимость зарегистрировать все участки в земельной конторе города Энид в течение одного дня привела к сильной толчее и путанице, в результате чего некоторые честные люди, в том числе и Уолтер Кук, не смогли этого сделать. Рынок оказался недостаточно расторопным, чтобы обработать все заявки, поданные в тот день, поэтому не смог разобраться, кто действительно первым заявил свои права на тот или иной участок, а кто действовал нечестно.

Иногда проблемы ранних действий участников рынка выражены не столь явно. Например, фальстарт может привести к тому, что потенциально плотный рынок начинает, так сказать, разваливаться (у современных экономистов для этого явления есть специальный термин «анрейвелинг»), поскольку многие участники стараются заключить сделку до официально назначенной даты, то есть раньше, чем их конкуренты выйдут на рынок и начнут действовать [3].

Чтобы понять, как слишком ранние сделки лишают рынок соответствия способности подбирать оптимальные паросочетания, проанализируем борьбу за кубок студенческих футбольных команд. Следует отметить, что отбор команд для большого чемпионата после окончания сезона на протяжении многих лет проводился не особенно успешно: участников отбирали слишком рано и тем самым теряли возможность составить хорошие пары из будущих соперников.

«Сваха, сваха, подбери мне пару, поймай мне улов»[4]

Для тех, кто любит студенческий американский футбол, нет более захватывающего времени, чем сезон кубковых матчей, когда лучшие команды из разных спортивных ассоциаций сражаются за право называться лучшим из лучших и стать чемпионом страны. К сожалению, большинство фанатов этой игры сегодня пришли к выводу — и иногда заявляют об этом весьма громогласно, — что система отбора команд неэффективна. И они совершенно правы.

В течение долгого времени команды и принимающие стадионы поддавались искушению договориться и заключить сделки раньше условленной даты. Конечно, студенческий футбол нельзя назвать самым важным рынком в мире (разве что для фанатов этой игры), но обновление сведений о победах и поражениях каждые выходные и ранжирование их по результатам опросов спортивных комментаторов и тренеров весьма четко демонстрируют, как игнорируется важнейшая информация, когда рынок начинает действовать до окончания финальных игр сезона.

По мере возрастания значимости телевизионной аудитории и доходов от рекламы комитеты, занимающиеся организацией кубковых матчей, отбирали команды для участия в чемпионате раньше установленного срока. И иногда эти команды после пары-другой неожиданных проигрышей в нужный момент уже не могли быть кандидатами на участие в чемпионате. Таков один из главных рисков ранних сделок, заключаемых задолго до того, как становится доступной важная информация. И это означает, что выбор совершается неправильно и упускаются хорошие паросочетания.

Сегодня отбор команд для участия в чемпионате происходит не так, как прежде. Болельщики могут рассуждать об эффективности новой системы, но никто не спорит с тем, что до изменения дизайна этого рынка она работала из рук вон плохо. Соревнования за кубок — это независимые бизнесы, управляющие стадионами и заключающие контракты с телевизионными сетями и корпоративными спонсорами. Каждый из них стремится к тому, чтобы матч плей-офф между двумя командами, признанными в конце сезона лучшими в стране, проводился именно на его территории. Много лет Национальная ассоциация студенческого спорта пыталась добиться того, чтобы при распределении матчей кубки и команды дожидались времени, когда будет доступно достаточно информации для подбора хороших паросочетаний, но раз за разом терпела поражение и после сезона 1990–1991 годов окончательно прекратила свои тщетные попытки.

В том сезоне состоялось девятнадцать послесезонных игр. Щедрее всего командам платила Rose Bowl — организация, владеющая мультиспортивным стадионом, а также одноименный кубок. Эти соревнования были закрытыми: Rose Bowl подписала долгосрочный контракт с двумя конференциями, Big Ten («Большая десятка») и Pacific-10 («Тихоокеанские-10»), и каждый год их победители играли друг с другом на ее стадионе, а конференции делились с ней доходами своих чемпионов. Иными словами, в обсуждаемом нами анрейвелинге рынка кубок Rose Bowl участия не принимал, просто выжидая, пока будут названы победители.

Однако в других соревнованиях за кубки действовали самые разные правила. С уникальной проблемой столкнулся кубок Fiesta Bowl: из-за политики открытости ему требовалось найти для матча плей-офф сразу две команды. Остальные топ-чемпионаты проводились полузакрыто: их связывал контракт с одной ассоциацией футбольных команд, чей чемпион непременно должен был участвовать в игре. Но и здесь необходимо было подобрать достойного соперника для имеющейся команды, чтобы игра была интересной. Выбирать приходилось из независимых команд, которые либо не входили в состав ни одной футбольной конференции, либо входили, но ни с кем не были связаны контрактом.

В 1990 году по правилам Национальной ассоциации студенческого спорта (National Collegiate Athletes Association — NCAA) команды и кубки не могли окончательно определять участников чемпионата до конкретного дня, который в том году был намечен на 24 ноября. Однако некоторые чемпионаты и команды, забегая вперед, успели договориться заранее. В том году, в начале ноября, независимая команда Университета Нотр-Дам, начинавшая сезон как команда номер один, но потерпевшая несколько поражений, восстановила лидерские позиции. Команде Колорадского университета тоже удалось оправиться от проигрышей в начале сезона и в конце концов занять четвертое место в одном из рейтингов и третье в другом. Когда команда из Колорадо обыграла команду из Оклахомы, обеспечив себе место в чемпионате конференции Big Eight («Большая восьмерка»), ей было гарантировано участие в играх Orange Bowl («Апельсиновый кубок»); команда поднялась в рейтинге до второго места.

На следующий же день, в воскресенье 11 ноября, за тринадцать дней до дня принятия окончательного решения, было объявлено о договоренности между Orange Bowl и Университетом Нотр-Дам. Это означало, что в борьбе за кубок Orange Bowl сойдутся первая и вторая на тот момент американские команды, что фактически выводило этот матч на уровень национального чемпионата.

В тот же день стало известно и о том, что команда Виргинского университета приняла предложение Sugar Bowl («Сахарный кубок») сыграть с чемпионом Юго-Восточной конференции, который тогда еще не был определен. А после договоренности с Orange Bowl Университет Майами согласился играть в Cotton Bowl («Хлопковом кубке») против будущего чемпиона Юго-Западной конференции. На тот момент Университету Нотр-Дам, а также университетам штатов Виргиния и Майами еще предстояло сыграть по четыре матча в официальном сезоне.

В студенческом американском футболе четыре игры — это целая вечность. Вскоре после заключения вышеупомянутого соглашения команда Университета Нотр-Дам проиграла сопернику и окончила официальный сезон лишь под пятым номером. Тем временем футболисты из Виргинского университета, до подписания соглашения с Sugar Bowl проигравшие всего в одном матче, потерпели поражение дважды и завершили регулярный сезон, не войдя в число двадцати пяти лучших команд страны в этом чемпионате, а в другом — заняв только двадцать третье место. В итоге ни одному кубку не удалось заполучить для финального матча команды номер один и номер два (ими стали команды Колорадского университета и Технологического университета Джорджии).

В результате к моменту завершения игр за кубок общее согласие при выборе общенационального чемпиона достигнуто не было: согласно одному рейтингу, первое место заняла команда из Колорадо, а согласно другому — команда из Джорджии. Поскольку они не играли друг с другом, спортивные обозреватели и тренеры, которых опрашивали при составлении общенационального рейтинга, считали своим правом высказать по этому поводу собственное субъективное мнение.

Как уже было сказано, столкнувшись при подготовке к сезону игр 1991–1992 годов с повальным нежеланием, придерживаясь установленного правила, принимать решение о выборе участников матчей плей-офф в строго назначенный день, NCAA отказалась от тщетных попыток призвать всех к порядку [4]. Ассоциация футбольных кубков отреагировала на это решением ввести собственную дату отбора и ввела правило — штрафовать на 250 тысяч долларов любого, кто нарушит его. Но, к сожалению, эти усилия оказались не успешнее мер, принимаемых NCAA, и, как и следовало ожидать, в финале послесезонных игр 1991–1992 годов играли не две сильнейшие команды страны. Игры за кубок в очередной раз завершились без всеобщего консенсуса в вопросе о чемпионстве.

Сегодня очевидно, что подбору оптимальных соответствий в данном случае препятствовали сразу несколько особенностей дизайна данного рынка. Поскольку кубок Rose Bowl имел дело только с двумя конференциями, их чемпионы рисковали занять в рейтинге места, далеко отстоящие друг от друга, и это редко бывали команды с самым высоким рейтингом на общенациональном уровне. (Однако договор, имевшийся у Rose Bowl, гарантировал, что в матче плей-офф будут сражаться две команды — победители соответствующих конференций текущего года.) Другие крупные кубковые игры по сравнению с Rose Bowl имели весьма выгодное преимущество: они могли выбирать из большого числа конференций и команд. Но поскольку решение принималось слишком рано, большинство команд проходили отбор раньше, чем отборочные комитеты получали рейтинг приглашенных команд на конец сезона. А наличие у многих таких чемпионатов только одного места для чемпиона конкретной конференции ограничивало гибкость при подборе оптимальных соответствий — как для каждого из них в отдельности, так и для рынка в целом.

Университетам и кубкам недоставало сдержанности и самообладания, чтобы не забегать вперед, и даже такая сильная организация, как NCAA, не сумела удержать их от этой порочной практики. Такое положение вещей сохранялось до тех пор, пока футбольные конференции и игры за кубок не разработали новые правила, которые устранили стимулы, заставлявшие участников подбирать пары до составления финальных рейтингов. Это было достигнуто в результате ряда дополнительных, проводимых почти каждый год реорганизаций рынка, нацеленных на то, чтобы к завершению регулярного сезона в подборе пар соперников участвовало как можно больше команд. Иными словами, благодаря этим изменениям можно было повысить плотность рынка соответствия.

Один из способов заключался в расширении футбольных конференций, в результате которого чемпионом в каждой становился бы победитель в более крупной группе команд. В итоге к 2011 году конференция Pacific-10 превратилась в Pacific-12, а конференция Big Ten сохранила свое название, но не число членов. В 2011 году в нее входили двенадцать команд, а к сезону игр 2014–2015 годов добавилось еще два новых члена. Помимо этого, в целях повышения плотности рынка была создана коалиция игр за кубок, а со временем еще и кубок Rose Bowl присоединился к рейтинговой системе Bowl Championship Series (BCS), введенной в 1998 году. Теперь в решающем матче, в котором определялся национальный чемпион, играли две лучшие команды страны, выявляемые с помощью рейтинговой системы BCS каждый год в рамках очередного чемпионата — участника этой системы.

Тем не менее более поздний подбор пар команд на более плотном рынке BCS необязательно означает, что он работает лучше. Зачастую количественно измерить эффективность рынка соответствия бывает довольно трудно, особенно если речь идет о нематериальном аспекте — например, сколько социальных благ он производит, не считая хорошего обслуживания участников. Но если рассматривать студенческий футбол как элемент индустрии развлечений, то здесь весьма точной мерой эффективности работы данного рынка будет число людей, которые хотят смотреть матчи. Мы с Гийомом Фрешеттом и Утку Унвером, проанализировав рейтинги Нильсена[5] [5] для телевизионных трансляций кубковых матчей за много лет, обнаружили, что матчи между двумя лучшими командами страны привлекают к экранам так много зрителей, что чемпионатам и стадионам действительно стоит проводить их по очереди. Вот почему рейтинговая система BCS работала хорошо, если к концу сезона было достигнуто согласие относительно выбора двух лучших команд, и не так успешно, если сделать это не удавалось.

На момент написания данных строк (в 2014 году) разработка планов, которые позволят играм плей-офф более обоснованно отбирать участников чемпионата и, следовательно, привлекать еще больше зрителей, продолжается. Для чемпионата отбираются четыре команды, а в финальной игре встречаются победители полуфиналов. Хотя у новой модели есть некоторые недостатки, неуверенность в выборе четырех команд, которые следует включить в финальную таблицу, будет иметь меньше негативных последствий при избрании чемпиона, чем неопределенность при отборе всего двух команд.

Медленный, постепенный процесс, в ходе которого развивался данный рынок, можно рассматривать как своего рода культурную эволюцию. Чтобы все крупные игроки — успешные команды и конференции, большие чемпионаты, стадионы и телевизионные сети — оставались в бизнесе, необходимо было менять те или иные практические аспекты; а для обеспечения координации и прогресса следовало принимать во внимание интересы разных участников. Как и в самом футболе, поступательное движение этого рынка происходило очень неспешно.

Интересно, что в футболе принято заранее договариваться не только с командами, но и с игроками. Например, в 2012 году Университет Луизианы предложил футбольную стипендию Дилану Мозесу, четырнадцатилетнему подростку, еще не перешедшему даже в восьмой класс средней школы, которому предстояло поступать в колледж только через пять лет. Кто знает, когда он достигнет студенческого возраста, будет ли достаточно здоров физически и состоявшейся личностью, чтобы играть в университетской команде? Однако тренеры университета опасаются, что перспективного игрока завербуют другие команды, и, чтобы не упустить будущую звезду, делают это сами.

Ментальность торопыг не ограничивается статусным студенческим спортом. Встречаясь в Стэнфордском университете (где я работаю) со студентами-спортсменами, я всегда интересуюсь, когда они впервые познакомились с тренерами своих университетских команд. Пока раньше всех это произошло с участницей женской баскетбольной команды, с которой тренер связался, еще когда она училась в шестом классе. Впрочем, сообщив это, студентка поспешила добавить, что была очень высокой шестиклассницей и играла в команде с ребятами постарше и тренер очень удивился, что она всего лишь шестиклассница. Он-то охотился по меньшей мере за восьмиклассниками…

Погоня за славой

Попытки торопыг обойти других участников описаны не только в исторических книгах или спортивных репортажах. Например, весьма вероятно, что выпускнику университета, недавно устроившемуся на работу в крупный инвестиционный банк вроде Goldman Sachs, в самое ближайшее время позвонят из какой-нибудь крупной частной компании, такой как Kohlberg Kravis Roberts, чтобы предложить заключение трудового контракта, который вступит в силу после того, как молодой человек пару лет проработает в Goldman. А молодого специалиста крупной юридической фирмы наверняка приняли на работу во время прохождения летней практики, года за два то того, как он получил диплом института права.

Так ли уж хорош такой подход? Чтобы ответить на этот вопрос, вспомните, какое фиаско потерпел Orange Bowl в 1991 году. То же самое может случиться и с юридическими компаниями, которые занимаются вербовкой будущих сотрудников задолго до получения ими диплома. Отличный, перспективный первокурсник юридического факультета за два последующих года учебы может превратиться в отстающего студента. И если отборочный комитет «Апельсинового кубка» точно знал, что для матча нужны две команды, то юридической фирме приходится угадывать, сколько специалистов ей потребуется через два года. Если догадка неверна, ей гарантированы неприятности.

Когда из-за структуры на рынке предсказуемо возникают проблемы, экономисты начинают сомневаться в ее эффективности. По их мнению, существует другая структура, благодаря которой выигрывают все участники. Мы уже знаем, что слишком ранний подбор соответствий часто дает неудачные паросочетания. Впрочем, иногда такой подход вредит одним участникам рынка, но приносит пользу другим. А вот рынок труда свежеиспеченных юристов служит наглядным примером того, как ранние предложения приносят неприятности буквально всем. В частности, практически все выиграли бы, если бы этот рынок был не таким низкоэффективным в период экономического кризиса 2008 года, когда корпоративный спрос на сторонние юридические услуги резко сократился. Нанимая сотрудников больше чем за год до того, как они фактически приступают к работе, юридические фирмы усложнили себе задачу прогнозирования потребностей в новом персонале. В результате тысячи летних практикантов и стажеров, получивших от них «надежные» предложения о работе после окончания второго курса, то есть вскоре после летней практики в августе 2008 года, столкнулись с тем, что эти предложения были аннулированы или отсрочены и студентам так и не удалось приступить к работе осенью 2009 года.

Некоторые компании, желая сохранить репутацию и не испортить отношения с молодыми людьми, выплатили им часть начального оклада и предложили в течение года заниматься юридической практикой в качестве волонтеров, что, впрочем, было не слишком выгодно для обеих сторон данного рынка.

Даже двухлетняя фора на рынке труда — не слишком удачная идея. Например, в конце 1980-х будущих юристов нанимали еще раньше. Некоторые студенты получали предложения о прохождении летней практики сразу после поступления в институт, еще до начала занятий. Безусловно, компаниям очень хотелось бы сначала убедиться, что выбранные ими молодые люди сделают в учебе большие успехи, но они боялись, что если немного подождут, то конкуренты уведут из-под носа самых талантливых и перспективных, поэтому убеждали себя в том, что, раз уж Йельский университет принял молодого человека, значит, он имеет все шансы стать впоследствии хорошим юристом. Вспомните, что в середине сезона Orange Bowl у футболистов Университета Нотр-Дам были хорошие шансы стать первыми, но, увы, судьба распорядилась иначе.

Вы, наверное, думаете, что, поскольку определить лучших кандидатов заранее очень трудно, следовало бы немного подождать и заключить контракт с теми, кто уже получил хотя бы одно предложение от конкурентов. Однако последние, делая предложение, подстраховывались и требовали от будущего юриста окончательного ответа. На раздумье студенту давали так мало времени, что остальные работодатели просто не успевали вступить в конкурентную борьбу. И у молодого человека не было возможности получить хотя бы еще одно предложение для сравнения.

Предложения с обязательствами широко распространены на «разваливающихся» рынках. Подобные предложения делаются слишком рано и остаются действительными совсем недолго. В результате не только компании предлагают студентам работу в условиях высокого риска, так как не имеют достаточной информации об их успехах в учебе, но и самим кандидатам приходится принимать или отвергать их прежде, чем они узнают, предложит ли им работу кто-нибудь еще. Иными словами, «обязывающие» предложения разводняют плотность рынка так же, как и слишком ранние, лишая его участников доступа к данным как о качестве подбираемых паросочетаний, так и о том, какие вообще соответствия могут быть предложены. В такой ситуации ни у кого нет полной информации для принятия оптимального решения.

Нужно отметить, что анрейвелинг рынка чаще, чем другие причины его неуспешности, которые мы с вами еще рассмотрим, бывает следствием неспособности к самоконтролю. Участники неспособны заставить себя не заключать сделки слишком рано из-за страха, что их непременно кто-нибудь опередит.

Примерно то же самое произошло с нами, когда мы посадили грушу в своем дворе в Питсбурге рядом с лесистым склоном. Каждый год, задолго до того как груши успевали поспеть, их срывали белки. Не знаю, любят эти зверьки недозрелые груши или просто боятся того, что плоды съедят еноты или олени и им ничего не достанется.

Очевидно, что неправильное поведение рынка дает плохие результаты, поэтому участникам (хотя бы из чувства самосохранения) следует выработать новые правила, чтобы заставить его работать лучше. Это произошло в 1980-х годах. Студенческие организации, юридические институты и факультеты и компании единодушно поддержали нормотворческую деятельность Национальной ассоциации трудоустройства юристов (National Association for Law Placement — NALP), которая попыталась навести порядок на этом беспорядочном сегменте рынка труда.

Краткий обзор принятых новых правил позволит нам разобраться в том, почему анрейвелинг плохо поддается контролю.

Одно из этих правил гарантировало новоиспеченным учащимся юридических вузов возможность хоть немного познакомиться со своей будущей специальностью, прежде чем им придется принимать либо отвергать предложение с обязательствами от какой-либо юридической фирмы. Согласно этому нормативному акту, если такое предложение делается студенту первого курса, оно должно действовать по меньшей мере до конца первого семестра, то есть до декабря.

К сожалению, добиться соблюдения правил, ограничивающих действия юристов, довольно трудно. Как известно, многие из них зарабатывают себе на жизнь, повинуясь букве закона и одновременно стараясь любым способом обойти его. Упомянутая выше норма просуществовала всего пару лет, до тех пор, пока одного адвоката, отвечавшего за наем нового персонала в своей конторе, не осенила грандиозная идея — написать кандидату письмо с предложением о работе, в котором, как и требуется, говорилось, что в соответствии с принципами NALP предложение действует до конца семестра. Далее, однако, сообщалось, что предлагаемая работа оплачивается не слишком высоко, зато сотруднику полагается весьма щедрая поощрительная премия при вступлении в должность и этот бонус поднимет низкую зарплату до обычного уровня. Но премия будет выплачена только при условии, если предложение будет принято кандидатом немедленно и окончательно.

Итак, довольно скоро регулирование рынка труда новоиспеченных юристов превратилось в некое подобие гонки вооружений между теми, кто устанавливал правила, и теми, кто их нарушал. К моменту написания этих строк NALP приняла новые правила, которые объявляли «обязывающие» премии незаконными.

Поспешные суждения

Юристы и юридические фирмы, занимаясь поиском путей для обхода правил, хотя бы делают вид, что соблюдают их. А вот в самой престижной части рынка труда молодых правоведов (при найме лучших студентов в качестве судебных секретарей и делопроизводителей судьями федерального апелляционного суда) правилами зачастую открыто пренебрегают. Точнее говоря, федеральные суды считают себя вправе устанавливать собственные правила.

Работа в канцелярии судьи апелляционного суда — самая лучшая первая работа для любого амбициозного выпускника юридического вуза. С одной стороны, это своего рода входной билет в ту область деятельности, ради которой люди обычно хотят стать юристами. Об этом свидетельствует хотя бы то, что в некрологе старшего партнера крупной юридической фирмы нередко упоминается, что много десятков лет назад он работал клерком в таком суде, например: «В этот вторник скончался Клэнси Голдфингер, бывший управляющий партнер Catchum, Killum, and Eatum, выпускник юридического факультета Гарвардского университета 1951 года, работавший секретарем у судьи...

Иными словами, конкуренция среди лучших студентов элитных юридических школ, желающих после учебы устроиться на работу под крыло одного из немногочисленных судей федерального апелляционного суда, чрезвычайно велика. На первый взгляд, этот рынок труда не должен страдать от анрейвелинга, но и понять, почему студент-юрист испытывает большой соблазн принять раннее предложение от апелляционного суда, совсем нетрудно. Поскольку таких судей совсем мало, а желающих работать под их началом много, каждый судья может рассчитывать на отлично подготовленного молодого помощника — достаточно только подождать и посмотреть, кто из молодых людей подает самые большие надежды. Тем не менее судьи отлично понимают, что очень мало учащихся становятся редакторами университетского юридического журнала и получают диплом с отличием. Кроме того, следует учитывать, что престиж разных окружных судов различается. Поэтому судьи из одного и того же окружного суда с разной долей вероятности могут способствовать карьерному росту своего секретаря или делопроизводителя и обеспечить ему со временем переход в Верховный суд США, работа в котором по понятным причинам считается наиболее престижной.

Таким образом, если бы все судьи вербовали будущих клерков из числа третьекурсников, когда становится ясно, кто из них действительно лучший студент, то только самые престижные судьи имели бы возможность нанимать самых перспективных выпускников немногочисленных элитных юридических учебных заведений. А это очень мощный стимул для всех остальных судов выдвинуть свое предложение второкурснику. И нужно быть очень храбрым, чтобы отклонить предложение, скажем, судьи Девятого окружного апелляционного суда (который охватывает всю Калифорнию и более) в надежде получить работу в суде еще более престижного округа Колумбия. Конечно, при определенном везении это возможно. В противном случае студенту, возможно, придется согласиться на гораздо менее привлекательную работу, чем та, которую ему предлагают сейчас, особенно если дать ответ нужно немедленно.

Конечно же, и судья тоже рискует: нельзя полагаться на то, что избранный студент завершит обучение с отличием, ведь это может и не случиться; а выпускник окажется самым обыкновенным, ничем не выдающимся сотрудником. Если бы на этом рынке сделки заключались позже, то паросочетания были бы более прогнозируемыми и самые перспективные рабочие места чаще доставались бы тем, кто этого действительно заслуживает.

Студенты юридических вузов, получающие ранние предложения, редко сталкиваются с безработицей. Но это не означает, что им не приходится принимать трудные решения. Если они решат подождать, то, вероятно, впоследствии для них найдется более перспективная работа, однако этого может и не произойти. Поэтому ребята вынуждены быстро принимать поистине стратегические решения, учитывая все, что творится на рынке.

По ком звонят свадебные колокола

Большинство из нас вряд ли получат предложение о работе в канцелярии федерального апелляционного суда. Но как только вы поймете суть таких стратегических решений, вы начнете замечать их вокруг себя повсюду, от выбора брачного партнера до поиска места для парковки автомобиля. Многие люди сталкиваются в жизни с дилеммой: создавать ли семью с нынешней подругой или другом или лучше разорвать отношения в надежде, что позже появится более подходящий человек. Если брачный рынок характеризуется высокой плотностью — иными словами, вы учитесь в колледже или вас окружает достаточно много одиноких людей подходящего возраста, — то ваше решение наверняка будет иным, чем в том случае, если большинство людей вашего возраста уже связаны брачными узами, то есть рынок не плотный. А иногда ситуация бывает особенно сложной — например, у бедуинов, где девочки выходят замуж еще подростками и распространены полигамные браки. Одна из женщин этого племени сетовала: «Если тебе за двадцать, ты можешь рассчитывать выйти замуж только как вторая жена» [6].

Впрочем, замужество в подростковом возрасте — это еще не самый ранний брак. В отдельные времена в некоторых местах анрейвелинг брачного рынка достигал такой степени, что обручались новорожденные. Для развивающихся стран типична ситуация, когда о браке договариваются очень рано, особенно в отношении женщин, поскольку они там в дефиците из-за принятого в местной культуре многоженства. Некоторые страны, в том числе Индия, пытались прекратить эту практику, приняв специальный закон о минимальном брачном возрасте. Однако, как показало время, принять такие законы намного проще, чем обеспечить их соблюдение, поскольку очень скоро люди стали прибегать к неформальным договоренностям.

В поисках яркого примера анрейвелинга рынка мы с Сяолинем Сингом изучили места, где случаются браки между детьми, и даже примитивные общины, в которых иногда обручают нерожденных детей. С нашей точки зрения, самый невероятный случай мы нашли у австралийских аборигенов из племени арунта. Это полигамное общество, и женщины там в относительном дефиците. Здесь о будущем браке часто договариваются двое мужчин, если у одного из них только что родился мальчик, а у другого девочка. Однако когда новоиспеченные отцы встречаются, чтобы обсудить возможность брака, речь идет не только об этих младенцах — для этого было уже слишком поздно, потому что у новорожденной девочки уже есть жених. В данном случае отец мальчика договаривается о том, что его сын женится на первой дочери новорожденной девочки. Иными словами, только что родившийся младенец женского пола со временем станет тещей младенца мужского пола. Этот брак устраивается отцом младенца-мальчика от имени своего сына и отцом младенца-девочки от имени своей внучки, дочери его новорожденной дочери. В племени арунта о браках порой договаривались более чем за поколение до момента фактического заключения брачного союза. Можете представить, какое беспокойство испытывал ответственный молодой отец, если ему не удавалось устроить брак своего сына (или внучки) раньше конкурентов.

Обратите внимание, что во многих развитых странах возраст вступления в первый брак не снижается, а, напротив, повышается. Все больше женщин стараются получить высшее образование и сделать карьеру и только потом выходят замуж. Описывая ситуацию таким образом, я фокусируюсь на выборе, который делают женщины. Однако женщина не может просто выбрать супруга, и решение о времени создания семьи никогда не бывает исключительно индивидуальным ни мужчины, ни женщины.

Раньше в высших учебных заведениях женщины учились исключительно редко. Например, в 1947 году в американских университетах и колледжах мужчин было более чем в два раза больше, чем женщин [7]. Поэтому многие молодые люди довольно рано вступали в брак со своими школьными возлюбленными, потому что именно школа представляла собой плотный брачный рынок с широким выбором одиноких людей противоположного пола. После школы выбор сразу же сужался.

В 1980 году в американские вузы поступало гораздо больше выпускников. Причем юношей и девушек было приблизительно поровну, и у молодых людей появилась возможность найти пару и там; в результате количество ранних браков существенно сократилось. Сегодня с появлением сайтов знакомств в интернете появился более плотный брачный рынок для людей, давно окончивших высшие учебные заведения. Отсрочка брака при наличии плотного рынка в будущем становится менее рискованной: зрелые невесты и женихи сегодня имеют немало шансов встретить хорошую пару.

Следовательно, тайминг сделки зависит не только от того, что ее участникам доступно в настоящий момент, но и от того, что, вероятно, будет им доступно позже. Например, двигаясь на автомобиле по оживленной улице в надежде найти место для парковки, вы постоянно сталкиваетесь с необходимостью принять решение, подобное тому, которое приходится принимать студенту юридического факультета, получившему предложение с обязательствами, или юноше, который размышляет, стоит ли ему жениться на школьной подруге. Вы видите свободное парковочное место, но пока находитесь довольно далеко от места, куда направляетесь. Остановиться или нет? Если сделать круг и вернуться, то место, вероятно, будет занято и вам придется искать дальше или в более дорогой зоне. А может, стоит рискнуть в надежде на более удачный выбор — место, находящееся прямо рядом с пунктом назначения? Согласитесь, если бы вы знали, что там много парковочных мест, то, принимая решение, рисковали бы гораздо меньше.

Как видите, анрейвелинг рынка случается не так уж редко. Мы только обсудили, как он происходит на разных рынках соответствия, от мира спорта, права и брака до совсем простых решений вроде того, нужно ждать ли, пока поспеют груши на дереве, или сорвать их сейчас, и стоит ли припарковаться на первом свободном месте далеко от пункта назначения или лучше искать более удобную парковку.

Когда в 1980-х годах я впервые обратил внимание на анрейвелинг, изучая рынок труда новоиспеченных врачей, об этом виде несостоятельности рынка говорили мало. В частности, я выяснил, что в далеких 1940-х студенты-медики должны были согласовать, где будет их первое рабочее место, за два года до окончания вуза. Если взглянуть на ситуацию под другим углом зрения, то нужно отметить, что больницам приходилось брать интернов и ординаторов из числа студентов, еще не приступивших к завершающей части своего медицинского образования, то есть собственно к работе в клинике. Каждая сторона чувствовала — и, учитывая обстоятельства, небезосновательно, — что если не действовать быстро, то лучшие места в интернатуре и лучших студентов расхватают конкуренты. Это вызывало хаос на рынке.

Сначала я решил, что анрейвелинг рынка — явление нетипичное, довольно редкий сбой, характерный только для относительно специфических рынков, например рынка труда врачей. Но мы с вами убедились, что это не так. По сути, анрейвелинг распространен гораздо шире, чем я считал раньше [8]. Например, во многих элитных университетах и колледжах в настоящее время более половины мест первокурсники занимают благодаря «обязывающему раннему приему», который, по сути, можно считать разновидностью предложения с обязательствами. Студенты подают заявление о поступлении в вуз раньше обычного срока и обязуются в случае принятия учиться именно здесь и не пытаться поступить в другие колледжи и университеты. А некоторые частные школы зачисляют детей фактически с рождения. Например, в английской Везерби-скул, где учились принцы Уильям и Гарри, в начале каждого месяца заполняются места, зарезервированные для новорожденных. Школа даже рекомендует женщинам, планирующим прибегнуть при родах к кесареву сечению, назначать операцию на первые числа месяца, чтобы устроить своего ребенка раньше, чем все места будут заняты.

По сути, анрейвелинг рынка — проблема старая. В средневековой Англии торговля до официального открытия рынка называлась упреждением и считалась преступлением. Сегодня такое поведение не карается законом, но попробуйте сказать это продавцам, приезжающим на сельскохозяйственную ярмарку недалеко от моего дома, которые отказываются продавать мне что-либо до открытия из страха быть вовлеченными в безудержную гонку с другими торговцами в том, кто будет первым устанавливать цены. Эти фермеры служат примером превосходного самоконтроля, хотя, возможно, и не без небольшой помощи муниципальных властей, которые выдают им лицензию на использование улицы для торговли только в определенные часы дня.

К сожалению, анрейвелинг не всегда можно предотвратить путем жесткого самоконтроля. Предположим, некая юридическая фирма, придерживаясь правил, занимается вербовкой новых сотрудников в строго установленные сроки. Однако если конкуренты начинают делать это раньше времени, ее жертва будет неоправданной. Тот же страх отстать от остальных побуждал оклахомских пионеров нечестно захватывать участки земли. Таким образом, чаще всего самоконтроль не позволяет сдерживать анрейвелинг рынка. Даже если вы образец самообладания, достаточно простого подозрения, что другие участники пытаются опередить вас, и вы тут же ринетесь в бой. Другой способ действий был бы нерациональным.

На многих рынках вначале наблюдается медленный анрейвелинг, который в определенный момент вдруг становится безудержным. Зачастую только тогда участники рынка замечают, что выгода от небольшого фальстарта полностью нивелируется затратами на соревнование с теми, кто заключает сделки слишком рано. И в конце концов начинаются попытки достичь консенсуса, чтобы остановить эту гонку и восстановить нормальное положение вещей. В этот момент стоит подумать о новом дизайне рынка.

Позвольте рассказать вам о том, как благодаря разработке несложного дизайна удалось остановить анрейвелинг и исправить ситуацию на рынке, где это явление было единственной причиной плохой работы. Идея заключалась в снятии требования самоконтроля с тех, кто испытывал соблазн сделать ранние предложения, и перекладывании его на тех, кому эти предложения поступали.

Наберись терпения и подожди

Если вам еще нет пятидесяти, вы, вероятно, не знаете, чем занимается врач-гастроэнтеролог. Простыми словами, это врач — специалист по заболеваниям пищеварительной системы человека. По достижении пятидесяти лет всем людям настоятельно рекомендуется регулярно посещать кабинет этого врача, чтобы вовремя выявить ранние признаки онкологического заболевания толстой кишки.

Чтобы стать гастроэнтерологом, врач должен пройти феллоушип — двухгодичный дополнительный курс узкой специализации после первой работы, или окончить интернатуру (ординатуру) после медицинского института. Рынок клинической ординатуры я изучал первым, здесь же я обнаружил такое явление, как анрейвелинг. Сегодня ситуация на нем совсем иная: молодых врачей распределяют в ординатуры на последнем курсе медицинского института, и делается это на плотном, неперенасыщенном и вполне безопасном рынке (подробнее об этом я расскажу в главе 8).

Клиническая ординатура, которую должен пройти каждый будущий гастроэнтеролог, относится к терапевтической медицине; длится она три года. Так что теоретически место врача-гастроэнтеролога можно получить только при наличии трех лет опыта профессиональной деятельности. К сожалению, анрейвелинг этого рынка привел к тому, что подбор специалистов производился раньше положенного времени. Иногда ординаторы первого года оказывались на собеседовании о приеме на работу, которую они могли получить только через два года. Как правило, этот подход дорого стоил как руководителям узкоспециализированных программ повышения квалификации врачей, потому что они нанимали совсем неопытных ординаторов, так и молодым врачам, которым приходилось выбирать узкую специальность, прежде чем они успевали понять, к чему у них лежит душа.

Изучая анрейвелинг этого рынка, мы с коллегой Мюриэль Нидерле обнаружили, что руководители программ предпочитали брать тех, кто проходил ординатуру в их больнице, так как приглашать молодого специалиста, работающего только первый год после института, было относительно безопасно только в том случае, если была возможность получить надежные рекомендации от коллег.

Такое ограничение пула кандидатов существенно уменьшало разнообразие молодого медперсонала. Руководители программ клинической подготовки врачей не заметили — пока не увидели результаты нашего исследования, — что наем «своих» стал повсеместным. Только тогда они осознали, что индивидуальная, по их мнению, проблема на самом деле является проблемой всего рынка в целом. И это, разумеется, вызвало всплеск интереса к подбору персонала на более поздних этапах.

Со временем мы с Мюриэль помогли спланировать и создать информационно-координационный центр для распределения ординаторов, подобный тому, который распределял выпускников медицинских факультетов по ординатурам. Однако до тех пор руководители узкоспециализированных медицинских программ не доверяли друг другу и, ожидая открытия координационного центра, отказывались сотрудничать. Все они боялись, что коллеги будут и впредь использовать подход ранних предложений с обязательствами. Их беспокоило то, что, пока они будут дожидаться открытия координационного центра, менее щепетильные коллеги разберут лучших кандидатов.

Отсутствие доверия грозило тем, что ситуация не изменится, так как все продолжат делать предложения раньше времени просто на тот случай, что так поступят остальные, — даже несмотря на то, что никому, или почти никому, делать этого не хотелось. В результате мы спросили четыре главные профессиональные организации гастроэнтерологов, не могут ли они просто запретить своим членам нанимать молодых врачей до тех пор, пока не откроется информационно-координационный центр. Но нам ответили, что они не имеют полномочий, позволяющих регулировать действия руководителей программ. Мы снова обратились к ним с предложением принять резолюцию, которая позволит молодым врачам, проходящим эти программы и очень рано согласившимся принять предложение о работе, менять свое решение, если позже, после создания координационного центра, они пожалеют о принятом ранее решении. Наша идея, признаться, вызвала некоторое беспокойство: администраторы из сферы здравоохранения боялись, что на рынке окажется слишком много предложений, которые сначала будут приняты, а затем отвергнуты. Воспользовавшись разными доказательствами, мы убедили их, что этого не произойдет, поскольку у больниц исчезнет стимул делать предложение раньше, чем можно определить, станет ли выбранный кандидат хорошим сотрудником, если ранние предложения перестанут обязывать людей к чему-либо. Новый подход, позволяющий молодым врачам менять впоследствии свое мнение, лишал руководителей программ мотива делать слишком ранние предложения. Кроме того, теперь они могли не бояться, что так будут поступать их коллеги. В итоге они могли спокойно подождать открытия координационного центра, чтобы подобрать оптимального кандидата.

Некоторые из наших доказательств базировались на основе работы рынка аспирантов. Почти все университеты США согласились с тем, что студенты не обязаны принимать их предложения о приеме в аспирантуру до 15 апреля текущего года. Если студента вынудили принять предложение до этой даты, то позже он может отказаться и принять другое решение. Одно это правило практически полностью устранило обязывающие предложения о поступлении в аспирантуру американских университетов.

Некоторая часть наших доказательств родилась в ходе эксперимента. Мы с Мюриэль проверили действие новых правил в лабораторных условиях простого искусственного рынка, и это привело к исчезновению предложений с обязательствами.

Последняя часть наших доказательств основывалась на теории, которая утверждает, что обязывающие предложения перестают быть эффективными, если у каждого участника рынка имеется достаточный опыт работы на нем и он знает, чего можно ожидать. Такой рынок экономисты характеризуют как находящийся в состоянии равновесия. В нашем случае равновесие означало, что, согласно всеобщим ожиданиям, ординаторские программы берут обязательство нанимать молодых врачей, которым они сделали ранние предложения, даже если впоследствии те не оправдали надежд. В таком случае едва ли можно рассчитывать на привлечение тех, кто принял ранние предложения и превзошел ожидания, потому что эти люди позже наверняка получат более выгодные и интересные предложения. А поскольку главная цель ранних предложений с обязательствами состоит в том, чтобы закрепить за собой наиболее перспективных кандидатов, то руководители программ, конечно же, не станут делать такие предложения, поскольку это не позволяет им достичь нужной цели. Согласитесь, чтобы отказаться от ранних предложений, которые перестали приносить нужные плоды, особенного самоконтроля не требуется.

В случае с гастроэнтерологами наш подход сработал: они сочли убедительными выдвинутые аргументы и последовали нашим советам, а со временем создали отличный координационный центр, который с каждым годом работает все эффективнее. Сегодня предложения с обязательствами перестали быть проблемой на этом рынке [9]; почти все его участники (и больницы, и врачи) успешно распределяются через координационный центр, который работает на более поздних этапах по аналогии с успешным рынком труда ординаторов. Этот центр создает рынок с высокой плотностью, которого стоит подождать, — практически так же, как брачный рынок в колледже сделал менее актуальной женитьбу на школьных возлюбленных или как наличие большого количества парковочных мест возле пункта вашего назначения позволяет пропустить свободную парковку, замеченную вами слишком далеко от него.

Найденное нами решение проблемы найма новоиспеченных гастроэнтерологов подчеркивает один из важнейших моментов, касающихся дизайна рынка: успех этой структуры в значительной степени зависит от деталей, в том числе культуры и психологии участников рынка. В последующие годы мы наблюдали, как множество других рынков сталкиваются с проблемами, на первый взгляд, идентичными тем, от которых страдал рынок найма гастроэнтерологов. Однако, как показало время, некоторые из них требовали совершенно иного решения.

Культурный сдвиг

Ярким примером такого рынка служит рынок труда хирургов-ортопедов, который поначалу показался мне чуть ли не клоном рынка труда гастроэнтерологов.

Благодаря общению с хирургами-ортопедами из Центральной больницы Массачусетса довольно скоро я понял, что они столкнулись проблемой анрейвелинга: они нанимали людей для прохождения программ узкой специализации за три года до их начала, когда те еще были начинающими хирургами-ординаторами. Главные хирурги не слишком беспокоились о том, что могли неверно оценить будущее мастерство кандидата, но они заметили, что некоторые новички, заняв наконец свою должность, зачастую вели себя в операционных на редкость нетактично, из-за чего медсестры и другой персонал отказывались с ними работать. Эта проблема существенно усложняла составление рабочего графика и, само собой, негативно влияла на моральный климат в коллективе. Если бы главврачи ждали, пока молодые врачи станут старшими ординаторами и, следовательно, сфера их ответственности расширится, им удавалось бы намного точнее оценить, способны ли эти хирурги ладить с коллегами, а не только то, насколько ловко они управляются с хирургическими инструментами.

Вникнув в детали, мы с Мюриэль обнаружили, что, по сути, наем хирургов-ортопедов происходил почти так же, как наем гастроэнтерологов: им делали ранние обязывающие предложения, их выбирали из числа своих ординаторов и так далее. Поэтому мы, естественно, предположили, что подход, сработавший на гастроэнтерологическом рынке, будет эффективен и здесь. Иными словами, если главные хирурги позволят кандидатам менять свое мнение после принятия раннего предложения, то такие предложения перестанут поступать; затем можно будет организовать координационный центр, осуществляющий подбор врачей на более поздних этапах.

Однако профессиональные ортопедические организации, включающие как минимум девять различных областей узкой специализации, практически сразу заявили, что не могут позволить молодым хирургам менять свое решение по поводу соглашений, заключенных с главными хирургами. По их мнению, это было невозможно, поскольку обычно главврачи — люди властные и влиятельные и молодые хирурги ни за что не поверят, что они действительно вправе отказаться от своего слова. Зато нас заверили, что можно ввести санкции в отношении руководителей программ феллоушипа, злоупотреблявших ранними предложениями. Одно профессиональное сообщество даже заявило, что просто запретит этим врачам выступать с докладами на ежегодном собрании. В итоге, действуя подобными методами, хирургов-ортопедов тоже убедили прекратить практику обязывающих предложений, что позволило организовать несколько информационно-координационных центров на рынке ортопедических специальностей.

Как видите, для решения подобных проблем хирургам-ортопедам потребовался несколько иной дизайн рынка, чем гастроэнтерологам, что объясняется особенностями профессиональной культуры этих двух врачебных специализаций. Но в каждом случае они сумели найти способ борьбы со своими трудностями.

Проблемы федеральных судей при подборе клерков и секретарей решить сложнее, потому что культура этого рынка включает трудности, с которыми сталкиваются и гастроэнтерологи, и хирурги-ортопеды. Профессиональные организации судей, или ассоциации, похожи на сообщества гастроэнтерологов тем, что они не могут запретить судьям делать ранние обязывающие предложения или наказывать тех, кто так поступает. При этом, как и на рынке труда хирургов-ортопедов, студенты-юристы не могут нарушать обещания, данные заранее федеральным судьям. Все это мешает рынку самоорганизоваться таким образом, чтобы участники доверяли друг другу и были уверены, что все соблюдают установленные правила.

Рынки становятся низкоэффективными несмотря на достаточно высокую плотность: множество участников и возможностей для оценки и сравнения разных альтернатив, от которой выигрывают буквально все. При отсутствии хорошего дизайна отдельные участники рынка продолжают считать ранние предложения выгодными. Именно поэтому самоконтроль в данном случае проблему не решает, ведь с его помощью можно контролировать только себя, но не других. В противном случае в ваших интересах делать то же, что и все, то есть прибегать к ранним действиям. Те, кто сегодня старается опередить остальных, напоминают торопыг, участвовавших в Оклахомской земельной гонке.

И в случае с гастроэнтерологами, и в случае с хирургами-ортопедами успех на рынке был достигнут не только благодаря установлению конкретного времени его работы, но и благодаря разработке хорошего дизайна. Как мы увидим в следующей главе, рынок, работающий в узких временных рамках, действует неупорядоченно, потому что на нем нет организованных структур, таких как информационно-координационные центры. И это не позволяет успешно решить проблему анрейвелинга. Такая ситуация может привести к перенасыщенности рынка, подобно тому, как неуправляемая толпа старается одновременно застолбить земельные участки. В итоге нередко происходят сбои рынка иного типа, и люди чувствуют потребность делать предложения (и требовать выполнения обязательств по ним) не слишком рано, а слишком быстро. Перенасыщенный рынок может действовать так же, как участники легендарной Оклахомской земельной гонки, которые «подставили» беднягу Уолтера Кука, победителя и одновременно неудачника. Хотя он первым прискакал на место, увы, не успел зарегистрировать свой участок земли.

Глава 5

СЛИШКОМ БЫСТРО: ЖАЖДА СКОРОСТИ

Слишком ранние действия — не единственная причина, по которой скорость мешает рынкам стать достаточно плотными для успешной работы. Иногда рынки действуют не только слишком рано, но и слишком быстро.

Благодаря высокой скорости рынок может процветать, но из-за этого его может разорвать на части. На плотном рынке быстрота действий помогает участникам оценивать и обрабатывать множество потенциальных транзакций. Но, случается, высокая скорость на рынке приводит к ухудшению его работы.

Мы с вами уже знаем, что из-за поспешных действий на потенциально плотных рынках может начаться анрейвелинг, потому что в таком рынке не всем все нравится. Конечно, покупатели, как правило, вовсе не против иметь возможность выбирать из множества продавцов, а продавцы обычно рады большому количеству покупателей. Однако первым совсем не по душе присутствие на рынке других жаждущих покупателей, так как из-за этого цены ползут вверх, а последним ненавистна мысль о том, что конкуренты в любой момент могут переманить их клиентов. И на плотном рынке существует подобный настрой.

Стремление участников действовать чуть быстрее, а не только раньше конкурентов, до неузнаваемости изменило многие рынки, от финансового до спортивного, равно как и ряд рынков труда, в том числе специалистов в области права и медицины. Предлагаю обсудить эти изменения, начав с самого быстрого из всех рынков — финансового.

Счет на миллисекунды

Недалеко от Чикагской торговой палаты, где торгуют фьючерсами на пшеницу, расположена Чикагская товарная биржа. А по соседству, в Чикагском университете, специалист по дизайну рынка и новатор Эрик Будиш (мой бывший студент) размышляет о проблемах высокоскоростной торговли на обеих торговых площадках. Будиш анализирует результаты роста активного использования компьютерных алгоритмов и их влияния на современные финансовые рынки и обдумывает, как с помощью изменения дизайна можно решить некоторые из давних структурных проблем финансовых рынков.

Следует сказать, что Чикагская товарная биржа (Chicago Mercantile Exchange — CME) очень похожа на Нью-Йоркскую фондовую биржу (New York Stock Exchange — NYSE). Во-первых, у них подобный дизайн: сделки совершаются через электронный непрерывно действующий журнал учета лимитированных заявок, в котором регистрируются предложения о покупке и продаже, начиная с самой высокой заявки о покупке и заканчивая самой низкой заявкой о продаже [1]. Любой желающий может в любой момент продать или купить x единиц торгуемого финансового продукта, приняв наилучшее предложение о продаже или покупке. Кроме того, CME и NYSE предлагают аналогичные финансовые продукты. Например, на обеих торговых площадках можно инвестировать сразу в целый пакет компаний, по которым рассчитывается фондовый индекс Standard & Poor’s 500 (как известно, это важнейший индикатор эффективности 500 акционерных компаний на всем американском фондовом рынке). На NYSE удобно инвестировать через покупку акций фонда S&P 500, которые регистрируются на бирже как SPY[6]. На CME можно занять аналогичную позицию, купив фьючерсы E-mini S&P 500, регистрируемые как ES[7]. Цена SPY на NYSE и цена ES на CME четко скоррелированы: они повышаются и понижаются одновременно, что вполне объяснимо, поскольку в обоих случаях инвестиции делаются в одни и те же компании.

Рынки SPY и ES относятся к категории плотных. Ежедневно на них продаются миллионы фьючерсных контрактов и биржевых акций. В любой час, да и в любую минуту, когда рынки открыты, покупатели могут найти здесь множество продавцов, а продавцы — множество покупателей, и, следовательно, ценовая конкуренция на них весьма напряженна. Однако ситуация существенно меняется, если вести счет не на часы или минуты — и даже не на секунды, — а на тысячные секунд, то есть миллисекунды. (В сутках 86 миллионов миллисекунд; а чтобы моргнуть глазом, человеку требуется больше ста миллисекунд.) Даже в сверхстремительном мире финансов многие миллисекунды истекают без заключения сделки.

Таким образом, плотный по человеческим меркам рынок, с сотнями альтернатив и возможностей для торговли за одну секунду, с точки зрения компьютера может казаться сравнительно рассредоточенным. Миллисекунда за миллисекундой проходят, но не совершается ни единой транзакции и не происходит никаких изменений в наилучших предложениях о покупке или продаже.

Очень важно, чтобы новость об изменении цены в Чикаго достигла трейдеров в Нью-Йорке и наоборот — на это уходит несколько миллисекунд. Иными словами, когда цена SPY или ES изменяется в одном городе, в течение промежутка времени в несколько миллисекунд человек, узнавший эту новость, может дешево купить продукт на одном рынке и продать его на другом уже по более высокой цене.

Насколько же быстро нужно действовать, чтобы зарабатывать деньги таким образом? До 2010 года новости между Чикаго и Нью-Йорком быстрее всего передавались по телеграфному кабелю, проложенному вдоль автомобильных и железных дорог. Но в 2010-м компания Spread Networks вложила сотни миллионов долларов в строительство высокоскоростной оптоволоконной кабельной магистрали, проложенной по более прямой линии и сократившей двойное (в обе стороны) прохождение сигнала с шестнадцати миллисекунд до тринадцати. Фора в три миллисекунды привела к тому, что прибыль теперь могли получать только трейдеры, использовавшие новый кабель и торговавшие на мгновенной ценовой разнице между Чикаго и Нью-Йорком. Поскольку электронный журнал заявок, важный элемент дизайна современных финансовых рынков, работает по принципу «кто пришел первым, того первым и обслужили», сделку заключает тот, кто первым начал торги. И на этом зарабатываются огромные прибыли. Поэтому вас, наверное, не слишком удивит, что с 2010 года в строительство еще более быстрых кабельных сетей были вложены миллиарды долларов. В середине 2014 года самые быстрые ценовые котировки между Чикаго и Нью-Йорком уже передавались по микроволновому каналу всего за 8,1 миллисекунды (таково время прохождения сигнала в обоих направлениях).

Возможно, то, что расторопные трейдеры получили шанс зарабатывать больше, не так уж страшно, но из-за того, что миллиарды долларов тратятся на прокладку скоростных кабелей, которые на деле не улучшают работу финансовых рынков и не приносят никакой общественной пользы, стоит беспокоиться. В сущности, из-за этого рынки стали работать хуже, причем технологические новшества наносят существенный ущерб другим трейдерам.

Дело в том, что один из способов повышения плотности финансовых рынков для обычных трейдеров обеспечивается за счет предоставления профессиональным трейдерам стимулов, убеждающих их становиться так называемыми поставщиками ликвидности. Члены этой группы не планируют быть держателями ценных бумаг и наблюдать, как растет их стоимость; они действуют быстро и скорее как маркет-мейкеры[8]. Они всегда подают заявки на покупку и продажу финансового продукта, для которого «делают рынок», иными словами, одновременно предлагают и купить, и продать его. Поставщики ликвидности зарабатывают на спреде, разнице между предложениями о покупке и продаже, который они постоянно корректируют в соответствии с изменениями на рынке. Чем меньше спред и больше ценных бумаг предлагается купить или продать, тем более качественным обслуживанием можно обеспечить каждого, кто пришел на рынок для осуществления торгов (и тем вероятнее, что сделку заключат именно поставщики ликвидности, а не конкуренты).

Однако если на рынке работают высокочастотные трейдеры, то поставщики ликвидности вынуждены устанавливать больший спред или выставлять на торги меньше ценных бумаг, чтобы хоть немного подстраховаться и избежать того, что трейдер, использующий один из новых сверхскоростных кабелей, их обхитрит. Такой трейдер может купить у них продукт по прежней цене, в настоящий момент уже устаревшей, и через мгновение продать им же по новой, более высокой цене. А чем более высокий спред устанавливают поставщики ликвидности, тем сильнее должны отскочить цены, прежде чем они позволят трейдеру заработать по описанному выше алгоритму, и тем больше расходов в целях гарантии безопасности поставщики ликвидности перекладывают на обычных инвесторов.

Высокочастотные торги провоцируют высокую волатильность рынка. Известный пример негативного влияния скоростной торговли фьючерсами ES и акциями биржевых фондов SPY — это «мгновенный обвал» фондового рынка США в 2010 году. Всего за четыре минуты цены на фьючерсные контракты и соответствующие биржевые фонды SPY (как и на многие ценные бумаги компаний, входящих в индекс S&P 500) обвалились на несколько процентных пунктов — а это весьма серьезное изменение при полном отсутствии каких-либо шокирующих для рынка новостей, — и затем почти так же быстро восстановились до прежнего уровня.

Инициированное вскоре после этого расследование Комиссии по ценным бумагам и биржам и Комиссии по торговле товарными фьючерсами США позволило сделать вывод, что это краткосрочное искажение стало результатом торговли друг с другом высокоскоростных компьютерных алгоритмов на скоростях, недоступных для наблюдения человеку, которая на краткое время вышла из-под контроля прежде, чем кто-то смог на это отреагировать. После этого «мгновенного обвала» возникла еще большая путаница, связанная с невыполнением заказов и неправильными временными метками, из-за которых стало крайне трудно определить, какие сделки были фактически заключены, поскольку даже биржевые компьютеры не всегда поспевали за высокоскоростными трейдерами.

Конечно же, получать информацию о рынке, которая позволяет одним участникам действовать быстрее других, можно не только по высокоскоростным кабелям и компьютерам. Сегодня практически повсеместно действуют надежные законы против инсайдерской торговли, которые запрещают руководителям компаний и другим людям, располагающим конфиденциальной информацией, использовать ее в личных целях или делиться ею, скажем, с менеджерами заинтересованных хедж-фондов прежде, чем она станет достоянием общественности [2]. Такие публичные объявления обычно делаются после закрытия рынков, чтобы трейдеры успели осмыслить их до начала следующих торгов. Впрочем, надо сказать, в американских тюрьмах сегодня содержится весьма впечатляющая компания влиятельных финансовых воротил, которые не сумели противиться искушению и потому угодили под замок благодаря усилиям генерального прокурора штата Нью-Йорк, в юрисдикцию которого входит знаменитая Уолл-стрит.

Генеральный прокурор фигурирует во всем этом потому, что законы, запрещающие инсайдерскую торговлю, призваны регулировать «игровое поле» и обезопасить покупку и продажу ценных бумаг для обычных инвесторов. Не меньше беспокойства вызывает то, что конкуренция, основанная на быстроте, вытесняет ценовую конкуренцию. Такая «гонка вооружений», весьма сильно смахивающая на инсайдерскую торговлю (ведь те, кто извлекает из нее выгоду, используют знания, недоступные остальным участникам), сильно вредит фондовым рынкам. Ценовая конкуренция в среде хорошо информированных трейдеров — один из факторов стабильного здоровья рынков.

В ответ на этот усиливающийся кризис Эрик Будиш и его соавторы Питер Крэмтон и Джон Шим предложили внести в дизайн финансовых рынков простое изменение, позволяющее восстановить ценовую конкуренцию и сделать бесполезными любые попытки получить информацию на миллисекунды раньше других трейдеров. По их идее рынок должен работать не непрерывно, а сделку должен заключать не первый трейдер, сделавший предложение о продаже или покупке, и все это должно происходить только раз в секунду [3]. В предлагаемой ими модели рынка «раз в секунду» (бесконечные 1000 миллисекунд!), отделяющую разные рынки, заявки станут накапливаться, благодаря чему торги будут проводиться по цене, при которой спрос равен предложению, и среди трейдеров, предложивших торговать по этой цене. Таким образом, сделки будут совершаться не самыми быстрыми трейдерами, а теми, кто предложил самую высокую цену покупки и самую низкую цену продажи.

На рынке, работающем раз в секунду, никому не придется очень долго (по человеческим меркам) ждать: с экономическими новостями, изменяющими цены, при необходимости можно секунду повременить, чтобы не снижать при этом эффективности рынков. Кроме того, на таком рынке существенно облегчается задача учета сделок: с ней вполне справятся компьютеры, которые можно купить в любом магазине компьютерной техники.

Майк Островски, профессор Стэнфордского университета и специалист по дизайну рынка (тоже мой бывший ученик), часто рассказывает студентам историю, адаптированный вариант которой я привожу здесь, чтобы более наглядно показать вам разницу между «конкуренцией по скорости» и «конкуренцией по цене».

Представим себе, что в Чикаго есть футбольное поле, расположенное на траектории полетов международного аэропорта О’Хара, и что с каждого прибывающего и вылетающего из города самолета на поле ежедневно падают деньги, миллиард долларов в год, которые имеет право подобрать и взять себе любой довольно ловкий и расторопный человек. Что случилось бы? Можно не сомневаться, что очень скоро его бы заполонило чрезвычайно большое количество людей, которые бы гонялись за падающими с неба купюрами. Миллиард долларов в год — сумма немаленькая, поэтому одни компании начали бы нанимать самых быстрых бегунов. А другие — инвестировали бы в различные технические приспособления, и вскоре шустрые беспилотники подхватывали бы падающие банкноты еще в воздухе, на доли секунды опережая менее проворные приспособления.

Как, по-вашему, сколько денег конкуренты сочли бы разумным инвестировать в эту гонку? Надо думать, это была бы весьма значительная доля от сбрасываемого ежегодно миллиарда. И если бы не нашлось более полезного применения для беспилотников-перехватчиков, большинство инвестиций, с точки зрения общественного блага, оказались бы пустой тратой средств, несмотря на то что самые быстрые ловцы банкнот, скорее всего, неплохо заработали бы.

А теперь представим, что вместо того чтобы организовывать это действо, власти аэропорта оцепили бы поле и, собрав все сброшенные на него купюры, в конце каждого дня продавали бы их на аукционе. Конкуренция не исчезла бы, но приняла бы совсем иную форму. Теперь ежедневный «улов» уходил бы тому, кто предложил самую высокую цену. Поскольку доллар, продаваемый всего за пятьдесят центов, представляет собой товар по сниженной цене, довольно скоро конкуренция довела бы цены до уровня, близкого к фактической стоимости банкнот, предлагаемых ежедневно на аукционе. И через год миллиард долларов в купюрах, скорее всего, был бы продан приблизительно за миллиард долларов. Вы даже можете назвать это справедливой и обоснованной рыночной ценой — несомненно, это была бы конкурентоспособная цена.

Обратите внимание, что, в отличие от приобретения беспилотников и найма спринтеров олимпийского класса, для подачи заявок на участие в торгах больших затрат не требуется. Конечно, компания может дополнительно инвестировать в точную оценку того, сколько долларов падает на поле каждый день, но польза от знания того, сколько это — 2 739 727 или 2 739 726 долларов, ограничена. Дело в том, что даже та компания, которая преуспеет в такой оценке, не заработает миллиард долларов в год; по сути, ее ежедневная прибыль будет составлять всего несколько долларов, и этих денег, возможно, не хватит даже на зарплату работающему полный рабочий день сотруднику, в задачи которого входит подача заявок.

При таком развитии событий (участники торгов конкурируют по цене, а не по скорости) стоимость ежегодного «улова» приблизительно равняется его реальной ценности, поэтому желание тратить огромные деньги на во всем остальном абсолютно непроизводительную конкуренцию очень невелико. А если бы подобранные деньги возвращали пассажирам, из багажа которых они выпали, вместо того чтобы позволять набивать карманы ловким и расторопным трейдерам, рынку удалось бы еще и снизить стоимость пассажирских авиаперевозок и сделать благо для общества.

Мне трудно оценить шансы на то, что разумное предложение Эрика Будиша и его коллег вскоре будет принято и на смену неуемному стремлению к миллисекундным скоростям придет посекундная ценовая конкуренция. Как известно, финансовые рынки жестко регулируются, и если новая идея принимается регуляторными органами, то за довольно короткий срок может измениться очень многое. (А ее, кстати, уже одобрил и поддержал генеральный прокурор штата Нью-Йорк.) Однако при отсутствии давления со стороны этих органов принципиально новый дизайн рынка редко принимается прежде, чем этот рынок становится настолько неэффективным, что потребители начинают мечтать о чем-то новом (или пока какой-нибудь предприимчивый маркет-мейкер не найдет способ конкурировать с существующими рынками, предложив более эффективный дизайн) [4]. Пока еще неясно, достигли ли сейчас наши финансовые рынки такого уровня неблагополучия.

Как видно из этой воображаемой истории о финансовых рынках, отличный дизайн рынка не всегда реализуем на практике. Создание лучшей мышеловки не всегда приветствуется, особенно если мнение по этому вопросу спрашивают у мыши.

Финансовые рынки — часть огромной индустрии. В погоне за скоростью нынешние победители просто-напросто реагируют на существующий дизайн рынка. Им явно не понравится, если их огромные инвестиции в более быстрые каналы связи в диапазоне сверхвысоких частот окажутся бесполезными. Тем не менее они отлично знают, что это может случиться в любой момент, стоит только появиться еще более быстрым каналам. Так что изменение правил, регулирующих «игровое поле», вряд ли очень сильно удивит их, а если бы оно менялось поэтапно, в течение некоторого периода времени, то, возможно, даже пользовалось бы их поддержкой.

Например, если бы регулирующие органы объявили, что уже через год рынки будут работать по принципу раз в секунду, крупные инвестиции постепенно прекратились бы и самые быстрые из трейдеров могли бы чуть дольше насладиться своим преимуществом, прежде чем данное изменение вступило бы в силу. Я говорю это потому, что для изменения дизайна рынка нужно признать, что хорошие идеи сами по себе не всегда позволяют исправить ситуацию. Зачастую, чтобы они были приняты и реализованы, необходимо также заручиться широкой поддержкой его участников.

Следовательно, дело не только в хороших и плохих парнях. Чтобы гарантировать, что новый дизайн рынка будет выгоден и полезен максимальному количеству людей, необходимо учесть интересы широкого круга его участников.

Викторианский интернет

Возможно, было бы неплохо, если бы мы смогли чуть придержать финансовые рынки, но если бы они притормозили настолько, что перестали бы оперативно реагировать на изменения в мире и спросе на торгах, ничего хорошего это не предвещало бы. Кстати, по этой причине все больше и больше финансовых рынков сегодня используют компьютеры для самостоятельной обработки сделок. Однако, если углубиться в историю, мы увидим, что ускорение потока информации может влиять на рынки весьма позитивно — особенно если скорость измеряется в днях, а не в миллисекундах.

В XIX веке рынок хлопка считался одним из самых крупных в мире, а США были крупнейшим игроком. Америка выращивала хлопок, а английские заводы превращали его в ткани и готовые изделия. Когда в 1858 году проложили первый трансатлантический кабель, стало возможно передавать сообщения между Великобританией и США по телеграфу; теперь на передачу информации тратились часы, а не дни. Журналист Том Стэндейдж весьма точно окрестил телеграф «викторианским интернетом». Подобно недавней информационной революции, совершенной интернетом, телеграф все изменил в годы Гражданской войны в США[9].

До прокладки трансатлантического кабеля информация о ценах, привозимая с кораблями, доходила из Англии в Нью-Йорк примерно за десять дней; еще десять дней требовалось на то, чтобы груженное хлопком судно проделало обратный путь в Ливерпуль. Таким образом, реакция на колебания цен на английском рынке (которые отображали тамошний спрос и предложение) занимала почти месяц.

После прокладки кабеля информация о цене могла пересечь Атлантический океан всего за один день. В результате поставки партий хлопка теперь более точно соответствовали колебаниям спроса, и цены на рынке этого продукта стали намного менее волатильными. До этого момента обеспечивать соответствие спроса и предложения было гораздо сложнее, поскольку уже по прибытии в Нью-Йорк новости устаревали как минимум на неделю — а это слишком большое опоздание даже для той неспешной эпохи. Ускорение передачи новостей позволило трейдерам быстрее и правильнее реагировать на колебания на рынке. Быстрота способствовала повышению эффективности рынка хлопка [5].

Но, как мы увидим далее, быстрая передача новостей, позволяющая принимать более обоснованные решения, и быстрота принятия решений, которые приходится принимать до поступления новой информации, — отнюдь не одно и то же.

Давайте вернемся к примеру из рынка труда судебных секретарей и делопроизводителей, поскольку он четко показывает, как соотносятся действия, предпринятые слишком рано и слишком быстро, и чем они отличаются друг от друга. После того как этому рынку удалось временно решить проблему анрейвелинга путем лишения судей стимулов делать кандидатам ранние предложения о работе, они нашли другой способ стратегически использовать время, что опять привело к анрейвелингу. Этот пример наглядно демонстрирует, почему, для того чтобы добиться успеха, рынок должен решить свои проблемы в комплексе, укрепив все звенья в цепи потенциальных сбоев и неудач настолько, чтобы ни одно из них не разорвалось.

Помедлил с ответом — остался без места

«Предложение я получил по голосовой почте в самолете, по дороге на второе собеседование. Точнее говоря, судья оставил тогда целых три сообщения. Во-первых, он предложил мне работать у него. Во-вторых, сказал, что я должен дать ответ в ближайшее время. В третьем сообщении он отозвал свое предложение. И все это произошло за тридцать пять минут полета» [6].

Кандидат на должность судебного секретаря федерального суда, 2005 год

Это цитата из рассказа студента-юриста, подыскивавшего себе место в канцелярии федерального апелляционного суда. Сообщения, о которых идет речь, были получены молодым человеком, пока он летел со своего первого интервью в Бостоне на второе собеседование, которое должно было состояться в тот же день в Нью-Йорке. При посадке в самолет он был вынужден отключить сотовый телефон; на тот момент никаких предложений ему еще не поступало. А когда чуть более получаса спустя шасси самолета коснулись земли, он уже упустил свой шанс.

Изучая этот рынок, мы с коллегами гарантировали сохранение анонимности всем, кто делился с нами своими историями, поэтому я не стану упоминать тут имен некоторых весьма известных судей. Однако люди, проводившие это расследование вместе со мной, не должны остаться неизвестными. Это профессора Крис Эйвери и Кристина Джойллс, а также судья Седьмого окружного апелляционного суда города Чикаго Ричард Познер. Судья Познер — старый и очень опытный участник рынка труда выпускников юридических факультетов. Здесь судьи федерального апелляционного суда подыскивают себе судебных секретарей и делопроизводителей. За много лет правила этого рынка претерпели множество изменений, призванных остановить анрейвелинг, который мы обсуждали в предыдущей главе.

Каждый раз судьи пытались исправить ситуацию с помощью установления четкой даты, до наступления которой никто из них не должен был связываться с кандидатами и предлагать им работу. И надо сказать, каждый раз эти попытки удавались до некоторой степени — до тех пор, пока все больше и больше судей не начинали обходить правила или полностью их игнорировать и рынок не возвращался к безумной погоне под девизом «кто первым наймет лучшего кандидата». На момент написания этих строк на этом рынке начался последний на сегодня подобный коллапс, а после того как вы прочтете эту главу, вы будете иметь полное представление о том, чем он, скорее всего, закончится.

В борьбе с анрейвелингом рынка труда судьи много лет фокусировались исключительно на проблеме предложений, которые делаются слишком рано. Они весьма красноречиво рассуждали о неприятностях и трудностях, связанных с этим явлением, но объясняли его проблемой самоконтроля, и ничем иным. Много раз вводились правила для жесткого контроля даты подачи предложений потенциальным сотрудникам. Однако никто даже не пытался регулировать то, как эти предложения делались. Иначе говоря, контролируя время выхода, судьи добивались плотности рынка, но не обеспечивали участников никакими инструментами, которые помогли бы им справиться с перенасыщенностью. В результате предложения с обязательствами, остающиеся в силе только очень короткое время, по-прежнему были чрезвычайно распространены.

Как известно, судей не так-то просто сбить с толку: они вводили новые правила, регулирующие сроки выхода с предложениями о работе, в 1983, 1986, 1989, 1990, 1993 и 2002 годах; от последней подобной попытки официально отказались только в 2013 году. Каждый раз вслед за этим на рынке начинался анрейвелинг, и, прежде чем от очередной попытки отказывались, очень многие судьи начинали практически открыто игнорировать эти правила.

Вышеописанная история студента произошла в 2005 году, когда очередной анрейвелинг на этом рынке труда еще не набрал силу: все предложения о работе в тот год были сделаны судьями примерно в одно и то же время. И это ставит нас лицом к лицу с проблемой перенасыщенности рынка — иными словами, ситуацией, в которой у участников недостаточно времени, чтобы предоставить либо рассмотреть столько возможностей, сколько необходимо для принятия обоснованного решения. Перенасыщенность — один из главных факторов анрейвелинга.

Перенасыщенность рынка можно сравнить с часом пик в большом городе. Когда много народу едет на работу в одно и то же время, возникают большие заторы, и тогда все участники дорожного движения добираются до работы дольше обычного. Чтобы решить эту проблему, можно, конечно, выезжать раньше. Но если так поступят многие, затор начнется раньше и продлится дольше. В результате люди будут тратить на дорогу еще больше времени, и некоторые могут решить выезжать еще раньше. Справляться с проблемой дорожных пробок можно разными способами — например, построить дороги и мосты, быстрее пропускающие транспортный поток, или усовершенствовать работу общественного транспорта, чтобы разгрузить дороги, и тому подобное.

Если говорить о виртуальных пробках вроде тех, которые постоянно изводят рынок труда судебных секретарей, то здесь обязывающие предложения тоже позволяют несколько ускорить «трафик». Однако следует признать, что существуют гораздо менее благородные причины для таких предложений, нежели попытка ускорить данный процесс. Если судья опасается, что его обойдет конкурент, он старается заявить права на перспективного кандидата, настаивая на том, чтобы тот немедленно дал окончательный ответ.

По правилам, действовавшим в 2005 году, предполагалось, что на работу судебных секретарей и делопроизводителей приглашают студентов третьего курса, которые к окончанию текущего года уже получат диплом бакалавра юридического факультета. И этот процесс должен был начинаться только после Дня труда (первый понедельник сентября). После довольно длительного периода времени, когда студентов-юристов нанимали на работу при переходе на второй курс, в 2003 году вышеописанное правило вступило в силу. Таким образом, получается, что к 2005 году судьи уже опробовали новую систему и узнали, что после назначенной даты их коллеги, или по крайней мере некоторые из них, нанимают будущих сотрудников пусть и не слишком рано, но слишком быстро. Следовательно, судья, о котором идет речь в нашей истории, понимал, что если его предложение останется открытым слишком долго и в конечном счете будет отклонено, то следующий претендент, которого он собирался пригласить к себе работать, скорее всего, будет уже занят. Иными словами, ждать для него было небезопасно. Поэтому, сделав предложение, он не мог себе позволить подождать даже тридцать пять минут. (Кроме того, он вполне мог решить, что студент, который сразу не ответил на его звонок, потому что летел в самолете, возможно, уже проходит следующее собеседование и, значит, велика вероятность, что этого кандидата он уже упустил.)

В 1991 году судья Девятого окружного апелляционного суда Алекс Козински написал статью под названием «Исповедь гнилого яблока», в которой выступил в защиту поведения, которое его коллеги сочли не слишком правильным. В частности, он писал: «На этом рынке труда определяется карьерный путь самых умных и перспективных молодых юристов страны; было бы очень странно, если бы на нем все действовали столь же изящно и аристократично, как в менуэте. В конце концов, мы готовим гладиаторов судебных заседаний, а не артистов балета» [7].

Балетные танцовщики встречаются с гладиаторами судебных заседаний

Впрочем, даже судья Козински, оправдывающий свою «расторопность» и даже гордящийся ею, с готовностью признает преимущества более позднего найма — для всех сторон этого процесса, включая себя самого. И все же, несмотря на целых шесть попыток «подправить» правила, предпринятых с 1983 года, все они сопровождались сначала отдельными пробами обойти нормы, а затем и их массовым неисполнением. Сразу после введения новых правил судьи обычно хитрили и нарушали их совсем чуть-чуть. Но чтобы открыть шлюзы мошенничества, многого и не требуется. Откуда нам это известно, думаете вы? Просто те, кто мошенничал, сами рассказали нам об этом в ходе конфиденциальных интервью, бесед и опросов.

Так, в 2004 году, через год после принятия очередных суровых мер, целых 46 процентов судей, участвовавших в нашем исследовании, признались, что многие их коллеги и не собирались следовать регуляторным нормам. К 2005 году количество таких судей достигло 58 процентов. А студенты, которых в 2004 году попросили рассказать о собственном опыте найма, сообщили, что ходили на собеседования о работе, проводившиеся до разрешенной даты. И если в тот год только 12 процентов из них признались, что получали от судей предложение до Дня труда, то к 2006 году их количество выросло более чем в два раза.

Очевидно, что введение правил не давало нужного эффекта, поэтому руководители лучших юридических вузов страны попытались вмешаться, попросив своих преподавателей не давать будущим судебным клеркам рекомендаций раньше согласованной даты. Профессорам же оказалось крайне трудно выполнить эту просьбу, ведь они знали, что если откажутся дать позвонившему им судье рекомендацию, то в первую очередь пострадают их студенты. Словами «Извините, судья, один из моих студентов наверняка может стать самым лучшим судебным секретарем из всех, кто когда-либо у вас работал, но я назову его имя только после Дня труда» он, по сути, подталкивал этого судью нанять протеже более сговорчивого профессора, возможно, из конкурирующего учебного заведения. (Имейте в виду, наем младших сотрудников судебных канцелярий на престижные места считается благом не только для самих выпускников юридических вузов, но и для их преподавателей и институтов в целом, поскольку это укрепляет репутацию учебного заведения и облегчает задачу привлечения лучших студентов в будущем.)

Такие хитрые трюки, явно нарушавшие писаные правила, для многих студентов-юристов становились первым опытом реального общения с судьями, а некоторые из них были сильно разочарованы (наверное, так же чувствуют себя балетные танцовщики, когда им приходится танцевать с гладиаторами судебных заседаний). Зачастую от идеализма молодых людей по поводу кристальной честности судей не оставалось и следа. Это ясно из их комментариев, которые мы услышали во время опросов.

Очень печально (убого?), что судьи не подчиняются своим же собственным правилам. [Такое поведение] противоречит самому понятию о законе и порядке.

Один из клерков [судьи Х] даже корил меня за «чрезмерно упорное соблюдение установленного графика», заявляя, что другие студенты из моего вуза готовы пройти собеседование раньше назначенного времени. У меня это вызвало противоречивые чувства: ведь мне предлагали выбирать между мошенничеством и (потенциальной) потерей рабочего места.

Я был очень разочарован, когда узнал, что многие судьи федеральных судов, которые должны служить для окружающих примером законопослушания и честности, нарушают свои собственные правила… Я ожидал от них большего.

Обратите внимание, что судьи, решившие не выполнять правил, начинали выходить с предложениями о найме лишь чуть-чуть раньше установленной даты. Такой совсем «небольшой» обман действительно наиболее предпочтительный вариант действий, так как судья может обратиться с предложением о работе и нанять желаемого сотрудника прежде, чем за дело возьмутся конкуренты. При этом наниматель может получить о кандидате практически всю важную информацию, которая была бы недоступна, если бы он сделал предложение намного раньше.

Стоит также отметить, что больше всех мошенничали не самые известные судьи из наиболее престижных судебных округов вроде округа Колумбия. Тем не менее они были весьма высокопоставленными представителями судебной системы. Чаще всего в этом были замечены занимавшие довольно высокие посты судьи из чуть менее престижных судов, скажем из Девятого округа Калифорнии, как упомянутый выше судья Козински. И объясняется такая ситуация просто: судьи, находящиеся на самой верхушке иерархической лестницы, выигрывают больше всех, если нанимают секретарей и делопроизводителей только после того, как им станет доступна вся информация об успехах в учебе их будущих сотрудников. Итак, если бы все судьи согласились подождать, то самые перспективные кандидаты достались бы самым высокопоставленным судьям. Так зачем же им ловчить и мошенничать?

Судья, не обладающий высоким престижем в этой иерархии, вряд ли серьезно выиграет от того, что решит опередить коллег. Лучшие кандидаты наверняка отвергнут его предложение, ведь они надеются получить более перспективный шанс. Следовательно, даже если бы эти судьи попытались нанять выпускника раньше остальных, то, по всей вероятности, особого успеха не добились бы. А вот для судей, совсем немного не дотягивающих до положения престижных, ситуация не столь однозначна. Если они станут ждать, то вынуждены будут конкурировать со своими высокопоставленными коллегами и им вряд ли удастся заполучить наиболее перспективных выпускников. Эти судьи тоже могут рассчитывать нанять очень хороших кандидатов, однако если они слишком поздно сделают предложение, то их шансы нанять тех, кто впоследствии может получить предложение о работе от одного из девяти судей Верховного суда, существенно снизятся.

Надо быть очень уверенным в себе (или не слишком проницательным) студентом, чтобы в начале третьего курса юридического вуза отказаться от теплого местечка только потому, что оно не самое теплое во всей стране. Поэтому не побоявшийся рискнуть судья, чуть-чуть не дотягивающий до самого высокого положения в судебной системе, наняв лучшего студента, имеет шанс в будущем заполучить сотрудника, который впоследствии может оказаться лучшим из лучших в своей профессии, что, возможно, даже позволит служителю Фемиды наконец достичь самой вершины. Так что вполне объяснимо, почему анрейвелинг рынка провоцируют, как правило, эти судьи. А если им удавалось заполучить много перспективных студентов, то самые престижные судьи просто вынуждены были начинать процесс найма раньше установленной даты — в целях самозащиты.

Вот так с течением времени обман и мошенничество постепенно распространялись, пока наконец некоторые юридические вузы без лишнего шума не переставали запрещать профессорам заранее предоставлять судьям информацию о своих студентах. Стэнфордский университет, альма-матер одной из лучших юридических школ мира, включился в это движение поздно, но в высшей степени публично, написав в июне 2012 года открытое письмо Ассоциации судей США. В нем говорилось, что в свете повсеместного нарушения правил отныне университет намерен давать рекомендации студентам, когда бы его об этом ни попросили. Это письмо наглядно всем показало, как далеко зашел обман. В частности, там было сказано: «Все больше судей (в некоторых судах достаточно много или даже большинство членов, а кое-где и все) проводят интервью и нанимают молодых сотрудников в судебные канцелярии задолго до установленного срока» [8].

Официально конец прежних правил найма по «плану», как их называли в совокупности, настал в январе 2014 года, когда даже самый престижный судебный округ (округ Колумбия) постановил, что данная схема безнадежно устарела, и опубликовал уведомление, в котором, в частности, говорилось:

Хотя судьи нашего округа единогласно предпочли бы продолжать нанимать сотрудников канцелярии суда в соответствии с Планом найма федеральных судебных клерков, сегодня совершенно очевидно, что этот план больше не работает… Мы готовы сотрудничать с судьями других округов в разработке более действенного преемника нынешних правил. Пока же судьи нашего округа будут нанимать сотрудников канцелярий тогда, когда это сочтет целесообразным каждый конкретный судья. При этом мы договорились, что никто из нас не будет выдвигать кандидатам предложений с обязательствами, то есть таких, которые становятся недействительными, если не приняты немедленно [9].

В этих нескольких фразах многое сказано о престиже и его пределах. Округ Колумбия, самый престижный в стране, выигрывал больше всех, нанимая студентов на работу как можно позже. Он последним отказался от регулирующих правил и был готов восстановить их в будущем — не только из чувства справедливости, но и потому, что это позволило бы ему получить максимальную отдачу от упорядоченного таким образом рынка. При этом, хотя округ Колумбия, казалось, приносил благородную жертву, соглашаясь не делать кандидатам обязывающих предложений, судьям наиболее престижных округов нет нужды вести себя подобным образом. Ведь в отличие от менее удачливых коллег они могут быть уверены, что мало кто из студентов позже откажется от данного ими слова. Но и такая выгодная позиция отнюдь не защищает эти суды от необходимости нанимать будущих сотрудников раньше, чем им хотелось бы, в обстоятельствах, когда так поступают все остальные участники рынка.

В итоге судьи округа Колумбия довольно быстро передвинули начало найма судебных секретарей и делопроизводителей 2014 года до Дня труда. Например, широко известен случай, когда судья Дженис Роджерс-Браун наняла клерка по имени Шон Хопвуд [10] в первую неделю августа 2013 года. У Хопвуда было на редкость неординарное для студента-правоведа прошлое: до поступления в юридическую школу он отбывал длительный тюремный срок. А вот столь ранний прием на работу быстро стал вполне обычным явлением. Многих младших сотрудников судебных канцелярий, которые должны были приступить к работе только в 2015 году, приняли еще в феврале 2014-го, то есть за полтора года до получения диплома.

По моим прогнозам, анрейвелинг рынка труда в этой сфере усугубится, и в ближайшие годы судьи и из округа Колумбия, и из других округов страны продолжат нанимать персонал задолго до того, как студенты доберутся до середины второго курса, а значит, они по-прежнему будут получать обязывающие предложения.

История этого рынка [11] служит наглядным примером того, что постепенные изменения дизайна чаще всего не дают желаемых результатов, если они нацелены исключительно на устранение симптомов сбоя рынка, а не причин. В данном случае был введен ряд правил, согласно которым судьи не должны делать предложения о найме до установленной даты, хотя на практике это представляет для них опасность.

Обязывающие предложения замедленного действия

Как мы убедились, американские судьи управляются с задачей подбора сотрудников с поистине потрясающей ловкостью и легкостью. Надо сказать, предложения с обязательствами делаются на многих рынках, но иногда это явление принимает формы, из-за которых его довольно трудно распознать.

Суть подобных предложений не в том, что они остаются в силе очень короткое время, а в том, что они заставляют получившего их человека давать ответ, не имея возможности рассмотреть другие варианты. Еще в 1953 году, чтобы остановить анрейвелинг на рынке найма выпускников японских университетов, были предприняты попытки установить дату, раньше которой студентам нельзя было делать предложение о работе. В том году университеты, компании и государственные организации единогласно решили, что высшим учебным заведениям будет разрешено рекомендовать работодателям старшекурсников только после 1 октября. (В Японии учебный год начинается в апреле и заканчивается в марте, поэтому процесс подбора выпускников должен был начинаться со второй половины последнего курса университета.) Как и во многих подобных случаях, запрет не сработал, но те, кого действительно интересовала ситуация на этом рынке, не оставляли попыток. Семидесятые ознаменовались целым рядом соглашений между фирмами, университетскими организациями и министерствами, касающихся дат, раньше которых не позволялось заниматься какой-либо деятельностью, связанной с наймом выпускников вузов [12].

Эти соглашения не принесли ожидаемого эффекта по тем причинам, которые мы с вами теперь назовем без малейшего труда: некоторые потенциальные работодатели просто игнорировали их или находили хитроумные способы обойти правила, например, заранее предлагая претендентам на место неформальные гарантии занятости. Пока одни компании вовсю старались сделать кандидатам ранние предложения, другие чувствовали себя обязанными опередить их [13]. В 1980-х годах Министерство труда Японии объявило, что более не намерено контролировать выполнение текущего соглашения, так как не имеет в распоряжении соответствующего эффективного инструмента. (Как вы помните, в главе 4 мы говорили о том, что NCAA тоже оставила попытки регулировать соблюдение договоренностей о сроках между футбольными чемпионатами.) Впрочем, несмотря на нарушения, японские компании обычно старались не нанимать студентов официально до установленной даты. Тем не менее они делали им нечто вроде обязывающих предложений замедленного действия, занимаясь, по сути, обычным «похищением с целью выкупа». Например, коммерческие компании планировали обязательные мероприятия именно на дни проведения экзаменов, сдаваемых при приеме на должности на государственной службе. Если студент не являлся на такое мероприятие, то после наступления официально разрешенного дня не получал обещанного предложения. В результате студент, намеревающийся принять раннее предложение, лишался возможности сдать экзамен, который, вполне вероятно, позволил бы ему получить более выгодное предложение, скажем в Министерстве финансов. Иными словами, таким образом работодатели делали обязывающее предложение замедленного действия, от которого он вынужден был отказаться, если хотел иметь шанс рассмотреть и другие варианты.

Проведенное в 1984 году исследование показало, что 88,4 процента крупных японских компаний считали, что действующее соглашение о правилах найма выпускников университетов следует продлить, но при этом 87,7 процента признавались, что не соблюдали его. Как показало время, достичь плотности, при которой многие люди имели бы выбор из несколько вариантов, на японском рынке молодых специалистов, как и на американском рынке труда молодых юристов, довольно трудно. Недостаточно просто запретить работодателям делать ранние предложения. Даже если их делали примерно в одно и то же время, позже предложения превращались в обязывающие, потому что не позволяли их получателям рассмотреть разные варианты и учесть разные благоприятные возможности. Чтобы участники рынка пользовались преимуществами его плотности, он должен справиться с неизбежно возникающей на нем перенасыщенностью. Иначе говоря, у людей должно быть достаточно времени на рассмотрение нескольких предложений.

В следующей главе мы обсудим проблему перенасыщенности рынка.

Глава 6

ПЕРЕНАСЫЩЕННОСТЬ: ПОЧЕМУ ПЛОТНОМУ РЫНКУ СЛЕДУЕТ БЫТЬ ШУСТРЕЕ

Если говорить о быстродействии, то тут рынки должны придерживаться принципа умеренности: для них нехорошо быть ни слишком быстрыми, ни излишне медленными.

Вы уже знаете, что слишком быстрые сделки вредят рынку, но и чрезмерно медленные тоже наносят ему существенный ущерб. Как ни удивительно, иногда рынки действуют слишком медленно — в случае перенасыщенности — даже в интернете. Хотя сама всемирная паутина работает со скоростью компьютеров, использующим ее людям все еще нужно время, чтобы обдумать ситуацию и действовать согласно своим выводам. Иначе говоря, для достижения цифровых скоростей из процесса необходимо исключить человека, то есть перенести период обдумывания и размышления на более раннее время. (На этой почве возник и развивается так называемый интернет вещей, или физических объектов, в котором цифровые устройства изучают ваши предпочтения, общаются друг с другом и принимают решения за вас.)

Рынки, на которых делаются и принимаются предложения, требуют простой и эффективной двусторонней коммуникации. По этой причине появление и развитие мобильной связи стало столь важным фактором развития многих интернет-рынков: смартфоны сокращают время ответа на полученное предложение. Вспомним, например, онлайн-площадку Airbnb, которая создает рынок, соединяя путешественников, ищущих хорошее и недорогое место для проживания, и владельцев жилья, желающих сдать в аренду свободные комнаты и квартиры.

Airbnb была основана в Сан-Франциско в 2008 году, когда большинство людей обращались к интернету посредством компьютеров. Если вы хотели сдать в аренду свободное помещение потенциальным жильцам, скажем со следующей недели, можно было воспользоваться ноутбуком и поместить свое объявление на Airbnb утром, перед уходом на работу. Вечером, вернувшись домой, вы проверили бы, заинтересовало ли оно кого-нибудь, и в случае согласия подтвердили бы резерв. Проще не бывает!

Теперь взглянем на ситуацию с точки зрения второй стороны этой транзакции. Как потенциальному гостю вам пришлось бы ждать целый день, чтобы выяснить, действительно ли еще заинтересовавшее вас предложение. И если бы поздно вечером вы узнали, что жилье уже занято, вам пришлось бы начинать все сначала.

Согласитесь, проблема есть. Первое время, когда этот рынок был мал, а дикарем путешествовала в основном бесстрашная молодежь, бюджет которой был ограничен, из-за чего молодые люди были готовы потратить больше времени на поиски более дешевого жилья, бизнес-модель Airbnb работала вполне эффективно. Ее конкурентами были похожие виртуальные службы, такие как лондонская Crashpadder (купленная Airbnb в 2012 году) и iStopOver из Торонто (приобретенная берлинской 9flats в том же 2012 году). Конкуренция в те дни основывалась на привлечении максимально возможного количества владельцев жилья и путешественников, чтобы сделать рынок аренды недвижимости более плотным. Здесь большие рыбы поедали рыбешек поменьше.

Но когда Airbnb разрослась до огромных размеров, объединив множество владельцев домов и квартир и путешественников, людям все чаще приходилось совершать по несколько попыток, прежде чем им наконец удавалось зарезервировать жилье и подтвердить бронь. Между тем основными конкурентами компании были уже не другие мелкие онлайн-площадки, а гигантские гостиничные корпорации, такие как Hilton, Marriott и Best Western. А одним из главных и несомненных преимуществ, которые предлагают путешественникам огромные сети отелей, считается быстрое подтверждение бронирования. Здесь транзакции проводятся молниеносно: по телефону или в интернете вы можете практически немедленно узнать, есть ли свободные номера, и зарезервировать комнату на нужный вам день. В Hilton этой информацией управляют посредством централизованной компьютерной системы, благодаря чему в результате одного-единственного звонка можно узнать о наличии всех доступных в настоящий момент свободных номеров. Только представьте, что, для того чтобы узнать что-нибудь о каждом номере, вам пришлось бы звонить в отель, и сотрудник, занимающийся бронированием, мог бы сообщить вам только о том, что, скажем, номер 1226 в San Francisco Hilton в интересующий вас день будет свободен. А чтобы узнать о номере 1227 в том же отеле, вам пришлось бы сделать еще один звонок; и то же самое повторилось бы с номером 1228, 1229 и так далее. Так вот, бронирование жилья через Airbnb немного напоминало этот не слишком приятный сценарий.

Словом, Airbnb непременно нужно было придумать, как рынку с большим количеством владельцев недвижимости, предлагающих одновременно всего одну комнату или квартиру, эффективнее конкурировать с крупными гостиницами. И здесь, несомненно, чрезвычайно важную роль играла цена. Однако Airbnb следовало избавиться от существенного разрыва в быстроте обслуживания клиентов, и в этом ей помогло широкое распространение смартфонов. Возможно, этот фактор имел даже большее значение, чем стоимость аренды жилья. Сегодня, когда владельцы сдаваемых помещений управляют бронированием через смартфоны, никому не нужно ждать возвращения домой для подтверждения резервирования — достаточно в любой момент проверить свой телефон. А как только предлагаемое жилье будет забронировано, можно немедленно обновить свой листинг в Airbnb, удалив предложение из числа доступных. Само собой, это заметно упрощает путешественнику задачу поиска, несмотря на то что он по-прежнему вынужден делать все запросы по очереди.

Следовательно, благодаря смартфонам рынок аренды жилья стал более эффективным: владельцы квартир реагируют быстрее и оперативно обновляют банк данных, что делает его гораздо информативнее. Кроме того, снижается степень перенасыщенности рынка (число предлагаемых комнат и апартаментов несколько уменьшается, зато доступные варианты, скорее всего, действительно свободны), что помогает путешественникам эффективнее осуществлять поиск, поскольку им реже приходится обращаться по устаревшим ссылкам [1].

Таким же образом, как Airbnb конкурирует с гостиницами на рынке аренды жилья, транспортная компания Uber соревнуется с такси, создавая рынок лимузинов и частных автомобилей. В большинстве городов только городские такси имеют право брать пассажиров на улице, а агентства, предоставляющие услуги поездок на лимузинах, могут обслуживать лишь тех клиентов, которые заказали автомобиль заранее. Благодаря предварительным заказам эти компании получают время для планирования и организации обслуживания. И несмотря на то что лимузины отлично подходят для заранее запланированной поездки в аэропорт, а кортеж черных автомобилей — для обслуживания конференций, выходя на улицу в дождь или выезжая из отеля после неспешного завтрака, вам намного проще просто поднять руку и остановить проезжающее мимо такси.

Но и в этой истории все изменилось с появлением смартфонов. Вызвать лимузин стало так же легко, как обычное такси. Теперь автомобили такого класса, прежде часто простаивавшие без дела, доступны клиенту в любое время.

Такие компании, как UberX и Lyft, похожи на Airbnb еще больше: они создают рынок свободных пассажирских мест в частных автомобилях. И в том, чтобы принцип работы новых рынков отличался от традиционного для лимузинов «один заказ в сутки», быстрота имеет решающее значение. В определенном отношении эти услуги осуществляются даже быстрее, чем услуги такси, ведь пассажиру не надо тратить время на то, чтобы расплатиться с водителем по прибытии, поскольку приложение, установленное на смартфоне, с помощью которого он вызвал автомобиль, оплатит и счет, сняв деньги с кредитной карты. Дело в том, что первоначальный звонок клиента обрабатывается через централизованный координационно-информационный центр, в базе которого имеются все необходимые данные о пассажире.

Возможно, вы уже поняли, как работает эта модель, и теперь можете сами прогнозировать (или даже создавать) появление еще не существующих рыночных площадок. Люди и раньше нередко желали заказать поездку на лимузине, да и всегда были комнаты, которые можно было снять через друзей и знакомых. Но только после появления компьютеров и смартфонов Uber и Airbnb создали многомиллиардные компании, сделав свои рынки более плотными, быстрыми и крупными и при этом менее перенасыщенными.

Не упустите благоприятную возможность

Возможности добиться успеха благодаря созданию эффективной торговой площадки скрыты повсюду, где существуют востребованные, но пока еще недостаточно используемые ресурсы, на поиск и передачу которых все еще уходит слишком много времени. Рассмотрим, например, ситуацию с заранее купленными билетами на матч или шоу, на которые вы, как оказалось, не можете пойти, или, напротив, билеты, которые вам очень хотелось бы купить, несмотря на то что они все уже распроданы. Созданием такого рынка в настоящее время занимается компания по обмену билетов StubHub. В 2007 году ее приобрела eBay — первая интернет-компания, «сделавшая рынок» для вещей, пылящихся в гаражах и на чердаках. (Кстати, сегодня скорость становится чрезвычайно важным фактором и для eBay. Хотя первоначально большинство товаров там торговались с аукциона, теперь они все чаще продаются по фиксированной цене. Такой более быстрый способ ведения дел позволяет купить понравившуюся вещь сразу же, как только вы решили, не дожидаясь завершения аукциона.)

Места в модных ресторанах часто бронируются за много дней до посещения, и этим очень напоминают рынок обмена билетами в театр или на стадион. К середине 2014 года, например, ни одна компания еще не создала масштабного рынка заказа ресторанных столиков — тут мы по-прежнему зависим в основном от милости спекулянтов и швейцаров; но некоторые стартапы уже предпринимают какие-то действия в этом направлении в сотрудничестве с самими ресторанами. Внимательно следите за новостями!

И точно так же, как свободная комната в вашем доме, скорее всего, простаивала без пользы, пока Airbnb не создала для нее рынок, ваш домашний Wi-Fi никем не используется, пока вы на работе. Конечно, если я гощу в вашем доме, то могу попросить у вас пароль. Но если, например, я просто проезжаю мимо в автомобиле, мой телефон может обнаружить ваш защищенный Wi-Fi, но доступа к нему я не получу. Но и вы, конечно, не получите от меня платы за его использование. Впрочем, когда я пишу эти строки, стартап под названием BandwidthX (в консультативный совет которого я вхожу) пытается придумать способ сделать так, чтобы ваш провайдер сотовой связи мог автоматически открывать доступ к «простаивающему» Wi-Fi. Таким образом можно обеспечить людей, находящихся вне дома, более качественной связью, когда сигнал слишком слаб или система перегружена, а домовладельцы могли бы снизить свои затраты на домашнюю сеть, продавая доступ к ней проезжающим автомобилистам.

На всех упомянутых выше новых рынках создающие их предприниматели должны были выяснить три вещи: во-первых, как сделать рынок более плотным за счет привлечения большего количества покупателей и продавцов; во-вторых, как преодолеть потенциальную перенасыщенность рынка, способную возникнуть в результате его уплотнения, то есть как заставить рынок работать быстро, несмотря на его плотность; в-третьих, как сделать рынок безопасным и надежным (позже мы вернемся к этому вопросу).

Следует отметить, что успех Uber и Airbnb всецело зависел от решения проблемы перенасыщенности. Если бы процесс подбора соответствий между автомобилями и пассажирами был слишком долгим, сложным и изматывающим, большинство пассажиров просто вернулись бы к услугам такси. И если бы забронировать жилье в частном доме было трудно, то путешественники, скорее всего, бронировали бы номера в отелях. Перенасыщенность рынка угрожала самой его плотности, а ведь в обоих названных случаях именно благодаря этому фактору компании развились до крупного бизнеса.

Заметить опасность перенасыщенности рынка бывает довольно трудно: большинство успешных рынков находят способ борьбы с ней, а те, кому не удается справиться с этой проблемой, так и не становятся достаточно крупными и плотными для ее обнаружения. Однако перенасыщенность негативно влияет на работу рынков, даже если и не угрожает их способности оставаться плотными, то есть сохранять множество участников с обеих сторон.

Проанализируйте, например, рынок соответствия, на котором дети распределяются в государственные школы. В Нью-Йорке очень много школ, но еще больше учащихся, поэтому Департаменту образования города, конечно же, не приходится слишком уж беспокоиться о потере тех или других. Однако Департамент вынужден был найти способ борьбы с перенасыщенностью, чтобы более обоснованно и правильно принимать решения о том, какого ребенка в какую школу направить. На этом примере четко видны проблемы, к которым может привести перенасыщенность рынка, и то, что они существенно усложняют жизнь ученикам, ожидающим распределения.

Нью-Йорк, Нью-Йорк…

Если иногда рынки работают слишком медленно, несмотря на наличие интернета и смартфонов, то представьте себе, насколько перенасыщенными они бывают, когда сделки проводятся с помощью обычной почты. От новых форм коммуникации традиционная почта, как известно, отличается неторопливостью. Даже если человек с нетерпением ждал важного письма, то после его получения он вполне может еще немного подождать, прежде чем ответит.

Впервые об одной из связанных с этим проблем я услышал в 2003 году, когда в моем кабинете раздался телефонный звонок. Звонил Джереми Лэк, директор по стратегическому планированию нью-йоркского Департамента образования. Мэр города Майкл Блумберг поручил начальнику Джереми, ректору Джоэлу Клайну, восстановить мэрский контроль над крупнейшей муниципальной системой школьного образования в стране.

Как известно, на протяжении многих лет система государственного образования Нью-Йорка работала децентрализованно; директора школ и местные школьные советы действовали практически независимо. Теперь же мэр Блумберг и ректор Клайн вознамерились каждый год предоставлять почти 90 тысячам нью-йоркских девятиклассников право делать осмысленный выбор относительно того, в какой из нескольких сотен школ города продолжать учебу.

Вскоре после звонка Лэка блестящий аспирант Параг Патак, в свое время прошедший у меня в Гарварде курс дизайна рынка, пришел ко мне в поисках интересного проекта. Он сказал, что ему хотелось бы объединить экономическую теорию с «чем-то реальным». И я предложил Парагу всерьез заняться школами Нью-Йорка. Сегодня Патак — профессор экономики в Массачусетском технологическом институте и общепризнанный специалист в области распределения учащихся по школам. Мы также привлекли к участию в проекте Аттилу Абдулкадироглы, сейчас профессора Университета Дьюка, который тогда работал в Колумбийском университете в Нью-Йорке, что оказалось нам очень даже на руку.

При наличии огромного числа учеников и сотен школ рынок мест в школах города был весьма плотным, но при этом, увы, отличался невероятной перенасыщенностью. В те дни в Нью-Йорке использовалась сложнейшая «бумажная» система распределения в средние школы. Ребята, готовящиеся к поступлению в старшие классы (с девятого по двенадцатый), с помощью родителей заполняли формы, в порядке убывания предпочтений перечисляя около пяти школ, в которых они больше всего хотели бы учиться. Департамент образования собирал эти формы и рассылал их копии в каждую из вошедших в перечень школ. Там документы рассматривались в качестве заявлений учащихся о приеме в эти школы.

Одни школы обязаны были зачислять учеников методом лотереи, другие же могли выбирать, кого принять или включить в список ожидания. После того как решение было принято, Департамент образования рассылал очередные письма, в которых информировал учащихся о приеме в ту или иную школу. В каждом письме заявителя просили выбрать одну школу (если его приняли сразу в несколько учебных заведений) либо список ожидания (если учащийся пожелал остаться в таком списке, не согласившись учиться там, куда его выразили готовность принять).

Согласно действовавшим правилам, ученики не могли принимать более одного предложения и оставаться более чем в одном списке ожидания. Школы же, получив определенное число отказов в первом туре, имели право сделать новые предложения, и Департамент образования рассылал вторую партию писем о зачислении. После того как учащиеся отвечали и на них, проводился третий, финальный тур. Учеников, которых по итогам финала не принимали ни в одну из названных ими в первоначальном списке школ, распределял Департамент, как правило, отправляя в учебные заведения, расположенные рядом с их домом, если там еще оставались свободные места.

Неудивительно, что столь сложная и медленная система привела в результате к полному хаосу. Значительная часть учащихся не получала места ни в одной из выбранных ими школ, а Департамент проводил остаточное распределение только в августе, перед самым началом занятий. Более того, многие ребята вовсе не участвовали в процессе распределения из-за хаоса и перенасыщенности рынка, пытаясь пробиться в желаемые школы по неофициальным каналам.

На самом деле за три тура обработки заявлений, поступивших от 90 тысяч учеников, распределить всех детей было просто невозможно. При этом, как уже говорилось, система была чрезмерно перенасыщенной; она не позволяла провести более трех туров, для этого просто не оставалось времени. В первом туре предложения о зачислении получали всего около 50 тысяч учащихся, и из них 17 тысяч получали по несколько предложений, которые им нужно было принять либо отклонить до начала следующего тура.

По понятным причинам все происходило очень медленно. Даже если вашего ребенка принимали в школу, стоявшую первой в списке ваших предпочтений, вы вряд ли бежали на почту немедленно отправить письмо с выражением согласия. Скорее всего, денек-другой (а то и все три) вы праздновали это событие и только потом отсылали ответ в Департамент образования. А если вам отказывали в приеме в искомую школу, то, прежде чем решить, в каком списке ожидания стоит остаться вашему чаду, вы вполне могли захотеть проконсультироваться с соседями, друзьями, учителями и другими людьми, а это тоже занимало какое-то время. Так что проблема заключалась не только в неспешной работе «улиточной» почты, но и в том, что принятие решений обычно требует времени. А ведь по ходу дела многим людям приходилось принимать даже не одно, а множество решений.

К завершению третьего тура около тридцати тысяч учащихся не были приняты ни в одну школу из поданного ими списка. Их, как уже отмечалось, должен был распределить центральный офис Департамента образования Нью-Йорка. Только представьте себе: 30 тысяч детей и их родителей с огромным нетерпением и волнением ждут одного из самых важных решений в их жизни, оставаясь в неведении вплоть до конца лета, то есть практически до самого начала учебного года. Все это, конечно же, не могло не раздражать людей.

Впрочем, перенасыщенность была не единственной проблемой этого рынка. Многие родители считали систему в целом рискованной, небезопасной и крайне ненадежной. До начала занятий можно было подать апелляцию или заявление о приеме учеников, переехавших жить в другое место либо по иной причине не зачисленных ни в одну из школ, в обход официальной системы распределения. Но опытные родители знали, что можно обратиться и напрямую к директору, поскольку школы не были обязаны включать в централизованный процесс все имеющиеся у них свободные места и, следовательно, имели кое-что, так сказать, про запас. В результате в Нью-Йорке возник мощный «серый рынок» мотивированных родителей, желающих обойти систему, которая, по их мнению, была по меньшей мере непрозрачной, а по большей — предвзятой и даже коррумпированной.

«Джоэл [Клайн] видел, что школьники нередко попадают в школы не благодаря своим достоинствам и поданным заявлениям, а по совершенно иным причинам, — говорит Тони Шоррис, заместитель директора по административно-хозяйственной части. — И преиму щество явно имели дети, у чьих родителей были хорошие связи».

Еще одним аспектом старой системы, существенно усложнявшим распределение, было то, что директора школ видели списки предпочтений учащихся и, следовательно, им было известно, какое место в этих перечнях занимают их учебные заведения. В итоге школы нередко отказывали детям в приеме лишь потому, что те не указали их в списке первыми.

Учитывая, что некоторые средние школы Нью-Йорка относятся к специализированным, такой подход может показаться вполне разумным. Представьте, что вы директор Эвиэйшн хай-скул (школы авиации), расположенной между двумя нью-йоркскими аэропортами — Ла Гуардиа и аэропортом имени Кеннеди. Ваша задача — готовить учащихся к карьере в авиации. Скорее всего, вам хочется принимать только тех ребят, которые чувствуют призвание к этой профессии, и вы вполне резонно полагаете, что такие ученики должны указать вашу школу в списке своих предпочтений первой. Но если вы ограничите прием исключительно такими школьниками, то не примете ни одного из тех, кто поставил вашу школу на второе, третье или последующее место, хотя эти дети в следующем раунде вполне могли написать ее первой.

Иными словами, учащийся, которому не удавалось попасть в школу номер один в своем списке, не имел никаких шансов быть зачисленным в Эвиэйшн хай-скул, если он раскрыл свои истинные предпочтения. Департамент образования косвенно признал это в своем справочнике средних школ за 2002–2003 год, в котором учащимся советовали при составлении рейтинга предпочитаемых школ сначала «оценить, кто ваш конкурент за место в этой программе». Попросту говоря, система школьного образования рекомендовала детям и их родителям просчитывать варианты и подходить к вопросу стратегически, а не просто составлять список школ, которые им нравятся. Чтобы у таких директоров, как в Эвиэйшн хай-скул, принимающих только тех, кто поставил его школу на первое место, не было стопроцентной уверенности в том, что именно таким был их первый выбор. Скорее, это была всего лишь самая лучшая школа, в которую, как они думали, их могут зачислить, если указать ее первой.

Выработкой стратегии приходилось заниматься не только ученикам и их родным. Данная система была небезопасна и для директоров школ, которым часто приходилось скрывать информацию о реальном количестве свободных мест до тех пор, пока учащиеся не были распределены по школам. После этого они старались заполнить эти места перспективными ребятами, которых не устраивала та школа, куда их приняли. Несколько позже New York Times цитировала следующие слова заместителя директора: «Прежде, бывало, школа, которая собиралась принять в девятый класс сто новых детей, заявляла о наличии всего сорока свободных мест, а затем заполняла остальные шестьдесят через другие каналы, в обход официального распределения» [2].

Наиболее остро на рынке распределения учеников стояла проблема, к решению которой меня привлекли. Дело в том, что весьма внушительную группу, тридцать тысяч детей, не зачисляли ни в одну из школ из составленного ими списка. Этим ребятам приходилось ждать административного распределения в последнюю минуту, прямо перед началом учебного года. Такое положение вещей сложилось вследствие перенасыщенности рынка: времени на то, чтобы получить достаточно предложений о приеме и принять либо отклонить их, не хватало; недоставало его и для того, чтобы охватить каждого ребенка, нуждавшегося в месте в школе, и чтобы их родные могли внести максимальный вклад в дальнейшую судьбу своих детей.

Средство против перенасыщенности

Плотные рынки должны быть быстрыми, но этого крайне трудно добиться (независимо от стремительного развития технологий), когда одним людям приходится ждать, пока другие примут решения, и действовать только после этого. Например, в самом начале процесса распределения по средним школам Нью-Йорка школы могли делать предложения, никого не дожидаясь. Но после того как они начинали разрабатывать несколько вариантов, им приходилось ждать ответа, прежде чем делать новые. Все это вело к перенасыщенности рынка, а обработка данных о каждом учащемся шла очень медленно.

Как же это работает на рынке недвижимости? Скажем, когда вы продаете дом, то установленная вами желаемая цена предлагается сразу всем, а когда покупаете, вы можете прицениться к любому дому на рынке.

Предположим, вы решили купить конкретный дом. Обычно такое предложение подкрепляется «задатком», то есть подписанным договором (поддержанным первым взносом) о покупке дома по указанной цене. Чтобы у продавца было время обдумать ваше предложение, оно должно иметь конкретный срок действия, скажем сутки или, возможно, чуть дольше на медленном рынке и короче на «шустром» (вроде того, который я сегодня наблюдаю в Кремниевой долине).

Пока предложение остается в силе, большинство покупателей не могут позволить себе рассматривать вариант покупки другого дома, поэтому им приходится ждать ответа. Но на «горячем» рынке, пока вы будете ждать, другой заинтересовавший вас дом может выскользнуть из рук. Точно так же продавцу, сделавшему официальное, подписанное встречное предложение, приходится ждать решения покупателя, и ему вряд ли захочется держать свое предложение открытым дольше, чем необходимо. Итак, хотя на рынке недвижимости все ведут переговоры со всеми, в определенный момент после частной договоренности между одним покупателем и одним продавцом ситуация меняется.

И, как мы уже убедились, такое положение вещей характерно и для рынков занятости. Компания, подыскивающая сотрудника на серьезную должность, может исследовать весь рынок, провести собеседование с множеством кандидатов и тщательно обдумать, кому из них сделать предложение. Но после того как предложение сделано, работодателю нередко приходится дать претенденту немного времени на его обдумывание, в течение которого другие кандидаты могут устроиться на работу в другую компанию. Как мы узнали из главы 5, такая ситуация чаще всего складывается на тех рынках, где делают обязывающие предложения и все происходит быстрее, в результате чего и все остальные тоже вынуждены прибегать к подобным действиям.

Рынкам соответствия часто приходится сталкиваться с перенасыщенностью, поскольку каждое предложение на них представляет собой заявку о соответствии другому конкретному аналогу. (На рынке недвижимости покупателя не заботит, у кого именно он покупает дом, но его, конечно же, интересует, какой дом он покупает. Следовательно, на этом рынке тоже обязательно подбирать паросочетания.) Финансовые и товарные рынки реже страдают от перенасыщенности, потому что предложение о покупке или продаже акций или пшеницы делается всему рынку сразу, и покупатель или продавец в любой момент может изменить его. Однако на рынках соответствия чаще всего приходится ждать решения других участников.

Чтобы ускорить распределение детей в школы Нью-Йорка, недостаточно было просто разработать компьютеризированный процесс — хотя, конечно, данный метод включался в программу «лечения» этого рынка, ведь компьютеры работают очень быстро. Зато люди действуют медленно, а здесь успех очень сильно зависит как от принимаемых ими решений, так и от того, какой информацией они располагают при оценке наиболее предпочтительных школ для их детей. Весьма действенным средством борьбы с перенасыщенностью этого рынка стало разрешение указывать все свои предпочтения одновременно, а затем использовать эту информацию для быстрой обработки решений. Когда итоги рейтингов известны сразу, компьютеризированный координационный центр заранее знает, какую школу предпочтет учащийся, если ему будет предложено на выбор два учебных заведения.

Такой метод можно использовать и на других рынках соответствия, например на рынке труда. Кандидат на должность может указать, какие рабочие места он предпочитает из тех, на которые претендует в данный момент.

В сотрудничестве с целым рядом коллег я помогал создавать информационно-координационные центры, которые в настоящее время используются для обработки предпочтений при выборе школ, должностей и претендентов на них, то есть решений, которые люди принимают прежде, чем включается компьютер. Затем компьютер быстро анализирует цепочки «предложение — отказ — предложение», благодаря чему остается достаточно времени для оценки других предложений, которые, возможно, кто-то еще захочет сделать.

Чтобы такой координационный центр был эффективным, участие в его работе должно быть безопасным; люди не должны бояться честно сообщать о своих предпочтениях. Но прежде чем я подробнее расскажу вам об этих центрах, мы обсудим проблему безопасности.

Глава 7

СЛИШКОМ РИСКОВАННО: ДОВЕРИЕ, БЕЗОПАСНОСТЬ, ПРОСТОТА

Безопасность — одна из старейших проблем дизайна рынка; она возникла задолго до появления сельского хозяйства, во времена, когда охотники обменивались топорами и наконечниками стрел, которые археологи сегодня находят за тысячи миль от места, где они были сделаны.

В более поздние времена, в средневековой Европе, в обязанности королей входило обеспечение безопасного проезда подданных на рынки и ярмарки. Для осуществления здоровой коммерции покупатели и продавцы должны были знать, что торговать безопасно, что по дороге их не ограбят, или сделают что-нибудь того хуже, разбойники. Без гарантий безопасного проезда рынки просто не могли бы работать: это было бы слишком рискованно для торговцев. Но в ином случае королевства и феодальные вотчины были бы лишены существенного источника дохода в виде налогов, выплачиваемых торговым людом.

В хаосе Оклахомской земельной гонки, о которой рассказывалось в главе 4, даже для тех, кто успел застолбить желаемый участок земли, поездка в контору в Эниде, регистрирующую право собственности, была сопряжена с серьезной опасностью. Чтобы избежать разбойного нападения, многие люди предпочитали передвигаться большими группами.

На некоторых рынках, особенно нелегальных, до сих пор сохраняется риск ограбления и физического ущерба, например при продаже наркотиков или занятии проституцией. Тут покупатели и продавцы украдкой встречаются в уединенных, плохо охраняемых местах. Обычно угроза исходит не только от третьих лиц, промышляющих на этих рынках и ворующих деньги или товар, но и от самих продавцов и покупателей, которые иногда тоже охотятся друг на друга. По сути, один из аргументов, приводимых в пользу легализации наркотиков и проституции, состоит в том, что нелегальность этих рынков заставляет людей взаимодействовать в неконтролируемом и опасном мире преступности. (Об этом подробнее рассказывается в главе 11.)

Конечно, риск существует не только на нелегальных рынках. Например, с ним сталкиваются таксисты в крупных городах: иногда пассажиры просят отвезти их в неблагополучный район и там грабят, а иногда даже убивают. Кроме того, достаточно пару раз посмотреть новости по телевизору, чтобы убедиться, что работа в ювелирном магазине, банке или на бензоколонке тоже тесно связана с угрозой грабежа. И подобно средневековым европейцам, наши современники рассчитывают на то, что правительства их стран обеспечат им базовую безопасность, без которой не может процветать ни один рынок.

Однако, следует отметить, на рынках вас подстерегает много других, более прозаических рисков. Например, вы можете не получить оплаченный товар, или он окажется не того качества, которого вы ожидали. Сегодня мошенники научились красть данные вашей кредитной карты и использовать их для покупки разных вещей, а счет придет вам. (Конечно, чтобы обезопасить пользование кредитками, банк страхует своих клиентов от данного вида финансовых потерь, но не от проблем и неудобств, связанных с исками по обвинению в мошенничестве.) Подобные факты объясняют, почему покупать что-либо на легальном рынке у легко идентифицируемого продавца почти всегда безопаснее, чем в результате незаконной сделки. Легальный рынок дает нам определенные гарантии справедливого отношения, ведь в противном случае всегда можно призвать мошенника к ответственности по закону.

Много лет назад мы с женой жили в крошечном городке Фармер (с населением две тысячи человек) в штате Иллинойс. Однажды мы внесли залог за обеденный стол в одном из магазинов торгового центра, расположенного в ближайшем, более крупном городе. Несколько месяцев спустя, после многочисленных бесплодных попыток либо получить свой стол, либо вернуть деньги, я наконец решил обратиться в суд мелких тяжб в административном центре округа. Сотрудник канцелярии выдал мне форму для заполнения и любезно подсказал, что я могу скопировать адрес магазина с одной из многочисленных жалоб, уже поданных на него другими покупателями.

После нескольких поездок в суд (мебельный магазин старался всячески затянуть дело) решение было вынесено в мою пользу. Мы даже получили обратно свой залог — буквально накануне того дня, когда магазин окончательно ушел из бизнеса. Таким образом мой опыт общения с нечестным продавцом оказался всего лишь досадной неприятностью, а я, поспособствовав его концу, возможно, даже сыграл некоторую роль в исправлении ситуации на местном рынке. (Хотя вполне вероятно, что этот торговец просто перебрался в другой город и опять начал брать с покупателей деньги за товар, который не собирался поставлять. И так продолжалось до тех пор, пока он не приобрел дурную славу и там и не был вынужден переехать в другое место.)

На рынке чрезвычайно важна репутация. Вернись я в тот уголок Иллинойса сегодня, то, вероятно, обнаружил бы там мебельные магазины, которые работали и много лет назад и по сей день остаются в бизнесе, обслуживая второе, а то и третье поколение клиентов. Их долговечность была бы свидетельством их честности и надежности. Любой магазин, который долгое время работает в одном месте, скорее всего, пользуется хорошей репутацией, а если у вас возникли сомнения на его счет, вы всегда можете расспросить местных жителей и найти удовлетворенных либо, напротив, недовольных клиентов.

Люди или компании, физически сосредоточенные в одном месте, могут заработать хорошую репутацию абсолютно естественным способом: для этого достаточно просто быть честным бизнесменом. Но в интернете никто не знает о том, насколько ответственен продавец. Клиенту интернет-компании намного труднее оценить ее порядочность, ведь ему известно только пользовательское имя продавца, а лично ни вы, ни другие клиенты, скорее всего, с ним никогда не встречались. Начиная заниматься торговлей в интернете, вам нужно прежде всего найти способ убедить потенциальных клиентов в том, что они могут вам доверять, что вы не из тех, кто управляет компанией из интернет-кафе, расположенного на противоположной стороне земного шара.

Несколько лет назад новые интернет-рынки активно занимались решением проблемы безопасности транзакций. Им было нужно убедить совершенно незнакомых людей в своей абсолютной надежности. Например, eBay пришлось придумывать, как ежедневно внушать миллионам покупателей чувство уверенности в том, что они получат свой заказ (особенно после ряда широко освещаемых в средствах массовой информации случаев жульничеств в интернете). Ни хозяин, сдающий в аренду свободную комнату путешественнику на сайте Airbnb, ни таксист, принявший заказ от пассажира через Uber, ни пользователь, решивший продать что-нибудь с помощью Craigslist, безусловно, не отказались бы получить некоторые гарантии добросовестности совершенно незнакомых им людей. Покупатели, скорее всего, тоже хотели бы убедиться в честности домовладельца, водителя или торговца.

До сих пор я говорил в основном о безопасности рынка, но мне хотелось бы сказать пару слов и о его надежности. Безопасность и надежность очень зависят от доверия к нему. Заказывая автомобиль на Uber, вы хотите знать многое: что вы получите опытного водителя, что автомобиль не попадет в аварию, что вы вовремя прибудете в пункт назначения. Но прежде чем загрузить приложение Uber в свой смартфон, вы хотите быть уверенным, что после этого операционная система не заразится вирусами и приложение не будет работать слишком медленно или выдавать неточную информацию (то есть таксист подъедет туда, где вы находитесь). И уж конечно, вам очень хочется не беспокоиться о краже личных данных, если вы поделитесь конфиденциальной информацией. Если бы приложение Uber давало сбой в любом из перечисленных пунктов, то клиенты немедленно удаляли бы его из своих смартфонов, а компания не имела бы ни малейших шансов на выживание. Но таксист Uber тоже хочет убедиться в вашей надежности: что вы не отмените заказ в последнюю минуту, что, довезя вас до нужного места, он получит условленную плату.

Итак, рынок считается заслуживающим доверия, если он действительно безопасен — иными словами, если обе стороны сделки могут полагаться и рассчитывать друг на друга и на используемые технологии.

Доброе имя

Подходы, используемые в целях обеспечения безопасности и надежности интернет-рынков, постоянно совершенствуются (ведь мошенники очень умны и изобретательны в поиске новых способов обмана). До сегодня дизайн, обеспечивающий надежность рынков, в основном был устроен так, чтобы предлагать безопасные методы проведения платежей, страхование неудачных сделок и системы обратной связи, позволяющие честным продавцам, а иногда и покупателям, приобрести хорошую репутацию и демонстрировать ее на рынке.

Первопроходцем в области решения вопросов безопасности интернет-рынков была компания eBay. На первых порах многие продавцы этого онлайн-аукциона не имели развитого, физически локализованного бизнеса, поэтому не могли обеспечить себе доброе имя и потом распространить его в сети. Почти всем им приходилось начинать строить свою репутацию с чистого листа.

Впрочем, проблема надежности касалась не только продавцов, которые могли предоставить товар, не вполне соответствующий своему описанию, но и покупателей, которые могли не оплатить поставленный товар своевременно, а то и вовсе не заплатить. Для решения этой проблемы была создана система обратной связи eBay [1], она использовалась до появления более удобных механизмов онлайн-платежей, таких как PayPal. Предназначалась эта система для обеспечения обеих сторон сделки (покупателя и продавца) обратной связью. Первоначальные правила системы, в том числе требование к пользователям оставлять позитивную, нейтральную или негативную оценку, а также комментарий, вскоре претерпели некоторые изменения, основанные на практическом опыте. Теперь важно было устранить возможность искусственного создания положительной обратной связи. Со временем система эволюционировала, и теперь вся обратная связь идентифицируется по пользовательскому имени оставившего отзыв человека; и оставить его могут только покупатель — победитель торгов и продавец. Таким образом, посторонний человек уже не может оставить восторженные отзывы и исказить реальные рейтинги.

Тем не менее по прошествии времени рейтинги все равно становятся более позитивными, что, конечно же, делает их менее информативными. Причины такого положения вещей еще раз показывают нам, что пристальное внимание к мельчайшим деталям рынка позволяет выявить аспекты человеческого поведения, которые в противном случае остались бы скрытыми от нашего взора. В данном случае все объяснялось тем, что большая часть обратной связи стала взаимноориентированной: продавцы оставляли отзывы о покупателях, зеркально отражавшие оставленные ими отзывы. Иными словами, обе стороны придерживаясь неписаного правила культуры eBay: ты мне, я тебе. В результате обратная связь, оставленная по итогам сделки, в большинстве была положительной, а негативные отзывы встречались редко.

С помощью трех экономистов, Гари Болтона, Бена Грейнера и Акселя Окенфелза (моих бывших студентов и аспирантов), eBay разработала новую систему обратной связи [2], благодаря которой покупатели могли анонимно оставлять более подробные отзывы о том, насколько точно был описан предлагаемый продавцами продукт и насколько оперативно он был доставлен. Эта система существенно повысила уровень информативности рейтингов онлайн-аукциона. Неожиданно оказалось, что далеко не все участники испытывали восторг от каждой сделки.

Этот опыт eBay выявил еще один принцип хорошего дизайна: рынки зависимы от надежной информации. Покупатели хотят получать достоверную информацию о продавце из отзывов других покупателей, уже имеющих опыт общения с конкретным продавцом. Однако если предоставление таких сведений обходится покупателям дорого или сопряжено с риском, они не станут ею делиться, и от этого пострадает весь рынок. Пока отзывы на сайте eBay не стали анонимными, недовольный покупатель, оказавший другим покупателям большую услугу, рассказав им о своем неудовлетворительном опыте общения с тем или иным продавцом, рисковал получить «ответный удар» в форме такого же негативного отзыва. Нередко покупатели и продавцы помогали друг другу (или наказывали), обмениваясь взаимной обратной связью, но при этом они наносили ущерб рынку в целом, ограничивая объем точной, достоверной информации. Но после того как eBay сделала обмен отзывами анонимным и, следовательно, совершенно безопасным, информация о продавцах стала более точной и полезной [3].

Посетив в 2014 году eBay, я узнал, что компания обдумывает дальнейшие изменения, отображающие эволюцию своего рынка и отрасли. Сегодня все большие объемы продаж онлайн-аукциона делают профессиональные торговцы новыми товарами, а не люди, выставляющие на продажу свои подержанные сокровища, найденные в подвалах и на чердаках, как было прежде. Благодаря этим преобразованиям страховка, предоставляемая eBay на отдельные сделки, позволяет покупателям избавиться от значительной доли риска, с которым иначе они наверняка столкнулись бы. А способность компании отслеживать эффективность своих, все чаще профессиональных, продавцов, скорее всего, поможет ей быстрее и заметнее выделять лучших из лучших и отодвигать на задний план нечестных или некомпетентных. Иными словами, по мере того как профессионалы в сфере продаж начинают играть на этом рынке все более важную роль и становятся похожими на обычные (не онлайновые) магазины, eBay получает возможность эффективнее защищать покупателей от недобросовестных продавцов таким же образом, как это делают обычные торговые центры, — то есть выдворяя тех, чье присутствие негативно сказывается на репутации рынка в целом.

В условиях избытка информации

Как известно, для эффективной работы рынкам требуется много информации, но иногда обмен данными бывает чрезмерным, поскольку участники рынка часто хотят, да и обязаны, сохранять некоторую конфиденциальность. Неспособность рынка обеспечить их достаточным уровнем защиты данных делает его небезопасным, что ведет к его несостоятельности.

Самый простой пример — это обеспечение гарантии безопасности личных данных владельцев банковских счетов и кредитных карт. Безусловно, раньше коммуникации в интернете были еще менее защищенными, чем сейчас, но и сегодня нам все еще приходится очень осторожно распоряжаться некоторой личной информацией. PayPal решила проблему конфиденциальности платежей для eBay и других интернет-рынков, обеспечив их таким механизмом, который позволяет покупателю не вводить информацию о своей кредитке при каждой сделке. Тем не менее люди часто крайне неохотно делятся и разными другими сведениями о себе, что, конечно, не способствует эффективному функционированию многих рынков. Например, на аукционе eBay вам предлагают указать доверенную ставку максимальной суммы, которую вы готовы заплатить за интересующий вас продукт. Компания обещает использовать это предложение для повышения ставок от вашего имени, но только до уровня, необходимого для вашей победы в торгах. Вам приходится доверять eBay в том, что данная информация будет использоваться согласно обещанию, а не для того, чтобы заставить вас заплатить максимальную сумму, которую вы готовы выложить, независимо от реального хода аукциона. Доверие чрезвычайно важно для успеха такой бизнес-модели, и меня совсем не удивляет, что я ни от кого не слышал ни единого упрека в том, что eBay когда-либо злоупотребила их доверием.

Впрочем, существуют и другие причины нежелания людей разглашать сведения о том, сколько они готовы заплатить за выставленный на аукцион товар. Например, иногда некоторые участники торгов или недобросовестные продавцы, притворяющиеся покупателями, повышают ставки, чтобы узнать, как вы на это (непроизвольно) отреагируете. Им нужно узнать, каков ваш «потолок», или просто взвинтить цену. Чтобы предотвратить это, вы можете подождать, позволив другому участнику торгов сделать первоначальное предложение — и, следовательно, стать аукционером, предложившим повышенную ставку, — а затем в последний момент неожиданно вступить в торги с предложением гораздо более высокой цены. Поскольку такой ход обычно делается близко к запланированному окончанию аукциона, аукционная война не может разгореться, хотя это наверняка произошло бы, сделай вы свою ставку раньше.

По сути, на аукционах eBay ставки часто делаются в последние секунды — такой способ участия в торгах называют снайпингом. Компания даже разработала специальное программное обеспечение для автоматизации этого процесса. В сущности, снайпинг можно рассматривать как противоположность анрейвелинга, так как в данном случае сделка заключается не слишком рано, а наоборот, слишком поздно. Однако оба эти явления наглядно демонстрируют, что риск на основном рынке стал настолько высок, что участнику следует пойти на риск иного рода. Например, на аукционах eBay многие считают излишне рискованным слишком рано раскрывать сведения о том, сколько они готовы заплатить. Этого можно избежать, если вступить в торги в последнюю минуту аукциона, что тоже рискованно, потому что вы можете попросту забыть сделать ставку или из-за слишком позднего поступления она не будет зарегистрирована.

Мы с Акселем Окенфелзом опрашивали людей, практиковавших снайпинг, вскоре после создания eBay [4]. Выяснилось, что почти все, кто планировал вступить в торги в последнюю минуту, время от времени терпели фиаско по двум названным выше причинам. Тем не менее они считали такое поведение более безопасным, чем слишком рано открыть карты и открыто заявить, сколько они согласны заплатить за предмет торговли. (Кстати говоря, это привело к появлению рынка специального программного обеспечения для снайпинга.)

Мы уже не раз говорили, что если участники неохотно раскрывают значимую информацию, то рынок, как правило, начинает работать неэффективно. На eBay сокрытие информации о ставках от других участников с помощью снайпинга ведет к непредсказуемости цен, а если «снайперов» много, то далеко не в каждом аукционе побеждает тот, кто на самом деле готов заплатить самую хорошую цену [5].

Снайпинг позволяет людям участвовать в аукционе eBay, не разглашая конфиденциальной информации и при этом не нанося смертельного удара рынку. А вот некоторые другие рынки неудача постигла потому, что они пытались заставить участников делиться сведениями, разглашение которых те считали небезопасным. Например, компания Covisint, основанная в 2000 году консорциумом крупнейших автомобильных компаний, была призвана стать прозрачной онлайн-площадкой для торговых операций между автопроизводителями и их поставщиками. Однако поставщики автозапчастей были отнюдь не в восторге от идеи, что им придется раскрывать цены как своим клиентам, автомобильным компаниям, так и конкурентам. К 2004 году автопроизводители окончательно отказались от этого проекта и вынуждены были продать Covisint за ничтожно малую цену по сравнению с суммой, которую они в нее инвестировали.

Похожая неудача постигла и питсбургскую аукционную компанию FreeMarkets, основанную в 1995 году с целью изменения подхода компаний к закупкам сырья и материалов. FreeMarkets предлагала проводить закупочные аукционы, на которых потенциальные поставщики должны были делать ставки, указывая, какую плату они намерены взимать за те или иные заказы. Предложивший наименьшую цену участник торгов становился победителем аукциона. Компания также предлагала дополнительную услугу — поиск новых участников, допущенных к торгам и соответствующих требованиям ее клиентов. По идее, если компания-клиент предельно точно определяла, что именно ей нужно купить, она могла приобрести на аукционе все это у более широкого круга потенциальных поставщиков и тем самым существенно снизить затраты на закупку.

Но все пошло не так, как рассчитывала FreeMarkets. Многие компании не просто делают закупки — в таком случае ценовой фактор был бы для них единственно важным критерием, они часто действуют на рынках соответствия, а не на товарных рынках, поскольку с поставщиками их связывают длительные деловые отношения. А поставщики сочли рискованным раскрывать конкурентам информацию о своих скидках и методах ведения бизнеса, и в итоге закупочные аукционы ждал бесславный конец. На пике интернет-бума рыночная капитализация FreeMarkets некоторое время была более высокой, чем у питсбургской соседки U.S. Steel. Но продолжалось это совсем недолго, и в 2004 году компания была продана.

Словом, в таких совершенно разных секторах рынка, как аукционные компании eBay и FreeMarkets и система распределения учеников в государственные школы Нью-Йорка, была выявлена одна общая проблема — необходимость эффективного управления информационным потоком. Каким бы удачным ни был дизайн рынка во всех остальных аспектах, скорее всего, он не обеспечит участников всем желаемым и не гарантирует им безопасности в попытках получить это.

Общеобразовательные школы Бостона

Вышеназванный факт практически полностью игнорировался в системе распределения детей по учебным заведениям Бостона. И к большому сожалению, никто даже не понимал, что это проблема.

В отличие от Бостона, в Нью-Йорке осознали необходимость реорганизации системы распределения школьников, хотя она и напоминала лечение сердечного приступа: пациент сам понял, что что-то нужно делать, и как можно быстрее. Поскольку после завершения всех туров распределения могли быть ущемлены интересы невероятно большого числа учащихся — целых тридцати тысяч, — промедление было подобно смерти. Помимо этого, рынок Нью-Йорка страдал от перенасыщенности, и убеждение людей в том, что небезопасно открыто говорить о своих предпочтениях, казалось проблемой второго порядка.

В Бостоне решение проблемы дизайна рынка было больше похоже на лечение пациента с высоким кровяным давлением. Симптомы этой опасной болезни обычно менее явные. В отличие от Нью-Йорка здесь уже была внедрена отлаженная компьютеризированная система распределения: семьи составляли списки учебных заведений в порядке убывания приоритетности, и ребенка зачисляли в одну из школ. Таким образом, в данном случае перенасыщенность не представляла проблемы; распределение проходило быстро, хотя, надо признать, после основного тура списки ожидания сокращались довольно медленно.

Следует сказать, что Бостонский школьный округ (Boston Public Schools — BPS) пользовался собственным алгоритмом для распределения детей не только в средние школы, но даже в дошкольные учреждения и средние классы школы. И, казалось, очень многие учащиеся попадали в итоге в учебные заведения, значившиеся первыми в списке. Однако все эти позитивные результаты скрывали очень серьезную проблему: пользователи не доверяли системе. BPS изо всех сил старалась дать им желаемое, но способ, который она использовала, семьи школьников считали очень рискованным, поэтому боялись открыто говорить о своих предпочтениях.

В основе бостонской системы лежали правила, четко определявшие приоритеты при распределении детей по школам. Согласно этим нормам половина мест в обычной школе отдавалась в первую очередь тем, у кого в ней уже учились старшие братья и сестры. Во вторую очередь приоритетом пользовались дети, которые жили недалеко и могли ходить в школу пешком. Внутри этих групп — например, если для всех детей, живущих рядом со школой, не хватало мест, — распределение происходило по принципу лотереи; их получали счастливчики. А при распределении второй половины мест приоритетность устанавливалась исключительно по жребию.

В разделении бостонских школ на две половины отражаются политические реалии этого города. Распределение детей по школам словно делило родителей на две «партии». Люди, живущие в районе с хорошими школами, образовывали «партию тех, кто ходит в школу пешком», а остальные — «партию выбора». Политика приоритетности в Бостоне (городе, жители которого до сих пор помнят «автобусные войны»[10], которые велись всего поколение назад, во времена десегрегации) представляла собой компромисс между этими двумя группами. Детали этой политики из года в год корректировались с учетом того, какая группа пользовалась в настоящий момент наибольшим политическим влиянием в городе.

После корректировки приоритетов и улаживания других соответствующих вопросов прежняя система Бостона, которая, кстати, до сих пор применяется во многих городах США, работала следующим образом. Центральная администрация просила родителей составить список по меньшей мере из трех школ в порядке убывания предпочтительности. Затем с помощью алгоритма как можно больше детей распределяли в школы, стоявшие первыми в перечне. Если такие школы не вмещали всех, кто больше всего хотел учиться именно в них, ребят распределяли с учетом описанных выше приоритетов, вплоть до заполнения всех мест. Это значит, что каждое учебное заведение сразу зачисляло учащихся с наивысшим приоритетом, тех, кто указал его первым в своем списке, — столько, сколько могло вместить, — а остальным школа отказывала. Затем этот же алгоритм «немедленного зачисления» распределял как можно больше оставшихся учеников по школам, значившимся вторыми в списке. Далее детей распределяли по школам, указанным в списке предпочтений третьими, и так далее. А тех, для кого не нашлось места ни в одной из включенных в их перечни школ, департамент образования направлял в ближайшую к их месту жительства школу, где еще были свободные места.

Наверняка вы подумали: а что же плохого в такой системе? Судя по всему, она старается помочь как можно большему количеству людей получить то, чего они хотят в первую очередь. На первый взгляд, этот подход действительно представляется вполне благонамеренным, рациональным и простым. Однако есть вещи, которые легко описать, но в которых трудно ориентироваться. Подобно старой нью-йоркской системе, система Бостона ставила родных школьников перед трудным стратегическим выбором, и зачастую для них было совсем небезопасно ранжировать школы в порядке, отражающем их реальные предпочтения.

Почему? Рассмотрим такую ситуацию. Допустим, семья с ребенком живет недалеко от очень популярного в районе детского сада, который работает полдня. В списке предпочтений родители малыша указали это дошкольное заведение вторым пунктом. На первом месте стоял не менее популярный детсад, расположенный несколько дальше от их дома, зато работающий весь день. Поскольку родители знают, что живут «в шаговой доступности» от первого дошкольного учреждения, то они могут быть уверены, что, назвав его в списке первым, непременно получат там место. Однако если они раскроют свои истинные предпочтения, то есть выберут работающий целый день сад первым номером, а работающий полдня вторым, то в результате могут не получить места ни там, ни там. Но в это дошкольное учреждение их ребенка могут не принять на основании того, что туда не ходят его братики и сестрички, либо потому, что семья живет довольно далеко от сада (не действует принцип доступности). При этом в подобной ситуации их ребенок может не получить места и в садике номер два, который в силу популярности заполнит все места детьми, чьи родители назвали его в своем списке первым. Словом, такое востребованное дошкольное учреждение получит больше первоочередных заявлений, чем у него есть мест, и, следовательно, заполнится сразу, как только алгоритм распределит максимальное число детей в сады согласно предпочтениям родителей.

Дальше дело становится еще хуже. Вполне вероятно, что родители нашего ребенка не устроят его и в сад, который числился в их списке третьим, поскольку он может попасть туда, только если свободные места не заполнены малышами, родители которых указали его первым или вторым в порядке своих приоритетов. В еще большей степени это относится к дошкольным учреждениям, перечисленным четвертым, пятым, шестым и так далее номером в списке. По сути, при старой бостонской системе мало кто включал в рейтинг более трех образовательных учреждений, так как шансы попасть в желаемую школу или сад, указанные далее третьего пункта, были ничтожны.

Вернемся к нашему примеру. Если родители малыша поставили работающий целый день детский сад первым в списке, то, по всей вероятности, они либо получат желаемое место (если им повезет), либо не получат места ни в одном садике из своего перечня и их ребенка распределят в непопулярное дошкольное учреждение, в котором после распределения всех детей по востребованным садам еще останутся свободные места. Вот так: либо пан, либо пропал. Или срываешь большой куш, или кончаешь совсем плохо. А ведь некоторые школы и детсады не пользуются популярностью небеспричинно, и если родители из нашего примера смогли устроить ребенка только в такой детский сад, они могут решить определить его в частную школу (если им это по карману) или даже переехать в пригород. Имейте в виду, что BPS, будучи подразделением муниципалитета Бостона, имеет весьма мощные рычаги влияния, не позволяющие недовольным родителям выйти из его системы. Неудовлетворенность горожан как минимум может навредить нынешним городским властям на очередных выборах; в худшем случае недовольные родители вообще уедут из Бостона и город лишится части доходов в виде поступавших от них налогов. По этим причинам экономисты и планировщики городов все чаще относят доступность хороших общеобразовательных школ к важнейшим факторам поддержания здоровья города.

Столкнувшись со сложным выбором, многие бостонские родители по вполне понятным причинам старались себя обезопасить. Около 80 процентов детей распределялись в школы, которые их мамы и папы записали в списке первым пунктом. На бумаге система выглядела на редкость успешной; создавалось впечатление, что большинство ее участников получают то, чего больше всего хотят. Но в реальности многие просто предпочитали подстраховаться и принимали безопасное стратегическое решение.

Подобное поведение на первый взгляд может казаться естественным. Я уже упоминал об этом раньше, в разговоре об анрейвелинге, то есть о потребности принимать решения рано. С такого рода необходимостью вы сталкиваетесь, когда едете по полной автомобилей улице, выискивая место для парковки. А теперь представьте себе, что бы вы чувствовали, если бы вам нужно было сказать, какое парковочное место вы предпочитаете в первую очередь, то есть если бы вам пришлось подавать заявку на место так же, как родителям при старой бостонской системе распределения мест в школах, а город отдавал бы места прежде всего тем, кто указал то или иное место первым номером своего рейтинга предпочтений. Вы видите свободное место. Следует ли вам остановиться на нем (как будто оно значится под первым номером), или стоит рискнуть и попытаться найти действительно более подходящее место, расположенное рядом с пунктом вашего назначения, даже если ваши шансы на это совсем невысоки?

Если бы места для парковки распределялись через координационно-информационный центр, который по мере возможности старался бы выбрать для максимального числа автомобилистов наиболее предпочтительный для них вариант, то, чтобы в конце концов не остаться с пустыми руками, вы вполне могли бы указать в первую очередь то место, которое, по вашему мнению, сможете получить, если назовете его первым. Даже такой простой выбор относится к стратегическим, поскольку вам надо принять во внимание вероятные решения других людей, от которых во многом зависит популярность парковочных мест, которые, скорее всего, заняты.

В 2003 году репортер Гарет Кук написал в газете Boston Globe статью о докладе по экономике, опубликованном ранее в том же году Атилой Абдулкадироглы и Тайфуном Сонмезом; в докладе ученые анализировали бостонскую систему распределения детей в школы. Журналисту не составило особого труда найти родителей, подтвердивших, что необходимость вступать в противоборство с системой вызывает у них серьезное разочарование [6]. Как выразился один из таких людей, «разочарование родителей в этой системе вызвано исключительно тем, что им приходится называть первым номером тот выбор, который им на самом деле не является».

Несколько позже в том же году старший инспектор департамента школьного образования Бостона и его сотрудники предложили Атиле, Тайфуну, Парагу Патаку и мне встретиться с ними и обсудить, в чем мы видим главные проблемы их системы распределения и как их можно разрешить. Любопытно, что даже приглашению на эту встречу предшествовали некие действия в стиле сватовства, немного напоминающие организацию свидания вслепую. Выдающийся экономист сферы образования Кэролайн Хоксби попросила декана аспирантуры педагогического факультета Гарвардского университета связаться со старшим инспектором BPS Томом Пэйзантом и сказать ему, что проблемы округа нужно обсудить именно с нами.

Итак, утром 9 октября мы вчетвером приехали на Корт-стрит, 26, в штаб-квартиру BPS. Еще раньше мы отправили им материалы, в которых описали свои идеи по поводу преобразования системы распределения детей в школы так, чтобы семьи могли без опаски сообщать о своих истинных предпочтениях.

Поначалу сотрудники BPS были настроены весьма скептически. Они утверждали: «Возможно, профессора экономики и могут обойти правила системы, но обычные горожане ничего подобного, конечно же, никогда не делают». Услышав такое мнение, я, признаться, подумал, что наша первая встреча вполне может оказаться последней.

Однако настроение изменилось, как только Тайфун начал рассказывать о лабораторном эксперименте [7], проведенном им совместно с коллегой Йаном Ченом. Надо сказать, современные экономисты часто используют различные эксперименты как доказательство того, что экономическая среда влияет на поведение людей. Мы создаем в лабораториях искусственные экономики и платим участникам экспериментов исходя из достигнутых ими результатов. Такие опыты, конечно, не заменяют полевых наблюдений, но дополняют их. Преимущество исследовательского подхода заключается в том, что в лаборатории вы можете контролировать и измерять многие аспекты реальной среды, о которых можно только догадываться. Несмотря на то что в лабораторных условиях нельзя изучить полный спектр аспектов и деталей, учитываемых родителями при выборе школы для ребенка в реальности, вполне точно можно оценить, способна ли используемая система — в данном случае алгоритм немедленного согласия — эффективно распределять дефицитные ресурсы.

На самом деле в списках школ, подаваемых родителями в BPS, отражались не истинные, а только заявленные предпочтения. В эксперименте же, в котором распределялись условные места, исследователь мог сообщить участникам, сколько они заработают, если их в конце концов распределят в ту или иную условную школу. Это позволяло экспериментатору сравнивать предпочтения участников, согласно составленному ими рейтингу, с деньгами, которые они фактически зарабатывали в зависимости от того, в какую школу их в итоге распределяли.

Участники эксперимента не знали, что речь шла о школах Бостона; они просто старались немного подзаработать и изо всех сил пытались добиться самого лучшего и статусного распределения. А исследователь мог подсказать им, что именно для них более выгодно, открыто объявив, сколько денег они получат при том или ином развитии событий. Это означает, что в лаборатории экспериментатор мог узнать истинные предпочтения участников, которые неизмеримо труднее выявить в гораздо более сложной реальной среде.

Так вот, в одной из частей эксперимента, проводимого Тайфуном и Йаном, участники, игравшие роль бостонских семей, пытались получить распределение в желаемые школы посредством механизма BPS. Исследователи платили участникам 16 долларов, если их распределяли в самую дорогостоящую школу, 13 долларов — во вторую по стоимости обучения, 11 — в третью, и далее по очереди, вплоть до двух долларов за наименее выгодный вариант. Поскольку Тайфун и Йан сами определяли предпочтения подопытных в отношении каждой школы, участвующей в эксперименте, они сразу видели, когда кто-нибудь давал рейтинг, отличный от его истинных предпочтений.

Результаты эксперимента повергли руководство BPS в смятение и шок. Исследователи выявили, что некоторые участники «подгоняли» свои предпочтения под заявленный первый номер в рейтинге, даже если этот выбор не обеспечивал им наибольшего заработка. Иными словами, они интуитивно понимали, что добьются лучшего соответствия и заработают больше, если заявят о желании в первую очередь получить наилучшую альтернативу из доступных им, чем если станут стараться заработать наибольшую сумму в 16 долларов, рискуя при этом проиграть и получить в итоге гораздо меньше. Осознав этот факт, сотрудники BPS стали более восприимчивыми к нашим идеям и предложениям.

Я спросил их: «Какой детский сад в Бостоне считается лучшим?» Это оказалась Линдон-скул в районе Уэст Роксбери. Затем я поинтересовался: «А все ли родители называют это учебное заведение в качестве своего первоочередного предпочтения?» Оказалось, что нет; ведь было бы просто глупо потратить свою главную попытку, поскольку все равно не попадете в Линдон, если не стоите в первых рядах по приоритетности. В такое популярное дошкольное учреждение слишком трудно попасть.

«Вот именно!» — ответили на это мы.

Главное — увидеть проблему

После нашей первой встречи руководство BPS поняло, что их система, возможно, не совершенна, и попросило нас доказать им, что проблема действительно реальная и серьезная.

Спустя много лет, уже после того как Том Пэйзант ушел в отставку с поста старшего инспектора BPS, я спросил его, как он лично отнесся тогда к этому решению. Том ответил, что со времени прихода на эту работу в 1995 году его очень беспокоило то, что решение проблем распределения детей по школам будет в основном политическим — как это было в 1970-х и 1980-х, когда бостонские школы по решению суда обязывали перевозить учащихся в школы других районов с целью расовой интеграции населения. И когда Пэйзант узнал, что BPS может привлечь опытных экспертов к решению проблемы округа техническим, а не политическим путем, как это сделали в Нью-Йорке, он сразу решил воспользоваться этой возможностью.

На протяжении всего следующего года мы исследовали и анализировали данные о системе выбора школ в Бостоне. И обнаружилось, что у местных жителей был весьма мощный аргумент, чтобы осторожничать при раскрытии своих истинных предпочтений, и что в разных семьях это приводило к разным последствиям. Родитель, который знал и понимал старую систему, но хотел, чтобы его ребенка взяли в востребованную школу, записывал ее в своем списке первой, но старался подстраховаться, указав вторым номером школу, которая вряд ли заполнит все свободные места в результате первого тура распределения.

Правда, некоторые родители, действовавшие менее обдуманно либо потому, что не знали, какие школы популярны, либо потому, что вообще не понимали, как работает система, часто сталкивались с серьезными проблемами. Около 20 процентов родителей указывали второй по очередности популярную школу, в которую можно было попасть только в том случае, если она шла в списке предпочтений первой. В результате их детей часто не принимали ни в одно учебное заведение из их списка. Причем во многих случаях эти дети получили бы место в более предпочитаемой школе, если бы родители не допустили эту ошибку, например, не поставили школу номер три в порядке очередности предпочтений выбора вторым пунктом.

По меньшей мере одна группа бостонских родителей (из сравнительно богатой западной зоны школьного округа) посвятила себя сбору «разведданных» (например, посредством общения с другими родителями на местных детских площадках). Люди старались выяснить, скольких детей собираются устраивать в самые востребованные детские сады района и у скольких из них есть старшие братья и сестры, которые уже ходят в эти дошкольные учреждения. Им было известно, что эти малыши (младшие братики и сестрички) будут пользоваться при распределении первоочередным правом. Собрав такие сведения, они могли подсчитать, сколько мест останется для остальных и, следовательно, каковы их шансы устроить в популярный сад своего ребенка. Но сбор такой информации был утомительным и абсолютно ненадежным, и родители, конечно, ненавидели всем этим заниматься.

Наши выводы в конечном итоге убедили руководство BPS в том, что действующую систему нужно менять. «Задача системы распределения в общеобразовательные школы заключается в обеспечении справедливых возможностей для всех учащихся, — говорит Валери Эдвардс, одна из руководителей BPS (она сыграла решающую роль в убеждении своих коллег в том, что нас стоит послушаться). — То, что наша политика в этом отношении заставляла людей пытаться всячески обмануть, обойти систему, означал, что она дала сбой. В свою очередь, это означало, что система общеобразовательных школ просто не выполняет свою работу».

Способ, предложенный BPS, оказался очень похож на тот, который помог исправить ситуацию в Нью-Йорке, и, кроме того, имеет много общего с информационно-координационным центром, через который производится распределение выпускников американских медицинских вузов.

Теперь мы с вами готовы подробно обсудить эти способы решения проблем с дизайном рынка.

ЧАСТЬ III

ИЗМЕНЕНИЕ ДИЗАЙНА: КАК СДЕЛАТЬ РЫНОК БОЛЕЕ РАЗУМНЫМ, ПЛОТНЫМ И БЫСТРЫМ

Глава 8

ПОДБОР ПАРОСОЧЕТАНИЙ: СИЛЬНОДЕЙСТВУЮЩЕЕ ЛЕКАРСТВО ДЛЯ НОВОИСПЕЧЕННЫХ ВРАЧЕЙ

Способы решения проблем в дизайне рынка иногда изобретаются, иногда обнаруживаются случайно или путем научных исследований, а зачастую становятся результатом и того, и другого. Чаще всего эволюция происходит на протяжении довольно длительного времени благодаря пробам и ошибкам, поэтому иногда решение проблем нового рынка находится в дизайне, изначально присущем другому рынку. Но такое решение, как правило, требует принципиально новых модификаций с учетом условий и обстоятельств конкретного рынка, которому нужна помощь.

Тут вполне уместно провести аналогию с миром медицины. Человек — это «продукт» более длительной эволюции, нежели созданные им рынки. Иммунная система человека развивалась для того, чтобы мы могли бороться с болезнями. Но иногда она дает сбой, и болезнетворные микробы побеждают. И что же в таком случае нужно делать?

В наше время есть возможность поддержать естественные защитные механизмы организма действием антибиотиков. Общеизвестно, что первым был открыт пенициллин. Этот препарат никто не синтезировал, его в 1928 году случайно открыл шотландский иммунолог Александр Флеминг. Ученый заметил, что обыкновенная плесень рenicillium, появляющаяся на хлебе, вырабатывает вещество, убивающее бактерии. Иными словами, этот плесневый грибок представлял собой естественное средство для борьбы с бактериями. Однако широко применяться в медицине пенициллин стал лишь со временем, после того как были изучены его лечебные свойства, разработаны более эффективные штаммы и изобретены методы промышленного производства препарата. Главную роль в этом сыграли ученые Говард Флори и Эрнст Чейн, в 1945 году разделившие с Александром Флемингом Нобелевскую премию. Вот так обыкновенный дрожжевой грибок превратился в средство борьбы с бактериями, и после переработки в лекарство его стали применять для поддержания иммунной системы человека. Таким же образом идеи о том, как решить проблему сбоя одного рынка, могут начинаться с внимательного наблюдения «в естественных условиях» за тем, как организованы другие рынки.

Предлагаю начать с рынка труда выпускников медицинских вузов, о котором я рассказывал в главе 4. Этот рынок представляет собой наглядный и поучительный пример, поскольку на разных этапах развития его постигло множество неудач, характерных для рынков соответствия. Итак, давайте вернемся к самому началу, чтобы понять, какой болезнью страдал рынок новоиспеченных врачей и какое лекарство против нее было найдено. Впоследствии это решение стало чем-то вроде пенициллина для многих рынков соответствия.

Что избавило врачей от хвори

Примерно с начала XIX века первая работа, которую выпускники получают по окончании медицинского вуза, называется интернатурой или ординатурой; в этот период молодые врачи трудятся под руководством старших и опытных коллег. В последние сто лет для ведения в дальнейшем медицинской практики врач обязан был получить соответствующую лицензию. (До XIX века доктора оканчивали медицинскую школу и сразу же начинали практиковать самостоятельно, без чьего-либо надзора.)

Врачи-ординаторы быстро стали важнейшей частью персонала больниц, а ординатура — важным элементом последипломного образования медицинских работников, оказывающим огромное влияние на их будущую карьеру. Излишне говорить, что обе стороны этого процесса изо всех сил стремятся найти удачное соответствие: студенты-медики стараются сразу же получить хорошее место работы, а ординаторские программы больниц хотят нанять хороших молодых специалистов.

Практически с самого начала на этом рынке что-то пошло не так. О «болезни» говорил такой симптом: в конкурентной борьбе за ограниченный ресурс — выпускников медицинских вузов — больницы старались нанимать интернов раньше конкурентов. В результате студенты были вынуждены принимать решения об интернатуре еще на ранних курсах учебы в мединституте. При этом им нередко приходилось принимать либо отклонять предложение, даже не зная, что им могли бы предложить другие работодатели. Проблема постепенно усугублялась, и теперь вы точно знаете ее название — конечно же, это анрейвелинг рынка.

Вследствие анрейвелинга дата распределения интернов в медицинские учреждения переносилась на более ранний срок; и сначала это происходило медленно, а затем все быстрее, и так до тех пор, пока к 1940 году студентов-медиков не стали нанимать почти за два года до окончания вуза. Как вам уже известно, весьма рискованно выбирать футбольную команду того или иного университета для участия в играх за кубок задолго до окончания регулярного сезона (см. главу 4); не менее рискованно нанимать студента-медика за два года до окончания института. На этом этапе, после всего двух лет учебы, еще сложно сказать, кто станет по-настоящему хорошим специалистом, особенно если учесть, что первые годы студенты в основном проводят в учебной аудитории, а не в клинических условиях.

И, как вы понимаете, студентам медицинских вузов тоже бывает довольно трудно решить, чем именно им захочется заниматься через два года, к какой области медицины будет лежать их душа. Получив «отлично» по анатомии, студент может решить, что хочет стать хирургом. А на третий год учебы, впервые поприсутствовав на хирургической операции, он вдруг обнаружит, что при виде крови падает в обморок. Но в 1940 году уже ничего нельзя было изменить; беднягу взяли в хирургию еще тогда, когда ему казалось, что это именно та область деятельности, к которой он склонен больше всего. Следовательно, пара (студент и клиника) подобрана неудачно.

Слишком ранний подбор молодых врачей вредил и студентам, и программам ординатуры, но, как мы с вами уже убедились, проблему анрейвелинга одним лишь повышением самоконтроля решить нельзя. Время выдвижения предложений о найме начало контролироваться только в 1945 году, когда третья сторона — медицинские вузы — обязалась обнародовать информацию о студентах только после согласованной даты. Учебные заведения наложили запрет на выписки об академической успеваемости, рекомендательные письма и даже на подтверждения о зачислении студентов в вузы. Такая стратегия, конечно же, позволяла лучше контролировать дату назначения будущих врачей на их первые должности: довольно рискованно приглашать учащегося, окончившего всего второй курс обучения в медицинском институте, но нанимать кого-то, не имея подтверждения, что он студент-медик, просто неразумно.

Тем не менее, после того как дату начала подачи предложений стали контролировать (все больницы обязаны были делать это в одно и то же время), возникла новая проблема. Теперь работодатели столкнулись с тем, что они полностью выбывали из игры из-за того, что некоторые из первых сделанных ими предложений после некоторых раздумий отклонялись, а следующие кандидаты, к которым они намеревались обратиться, уже были приняты конкурентами. Как вы понимаете, это привело к тому, что больницы стали настаивать на том, чтобы студенты давали им обязательство. Теперь кандидаты на должность ординаторов обязаны были давать ответ немедленно, и, соответственно, у них не было времени оценить предложения других работодателей. На рынке тут же возник хаос. Действия от года к году совершались все быстрее и быстрее, что вело не только к упущенным возможностям, но и к нарушению договоренностей. Иными словами, рынок страдал от перенасыщенности: как только больнице становилось известно, что конкуренты прибегают к быстрому найму, она уже не могла придерживаться установленных правил при выдвижении собственных предложений. В противном случае она не успевала бы сделать предложения предпочтительным для нее кандидатам, поскольку те уже были заняты.

Промучившись таким образом лет пять, врачи совершили поистине экстраординарный шаг — радикальную реорганизацию. Было предложено централизовать абсолютно децентрализованный рынок на последнем этапе. Для этого нужно было создать своего рода информационно-координационный центр. Впоследствии оказалось, что это было чрезвычайно важное, даже историческое решение.

Согласно новому плану студенты-медики третьего года обучения должны были, как и прежде, самостоятельно подавать заявление на участие в программах ординатуры, а медицинские учреждения, реализующие эти программы, как и раньше, обязывались приглашать их на собеседование. Но было одно нововведение: после завершения собеседований предложения о найме выдвигались через новый централизованный координационный центр. Это означало, что студенты должны были представить в этот центр список ординаторских программ, на участие в которых они прошли собеседование, перечислив их в порядке предпочтения. А больницы, соответственно, подавали в центр списки студентов согласно своим пожеланиям.

До открытия координационного центра и претенденты, и работодатели могли свободно обмениваться информацией об основных должностных обязанностях (в том числе о зарплате и прочих условиях работы) и квалификации заявителей, чтобы каждая сторона могла сделать обоснованный выбор. Обратите внимание, что все это нужно было делать заранее, чтобы впоследствии координационный центр мог использовать эту информацию для подбора оптимальных соответствий кандидатов программам ординатуры.

Отчасти согласно этому плану в том виде, в каком его предложили участникам, им должны были объяснять, как ранжированные списки будут обрабатываться для подбора оптимальных паросочетаний. Об этом стоит рассказать подробнее (как о первоначальном, неудачном варианте, так и о более позднем, успешном), поскольку детали являются главными компонентами дизайна рынка. В частности, первый вариант заставлял сомневаться в том, насколько безопасно (а нам известно, что безопасность играет решающую роль в дизайне рынка) для всех участников раскрывать при подаче списков свои истинные предпочтения.

В первоначальном варианте плана студентам предлагалось составить рейтинг отдельных ординаторских программ, в то время как больницы ранжировали студентов кластерами: в первый включались наиболее предпочтительные кандидаты, согласно наличию свободных рабочих мест, во второй входила следующая группа в порядке очередности предпочтений, и так далее. Предложенный алгоритм сначала составлял пары из программ ординатуры и студентов, которые были первыми номерами в списках друг друга (рейтинги 1-1). Потом программы «сочетались» со студентами из второй группы по очереди, если эти выпускники указывали их первыми в своем списке предпочтений (рейтинги 2-1); затем первые номера в списках ординатур объединялись со вторыми выборами студентов (рейтинги 1-2), и так далее (рейтинги 2-2, 3-1, 3-2, 1-3, 2-3...). Очевидно, что преимущество обеспечивалось студентам, поскольку если интересы сторон конфликтовали, первые варианты студентов учитывались прежде предпочтений ординатуры.

Однако сразу после пробного запуска нового плана студенты поняли, что для них отнюдь не безопасно открыто сообщать свои истинные предпочтения координационному центру. Во многом точно так же, как было в случае с системами распределения детей по школам Нью-Йорка и Бостона много десятилетий спустя, молодой врач, указавший в качестве первоочередного предпочтения программу ординатуры, которая не поставила его в своем списке на первое место, мог запросто упустить шанс и не получить место в программе номер два в своем списке (даже если был в рейтинге наиболее предпочтительных для нее кандидатов) [1].

Харди Хендрен, один из студентов, обратил внимание на этот изъян в предлагаемом дизайне рынка. Он завершал обучение в медицинской школе Гарвардского университета в 1952 году, как раз в то время, когда начал работать новый координационный центр. Харди рассказал мне свою историю за обедом в Кембридже в 1998 году, когда он уже вышел на пенсию; до этого он работал главным хирургом Бостонской детской больницы. (Коллеги дали ему прозвище Вряд ли Человек[11], потому что он проводил невероятно сложные хирургические операции. Во время Второй мировой войны, в 1943 году, в возрасте семнадцати лет, Харди Хендрен записался на флот и прошел подготовку в качестве лоцмана, после чего вернулся в колледж и поступил в медицинскую школу. Как вы, наверное, понимаете, молодой человек с таким послужным списком, готовясь искать первую работу на медицинском поприще, не стеснялся открыто говорить о том, что сотрудничество с координационным центром небезопасно для студентов.

А еще Харди был не из тех, кто стал бы подыгрывать бюрократам. Вместе с группой сокурсников-единомышленников он основал Национальный студенческий комитет по подбору соответствий для интернатуры, который организовал мощную оппозицию предложенному чиновниками алгоритму. Комитет рекомендовал заменить алгоритм другим способом обработки списков предпочтений для подбора соответствий; этот способ стал известен под названием Boston Pool Plan. По сути, в 1952 году, когда в программу подбора мест студентам включился координационный центр, применялся именно этот алгоритм. Как показало время, он стал тем же, чем был один из штаммов плесневого грибка пенициллина в лечении бактериальных инфекций, своего рода образцом для улучшения целого ряда более поздних дизайнов рынков, в том числе самого медицинского рынка соответствия, в коррекции которого я принимал участие в 1995 году.

Тогда же, в далеком 1952 году, альтернативный координационный центр успешно работал, применяя машины для сортировки перфокарт — ведь вычислительные машины в те времена были большой редкостью. Почему я говорю «успешно»? Ну, во-первых, в 1952 году в работе координационного центра приняло участие много студентов и программ ординатуры, подавших свои рейтинги, после чего было подписано множество контрактов, предложенных центром. Я говорю «предложенных», потому что в те дни все делалось добровольно. Никого не обязывали подавать в центр свой список предпочтений, и никто из тех, кто это сделал, не был обязан непременно принимать вариант назначения, подобранный координационным центром. Тем не менее программа The Match (так ее назвали) довольно скоро стала установленным институтом сферы медицинских услуг. На протяжении многих лет она пользовалась большой популярностью среди врачей и не сталкивалась с какими-либо существенными трудностями — в отличие от тех постоянных и весьма серьезных потрясений, которые переживала отрасль до появления централизованного информационно-координационного центра.

Изучив опыт этого и других успешных координационных центров, работающих на рынках труда, я раскрыл один из секретов их успеха. Дело было в том, что они давали устойчивые паросочетания и абсолютно все врачи и все программы ординатуры предпочитали варианты, подобранные центром.

Предлагаемое распределение по парам считается неустойчивым, если хотя бы один кандидат и работодатель не сочетаются друг с другом, но предпочли бы обратное; такая неудовлетворенная пара называется блокирующей. Паросочетание называется неустойчивым, если находится хоть одна блокирующая пара, представители которой могут нарушить предлагаемое распределение, если предпочтут объединиться друг с другом или в одностороннем порядке разорвать отношения в своей паре. При устойчивом паросочетании, как при подборе соответствий координационным центром на рынке труда молодых врачей в 1952 году, таких блокирующих пар не было.

Наверняка вы понимаете, почему координационный центр, неспособный выдавать устойчивые соответствия, непременно столкнется с трудностями, если попытается обеспечить добровольное согласие участников на предлагаемые им варианты пар. Предположим, пара кандидат и работодатель не сочетаются, но предпочитают друг друга, а не то, что им предлагает центр. Иными словами, они представляют собой блокирующую пару. Например, координационный центр предлагает в пару кандидату работодателя, указанного в его списке предпочтений третьим номером, а один из двух более предпочтительных для этого кандидата работодателей предпочитает его человеку, предложенному центром. Этому кандидату достаточно сделать два телефонных звонка — двум работодателям, с которыми ему больше всего хотелось бы составить паросочетание, — чтобы определить, что он стал частью блокирующей пары. И у работодателя, который предпочитает этого кандидата, будет причина по меньшей мере частично проигнорировать вариант, предложенный координационным центром, и сделать одно из своих предложений понравившемуся ему молодому врачу.

Если такое случается довольно часто, то в последующие годы работодатель может не подать в координационный центр сведения о некоторых, а то и обо всех вакантных рабочих местах, зная, что, действуя вне системы, он получает возможность нанять более подходящих сотрудников. (Вы, конечно, помните, что именно так происходило в Нью-Йорке: директора городских школ скрывали информацию о свободных местах при старом подходе к распределению детей в учебные заведения.) В конечном счете, если алгоритм выдает неустойчивые результаты, непременно появятся как кандидаты, так и программы ординатуры, которые предпочтут выбрать в пару друг друга, а не принять предложение центра. И это заставляет недовольные блокирующие пары пытаться обыграть систему.

Глядя на ситуацию с такой точки зрения, мы видим, что от любого высококонкурентного рынка, где каждый волен активно и энергично преследовать собственные цели, следует ожидать именно устойчивого результата. Что может остановить блокирующую пару — компанию и работника, желающих «сочетаться» друг с другом? Если ничего, то следует ожидать, что рынок не даст устойчивого результата, поскольку блокирующая пара не согласится на предложенный вариант. Но, как мы узнали из предыдущих глав, существует множество факторов, которые не позволят такой паре соединиться, например: недостаточная плотность или перенасыщенность рынка, а также высокий риск.

Конечно, пока это лишь теория. Однако утверждение, что устойчивые координационные центры работают лучше неустойчивых, подтверждается весьма убедительными доказательствами. Так, например, я обнаружил, что в 1960-х годах, когда британские рынки распределения молодых врачей в интернатуры страдали от чрезмерно ранних назначений специалистов в больницы, каждый регион, подведомственный Национальной службе здравоохранения Великобритании, создал собственный централизованный координационный центр. Некоторые из них использовали алгоритмы, очень похожие на первоначально предложенные американским выпускникам медицинских вузов, а этот способ, как вы помните, был отвергнут как небезопасный для студентов. Так вот, выдававшие неустойчивые результаты британские координационные центры постигла неудача; после того как многие недовольные предложенными соответствиями кандидаты и больницы (блокирующие пары) научились обходить их, услугами центров никто не хотел пользоваться. А вот британские координационные центры [2], выдававшие устойчивые паросочетания, процветали и продолжали работать.

Следует сказать, в далеком 1952 году экономисты всего этого еще не знали, поэтому можно только восхищаться проницательностью Харди Хендрена и достижениями его комитета. Само понятие устойчивости распределения по парам было четко сформулировано только десять лет спустя, в 1962 году, в статье Дэвида Гейла и Ллойда Шепли под интригующим названием «Прием в колледжи и проблема устойчивости браков» [3]. Авторы статьи ничего не знали о программе The Match, но сформулировали алгоритм подбора устойчивых паросочетаний, который, как я обнаружил позже, был эквивалентен тому, который использовали врачи для координации рынка труда в 1952 году. Гейл и Шепли назвали свою версию алгоритмом отложенного согласия; со временем он стал самым важным «лекарством» для исцеления давших сбой рынков соответствия — хотя бы потому, что они признали, что данный алгоритм всегда выдает устойчивые соответствия, по крайней мере для рынков без многочисленных осложнений, например для семейных пар, ищущих два рабочих места в одном городе. (Впрочем, я забегаю вперед.)

Ллойд Шепли был одним из основателей теории игр. Он написал много трудов, заложивших фундамент для целой новой области исследований, но именно за упомянутую выше статью в 2012 году ученому присудили Нобелевскую премию в области экономики. Дэвид Гейл, если бы он был к этому моменту жив, несомненно, разделил бы эту премию с Ллойдом и со мной. Гейл и Шепли открыли алгоритм отложенного согласия не первыми, но они были последними, кто это сделал: больше мы не выпустим это открытие из рук.

Вот как работает этот алгоритм. Я буду описывать его так, как будто кандидаты и работодатели предпринимают определенные действия, но имейте в виду, что их единственное реальное действие заключается в предоставлении ими своих предпочтений (этап 0). Все происходящее после этого (этап 1 и далее) происходит в компьютере без каких-либо задержек на принятие решений и донесение их до других сторон.

- Этап 0. Кандидаты и работодатели в конфиденциальном порядке подают ранжированные списки своих предпочтений в координационный центр.

- Этап 1. Каждый работодатель предлагает работу наиболее предпочтительным для него кандидатам, заполняя все имеющиеся вакансии. Каждый соискатель рассматривает полученные им предложения, выбирает наилучшее, по его мнению (то, которое значится первым в его списке), и отвергает все остальные (в том числе те, которые изначально были расценены им как неприемлемые и, следовательно, даже не были включены в его рейтинг).

- Этап…

- Этап n. Каждый работодатель, предложение которого было отвергнуто на предыдущем этапе, предлагает эту же работу следующему по списку кандидату, если он еще свободен. Каждый кандидат рассматривает это предложение в совокупности с остальными и принимает наиболее предпочтительное, по его мнению (с самым высоким рейтингом), отвергая остальные, включая и то, которое раньше, возможно, было им предварительно принято, но теперь не является, с его точки зрения, наилучшим из всех полученных предложений. (Обратите внимание, что кандидаты не учитывают, на каком этапе действия алгоритма получено предложение; они только оценивают, предпочтительно ли оно для них по сравнению с другими полученными предложениями).

- Финал наступает, когда не остается ни одного отвергнутого предложения и ни один работодатель не намерен выдвигать дополнительные. К этому моменту все кандидаты и работодатели (наконец-то) разбиваются на пары; каждый соискатель принимает то предложение, которое он предварительно принял последним. Таким образом, принятие решения откладывается; оно принимается в самом конце, когда становится очевидно, что новых предложений не предвидится.

Гейл и Шепли доказали поразительную вещь: применительно к предпочтениям работодателей и кандидатов на вакантные должности окончательное паросочетание всегда устойчиво, каковы бы ни были предпочтения. Иными словами, в конце алгоритма каждый соискатель принимает предложение, которое он не отверг (и все кандидаты, не получившие ни одного предложения, не находят себе пары, как и все предложения, которые никем не были приняты), а все подобранные в результате соответствия устойчивы. Нет ни одной блокирующей пары; это означает, что не осталось ни одного претендента на должность и ни одного нанимателя, которые хотели бы образовать друг с другом пару, но этого не случилось.

Откуда нам это известно? (Приготовьтесь выслушать подкрепленные математикой аргументы — настолько простые, что они не требуют применения формул и уравнений. Все основано на логическом мышлении. Кстати, именно эта аргументация помогла нам получить Нобелевскую премию.)

Предположим, некий кандидат, назовем его доктором Ароусмитом (А), и некий работодатель, скажем программа ординатуры со специализацией в области педиатрии Массачусетской больницы общего профиля (М), не сочетаются друг с другом. Откуда нам известно, что они оба не желали бы образовать пару?

Важный момент здесь — слово «оба». Возможно, А, которого объединили в пару с программой ординатуры, скажем, Раунсфилдской клиники (Р), предпочел бы работать в М (в своем рейтинге он поставил М перед P). Но в данном случае однозначно получается, что М не предложила ему работу в рамках действия нашего алгоритма, потому что, сделай она это, А отверг бы предложение Р, а он этого, очевидно, не сделал, потому что в итоге составил пару именно с Р. Почему же М не предложила ему работу? Дело в том, что эта ординатура заполнила все имевшиеся у нее вакантные должности кандидатами, которым сделала предложение еще до того, как получила возможность предложить работу А. Иными словами, М заполнила все рабочие места специалистами, которых она считала лучше А. Следовательно, хотя А предпочел бы оказаться в паре с М, эта больница явно не намерена отвечать ему любезностью за любезность. (Вот такой простой аргумент, но он основан на чистой математике и позволяет нам понять не самые очевидные истины [4].)

В ходе этой простой аргументации мы с вами довольно точно воспроизвели потрясающие наблюдения Гейла и Шепли. Мы показали, что в случае с каждым врачом, который предпочел бы быть включенным в другую программу, а не в ту, с которой его связал алгоритм распределения, наиболее желанная для него программа не отвечает ему взаимностью. (Точно так мы могли бы доказать, что фаворит ординатуры, предпочитающей другого претендента тому, которого ей выбрали, явно не готов платить ей той же монетой.) Оба этих факта демонстрируют устойчивость данного распределения, поскольку в нем отсутствуют блокирующие пары.

В 2012 году ряд этих простых, но важных идей, включающий модель устойчивого соответствия, алгоритм отложенного согласия и доказательство того, что он выдает устойчивые соответствия для любых предпочтений, был принят в Стокгольме под звуки фанфар — в буквальном смысле [5], то есть под звуки труб и барабанную дробь.

Программа Match добилась успеха, потому что помогла решить проблемы, из-за которых предыдущие способы организации рынка потерпели фиаско. Она оказалась приемлемой и удобной для студентов и больниц, потому что участникам рынка распределения стоило немного подождать, чтобы подобрать для себя лучшее соответствие. Благодаря этому рынок стал плотным, а анрейвелинг прекратился. Кроме того, действие программы не вело к перенасыщенности рынка, при котором необходимо принимать решения заранее. Она обеспечивала рынок процессом быстрой оценки результатов всех этих решений [6]. А еще благодаря ей будущие врачи могли без опаски раскрывать свои истинные предпочтения, но об этом я расскажу подробнее в следующей главе.

Супружеские пары

Программа Match весьма эффективно работала на протяжении многих десятилетий. Проблемы начались только тогда, когда в высшие медицинские учебные заведения стали массово поступать женщины.

Студенты-медики, как известно, люди очень занятые, но на одно дело они все же находили время в своем чрезвычайно плотном учебном расписании. Я имею в виду ухаживание за однокурсницами. Начиная с 1970-х годов в базе данных Match появилось некоторое количество семейных пар, которые искали уже не одно место в интернатуре, а два, причем достаточно близко друг к другу, чтобы можно было продолжать жить вместе. Так появилась совершенно новая проблема при подборе паросочетаний, поскольку такие пары нередко отклоняли предложения Match. Довольно скоро некоторые из них вообще отказались от участия в программе. Они стали обращаться непосредственно в больницы, которые могли их взять на работу.

Иногда молодые супруги-врачи находили медицинские учреждения, желавшие нанять их, а не тех, кого для них подбирал алгоритм. Даже при очень незначительном количестве таких пар, которые получали свои первые рабочие места вне распределения Match, довольно скоро возник волновой эффект. Он привел к тому, что долгое время весьма успешная система начала намного хуже обслуживать и холостых студентов (потому что теперь они порой сталкивались с тем, что подобранная для них алгоритмом больница отказывала им в рабочем месте), и программы ординатуры (которые стали замечать, что хороших кандидатов можно заполучить до или после подбора паросочетаний с применением Match).

Администраторы, ответственные за распределение, попытались откорректировать дизайн рынка так, чтобы он лучше учитывал потребности молодых семей, состоящих из двух врачей. В 1970-х годах эти усилия привели к тому, что сначала каждый член такой семейной пары должен был получить официальное подтверждение декана своего медицинского вуза о том, что он действительно находится в «законном браке» с другим студентом медицинского факультета, а затем один из супругов назначался ведущим членом пары. Далее каждый член молодой семьи мог представить свой список предпочтений относительно будущего места работы, как будто они распределялись по отдельности; но ведущий член включался в алгоритм Match первым. После того как его назначали в ту или иную больницу, список предпочтений второго члена семьи редактировали, оставляя в нем только места в больницах и клиниках того же города.

Но даже после внесения корректировок молодые медики, получавшие работу в одном городе, не всегда шли работать туда, куда их направляли. Нередко они снимали трубку телефона и искали более интересное место, причем часто весьма успешно. Почему так происходило? С моей точки зрения, это явление служит яркой иллюстрацией того, что я лично называю железным законом брака, который гласит: человек может быть счастлив лишь в той мере, в какой счастлива его вторая половина.

Какое это имеет отношение к нашему случаю? Предположим, некая молодая семейная пара получает два рабочих места в Бостоне, но первое хорошее, а второе не очень. Значит, в согласии с «железным законом брака» этим людям стоит взять телефон и постараться найти две хорошие работы в другом городе.

Если бы Match по-прежнему выдавала устойчивые соответствия, этим молодым врачам вряд ли удавалось бы найти более предпочтительную работу в больницах, которые, в свою очередь, тоже предпочитали их другим кандидатам. Однако они ее находили, и это говорит о том, как сильно изменился рынок распределения врачей после того, как у семейных пар возникла необходимость искать работу вместе. Устойчивость программы Match давала гарантированный результат, что врач и рабочее место, не подходящие друг другу, и правда не предпочли бы оказаться в паре, но обеспечить такой же результат для двух врачей и двух больниц, если двое людей состояли в браке, она уже не могла. Объяснялось это «железным законом брака»: семейные пары не похожи на двух кандидатов, ищущих работу независимо друг от друга; каждый супруг заботится о хорошей работе не только для себя самого, но и для своего партнера.

Оказывается, информационно-координационный центр просто неспособен обеспечить такой же устойчивый результат, если в процессе подбора соответствий участвуют сразу двое людей и два рабочих места; единственный способ сделать это — позволить супругам высказывать свои предпочтения для пар рабочих мест. Но на деле выполнить это еще сложнее, чем кажется на первый взгляд. Когда я впервые исследовал этот рынок в 1980-х годах, помимо всего прочего я продемонстрировал, что, даже если позволить семейным парам указывать свои предпочтения для пар рабочих мест, для некоторых из них не найдется устойчивых соответствий, потому что их просто не существует. Я показал это с помощью контрпримера [7], в котором ни одно соответствие кандидат-работодатель не является устойчивым.

Со временем всем стало ясно, что проблема дизайна данного рынка, обусловленная наличием на нем семейных пар, намного серьезнее, чем проблема простого рынка 1950-х или простой модели, которой занимались Гейл и Шепли в 1962 году. И по мере неуклонного роста доли женщин — выпускниц медицинских вузов эта проблема усугублялась. (Сегодня 50 процентов будущих врачей в США — женщины.) Возможно, поэтому я до сих пор отлично помню, как однажды в 1995 году в моем кабинете зазвонил телефон. В тот день я ответил на звонок, резко изменивший мою карьеру.

Звонил Боб Беран, исполнительный директор Национальной программы распределения по ординатурам; так к тому времени стала называться Match. В те времена эта система по ряду причин переживала настоящий кризис, вызванный, впрочем, не только трудностями с распределением супружеских пар молодых врачей. Беран спросил, не соглашусь ли я заняться изменением ее дизайна.

Когда я осознал суть просьбы, в моей голове немедленно возник вопрос: а почему я? На самом деле я понимал, почему Боб позвонил именно мне, ведь я изучал Match и устойчивые паросочетания. К тому же именно я продемонстрировал, что устойчивость чрезвычайно важна для успеха работы любого информационно-координационного центра. В 1990 году мы вместе с Марилдой Сотомайор даже написали весьма благосклонно встреченную общественностью книгу о подборе паросочетаний [8]. Однако мне было отлично известно, что единственное, что в нашей книге имело непосредственное отношение к изменению дизайна Match, — это контрпримеры, подобные примеру с семейными парами. Последний четко показывал, что при их участии подбор паросочетаний становится весьма сложной задачей. Я также знал, что простые математические выводы для несложных рынков, таких, о каких писали Гейл и Шепли, далеко не всегда бывают верны, если на рынке появляются семейные пары. Иными словами, принимая предложение Боба, я ступал на совершенно неизведанную территорию.

Вот почему я говорю, что этот звонок изменил всю мою дальнейшую карьеру. Пока я не согласился поработать над дизайном программы Match, моя деятельность была в основном теоретической. И как теоретику мне было достаточно просто указать на факт того, что задача подбора паросочетаний при участии в процессе семейных пар многократно усложняется. Теперь же эта чрезвычайно сложная задача становилась моей.

В тот год в программе Match участвовало около тысячи человек, составляющих пары (около пятисот пар — сегодня их почти в два раза больше). Мне предстояло найти элегантный способ, позволяющий подобрать для них пары подходящих рабочих мест; при этом остальные выпускники медицинских вузов и прочие кандидаты тоже должны были получить в больницах и клиниках желаемую работу. Следовательно, теперь я был не просто ученым-теоретиком, которому достаточно просто понять, что работает, а что нет. Мне надо было снова стать инженером [9], специалистом по разработке дизайна рынка, и разработать практический способ для повышения его реальной эффективности и результативности.

Насколько я помню, принимая предложение Боба, я поставил одно-единственное, но очень важное условие: я хотел работать вместе с Эллиоттом Перансоном. Этот замечательный самоучка, отличный специалист по практическому дизайну рынка, в течение многих лет оказывал Match техническую поддержку. Эллиотт в большей или меньшей степени занимался этой проблемой с тех пор, как пришел работать в одну консалтинговую фирму, заключившую с Match договор о сотрудничестве. (Через несколько лет после окончания первого контракта Перансон основал собственную компанию, которая помогла организовать координационные центры на многих других рынках труда.)

Много лет Эллиотт корректировал правила Match по мере возникновения новых проблем и изменения структуры медицинского образования. Мне было известно, что он отлично знает, какие из прошлых попыток принесли желаемые результаты, а какие нет. По сути, именно Эллиотт Перансон помог Match уйти от первоначальной методики сортировки перфокарт и начать использовать компьютеризированный процесс.

В нашем проекте Эллиотт сыграл роль, которая, как я скоро осознал, чрезвычайно важна при разработке успешного дизайна сложного рынка: он стал для меня своего рода проводником-экспертом. Приступая к решению проблем нового рынка, я, будучи экономистом, подхожу к делу как специалист широкого профиля, подобно опытному альпинисту, приближающемуся к непокоренной вершине горы. Даже если я уже изучал этот рынок теоретически, некоторые его детали мне неизвестны, однако их непременно нужно узнать, потому что, как уже не раз говорилось, детали в дизайне рынка очень важны. Я уже рассказывал в главе 3, как Фрэнк Дельмонико и Майкл Риз стали нашими советчиками, а потом и поборниками и защитниками, при разработке дизайна рынка обмена донорскими почками. Но это было позже; моим первым партнером в этом деле был Эллиотт Перансон [10].

В течение следующего года мы с Эллиоттом общими усилиями не только выяснили, как находить соответствия для одиночных кандидатов-врачей и супружеских пар, но и предложили способ подбора ряда других «вариаций паросочетаний», которые недостаточно корректно обрабатывались алгоритмом отложенного согласия в его простейшей форме. (Например, некоторые молодые неженатые врачи тоже хотели найти два рабочих места для подготовки по разным медицинским специализациям, а некоторые больницы нуждались в большей гибкости, чтобы иметь возможность обмениваться ординаторами в рамках разных программ ординатуры.) Нашей главной задачей было обеспечить устойчивые соответствия во всех возможных случаях. А еще мы знали, что любой приемлемый алгоритм, способный эффективно подбирать рабочие места для семейных пар, не будет точно таким же, как алгоритм отложенного принятия; он должен, помимо всего прочего, отслеживать и выявлять среди супружеских пар блокирующие пары и исправлять ситуацию.

В итоге нами был разработан комбинированный алгоритм, который со временем назвали алгоритмом Рота–Перансона [11]. Сначала он находит предварительные сочетания пар врачей и программ ординатуры, используя алгоритм отложенного согласия, который выдает результат, содержащий определенное количество блокирующих пар, а затем по очереди пытается устранить каждую из этих проблем.

По причинам, к объяснению которых я вернусь чуть позже, когда буду рассказывать о координационных центрах, распределяющих детей в школы, мы с Эллиоттом перевернули только что описанный алгоритм отложенного согласия с ног на голову. Теперь молодые специалисты подавали заявление о приеме на работу, начиная с того рабочего места, которое считали наиболее предпочтительным, вместо того чтобы следовать процедуре, в рамках которой больницы предлагали работу кандидатам, начиная с тех, кого они считали наиболее предпочтительными.

Нам было известно, что, несмотря на все изменения алгоритмов, мы не сможем получить стабильный конечный результат, если такового не может быть в принципе. Но, к своему великому удивлению, просмотрев собранные в итоге данные, обнаружили, что найти устойчивое соответствие удается практически всегда — причем даже при наличии на рынке семейных пар, которые теперь подавали списки с рейтингами пар рабочих мест в порядке очередности предпочтений, установленных обоими врачами.

Сегодня десятки координационных центров, работающих на самых разных рынках труда, пользуются нашим алгоритмом, помогая семейным парам подыскивать подходящую работу, и практически всегда получают устойчивый конечный результат. И, как оказалось, это был классический случай, когда изобретение предшествовало научному пониманию проблемы. Фактически, только недавно мои коллеги Фухито Кодзима, Параг Патак, Итаи Ашлаги и другие смогли объяснить с научной точки зрения, почему на крупных рынках с относительно небольшим количеством семейных пар в подавляющем большинстве случаев можно рассчитывать на устойчивые паросочетания [12].

Программа Match оказалась способной помочь сотням тысяч молодых врачей, в том числе десяткам тысяч супружеских пар, найти работу в тысячах ординаторских программ. Это говорит о том, что гибкость рынков является эффективным инструментом координации сложных человеческих проектов и начинаний. Когда условия медицинского образования и занятости стали меняться и рабочая сила на этом рынке начала включать все больше семейных пар, мы смогли адаптировать основной дизайн Match, благодаря чему люди и сегодня с готовностью участвуют в этой программе.

Однако, следует отметить, те же самые факторы, которые делают рынки достаточно привлекательными для добровольного участия в их деятельности, одновременно ограничивают возможности.

Централизованные рынки в сравнении с централизованным планированием

Когда я взялся за работу по изменению дизайна Match, некоторые администраторы рынка труда молодых врачей надеялись, что я предложу им нечто вроде системы централизованного планирования. В частности, одной из главных проблем американского здравоохранения считается то, что сельским больницам бывает трудно заполучить молодых интернов и ординаторов, поскольку те предпочитают работать в крупных городских клиниках, где можно пройти всестороннюю профессиональную подготовку, лечить больных с самыми разными недугами и использовать для этого самые современные средства диагностики и лечения. В те времена мне довольно часто приходилось слышать вопрос: могу ли я изменить Match так, чтобы эта программа направляла больше молодых врачей в сельские больницы, которые традиционно не могут заполнить все свои вакансии?

Надо сказать, задолго до приглашения поработать над дизайном Match я доказал теорему под названием «Теорема сельских больниц» [13] и обнаружил, что ответ на этот вопрос будет отрицательным. Дело в том, что, если больница не заполняет все свои вакансии с определенным устойчивым конечным результатом, она получает ровно столько же врачей и при каждом новом цикле. Значит, до тех пор пока Match функционировала как конкурентный рынок, на котором выпускники медицинских школ и программы ординатуры могли добровольно объединяться в пары (при обоюдном желании, конечно) — то есть до тех пор пока Match выдавала устойчивый конечный результат, — мы не могли направлять в сельские больницы больше врачей, чем соглашалось туда ехать. В противном случае там оказался бы врач, который составлял бы блокирующую пару с другой, действительно предпочитаемой им больницей, и чтобы удержать его, потребовалось бы нечто более весомое, чем рынок.

Обратите внимание, что ординаторам платят зарплату, и ее размер, несомненно, является одним из факторов, определяющих желанность рабочих мест, который, к тому же, напрямую влияет на предпочтения молодых врачей. Но заработная плата играет не самую большую роль, так как первая работа, как известно, имеет огромное значение для будущей карьеры врача. Этим, в частности, объясняется, почему сельские больницы неспособны привлечь ординаторов даже большой зарплатой. Кроме того, нередко больнице бывает выгоднее пригласить более опытных специалистов, карьера которых уже стала формироваться. Даже если этим сотрудникам придется платить больше, чем ординаторам, у них больше опыта и они не нуждаются в постоянном и пристальном контроле со стороны старших коллег и не ожидают, что их вознаграждение частично будет включать образование в самых разных областях медицины.

Образование

Раз уж мы заговорили об образовании, скажу, что в следующей главе мы обсудим разработку дизайна систем распределения детей в общеобразовательные школы таким образом, чтобы они в итоге посещали учебные заведения, предпочтительные для них и их родителей. Мы с коллегами помогали создавать компьютеризированные координационные центры, основанные на алгоритме отложенного согласия, и для решения этой задачи. Я опишу, как мы добились того, чтобы люди без страха говорили о своих истинных предпочтениях относительно школ, в которые им хотелось бы отправить своих детей. Этот рассказ, кстати, станет логическим завершением объяснения успеха Match на рынке труда медицинских работников, поскольку данная программа не только создает плотный рынок и предотвращает его перенасыщенность, но и позволяет врачам, не опасаясь последствий, указывать свои истинные пожелания по поводу наиболее желательных мест работы.

Государственные общеобразовательные школы представляют собой рынок соответствия, на котором цена не играет никакой роли в принятии решений о распределении детей в учебные заведения. Это одно из условий, которыми государственные школы отличаются от частных: родителям не позволяется конкурировать за места в них предложением большей платы, а самим школам запрещено конкурировать с другими государственными школами за перспективных учеников с помощью скидок на оплату образования (поскольку в этих школах дети учатся бесплатно). Однако мы можем привнести в выбор школ некоторые выгоды и преимущества рынков, позволив предпочтениям родителей играть в нем определенную роль — точно так же, как предпочтения выпускников медицинских школ и программ ординатуры стимулируют рынок новоиспеченных врачей.

Сделать этот процесс эффективным и результативным жизненно важно. Демократические государства, в которых среднее образование бесплатное и обязательное, несут огромную коллективную ответственность за то, чтобы маленькие граждане получали хорошее образование. Это действительно трудная задача; последствия как успехов, так и неудач системы образования сохраняются на протяжении целых поколений. Предоставление родителям реального права голоса при выборе школы, которую будет посещать их ребенок, является лишь частью усилий, направленных на подбор оптимальных соответствий для детей с самыми разными потребностями и распределение их в доступные школы с учетом их сильных сторон. Если рынок соответствия для ординаторов помогает молодым врачам перейти на один из самых важных этапов их карьеры, то рынки выбора школ оказывают огромное влияние на будущее каждого ребенка.

Глава 9

ОПЯТЬ В ШКОЛУ

По сути, звонок из Департамента образования Нью-Йорка в 2003 году во многом был отголоском другого звонка, 1995 года, во время которого меня попросили поработать над изменением дизайна программы Match. Вообще-то именно успех этого проекта заставил Джереми Лэка вспомнить обо мне, когда ему поручили исправить ситуацию с неэффективным распределением учеников в нью-йоркских школах. И надо сказать, интуиция его не подвела: сегодня школьники Нью-Йорка наслаждаются (или терпят?) этим процессом, который базируется на тех же общих принципах, что и Match, используемая на рынке труда выпускников медицинских школ.

Вспомните, какие трудности преследовали Нью-Йорк, когда мы с Парагом Патаком и Атилой Абдулкадироглы занялись этим рынком (мы обсуждали их в главе 6). Это была чрезвычайно перегруженная «бумажная» система, в которой обмен информацией осуществлялся через обычную (очень медленную) почту. Кроме того, участники рынка считали небезопасным открыто сообщать о своих истинных предпочтениях, поскольку некоторые школы принимали только тех, кто указал их первым номером в своем рейтинге, а директора нередко утаивали наличие мест, не подавая в систему полных сведений, чтобы потом взять тех, кого им хотелось, а не кого выбрала система. В результате многие родители устраивали детей в школы в обход официального распределения. Все эти недостатки привели к появлению своеобразного черного рынка, что явно указывало на сбой. Но наиболее остро стояла проблема наличия огромной группы из тридцати тысяч учащихся, которые не получали места ни в одной выбранной ими школе; их в последнюю минуту, перед самым учебным годом, распределяла администрация городского департамента образования.

Как экономисты мы понимали, что, прежде чем давать какие-либо рекомендации по поводу исправления ситуации, нам предстоит многое узнать об общеобразовательных школах города и их учениках. Обнаруженные нами вскоре проблемы полностью подтверждали услышанное раньше: многие школы были переполнены, из-за чего возникла серьезная конкуренция в борьбе за наиболее востребованные места. В целом же количество выбирающих школы учеников и мест в них было примерно одинаковым.

Почему же в таком случае целых 30 тысяч детей не получали предложений ни от одной школы из составленного ими списка? Одной из причин этого было то, что 17 тысяч ребят принимали сразу в нескольких школах и им требовалось время, чтобы сделать выбор и сообщить о нем в департамент. Такие множественные предложения стопорили систему и приводили к ее перенасыщенности, поэтому первым делом необходимо было сделать так, чтобы каждый ребенок получал только одно предложение.

Прежде чем рекомендовать эту меру, мы решили разобраться, почему в действующей системе некоторые дети получают предложения не от одной, а сразу от нескольких школ. (Нам очень не хотелось «прославиться» как группа экономистов, которые окончательно вытеснили из государственных школ Нью-Йорка детей из семей среднего класса.) В ходе исследования обнаружилось, что большинство учащихся, которых принимали более чем в одну школу, в итоге выбирали ту, которая стояла в списке их предпочтений первой. На этом основании мы сделали вывод, что эти ребята не слишком огорчатся, если получат только одно предложение — от школы, в которой они сами больше всего хотят учиться. А между тем это простое нововведение высвободит места для других детей.

Кроме того, мы пришли к выводу, что если бы новая система позволяла всем учащимся и их родителям не заниматься выработкой стратегий, а без опасений перечислять свои настоящие пожелания, это принесло бы пользу даже тем школьникам, которые при старой системе получали сразу несколько предложений. В таком случае они могли бы включать в свой список те школы, на зачисление в которые их шансы невелики, не лишаясь при этом возможности быть принятыми в другие школы, которые им тоже нравятся, скажем в упомянутую выше Эвиэйшн-скул.

И наконец, новая система была бы эффективной лишь при условии, что будет поощрять директоров школ подавать сведения обо всех имеющихся свободных местах, а не оставлять некоторую часть про запас. Скрывая от системы места, директора получали возможность принимать тех, кто им больше нравился, а не тех, на кого пал выбор централизованного распределения. Следовательно, в идеале новая система должна была гарантировать руководителям школ, что дети, которые придут к ним после централизованного распределения, понравятся им не меньше тех, для которых они раньше придерживали места.

На основании всех этих выводов мы в итоге предложили создать компьютеризированный информационно-координационный центр, работающий на базе алгоритма отложенного согласия — того же самого, что лежал в основе успеха программы Match [1]. По нашему мнению, он доказал свою эффективность и вполне пригоден для решения проблем города Нью-Йорка, особенно если применять его в комбинации с подходом, при котором учащиеся подают заявления о приеме в школы, а не наоборот.

Согласно требованиям нового координационного центра ученики подают списки предпочитаемых ими школ, а школы составляют рейтинги детей (но теперь не видя списков, составленных школьниками). Первый этап нового алгоритма выбора школ начинается с того, что учащиеся подают заявления о зачислении в школы, занимающие первое место в списке их предпочтений. Школы принимают заявления только от кандидатов с самым высоким рейтингом и сразу отказывают заявителям, для которых у них не хватает мест. Отвергнутые ребята подают заявления в школы номер два, три и так далее согласно своим предпочтениям; а школы на каждом этапе принимают заявления у тех, кто возглавляет их списки кандидатов — разумеется, столько, на сколько у них хватает мест. Окончательное же решение о приеме откладывается до того момента, когда никто из детей не получает отказа; тогда все школы зачисляют тех, у кого они приняли заявления.

А теперь сравним старую систему распределения с новой. Представим себе двух вымышленных братьев, Амоса и Зака. Амос подавал заявление о приеме в среднюю школу в 2003 году, в последний год работы прежней системы, в Зак — в 2004-м, сразу после введения новой. Амосу больше всего хотелось учиться в селективной[12] средней школе Таунсенд-Харрис в Квинсе, которая по старой системе рассматривала только тех кандидатов, которые поставили ее первым пунктом в своем рейтинге. На втором месте в списке мальчика стояла еще одна селективная школа, Бикон-скул на Манхэттене, расположенная недалеко от компании, где работает его мама. Эта школа также рассматривала кандидатуры только тех учеников, которые сочли ее наиболее предпочтительной. Третьим по очередности вариантом Амоса была школа Кардосо, которая находилась недалеко от его дома в Квинсе, а четвертым — Форест-Хиллз, тоже в Квинсе. Амос понимал, что, подав заявление и в Таунсенд-Харрис, и в Бикон, он автоматически лишается одного из этих шансов, поскольку школа, которую он запишет в списке второй, даже не станет рассматривать его кандидатуру. Поэтому он включил в перечень школу Таунсенд-Харрис первым пунктом, Кардосо вторым, а Форест-Хиллз третьим. В первую он чуть-чуть не прошел, и в итоге оказался в Кардосо, школе своего третьего выбора, которой присвоил в рейтинге второй номер. Оценки в предыдущих классах у Амоса были хорошие, поэтому ему хотя бы не пришлось волноваться и мучиться неопределенностью все лето, ожидая распределения департамента образования перед самым учебным годом.

Зак, подававший заявление на следующий год, уже при новой системе, знал, что школам не будет известно, как он расставил их в своем рейтинге, и, значит, они не смогут «наказать» его за то, что он не выбрал их в первую очередь. Поэтому мальчик перечислил школы в истинном порядке своих предпочтений, который был таким же, как и у старшего брата: Таунсенд-Харрис, Бикон, Кардосо и Форест-Хиллз. (Чтобы гарантировать, что он не останется после распределения без места, Зак на всякий случай включил в список еще несколько школ, но, поскольку он тоже учился хорошо, особых причин для беспокойства у него не было.) На этот раз популярная Таунсенд-Харрис снова получила больше заявлений, чем в ней было свободных мест, и Зак, как и его брат Амос, в эту школу не попал. Но на следующем этапе новый алгоритм автоматически распределил его в Бикон.

Эта школа тоже считалась очень популярной; при старой системе она получала около 1300 заявлений на 150 свободных мест, поэтому на первом этапе действия алгоритма отложенного согласия сразу же отвергала всех кроме 150 наилучших кандидатов. Но поскольку теперь принятие решения откладывалось, Бикон пока не зачисляла детей, подававших заявление на первом этапе. Таким образом, получив на втором этапе заявление Зака, школа сравнила его с теми полутора сотнями школьников, чьи заявления были приняты на этапе номер один, и со всеми теми, кто подавал заявления на этапе номер два, а затем составила общий рейтинг всех кандидатов и приняла полторы сотни лучших из этой новой группы.

Заку не отказали ни на втором, ни на последующих этапах. И когда действие алгоритма закончилось, мальчика зачислили в престижную Бикон. В отличие от своего брата, он получил возможность спокойно перечислить свои истинные предпочтения, указав эту школу второй. И это не помешало ему быть принятым в Бикон после того, как ему не хватило места в Таунсенд-Харрис.

Если учащиеся могут включить в список любое количество вариантов, алгоритм отложенного согласия позволяет им без опаски перечислить школы согласно своим истинным предпочтениям, и при этом они не лишатся места только потому, что кто-то подал заявление раньше и оно раньше было обработано алгоритмом. Этот подход работает потому, что, даже если ученик не попадает в первую в порядке выстроенной им очередности школу, он имеет столько же шансов быть принятым в школу под номером два в списке, как если бы она его возглавляла.

То же самое относится ко всем вариантам выбора; учащийся, которого не зачислили в первые семь школ из его списка, имеет столько же шансов попасть в восьмую, как будто он поставил ее на первое место в своем рейтинге. А если школьники могут включать список любое количество школ, их наилучшей стратегией будет одновременно самая простая — перечислить школы в порядке своих истинных предпочтений. По этой причине мы с Эллиоттом Перансоном в свое время перевернули с ног на голову алгоритм Match — чтобы студенты-медики подавали заявления о приеме на работу в больницы, а программы ординатуры принимали либо не принимали их заявления, а не наоборот. Благодаря этому студентам гарантировалась полная безопасность при раскрытии координационному центру своих настоящих предпочтений. (Кстати, на самом деле программы ординатуры, как и школы, тоже могут без опасения объявлять о своих пожеланиях. Но это уже совсем другая история, которая, согласно математической логике, обусловлена тем, что при любом устойчивом соответствии большинство людей оказываются в одной и той же паре.)

Надо сказать, что при выборе школ тот факт, что алгоритм отложенного согласия дает устойчивый конечный результат (при котором нет ни одной блокирующей пары), играет на руку и директорам школ. Чтобы понять, почему так происходит, давайте подумаем, что было бы, если бы Зак пытался добиться поступления в Таунсенд-Харрис после окончания действия алгоритма. Попал бы мальчик в эту школу, если бы его родители явились к директору и умоляли принять сына? Скорее всего, нет, потому что, если мальчик предпочел другую школу той, в которую его определила система, то и Таунсенд-Харрис предпочитала Заку каждого принятого ею ученика. Почему, спросите вы? Раз Зак попал в пару со школой номер два в своем списке, значит, он уже подавал заявление в школу первого выбора и был отвергнут ею после того, как она заполнила все свободные места предпочтительными для нее учениками. Именно поэтому она и отказала ему в приеме.

Предположим, некий директор школы обнаруживает, что к окончанию распределения ему хотелось бы взять многих ребят, которые в его школе не оказались. Стоит ли ему надеяться на то, что их родители придут к нему просить записать их детей в школу? Нет. Если эти учащиеся подавали заявления, пока действовал алгоритм, то их заявления уже приняли, поскольку, как мы знаем, данная школа высоко оценивает их способности. Но поскольку они пошли в другое место, значит, к моменту завершения действия алгоритма эти ученики заявления в нашу школу не подавали. Следовательно, их уже зачислили в школу, которая нравится им больше, куда они подавали заявление раньше.

Таким образом, когда действие алгоритма заканчивается, не остается ни одного ученика и ни одной школы, не образующих паросочетания, которое они оба предпочли бы образовать. Например, Заку нравилась Кардосо, но не так, как Бикон, куда его зачислили, поэтому он, конечно же, не станет подавать заявление о приеме в Кардосо после того, как его приняли в Бикон.

Обратите внимание, что мы с вами проанализировали ту же логическую цепочку, использованную в предыдущей главе для наглядной демонстрации открытия Гейла и Шепли, суть которого состоит в том, что окончательные паросочетания, полученные в результате действия алгоритма отложенного согласия устойчивы.

Детали, детали

Раньше, объясняя, как мы с коллегами адаптировали алгоритм отложенного согласия для системы распределения детей в школы Нью-Йорка, я несколько все упростил [2]. Теперь стоит уделить больше внимания некоторым из этих моментов, потому что, как уже не раз говорилось, детали в дизайне рынка чрезвычайно важны.

Вы, должно быть, помните, что медицинская программа Match отличалась рядом характерных особенностей (например, ей нужно было учитывать, что супружеские пары ищут два рабочих места в одном городе или даже в одной больнице); имеются отличительные особенности и у системы распределения детей в школы Нью-Йорка. Кроме того, этот процесс осуществляется в условиях серьезных ограничений, и любые инновации в этой сфере должны быть одобрены и подписаны множеством людей. Иногда это приводило к осложнениям. По правде говоря, не все трудности были неизбежны, но, как в случае с обменом донорскими почками, мы с коллегами-экономистами выступали только в роли советников, поэтому не все наши советы были учтены. (Кстати, это довольно типично для такой области деятельности, как дизайн рынка.)

Так, например, фактически алгоритм отложенного согласия используется более одного раза, потому что несколько специализированных школ в нью-йоркской системе образования формируют свои предпочтения исключительно на основе экзаменационных баллов или прослушиваний. По традиции, ученику, которому дали место в такой школе, должны также предложить место в одной из обычных общеобразовательных школ. Следовательно, каждый член этой небольшой группы получает два предложения о приеме еще до основного раунда подбора паросочетаний. Эти предложения определяются в результате полного прогона алгоритма отложенного согласия для всех учащихся, подавших списки своих предпочтений, а затем его повторения для всех остальных детей после распределения этой избранной группы.

Следующее упрощение в представленном выше описании состоит в том, что учащимся позволено включать в свой рейтинг любое число школ. Мы, экономисты, действительно рекомендовали такой подход, но, признаться, в адаптации этой важной детали не преуспели. И нью-йоркские школьники сегодня имеют право подавать список максимум из двенадцати программ обучения, хотя в городе действуют сотни. В результате ребята, которым хотелось бы включить в перечень больше школ, сталкиваются со стратегическим выбором: какие двенадцать школ включить в свой рейтинг? Зато эти двенадцать можно бесстрашно перечислить в порядке очередности, так как это совершенно безопасно — что уже очень неплохо.

Более серьезная проблема заключается в том, что некоторые ученики подают слишком короткие для подбора соответствий списки. Каждый год городские СМИ сообщают о том, что школьники включают в свои перечни только школы, требующие более высоких отметок, чем их проходной балл по окончании средних классов. Это приводит к тому, что после основного распределения эти ребята не получают мест ни в одной из указанных ими школ. Для них проводится дополнительный тур, для которого они подают новый рейтинг, включающий до двенадцати школ из числа тех, где еще остались свободные места. Понятно, что к этому времени самые популярные и востребованные школы уже завершают прием.

В 2011 году после объявления об основном раунде распределения я получил письмо от некоего Джимми, тринадцатилетнего школьника из Квинса. Мальчик взывал о помощи, потому что его кандидатуру отклонили все пять школ, включенные им в список предпочтений для основного тура распределения, несмотря на очень неплохие отметки. Джимми писал, что мечтает о Гарварде, и волновался из-за того, что в дополнительном туре ему придется выбирать из менее привилегированных школ, а это уменьшит его перспективы поступления в элитный вуз. Я не многим мог помочь мальчику: хоть мы с коллегами и разработали этот алгоритм, на его практическое применение никак не влияли. Но я все же обратился к одному бывшему администратору школьного округа за разъяснениями, где мог произойти сбой системы.

Он сразу же обратил мое внимание на то, что по математике Джимми набрал 85 баллов, и сказал, что ни одна из пяти школ, перечисленных им в списке, скорее всего, не примет ученика с баллом ниже 90. Мальчик, очевидно, ни с кем не проконсультировался, прежде чем составлять свой рейтинг.

После этого разговора я порекомендовал Джимми немедленно поговорить с методистом из своей бывшей школы, чтобы тот дал ему рекомендации относительно того, как следует правильно подойти к дополнительному туру распределения. А закончил я свое письмо небольшим советом, касавшимся поступления в колледж, — этот совет мне очень хотелось бы дать парню раньше, до того, как он приступил к составлению первоначального рейтинга школ. Я написал: «Имейте в виду, что прием в Гарвард и другие ведущие университеты осуществляется на основе жесткой конкуренции, так что не забудьте подать заявление и в другие вузы, в том числе те, поступить куда у вас есть очень много шансов». Почти никто из ребят, перечисливших в своем списке двенадцать школ Нью-Йорка, не остается после основного раунда распределения без места. Следовательно, если вы знакомы со школьником вроде Джимми, посоветуйте ему составлять максимально длинный перечень школ, чтобы гарантированно получить распределение.

Впрочем, надо признать, эти не слишком серьезные сложности не смогли нивелировать преимущества новой системы распределения учащихся в школы Нью-Йорка. В первый же год ее применения количество учеников, оказавшихся в итоге в школах, которые не входили в список их предпочтений, снизилось до трех тысяч — очень неплохой результат по сравнению с тридцатью тысячами в предыдущем году. Но еще больше нас удивило (и порадовало) то, что на протяжении первых трех лет использования новой системы число школьников, попавших в школы номер один в списке предпочтений, неуклонно росло — равно как и тех, кого принимали в школы, указанные в рейтинге вторым–пятым пунктом.

«С точки зрения того, что все больше детей зачисляют в предпочтительные для них школы, эта система работает даже лучше, чем мы ожидали, — признается Джереми Лэк. — Она действительно расширяет права и возможности школьников».

Нас не удивляло, что новая система работала лучше старой сразу после ее внедрения, но ведь и на второй, и на третий год мы не вносили в алгоритм никаких дополнительных изменений, так почему же она продолжала работать все эффективнее? Помните о том, что директора школ скрывали от системы истинное количество мест в них? Судя по всему, руководители начали больше доверять новой системе и поняли, что на самом деле предпочитают учеников, которые поступают к ним по распределению алгоритма, тем, кого они могли бы зачислить в обход системы. В результате для централизованного подбора паросочетаний стала поступать более полная информация обо всех имеющихся в школах свободных местах. Получается, что, обеспечивая каждый год устойчивое соответствие и тем самым убеждая директоров распределять школьников посредством централизованной процедуры, Департамент образования Нью-Йорка, по сути, создавал тысячи дополнительных мест в самых востребованных школах.

Директора школ поверили в новую систему во многом благодаря тому, что сотрудники Департамента образования очень хорошо объяснили им, как она будет работать. Решающую роль в этом сыграл Нил Дорозин, ответственный за административно-хозяйственную деятельность средних школ. Задача информирования всех заинтересованных лиц о новом алгоритме легла на плечи Нила и его коллег из подразделения, ответственного за распределение детей по школам. Среди прочих Нилу пришлось просвещать и своего босса, ректора Джоэла Клейна.

«Однажды, когда я позвонил ему, — вспоминает Нил, — Джоэл был расстроен тем, что ребенок его друга не смог попасть в школу, в которой хотел учиться больше всего. При этом ребенка двоюродного брата этого человека зачислили в эту школу, хотя в списке его предпочтений она стояла последней. Мне пришлось объяснять Джоэлу, почему система должна функционировать таким образом» (для того чтобы все участники без страха включали в список свои истинные предпочтения).

Сегодня, спустя свыше десяти лет, система распределения в школы Нью-Йорка по-прежнему функционирует вполне эффективно. Созданный нами координационный центр отчасти служит сдерживающим инструментом, который приходится использовать родителям школьников, чтобы получать информацию о разных школах и решить, в каком порядке перечислять их в своем списке, чтобы получить желаемый результат. Но за исключением некоторых осложнений, о которых я уже рассказывал, после получения людьми нужной информации система выбора школ больше не заставляет их решать сложные стратегические задачи. И самое важное, этот процесс перестал быть перенасыщенным, и теперь десяткам тысяч учащихся не приходится все лето ждать распределения в школы, не включенные в списки их предпочтений. (Даже ученики, которые не попали в школы, выбранные ими первым номером, располагают информацией о других школах и знают, в какие менее предпочтительные школы они хотят быть зачислены.)

Бостон

Успешный нью-йоркский опыт неплохо подготовил нас к работе в Бостоне, хотя некоторые проблемы, с которыми мы там столкнулись, оказались совершено новыми.

Школьный округ Boston Public Schools (BPS) [3] тоже решил заменить свою старую систему распределения основанной на алгоритме отложенного согласия. В главе 7 я упоминал о том, что в этом городе уже использовалось компьютеризированное распределение по образовательным учреждениям, в рамках которого родители подавали списки предпочитаемых школ, но раскрывать свои истинные предпочтения для них было небезопасно. В старой бостонской системе применялся алгоритм немедленного согласия: школы сразу принимали детей, которые первыми подали заявление, с учетом приоритетов самой школы для каждого ученика. Эта процедура нарушалась, только если заявлений было больше, чем свободных мест.

При новом алгоритме отложенного согласия приоритет по-прежнему отдавался семьям, жившим неподалеку от школы, либо тем, в каких еще один ребенок уже посещал данную школу или детсад. Да и во многом другом он был знаком и родителям, и администраторам, поскольку начинался практически так же, как прежний: родители подавали рейтинговые списки, включая в них любое число образовательных учреждений. (В Бостоне, в отличие от Нью-Йорка, число школ в списке не ограничивали.) Однако теперь школы не зачисляли немедленно пользующихся наивысшим приоритетом детей, родители которых подали заявления в школы первого порядка согласно своим предпочтениям, а откладывали прием, чтобы узнать, не подадут ли позже заявления семьи с еще более высоким приоритетом. Они не отказывали в приеме ни одному ребенку до тех пор, пока места не были заняты самыми желанными учащимися. Это снижало стратегический риск, которому подвергал семьи школьников старый алгоритм немедленного согласия, использовавшийся в Бостоне раньше.

Теперь в этом бостонском контексте, в котором дети пользуются приоритетом в тех или иных учебных заведениях, представьте себе малыша по имени Макс, который готовится пойти в детский сад. У Макса отличные шансы быть зачисленным в детсад, работающий полдня и расположенный через дорогу от его дома, но родители мальчика предпочли бы отдать его в не менее популярный детский садик, работающий целый день, куда их примут на общих основаниях.

При прежней системе, если бы Макс, а точнее его родители, записал в своем рейтинге детский сад через дорогу вторым, а не первым пунктом, он лишился бы своего приоритета в пользу детей, указавших это воспитательное учреждение в качестве первого предпочтительного. Но сегодня, после перехода на новый алгоритм, если Макс поставит работающий полдня сад вторым и его не примут в сад номер один в его списке, мальчика зачислят в детсад на его улице — если, конечно, это позволит уровень приоритетности ребенка.

При новой системе дошкольное учреждение, расположенное рядом с домом Макса, не зачисляет детей сразу же после первого отборочного тура. Даже если сад получает больше заявлений, чем в нем есть свободных мест, приходится ждать до полного завершения действия алгоритма и только после этого производить зачисление. Этот подход позволяет учебным заведениям дождаться заявлений от всех желающих и только потом зачислять детей с наивысшим приоритетом.

Так что теперь родители Макса могут смело перечислить свои пожелания относительно того, куда должен ходить их сын. Если мальчик не попадет в сад номер один по их выбору, они не лишатся шанса устроить его в другой, который указан в их списке вторым. А если не получится и это, у них есть такие же шансы, что малыша примут в сад номер три по списку, и так далее.

Именно к такому результату мы стремились и в Нью-Йорке: семьям учеников больше не приходится стратегически обдумывать и учитывать предпочтения других людей, чем они вынуждены были заниматься, проводя утомительные расследования и оценивая привилегированность разных школ города.

Надо сказать, руководители бостонских школ, политики и жители города приняли избавление от мук стратегического мышления с распростертыми объятьями. Преимущества новой системы стали видны практически сразу, в сентябре 2006 года, после распределения детей в детские сады и шестой и девятый классы общеобразовательных школ. Первым явным признаком улучшений было то, что родители начали подавать более длинные списки предпочтений, а вторым — то, что детей распределяли в популярные сады и школы, даже если эти учебные заведения не возглавляли поданные людьми рейтинги.

Родители начали понимать, что им больше не нужно заниматься разработкой стратегий, что они могут просто перечислить школы, которые им больше всего нравятся. Теперь они могли направить свою энергию в более полезное русло — на выяснение того, какие школы подходят их детям. Именно так поступили Мари Землер Ву и ее муж Шерман Ву, готовясь к выбору учебного заведения для их дочки Мирайи, куда девочка должна была пойти осенью 2011 года. Супруги Ву, живущие в Дорчестере, решили подойти к делу серьезно. Свой поиск они начали в неформальной обстановке, общаясь с десятком других семей из своего района и сравнивая отзывы о разных начальных школах в восточном округе Бостона. «Мы четыре-пять раз собирались вместе, чтобы помочь друг другу сделать выбор, — вспоминает Мари Землер. — Ставили стулья в гостиной, кто-то приносил бутылочку вина. Общаясь, мы имели возможность подтвердить либо опровергнуть мнения друг друга. И все рассматривали примерно одни и те же школы, только в разном порядке».

Для Мари Землер и Шермана важнее всего было то, чтобы в учебном заведении работали квалифицированные, полные энтузиазма педагоги и чтобы в школе приветствовалось участие родителей в воспитательном процессе. Серьезным преимуществом, с их точки зрения, было также обучение языку методом погружения. Супруги не вырабатывали стратегию; они верили, что алгоритм справится со своей задачей как следует.

Первой в их списке стояла инклюзивная[13] школа Хендерсон, второй — школа Эрнандес К-8 с усиленным изучением испанского языка, а третьей — начальная школа Мазер-скул. «Мы решили, что если не получится с первыми двумя учебными заведениями, то пойдем в Мазер, где у нас есть приоритет», — рассказывает Мари.

Именно туда алгоритм и распределил Мирайю. Из двенадцати детей, родители которых собирались в гостиной Мари и Шермана, чтобы сравнить свои сведения о разных школах, пятерых в итоге зачислили в Мазер-скул. Но им не надо было непременно обозначать эту школу первым номером в своем списке, чтобы не лишиться приоритета в ней. «Мы в восторге от этой системы», — признается Мари.

Обратите внимание, что выбор учебных заведений в Бостоне весьма существенно отличается от распределения по школам Нью-Йорка. Бостонские школы не устанавливают приоритетность учащихся сами, как это делают директора нью-йоркских школ. Приоритет каждого ребенка в каждой школе определяется округом Boston Public Schools и является неотъемлемой частью дизайна бостонской системы, а не тем, к чему дизайн должен приспосабливаться. И эти приоритеты устанавливаются и переустанавливаются политическим способом в ходе процесса, в котором участвуют школьный и городской совет, мэр и заинтересованные группы горожан. Приоритеты и параметры школ, из которых имеют возможность выбирать жители разных городских округов, регулярно пересматриваются с учетом транспортных расходов и прочих, более явных политических соображений. Так что с тех пор, как мы помогли Бостону изменить дизайн системы распределения, школы, из которых можно выбирать, и приоритеты конкретных детей в каждой из них существенно изменились. Впрочем, лежащий в основе алгоритм по-прежнему используется для того, чтобы распределять детей, максимально учитывая пожелания их родителей и приоритеты города.

Судя по всему, то, что выбор школ регулярно претерпевает незначительные изменения, правильно (в любом случае, это неизбежно). Школы — важнейший вопрос муниципальной политики, и вполне естественно, что по мере того, как меняется численность учащихся и местность вокруг школ и происходит перераспределение политической власти, приходится соответственно регулировать множество других непостоянных элементов и факторов. Однако роль дизайна рынка в том виде, в каком его разрабатывают экономисты, по-прежнему остается очень важной. Мы постарались предложить Бостону и другим городам дизайн системы распределения детей в школы, который останется эффективным даже после того, как изменятся их приоритеты, границы зон «шаговой доступности» и прочие политические изменчивые компоненты этого сложнейшего рынка.

Это должны знать все

После первого и довольно успешного опыта в Нью-Йорке и Бостоне к нам за помощью начали обращаться школьные округа из других регионов страны. С момента основания некоммерческой организации «Институт инноваций в области распределения по государственным школам» (Institute for Innovation in Public School Choice — IIPSC) Нил Дорозин стал своего рода Джонни Эпплсидом[14] в области дизайна рынка распределения учеников в школы. При участии Атилы, Парага и вашего покорного слуги IIPSC помогала разрабатывать механизмы выбора школ в Денвере и Новом Орлеане и внесла большой вклад в улучшение этого процесса в Вашингтоне, округ Колумбия. На момент написания этих строк мы реализуем похожие проекты и в ряде других крупных городов.

Экономисты из Японии и Бельгии тоже начали задумываться над дизайном местных систем распределения детей в школы, а в Великобритании это, судя по всему, стало одним из приоритетных вопросов Консервативной партии.

В Китае около десяти миллионов выпускников школ ежегодно распределяются в университеты и колледжи через централизованные информационно-координационные центры; в каждой провинции есть свой центр. Все они используют в качестве исходной информации предпочтения молодых людей и их отметки на общенациональном экзамене и чаще всего распределяют каждого абитуриента в один вуз. На протяжении многих лет дизайн этих координационных центров ставил молодых китайцев перед весьма рискованным выбором, поскольку, если их не принимали в учебное заведение согласно их первому предпочтению, то шансы попасть в колледж, стоящий под вторым или третьим номером, были очень невелики — как было в бостонских школах. Нынешнее правительство Китая провело ряд реформ, призванных улучшить процесс распределения в колледжи и университеты, и в числе прочего эти нововведения предполагают изменения в работе координационных центров. Похоже, в некоторых провинциях новые координационные центры модифицируются постепенно, и сегодня они находятся где-то между алгоритмом немедленного согласия (использовавшегося в Бостоне до того, как мы изменили эту систему) и алгоритмом отложенного согласия (который применяется в Бостоне и Нью-Йорке сегодня) [4].

У нас есть все основания надеяться, что в ближайшие десятилетия мы сможет создать еще более эффективные системы распределения в школы; эти системы, вполне вероятно, будут базироваться на тех же принципах, благодаря которым люди сегодня без страха и затруднений делают выбор и которые позволяют координационным центрам эффективно использовать достоверную информацию о предпочтениях детей и их родителей.

С моей точки зрения, это чрезвычайно важно, поскольку школы играют поистине огромную роль в решении ряда самых серьезных проблем, стоящих перед нашим обществом, начиная с неравенства в доходах и заканчивая мобильностью при замещении поколений. Мы должны лучше использовать школы, чтобы наши дети получали образование высочайшего класса с учетом их конкретных потребностей, будь то в ближайшем к их дому учебном заведении или в любом другом. Правильный выбор школы позволяет нам выполнить обещания, которые мы даем каждому маленькому гражданину.

Впрочем, очевидно, что никакая система выбора распределения в школы, даже если она эффективна, проста и безопасна, не способна решить проблемы дефицита хороших школ. В лучшем случае это пластырь, которым мы заклеиваем долгосрочные проблемы, чтобы лучше эксплуатировать нынешнюю систему школьного образования. В демократическом государстве, в котором право на образование считается одним из основных прав гражданина, то, что мы до сих пор не смогли понять, как обеспечить каждого ребенка высококачественным образованием, — это кровоточащая рана, которую ничем не скрыть. Школы в бедных районах, даже хорошо финансируемые, зачастую работают из рук вон плохо, в результате дети из малоимущих семей не получают образования, способного помочь им выбраться из нищеты.

В свое время осознание этого привело Бостон к многолетнему эксперименту по принудительной совместной перевозке белых и черных школьников в школу и из школы на автобусах, нацеленному на достижение однородности школьных классов в больших городах и обеспечение всех американских детей равными возможностями в получении образования. Однако этот проект, действующий по судебному распоряжению и на основе централизованного планирования, потерпел крах (как, впрочем, большинство проектов, базирующихся на централизованном планировании). Дело в том, что крайне трудно заставить людей делать то, чего они не хотят делать (как известно, многие как богатые, так и бедные люди предпочитают, чтобы их дети посещали школу, расположенную недалеко от дома). Принудительные автобусные перевозки заставили многих бостонских родителей бежать из системы государственных общеобразовательных школ и выбрать вместо них частные, которые, по их мнению, намного лучше удовлетворяли потребности их детей. А иногда семьи и совсем уезжали из Бостона.

Если сегодня нам хоть что-то достоверно известно о плохо работающих рынках, это то, что люди бегут с них — либо в буквальном смысле, либо прибегая к тайным, неофициальным каналам и черным рынкам. В обоих случаях несостоятельные рынки наносят огромный вред не только местным общинам, но и целым нациям. Памятником этого может служить Берлинская стена.

Глава 10

СИГНАЛЫ

Из предыдущей главы мы узнали, что, если дизайн рынка позволяет людям добровольно и без опасений делиться значимой информацией, которую в противном случае они склонны придерживать, их эффективность существенно повышается. Однако иногда слишком активные коммуникации мешают нормальной работе рынков. Таков парадокс дизайна рынка: коммуникации становятся более простыми и дешевыми, но при этом менее информативными.

Это явление становится все заметнее по мере дальнейшего перехода коммуникаций на электронные рельсы. Отличные примеры — электронная почта и социальные медиа. Объем сообщений в них неуклонно растет, и отделить настоящие, заслуживающие вдумчивого ответа от спама или тех, которые можно только бегло просмотреть, а то и вовсе проигнорировать, становится все труднее. А поскольку рынки в целом уверенно перемещаются в интернет, такая перегрузка нередко приводит к их перенасыщенности. Например, сегодня абитуриентам гораздо легче поступить сразу в несколько колледжей, чем было их сверстниками всего поколение назад. Или другой пример: женщина, разместившая на сайте знакомств привлекательную фотографию, может получить от мужчин так много сообщений, что ей бывает трудно определить, на какие из них стоит ответить, а на какие нет. То же самое можно сказать и о рынках труда, на которых заявление о приеме на работу часто подают так много кандидатов, что работодателю бывает сложно отделить квалифицированных специалистов от менее квалифицированных и еще труднее вычислить, кто из них на самом деле заинтересован в этой работе, а значит, и решить, на собеседование, оценку и уговаривания кого стоит потратить время.

Обратите внимание, что я только что упомянул о сигналах, касающихся двух совершенно разных типов информации. Во-первых, в достаточной ли мере тот или иной кандидат отвечает требованиям вуза, романтического партнера или работодателя, чтобы проводить в его отношении дополнительное расследование? [1] Во-вторых, достаточно ли он заинтересован в вашем предложении, чтобы тратить на него силы? Оба этих вида информации особенно ценны и важны на перенасыщенных рынках, поскольку времени на доскональное изучение всех возможностей на них не хватает. Иными словами, сами сигналы и способ их отправки можно считать неотъемлемой частью дизайна рынка.

Прием в высшие учебные заведения

Начнем обсуждение этой темы с приема в вузы, поскольку эта процедура обязательно предполагает обмен определенной информацией: отметки абитуриента в школе, его оценка учителями, различные сведения личного характера. Вы поймете, каким образом упрощение коммуникаций приводит к перенасыщенности рынка и почему важны сигналы заинтересованности.

Еще совсем недавно колледжи и университеты требовали от абитуриентов отдельной подачи заявлений о приеме в вуз. Сегодня многие американские высшие учебные заведения принимают заявления по интернету, через централизованный сайт Common Application, где все вступительные материалы можно собрать в сети; некоторые из них используются для поступления сразу в несколько учебных заведений. Таким образом принимают заявления более пятисот университетов и колледжей США.

Нынешние абитуриенты могут одновременно подавать заявления в гораздо большее число вузов, чем раньше, — и этим правом активно пользуются. Конечно же, из-за этого колледжам и университетам стало сложнее оценить, насколько тот или иной кандидат заинтересован в поступлении именно в их учебное заведение, поэтому им приходится искать дополнительные сигналы заинтересованности. Например, при посещении кампуса старшекласснику следует непременно оставить запись в гостевой книге приемной комиссии, так как это один из самых четких сигналов, которые можно подать университету или колледжу.

Вы можете спросить, почему многие вузы используют Common Application [2], вместо того чтобы требовать от абитуриентов подавать отдельное заявление, ведь эта процедура была бы намного сложнее и, следовательно, подача заявления ясно говорила бы об искренней заинтересованности выпускника в поступлении именно в этот университет? Все дело в том, что хотя самые востребованные учебные заведения могут поступать как им заблагорассудится, остальные вынуждены признать, что с появлением Common Application их рынок стал намного более плотным. Эта система привлекает так много абитуриентов, что вузы, продолжающие настаивать на отдельных заявлениях, сегодня зачастую не набирают достаточно заявителей; большинство будущих студентов оценивают удобство Common Application весьма высоко.

Тем не менее колледжи и университеты часто требуют от абитуриентов предоставления дополнительных эссе, отличных от отправленных в другие учебные заведения. Благодаря этому они не только получают еще один образец письменной работы, но и, самое важное, имеют возможность сразу отсеять тех, кто недостаточно заинтересован в поступлении к ним, поэтому не стал писать еще одно эссе.

А вот в Южной Корее и Японии вузы тщательно следят за тем, чтобы поступающие к ним ребята не могли подать заявление о приеме во многие другие учебные заведения. Они требуют от выпускников сдавать вступительные экзамены, и многие из них ограничивают число вузов, в которые может попытаться поступить абитуриент, назначая экзамены тогда же, когда они проводятся у конкурентов [3]. В результате каждый поступающий, явившись на экзамен, своей явкой посылает весьма мощный сигнал заинтересованности в учебе именно в этом учебном заведении.

Нечто подобное проделывают и американские университеты и колледжи, которые набирают студентов с помощью программ «досрочного приема» [4]. Большинство заявлений поступает от учеников старших классов средних школ в январе, но многие вузы принимают заявки заранее, еще в ноябре. И немало выдвигает дополнительное условие, обязывающее подавшего заявление учащегося в случае положительного решения о приеме учиться именно в этом вузе.

Тем не менее даже те колледжи и университеты, которые обходятся без подобных уловок, принимают будущих студентов в рамках программ «досрочного решения», требуя от них подтверждения того, что они заранее подают заявление только в одно учебное заведение. Выполнение этих обязательств частично достигается в результате сотрудничества со школами, которые должны отправить рекомендации и сведения об академической успеваемости учащегося в каждый колледж, в который им подано заявление. Впрочем, школы и сами заинтересованы в том, чтобы их ученики выполняли взятые на себя обязательства. В конце концов, в будущем и другие их учащиеся будут поступать в эти же вузы, и школам, конечно же, хочется, чтобы досрочные заявления этих ребят тоже рассматривались как четкий сигнал об их заинтересованности в учебе именно там.

Основываясь именно на четких сигналах, вузы сегодня принимают больший процент абитуриентов из раннего пула, нежели из обычного. Так что если у вас есть знакомый старшеклассник, который в начале выпускного класса точно знает, куда хочет поступить, скажите ему, что досрочная подача заявления, даже без обязательства поступать туда в случае положительного решения, существенно повысит его шансы на вступление. И при этом он не лишится права подать заявления и в другие вузы в ходе обычной приемной кампании.

Вследствие перехода вузов к Common Application колледжи и университеты вынуждены принимать заявления от большего числа абитуриентов, чтобы в итоге набрать учебные группы достаточного размера, ведь теперь выпускникам школ намного проще подавать заявления на поступление, даже если они не испытывают особого желания учиться именно в этих учебных заведениях. При этом общий процент зачисления абитуриентов — особенно тех, кто не подавал заявления досрочно в один вуз, — снизился, и отдельные заявления принимаются все реже, потому что, хоть абсолютный показатель зачисления растет, общее количество заявителей растет еще быстрее и, следовательно, процент становится меньше. В свою очередь, это подталкивает молодых людей подавать еще больше заявлений, что еще больше сокращает зачисление, и выпускникам становится еще важнее подавать заявления в большее число вузов. Таким образом, Common Application облегчает подачу заявлений сразу в целый ряд учебных заведений, но при этом создает своего рода порочный круг, в котором поступающим приходится подавать заявления в большее количество вузов.

Конечно, подача заявления в тот или иной колледж или университет свидетельствует не только о том, что конкретный абитуриент заинтересован в учебе в этом учебном заведении. Это также подает множество верных знаков о том, почему данному вузу следует заинтересоваться этим заявителем.

Экзаменационные баллы подают определенный сигнал о способностях и склонностях поступающего, равно как и его отметки в школе, которые тоже сообщают о его привычках в учебе. Факультативные курсы и внеклассные занятия рассказывают о талантах, умениях и увлечениях абитуриента. По мере того как высшие учебные заведения уделяют таким знакам больше внимания, что помогает им справляться с растущим потоком заявлений, сами по себе эти сигналы могут нести разный смысл. В частности, сигналы, посылаемые сознательно и целенаправленно, нередко доносят иную информацию, нежели те, что были поданы, так сказать, мимоходом. Например, абитуриент играет на тромбоне, потому что духовая музыка нравится ему больше струнной или потому что ему подсказали, что многие вузы охотятся за студентами, которые смогут играть в университетском духовом оркестре? Играет ли абитуриентка в лакросс потому, что обожает этот вид спорта из-за его скорости и изящества, или потому, что ей известно, что тренеры интересующего ее колледжа могут повлиять на решение о приеме? Конечно, в том, что школьник выбирает хобби с учетом предпочтений того или иного высшего учебного заведения, нет ничего плохого; по сути, это практически то же самое, что выбирать в колледже профилирующий предмет исходя их того, какие знания и навыки выше всего ценятся работодателями. Однако, согласитесь, смысл сигнала при этом резко меняется.

Сигналы заинтересованности в работе

Когда приходит время устраиваться на работу, факт того, учился ли кандидат в вузе и чем именно он там занимался, подает работодателю целый ряд явных знаков об интересах, навыках и талантах. По этой причине многие работодатели требуют диплом о высшем образовании, даже если работа, которой будет заниматься человек, не имеет ничего общего с тем, чему он учился в колледже. Учеба в вузе (успешная учеба) говорит не только о том, что соискатель, скорее всего, довольно много знает, но и о том, что он вообще способен учиться и осваивать новые навыки. А это чрезвычайно ценное качество для любой более-менее сложной и творческой работы.

Впрочем, для работодателя, которому нужны автомеханики, диплом о высшем образовании может служить не самым лучшим сигналом, хотя и автомеханикам, конечно же, нужно иметь способности к обучению. Такой работодатель вполне может предпочесть обладателю диплома кандидата, который провел юные годы, собирая из найденных на свалках автозапчастей старинные автомобили с форсированными двигателями. Для нанимателя это будет четким сигналом об искренней заинтересованности автоделом и наличии навыков, которые очень пригодятся любому автомеханику.

Кандидату нужно продемонстрировать высокую квалификацию и интерес, даже если он претендует на место, для которого требуется узкоспециализированное образование и длительное обучение — несмотря на то что такая подготовка сама по себе служит очень верным признаком заинтересованности. Предположим, вы собираетесь стать профессиональным экономистом и заниматься делом, для которого нужны навыки, приобретаемые в профильной аспирантуре. Значит, вам предстоит выйти на очень узко специализированный рынок труда — рынок для тех, кто прошел серьезную подготовку в узкой сфере деятельности.

В качестве новоиспеченного кандидата экономических наук вам придется конкурировать с почти двумя тысячами других молодых специалистов в этой области, которых ежегодно выпускают американские университеты и зарубежные вузы. Все эти люди мечтают получить работу в одном из около пятисот американских вузов, целом ряде зарубежных университетов, государственных и международных организациях, крупных банках, а также — все чаще — в компаниях вроде Google и Amazon, которые все активнее занимаются созданием рынков.

В центре этого рынка находится трехдневное собрание, организуемое ежегодно в январе Американской экономической ассоциацией, во время которого отделы по подбору персонала университетских факультетов экономики и другие потенциальные работодатели проводят собеседования с претендентами на вакантные рабочие места. Каждый новоиспеченный кандидат экономических наук рассылает множество заявлений — я лично был свидетелем рассылке около сотни, — в результате чего отдел с одним-единственным вакантным местом может получить не один десяток заявлений.

Такая тенденция сохранялась на протяжении нескольких десятилетий и существенно усилилась в последние годы, поскольку сегодня заявления в большинстве случаев можно подать онлайн. Рынок стал чрезвычайно перенасыщенным. Очевидно, что ни одному отделению или факультету экономики, получившему такое количество заявлений, не под силу провести собеседование с каждым кандидатом за три дня, которые у них для этого есть.

Если вы не знаете, насколько сильна конкуренция на этом рынке, то можете подумать, что после оценки присланных заявлений и сопроводительных материалов отделы по подбору персонала проведут собеседование примерно с двадцатью кандидатами, которые понравились им больше всего. Эта стратегия и правда хорошо работает в Гарварде и Стэнфорде, да еще у пары самых престижных работодателей. Но прежде чем обосноваться в Гарварде, я работал в Питсбургском университете; однако этот отличный вуз не относится к элите элит американских университетов. Так вот, там стратегия собеседований с первой двадцаткой кандидатов никогда не дала бы нужных результатов.

Если бы у Питсбургского университета было время пообщаться только с двадцатью кандидатами на январском собрании и интервьюеры беседовали бы только с теми, кто, по их мнению, подавал самые большие надежды, все эти люди вполне могли бы в итоге принять более выгодные предложения от других работодателей, и в этом случае все усилия нанимателей пошли бы прахом. Поэтому большинство экономических факультетов вынуждены отбирать группу кандидатов на собеседование, учитывая при этом не только перспективы заявителей, разумеется, с собственной точки зрения, но и степень вероятности их найма. Проведение такой оценки — непростая задача, и некоторые кандидаты регулярно остаются невостребованными. Они не получают предложений ни от одного работодателя, проведшего с ними собеседование, в то время как другие отделы и факультеты, возможно, наняли бы их, хотя и не приглашали на интервью.

Чтобы исправить эту не слишком хорошую ситуацию, возглавляемый мной комитет разработал и внедрил особый механизм подачи сигналов [5]. В декабре, после помещения большинства объявлений о вакансиях, кандидатов приглашают зарегистрироваться на сайте Американской экономической ассоциации, однако им разрешается подать не более двух сигналов заинтересованности работодателям, которым они уже отправили заявления. Принявшие эти сигналы точно знают, что данный кандидат использовал один из сигналов, чтобы продемонстрировать готовность к собеседованию о приеме на работу, о которой говорится в рекламе.

Надо сказать, подобный механизм очень пригодился бы нам в те времена, когда я работал в Питсбургском университете. Мы, конечно, понимали, что особого смысла проводить собеседование только с самыми перспективными кандидатами нет, но не имели ничего против того, чтобы побеседовать с некоторыми из них, поскольку всегда был шанс, что после других интервью они не получат никаких предложений. И нам бы тогда было очень полезно знать, кто из самых перспективных кандидатов действительно серьезно заинтересован в работе у нас, а кто просто рассылает заявления всем.

Сигналы заинтересованности в романтических отношениях

Подобная ситуация наблюдается на многих интернет-сайтах знакомств. Привлекательные женщины получают намного больше писем и не могут ответить на все. Мужчины, чьи письма остаются без ответа, реагируют на это тем, что рассылают еще больше сообщений. При этом сами послания становятся все менее информативными, так как маловероятно, что их авторы будут изучать информацию из анкет потенциальных партнерш, чтобы понять, с какой стороны к ним лучше подойти. Женщины же, в свою очередь, отвечают на все меньшее и меньшее число полученных запросов, а мужчины рассылают больше еще более поверхностных писем.

Экономисты называют такие поверхностные сообщения пустой болтовней. Такое общение не несет в себе никаких надежных сигналов. Согласитесь, электронное письмо, в графе «тема» которого написано «я тебя люблю», не слишком наполнено смыслом, если его рассылают сразу многим адресатам. Вот почему предложения руки и сердца часто обставляют дарением дорогих колец с бриллиантами: такое кольцо на пальце служит знаком потенциальным женихам, что его владелица не заинтересована в дальнейших предложениях и, следовательно, их попытки вряд ли оправдают себя.

Моя коллега Мюриэль Нидерле, которая входила в состав команды, разработавшей механизм подачи сигналов для экономистов, задумалась над тем, не будет ли похожий механизм полезным для сайтов знакомств. Вместе с нашей коллегой Сухюнг Ли она использовала придуманный нами механизм на одном специальном мероприятии, которое проводилось корейским сайтом знакомств. В рамках этого мероприятия мужчины и женщины имели возможность в течение пяти дней отправить контактное сообщение — предложение — нескольким потенциальным партнерам, максимум десяти. Все участники также получали по две виртуальные розы, каждую из них они могли прикрепить к двум своим предложениям, чтобы подать знак об особой заинтересованности в данном партнере. Произвольно выбранным двадцати процентам участников эксперимента дали шесть дополнительных роз, в результате эта группа получила явное преимущество перед остальными: они могли отправить сигнал особого интереса большему числу адресатов.

По истечении периода первоначального контакта участники решали, какие предложения принять (если таковые вообще имелись). Пары, принявшие предложения друг друга, обменялись контактными данными. Этот эксперимент позволил Нидерле и Ли понять, какой эффект оказывали розы на процент принятия предложений, а также сравнить успех участников, получивших много роз, с успехами тех, у кого их было меньше [6].

Сайт предлагал и другие услуги — например, применяя используемый им алгоритм подбора паросочетаний, составлял рейтинг пользователей по степени их востребованности в качестве партнера с помощью специального инструмента, учитывающего внешнюю привлекательность, проверенную информацию о финансовом положении, занятости, образовании и родословной. Участникам эксперимента не сообщали ни об их рейтинге, ни о рейтинге остальных участников. Благодаря этому Ли и Нидерле получили возможность оценить результативность предложений, с розами и без оных, в зависимости от сравнительного рейтинга желанности отправителя и получателя сообщения. На основе этих данных исследователи поделили участников на три группы по уровню привлекательности.

В итоге выяснилось, что предложения о свидании с присланными розами имели на 20 процентов больше шансов быть принятыми, нежели остальные. По словам Ли и Нидерле, «позитивный эффект розы сопоставим (и на три четверти объясняется) с преимуществом пребывания в средней по уровню привлекательности группе по сравнению с группой ниже рангом» [7]. Иными словами, предложение с розой считалось почти таким же желанным, как предложение от более предпочтительного потенциального партнера. А ярче всего этот эффект проявлялся, если автор письма относился к группе более привлекательных партнеров, чем получатель.

И наконец, участники, получившие в начале эксперимента больше роз для рассылки, пользовались большим успехом по сравнению с сопоставимыми с ними испытуемыми, у которых было всего две розы. Цветок позволял выделить предложение из общей массы, и этот сигнал оказался весьма эффективным.

Сигналы повсюду

На рынках труда, как и на рынке знакомств, существует множество разных способов продемонстрировать свою заинтересованность в другой стороне. С развитием интернета появились некоторые новые варианты, но человечество еще раньше тысячи лет создавало способы отправки сигналов, которые без всякого труда интерпретируются окружающими. Любопытно, что многие сигналы, лучше всего поддающиеся интерпретации, в определенном смысле обходятся отправителям дороже всего.

По словам биологов, эволюция иногда приводит к весьма великолепным, но дорогостоящим знакам, таким, например, как павлиний хвост, который очень способствует успеху этой птицы на брачном рынке. Конечно, павлин-самец получает не слишком много прямых, практических выгод от огромного тяжелого цветастого хвоста, который выдает его присутствие хищникам и мешает ему спасаться. Но этот мощный сигнал говорит о том, что он обладает отменным здоровьем, поскольку у менее здоровой особи не вырос бы такой огромный хвост либо его съели бы лисы, потому что он не успел вовремя улететь в безопасное место. Таким образом, красивый большой хвост четко показывает павам, что этот самец обладает завидными генетическими ресурсами [8]. (Кстати, в эволюционной биологии существует понятие естественного отбора, состоящего из четырех способностей отдельной особи: прокормиться, сражаться, убегать и, гм… воспроизводить себе подобных. Большой хвост — помеха для соблюдения первых трех условий, но он посылает потенциальным партнершам ясный сигнал об отличном здоровье обладателя, что резко повышает его шансы в четвертой категории.)

Однако «павлиньи хвосты» встречаются не только в мире животных. До 1994 года, когда банкам разрешили открывать множество филиалов, их здания были, как правило, весьма внушительными, с огромными мраморными залами; находясь в них, посетители могли видеть через крепкую решетку впечатляющие хранилища. Зачем это было нужно? В банках хранятся деньги, и, для того чтобы продемонстрировать клиентам свою надежность, подать сигнал, что в этом месте можно без страха оставить свои средства, банки старались сразу показать, что у них достаточно ресурсов, что они стабильны и никуда не денутся. Грандиозные залы для приема посетителей играли, по сути, роль павлиньего хвоста: банк с ограниченным финансированием не мог позволить себе купить такое дорогостоящее помещение и обычно располагался в зданиях, которые в случае его краха легко было переоборудовать, скажем, в ресторан.

Особой ценностью дорогостоящих сигналов объясняется и то, почему многие высшие учебные заведения уделяют особое внимание старшеклассникам, которые потрудились посетить кампус. Разослать просьбу о приеме во множество колледжей и университетов может каждый, поэтому само по себе заявление вряд ли можно считать верным знаком искренней и глубокой заинтересованности. А вот личный визит, который, как правило, требует затрат сил и денег, говорит о вашем желании гораздо убедительнее.

Сигнал заинтересованности отличается от других дорогостоящих сигналов, высоко ценимых вузами, которые может послать далеко не каждый абитуриент, например, таких как хорошие отметки и высокие экзаменационные баллы. Первое свидетельствует о способности молодого человека к учебе и трудолюбии либо о высоком интеллекте, а порой о том и другом одновременно, и все эти качества ясно указывают на то, что этот абитуриент, скорее всего, станет хорошим студентом. Сигналы вроде отличных отметок (или павлиньего хвоста, или массивного здания банка) не говорят о заинтересованности подающего их субъекта; это индикаторы желательности. Иными словами, яркий хвост вовсе не означает, что павлина интересует та или иная пава; он просто говорит об особой привлекательности этой особи для самок.

Эффективнее всего рынки работают, когда на них можно беспрепятственно передавать информацию обоих этих типов. Мы знаем, что на перенасыщенном рынке, где невозможно досконально изучить и исследовать каждую альтернативу, чрезвычайно полезно иметь возможность подать четкий сигнал не только о том, насколько вы желательны и востребованы, но и о том, насколько вы заинтересованы в сотрудничестве. По той же причине многие из нас тратят много времени на поиск и ухаживание за более приземленными претендентами, хотя, возможно, и не отказались бы связать свою судьбу с кинозвездой. (Именно взаимный интерес отличает по-настоящему влюбленные пары от тех, чьи отношения больше напоминают игру в охотника и добычу.)

Если приглашаешь кого-нибудь на свидание лично, есть много возможностей послать оба вида сигналов. А вот при организации встречи через интернет рынок знакомств существенно плотнее, что, с одной стороны, облегчает первоначальный контакт, но с другой — затрудняет достоверным сигналам преодоление его перенасыщенности. Конечно, некоторые сигналы желательности можно передать и по интернету посредством фотографий и личных данных. Ваш внешний вид, номер школы, в которую вы ходили, профессия, хобби — все эти знаки помогают другому человеку понять, насколько вы ему интересны.

При личном общении тоже можно передавать дорогостоящие сигналы о своей заинтересованности. Цветы и другие знаки внимания, скажем поздравления с днем рождения или отправка открытки в День святого Валентина, свидетельствуют о том, что вы уделяете внимание — которое само по себе является ценным и дорогостоящим ресурсом — человеку, за которым ухаживаете. Следовательно, вполне возможно, ему тоже стоило бы к вам получше присмотреться. Вот почему механизмы, ограничивающие количество посылаемых вами сигналов, эффективно работают и в интернете. Если другие знаки могут оказаться «пустой болтовней», то эти явно указывают на то, что вы сильно заинтересованы в объекте своего внимания, поэтому тратите на него ограниченные ресурсы. «Дефицитные» сигналы не могут быть ложными: они всегда идут в паре с риском потери, ведь вы могли бы послать этот сигнал кому-то другому, причем, возможно, с лучшими результатами.

На рынках труда сопроводительное письмо, приложенное к стандартному заявлению, служит верным знаком заинтересованности кандидата, особенно если из него понятно, что человек не пожалел времени на то, чтобы больше узнать о работе, на которую он претендует, или даже просто потратил время на составление письма, адресованное работодателю. Однако попытка фальсифицировать такой сигнал — например, массовая рассылка письма, которое должно быть воспринято как написанное для конкретного адресата, — в случае обнаружения может обойтись очень дорого.

Мой сын Аарон, профессор информатики, однажды столкнулся с таким бездумным поведением, работая в приемной комиссии Университета Карнеги–Меллон. Один из соискателей, аспирант, прислал весьма патетическое письмо, в котором подробно рассказывалось, почему он хочет учиться именно в этом университете. Он писал, что, по его мнению, в Университете Карнеги–Меллон информатику преподают лучше, чем в других вузах страны, что факультет этого университета лучше всех оборудован для проведения его научных исследований, и далее в том же духе. Однако последнее предложение выдавало парня с головой[15]. Это явно указывало на то, что заявитель просто взял свое письмо, написанное для Массачусетского технологического института (Massachusetts Institute of Technologies — MIT), и, воспользовавшись функцией Word «найти и заменить», поменял MIT на CMU — даже не потрудившись перечитать послание! Если бы он это сделал, то, конечно, заметил бы, что сочетание этих трех букв поменялось даже там, где это было совсем не нужно.

Аукционы как сигналы

Обратите внимание, что в предыдущих примерах людям иногда приходилось подавать дорогостоящие сигналы, даже если время и средства были частично потрачены впустую. Например, вы поступаете в колледж и старательно учитесь, чтобы показать будущим работодателям, что у вас есть способности, а затем устраиваетесь на работу, на которой все, что вы изучали в колледже, совершенно не пригождается. В этом случае вы заплатили высокую цену за то, что не имеет непосредственной ценности для вашего работодателя (хотя, скорее всего, благодаря усердной учебе вы получили большие выгоды, кроме отправки не слишком желательного сигнала).

Будь в вашем распоряжении не такой дорогой способ послать столь же убедительный сигнал о своей обучаемости, вы бы его использовали и работодатель наверняка с радостью учел бы его при подборе наиболее перспективных кандидатов. Но если бы существовал дешевый и не требующий особых затрат времени сигнал подобного рода, то, по всей вероятности, люди, которые не обучаются не так хорошо, как вы, (и которые не получали от учебы в колледже столько же удовольствия), тоже смогли бы его отправить, в результате чего он стал бы намного менее информативным.

По той же причине рестораны не ограничиваются рекламой, чтобы продемонстрировать потенциальным клиентам, насколько вкусно в них кормят, — ведь это может сделать любое предприятие общественного питания. Поэтому же они иногда предлагают настолько низкие цены, что перед дверями выстраиваются длиннейшие очереди. Конечно, ожидание заставляет клиентов терять время, ведь они могли бы заняться чем-нибудь другим или поесть в другом месте. Связанные с ожиданием затраты не превращаются автоматически в прибыль ресторанов, и некоторые люди, стоящие в очереди, с радостью заплатили бы чуть больше, чтобы пообедать или поужинать, не тратя времени на стояние перед дверями.

Так почему же ресторан не поднимет цены, избавившись таким образом от очередей? Почему он отказывается от немедленного дополнительного дохода, который принесли бы ему более высокие цены? Это объясняется тем, что длинная очередь перед дверями посылает ясный сигнал, который другой, расположенный по соседству ресторан со свободными столиками не сможет легко скопировать. Это признак того, что, по мнению многих людей, этот ресторан настолько хорош, что столика в нем стоит подождать, и если вы еще ни разу там не были, то, возможно, есть смысл встать в очередь, а не отправляться туда, где полно свободных мест.

Помимо «сигнальной» ценности длинной очереди ресторан не получает ни малейших выгод от того, что его постоянным клиентам приходится долго ждать, как, впрочем, и пава ничего не выигрывает от роскошного хвоста павлина, а клиенты банка — от величественных мраморных колонн в зале для посетителей. Однако есть один старый метод подачи сигналов, при котором затраты на них для тех, кто посылает, в точности равны выгодам их получателей. Я говорю об аукционах, на которых высокая цена не только четко говорит о том, к какой категории следует отнести предлагаемый продукт, но и приносит доход его продавцу.

Аукционы издавна считаются очень удобным способом продажи. Предположим, кто-то продает картину Рембрандта. Участник торгов, предлагающий самую высокую цену, посылает явный сигнал о том, что он оценивает картину выше любого другого покупателя; и его затраты на этот сигнал отнюдь не бесполезны: заплаченные им деньги получат продавец и организатор торгов. Значит, выигрышная ставка служит не только дорогостоящим сигналом (хоть и им тоже), но и эффективным непосредственным способом передачи средств покупателя, оценившего товар выше других и своей высокой ставкой продемонстрировавшего, что картина должна достаться именно ему.

Аукционы проводятся множеством разных способов; дизайн торгов — один из самых активных компонентов дизайна рынка, а также один из старейших [9]. Всевозможные товары, от произведений искусства до крупного рогатого скота, часто продаются на аукционах с повышением ставок (их еще называют открытыми), на которых организатор постепенно поднимает цену до тех пор, пока не остается один претендент. Именно он и платит за товар окончательную, самую высокую цену, названную аукционистом. А иногда происходят «закрытые» торги, где каждый участник аукциона предлагает свою цену, не зная предложений остальных. Все цены предлагаются одновременно и побеждает тот, кто назвал самую высокую ставку; иногда он платит столько, сколько предложил сам, а иногда столько, сколько предложил следующий за ним участник торгов.

Это обстоятельство может показаться немного странным, если вы не обратили внимания на то, что на аукционе с повышением ставок победитель торгов платит цену, на которой из них выбыл претендент, предложивший вторую по величине ставку. Таким образом, на обоих видах аукционов покупатель, предложивший самую высокую ставку, получает товар по цене, лишь немного превышающей ту, которую был готов заплатить тот, кто предложил предыдущую по величине ставку. Оба этих аукционных формата существенно облегчают принятие решения о том, какую сумму предложить за предмет, если вы знаете, какова его истинная ценность для вас. Если принять прибыль победившего в торгах покупателя как сумму, в которую он его оценил, за вычетом того, что ему придется за него заплатить (а прибыль каждого проигравшего покупателя считать нулевой), то на закрытых торгах совершенно безопасно предлагать ставку в размере истинной стоимости торгуемого объекта, а на аукционе с повышением ставок — участвовать в торгах до тех пор, пока аукционист не назовет полную сумму, которую вы готовы заплатить. В случае победы или поражения участник аукциона не может получить большую прибыль, если сделает другую ставку.

Это не слишком понятно и очевидно, но, если хорошенько подумать, непременно становится ясно, почему это действительно так. Рассмотрим закрытый аукцион второй цены, на котором предложивший высокую цену покупатель получает предмет торга и платит за него вторую по величине предложенную цену, в то время как другие участники ничего не платят, но ничего и не получают. Делая ставку ниже истинной стоимости товара, участник иногда превращает прибыльную выигрышную ставку в проигрышную, а предлагая цену выше истинной стоимости, он превращает проигрышную ставку в неприбыльную выигрышную, в результате чего платит больше истинной стоимости приобретенного объекта.

Предлагаю разобраться в этом досконально. Допустим, по вашей оценке, истинная ценность интересующего вас предмета составляет 100 долларов. Если вы предложите за него 100 долларов, то либо ваша ставка будет самой высокой и вы получите товар по цене второй по величине ставки, скажем за 90 долларов, либо кто-то другой предложит больше и в этом случае вы ничего не получите.

Ваша ставка оказалась самой высокой, и вы получаете предмет, оцененный вами в 100 долларов, всего за 90 долларов. Значит, ваша прибыль составит 10 долларов. А что произошло бы, если бы вы предложили 95 долларов, а не 100, как вы оценили предмет на самом деле? Вы снова заплатили бы за него 90 долларов, поскольку это вторая максимально высокая предложенная цена, и получили бы все те же 10 долларов. Но что, если вы поставили еще меньше, например 85 долларов? В этом случае вы не будете одним из главных претендентов и заработаете в итоге нулевую прибыль. Следовательно, если вы оцениваете товар выше, чем другие, то понижение ставки ниже этой стоимости не поможет вам, останься вы главным претендентом. Если же вы снизите ставку до предела, при котором она перестанет быть выигрышной, это ударит по вам еще больнее — ваша прибыль упадет до нуля.

Теперь пусть истинная стоимость товара, выставленного на продажу, по вашей оценке, будет ниже ставок других участников торгов (например 100 долларов), а самая высокая ставка составляет 120 долларов. Повышая ставку выше 100 долларов, но все же не до 120 долларов, вы все равно ничего не получите, хотя ничего и не заплатите. Но если вы перепрыгнете ставку в 120 долларов, то победите на торгах и заплатите 120 долларов (теперь это вторая по величине ставка) за предмет, который, по вашему мнению, стоит всего 100 долларов. Не слишком удачный ход: вы превратили нулевую прибыль в потерю 20 долларов.

Иными словами, на аукционе второй цены безопаснее всего делать ставку в размере истинной ценности товара, поскольку никакая другая ставка не позволит вам достичь лучшего результата.

Обратите внимание: хотя на аукционе второй цены для участников безопасно делать ставку по истинной стоимости товара, затраты необязательно перекладываются на продавца, даже несмотря на то что он получает сумму второй по величине ставки, — в отличие от закрытого аукциона первой цены, где для участников небезопасно делать ставку по истинной, согласно их оценке, стоимости предмета торгов. Чтобы получить прибыль при таких условиях, им надо предложить более низкую цену, поскольку в случае победы им придется выплатить всю сумму своей ставки. Продавец же получает сумму наивысшей ставки, которая, однако, меньше истинной стоимости товара по оценке покупателя, предложившего наивысшую цену. А вот на аукционе второй цены продавец получает только сумму второй по величине ставки, но ставки на таких торгах выше. То есть при изменении правил аукциона меняются и ставки. По сути, у нас есть все основания считать, что эти два эффекта уравновешивают друг друга [10].

Ситуация меняется, если вы не знаете, какова реальная цена выставленного на торги товара. Предположим, нефтяная компания собирается приобрести права на бурение скважин в определенной местности. Ее геологи примерно подсчитали, сколько нефти имеется в месторождении, но это приблизительная оценка. Другие участники тендера тоже провели свою оценку — одни более точно, другие менее. В любом случае нефтяная компания может получить сигнал о том, сколько ей следует заплатить, когда узнает ставки других участников; эти ставки станут для нее источником информации о предварительных оценках перспективности данного месторождения для других компаний.

В таких обстоятельствах аукцион с повышением ставок будет отличаться от закрытого аукциона, даже если это аукцион второй цены, поскольку при тайной подаче заявок участники торгов не узнают ничего, наблюдая за поведением других покупателей. На аукционе с повышением ставок, когда другие претенденты отказываются от дальнейшего торга, сразу становится понятно, что их оценка стоимости предмета торговли ниже вашей. Для вас их поведение может стать подсказкой нереалистичности вашей собственной оценки: если бы в залежах было столько нефти, как считают ваши геологи, специалисты других компаний тоже должны были бы это обнаружить.

А вот на закрытом аукционе, на котором заявки подаются в запечатанном виде, вы не можете видеть, как другие участники выбывают из торгов; здесь делать ставки бывает рискованно. И компания с завышенной оценкой перспективности нового месторождения может пасть жертвой «проклятия победителя» — то есть выиграть на аукционе только потому, что она переоценила ценность победы, и заплатить за это непомерно высокую цену.

Надо сказать, на аукционах первой цены, на которых победивший участник торгов платит названную им самим сумму, тоже бывают тонкости. Кроме того, они существуют в самых разных вариациях. Одна из форм такого аукциона используется для оптовой торговли срезанными цветами; это так называемый аукцион с понижением ставок. Организатор торгов выставляет «часы» с указанием текущей ставки; торги начинаются с очень высокой ставки, которая быстро снижается — до тех пор, пока какой-нибудь покупатель не остановит часы, согласившись заплатить цену, показываемую ими в данный момент. Поскольку другие участники торгов не остановили торги раньше, эта ставка будет выше любой цены, которую они готовы заплатить.

В силу того что торги останавливаются после первого же предложения, такие аукционы проходят очень быстро — что очень важно, когда продаются свежесрезанные цветы; а для этого товара фактор времени имеет критическое значение. Именно так работает огромный международный рынок в Нидерландах, расположенный неподалеку от аэропорта Амстердама, откуда цветы развозятся самолетами по всему миру, из-за чего аукционы с понижением ставок часто называют голландскими.

Большинство сигналов, о которых мы с вами говорили до сих пор, — это те, которые люди подают о самих себе. Абитуриенты, кандидаты на вакантные рабочие места и потенциальные супруги демонстрируют другим людям свои качества, таланты, навыки и заинтересованность в сделке. Ко всем этим сигналам, по сути, можно относиться как к таким, какие продавец посылает покупателю, например: я хороший ученик, я желательный партнер по браку; я ресторан, за столик в котором люди готовы стоять в очереди. Сигналы заинтересованности тоже по своей сути представляют собой знаки, подаваемые продавцом покупателю: я в самом деле заинтересован в работе у вас (или хочу учиться в вашем колледже, или завязать с вами серьезные отношения).

В 1993 году Конгресс США постановил, что федеральное правительство будет продавать лицензии на использование радиочастотного спектра, а не бесплатно раздавать их компаниям с самым сильным лобби (например, радио- и телевизионным компаниям), и возникла потребность в неком сигнале от покупателей о наиболее эффективном применении этого дефицитного ресурса. Однако продавец (правительство) знал о ценности объекта торгов меньше, чем потенциальные покупатели. И надо сказать, так бывает довольно часто. Например, искусствоведы могут оценить картину Рембрандта, но ее истинная стоимость станет известной только после завершения торгов. По этой причине один из старейших методов, используемых на аукционах, называется открытием цены: продавец позволяет рынку сказать, сколько он может получить за то, что продает, и кому ему следует продать свой товар, чтобы получить эту цену [11]. По сути, аукционы представляют собой рынки соответствия, подбирающие для продавца покупателей, которые наиболее высоко оценивают то, что тот выставил на торги.

Однако радиочастотный спектр — продукт намного более сложный, чем картина Рембрандта, поскольку его можно разделять и объединять множеством разных способов в зависимости от дальнейшего использования. Когда американский Конгресс принял решение о том, что Федеральная комиссия по вопросам связи будет продавать лицензии на спектр радиочастот на аукционе, законодатели уточнили, что это делается для того, чтобы распределение ценного ресурса обеспечивало его максимально эффективное использование. Комиссии понадобился довольно гибкий формат аукциона, чтобы компании, собиравшиеся использовать спектр различными способами, могли делать ставки именно на то, что им было нужно. Например, некоторые участники могли пожелать собрать пакет лицензий для создания общенациональной сети мобильной телефонной связи и управления ею. Для подобной сети требуется относительно узкая полоса частот, следовательно, провайдер таких услуг, скорее всего, постарается приобрести лицензии на вещание в этом спектре, но по всей стране. А другим компаниям, возможно, понадобится собрать широкий диапазон частот в разных географических районах, которые они планируют обслуживать, чтобы их абоненты могли, например, скачивать фильмы из интернета. Таким фирмам часто нужна лицензия на самые разные радиочастоты, но, скажем, только в одном крупном городе.

Обратите внимание, что для использования радиочастотного спектра, как правило, необходимо получить пакет лицензий — во многом так же, как застройщику, желающему построить в многолюдном городе здание с широкой зоной обслуживания, скорее всего, придется приобрести пакет земельных участков. В целом такой пакет (радиочастот либо земельных участков) может быть гораздо более ценным, чем сумма его частей. Подобно тому как застройщик не может построить большое здание, не освободив нужный участок земли, интернет-провайдер не может предоставлять услуги широкополосного доступа, если не получит весь пакет лицензий, охватывающий широкий диапазон полос, а провайдер услуг сотовой связи не сможет работать без лицензий, покрывающих нужную географическую зону.

Федеральная комиссия по вопросам связи, консультирующие ее экономисты и потенциальные участники торгов быстро поняли, что продажа лицензий на радиочастоты по одной не слишком удачная идея, поскольку в этом случае сбор всего пакета, необходимого покупателям, сопровождается высоким риском. Иными словами, если лицензии будут выставляться на аукцион по одной, участники будут делать ставки предельно осторожно — из-за страха остаться только с частью нужного им пакета, за которую они заплатят намного больше его истинной стоимости, по их собственной оценке. Для участников торгов небезопасно смело предлагать за каждую лицензию сумму, отражающую ее истинную ценность как части нужного им пакета, поскольку им придется выложить за нее эти деньги, даже если в конечном итоге они не смогут получить весь пакет.

Федеральная комиссия по вопросам связи решила эту проблему, выбрав дизайн аукциона, на котором одновременно продавалось много лицензий; это были так называемые многораундовые аукционы с повышением ставок, которые по правилам заканчиваются только после того, как закрываются все ставки [12]. Участники могли корректировать приобретаемый ими пакет лицензий вплоть до конца аукциона, поскольку торги за каждую лицензию продолжались до тех пор, пока не были сделаны ставки на все торгуемые лицензии.

Впрочем, такой подход не обезопасил сбор пакетов полностью, поскольку участники торгов по-прежнему довольно сильно рисковали тем, что предложат наивысшую цену на одни лицензии, а цена на остальные нужные им права окажется для них непомерно высокой, из-за чего они не смогут собрать весь пакет. Однако новый дизайн все равно стал серьезным шагом к решению этой проблемы, так как в большинстве пакетов радиочастот позволены некоторые замещения: если какие-либо компоненты требуемого пакета оказывались для компании слишком дорогими, участник торгов мог перенести свои ставки на другой пакет. И все ставки в совокупности определяли, как должно распределяться сочетание выигрышных пакетов между конкурирующими вариантами использования радиочастот для обеспечения их максимальной эффективности.

Новый дизайн аукциона был призван решить еще одну проблему: чтобы рынок выполнял свою задачу, покупатели должны были быть готовы принять участие в торгах, даже несмотря на то что при этом они рисковали раскрыть конфиденциальную информацию перед конкурентами. Как мы говорили в главе 7, при обсуждении снайпинга на аукционах eBay, участники, не желающие делиться своими намерениями, предпочитают делать ставки практически в самом конце аукциона. Но если выжидают все покупатели, то информация, необходимая для эффективного распределения ресурсов, так и останется нераспространенной.

Чтобы избежать этого, в дизайн аукциона для продажи радиочастот были включены правила участия, предложенные моими коллегами, профессорами Стэнфорда Полом Милгромом и Бобом Уилсоном. Эти правила лишали участников возможности тянуть с предложением ставки, если до этого они не сделали в ходе текущих торгов ставки на эквивалентное число лицензий (измеряется в показателях обслуживаемого населения). Таким образом, крупные игроки вынуждены были раскрывать карты на раннем этапе торгов, а все участники аукциона получали возможность корректировать свои ставки с учетом конкуренции.

Благодаря этим правилам многие участники многораундовых аукционов с повышением ставок могли одновременно конкурировать за множество лицензий, создавая плотный рынок с возможностью открытия цены. А еще правила Милгрома–Уилсона позволили избежать практически бесконечного затягивания аукционов — еще одного возможного побочного эффекта борьбы плотных рынков с перенасыщенностью.

Довольно скоро аукционы такого типа приобрели огромную популярность и в других странах, заинтересованных в продаже лицензий на радиочастоты. Сегодня ряд европейских стран пошел еще дальше, организовав аукционы с повышением ставок, на которых вместо сбора пакетов лицензия за лицензией разрешается делать пакетные ставки. Это означает следующее: я предлагаю 100 миллионов долларов за данный набор лицензий, и если я не получу в итоге весь пакет, мне не будут нужны никакие его отдельные части. Иными словами, пакетные ставки позволяют компании сделать попытку приобрести именно то, что она хочет; а если покупатель не дал наивысшую цену, он может без особых препятствий сделать ставку на другой пакет, не будучи ограниченным своими предыдущими предложениями (как в случае участия в многораундовом аукционе с повышением ставок). Это избавляет компанию от необходимости предлагать наибольшую цену за некоторые лицензии, которые она, возможно, больше не хочет приобретать.

Аукционы с пакетными ставками сразу на множество лицензий стали возможны только после появления мощных компьютеров. Когда торгуется одна лицензия, определить выигрышную ставку очень легко: обычно это самая высокая ставка, предложенная на торгах. На многораундовом аукционе, на котором продается и покупается сразу множество лицензий, сказать, какие ставки выигрышные, тоже нетрудно: это самые высокие ставки на аукционах по каждой лицензии. Но когда много лицензий торгуется на одном аукционе с возможностью делать пакетные ставки, определение ставок-победителей — то есть ставок на пакеты с наибольшей потенциальной ценностью — становится весьма сложной задачей, требующей огромных вычислительных мощностей.

Предположим, мы с вами проводим крошечный аукцион, на котором торгуется всего четыре лицензии: Л1, Л2, Л3 и Л4. Один участник сделал ставку на пакет, состоящий из Л1 и Л2; второй — из Л2 и Л3, а третий — из Л1 и Л4. Обратите внимание, что первый и второй участники не могут победить оба, поскольку и тот, и другой хотят приобрести Л2, но второй и третий имеют все шансы получить весь желаемый пакет. Таким образом, даже если первый претендент делает самую высокую ставку (на Л1 и Л2), победителями торгов могут стать другие два участника, если сумма их ставок превысит размер одной первой ставки.

Разумеется, на аукционе с возрастающими пакетными ставками победители должны определяться на каждом этапе, чтобы можно было сообщить участникам, достается ли им в настоящий момент нужный пакет, и чтобы проигрывающие могли сформулировать новые ставки. Когда торгуется сразу много лицензий, нужно учесть и рассмотреть огромное количество пакетов [13]. Даже если на торги выставлено всего четыре лицензии, как в нашем простом примере, заявки могут быть получены на пятнадцать возможных пакетов: каждая из четырех лицензий отдельно, шесть возможных пакетов из двух лицензий, четыре возможных пакета из трех лицензий и пакет, включающий все четыре лицензии. Чтобы вычислить выигрышные ставки на каждом этапе аукциона, его организатору (точнее говоря, компьютеру) следует принять во внимание все комбинации ставок, в которых нет претендентов на две одинаковые лицензии, и в результате определить комбинацию с наибольшей ценностью.

Обратите внимание, что при пакетных ставках не всегда возможно даже определить цену каждой лицензии, поскольку они объединены в пакеты самого разного размера и состава. Так что мы видим еще один рынок, на котором не все решает цена: как мы убедились на примере с всего четырьмя лицензиями, участник торгов, сделавший самую большую ставку, может даже не войти в число победителей. Иными словами, что вы получите в итоге, определяет не только ваша ставка, но и ставки других людей, причем не только на пакеты, непосредственно конкурирующие с тем, который хотите получить вы, но и на те, которые вместе с вашим могут повысить стоимость наиболее ценного пакета. Значит, вы не можете просто выбрать и получить желаемое, даже если вы самый богатый из всех участников торгов.

Существование всевозможных доступных нам сегодня мобильных устройств следует считать следствием аукционов радиочастот, которые я только что описал. И каждый раз, когда мы используем такие приспособления, мы запускаем аукцион еще одной разновидности — тот, который служит финансовым источником жизненной энергии интернета.

Продаются глаза: кто больше?

В известном американском телесериале «Безумцы» показан потрясающий мир рекламы 1960-х годов. В те времена рекламные объявления необходимо было нацеливать на широкую аудиторию, на весь демографический срез общества, поскольку в отрасли в основном всем заправляли издатели газет и журналов, теле- и радиокомпании и рекламные агентства. Но в интернете объявления обращаются не просто к людям, похожим на вас, а к таким, как вы, и часто к вам лично. Вот почему, когда вы пользуетесь интернетом, ваши глаза, по сути, выставляются на продажу и за них конкурируют самые богатые участники торгов на самых стремительных аукционах, которые когда-либо существовали.

Так, например, бизнес-модель, сделавшая Google одной из самых дорогостоящих компаний в мире, включает в себя проведение аукционов на слова, вводимые в ее поисковую систему. При каждом поисковом действии вы видите не только результаты поиска набранного вами слова, но и рекламу. Объявления, появляющиеся на экране, и порядок, в котором они появляются, зависят от того, кто из рекламодателей победил в аукционе, который Google автоматически проводит во время каждого поиска [14]. До проведения аукциона рекламодатели делают свои ставки, основываясь на том, какие слова вы будете вводить в поисковую строку. Проще говоря, рекламные объявления, появляющиеся на самом видном месте вашего экрана, подаются главным покупателем вашего поискового слова; он заплатит за это по следующей по величине ставке претендента, чья реклама появляется чуть ниже, и так далее, зачастую по всей цепочке рекламных объявлений.

Объявления в интернете могут быть нацелены на пользователей, проявляющих интерес к определенному продукту, цена которых тоже часто подгоняется под ценность потенциального клиента. (А в прежние времена рекламное место на билборде стоило производителю автомобилей столько же, сколько компании, которая рекламировала, скажем, чай или мыло.) Любопытно, что на протяжении ряда лет самые высокие ставки делались на поисковое слово «мезотелиома» — так называется смертельно опасная болезнь, которой страдают в основном люди, работавшие с асбестом и вдыхавшие асбестовую пыль. Иски на возмещение материального ущерба в связи с вредностью этого производства подавались и разрешались в пользу истцов так часто, что юридические фирмы, занимавшиеся такими делами, знали, что любой, кто ищет в интернете информацию об этой болезни, может оказаться потенциальным истцом и со временем, вполне вероятно, получит отличную компенсацию, часть которой достанется его адвокатам. В результате каждый пользователь, вводивший в строку поиска это название, видел на своем экране многочисленную рекламу разных юридических фирм.

Если вы хотите лучше понять, как работает рынок онлайн-рекламы, сравните экраны, которые увидите, введя в строку поиска какой-нибудь явно некоммерческий термин, например «математика», и название очень востребованного и дорогого продукта, скажем «новые автомобили». Вот увидите, по второму поиску на ваш экран начнет «вываливаться» масса рекламных объявлений, потому что автодилеры и производители автомобилей стараются охватить вниманием каждого, кого хоть косвенно интересует такая тема, как покупка нового автомобиля.

Думаю, излишне говорить, что аукцион Google должен быть достаточно быстрым, чтобы пользователи не уставали от ожидания и не переключались на другую поисковую систему. Не менее быстрый аукцион, который тоже часто нацелен непосредственно на вас, проводится тогда, когда вы направляете свой браузер на ту или иную популярную веб-страницу, например какого-нибудь популярного новостного издания. Просматривая бумажную версию газеты, вы тоже нередко видите в ней рекламу разных товаров. Но в интернете рекламные объявления появляются на странице именно в тот момент, когда она загружается на ваш экран, и право сделать это конкретно для вас определяется аукционом, который был проведен буквально за секунды до этого. Да-да, лично для вас.

Пользователь становится четкой мишенью потому, что если он регулярно не удаляет идентификационные куки-файлы, сохраняемые сайтами в клиентской системе для отслеживания просмотров, то рекламные биржи — которые, собственно, и проводят аукционы баннерной рекламы на наших веб-страницах, — могут дать рекламодателю весьма точную информацию о том, что он недавно искал.

Например, вскоре после переезда в Калифорнию я решил купить беговую дорожку. После непродолжительных поисков в интернете я нашел подходящий тренажер, а сразу после этого, каждый раз, открывая онлайн-версию любимой New York Times, начал видеть рекламу этого товара. Реклама на первой странице бумажной газеты, особенно такой уважаемой, как New York Times, стоит очень дорого; ее покупают только те рекламодатели, которые считают, что их объявление должно увидеть много людей. Но теперь, как только мой браузер начинает загружать электронную версию газеты и куки-файлы на моем компьютере показывают, что я искал тренажер «беговая дорожка» и, возможно, все еще хочу купить его, мои глаза становятся весьма ценными с точки зрения того, кто продает дорогостоящий продукт, нужный относительно немногим людям. Такой рекламодатель готов сделать очень большую ставку, чтобы привлечь внимание потенциального клиента, «предварительно оцененного как соответствующего его условиям».

Все это может показаться вам отвратительным. Сначала я не имел ничего против того, чтобы видеть на экране рекламу беговой дорожки, но она продолжала появляться даже после того, как я читал новости, уже шагая на своем новеньком тренажере. Куки-файлы с информацией о тренажере в моем браузере устаревали, и я часто думал о том, что ставка на мои глаза снижается. И конечно, я очень четко осознал, что рекламные объявления, возникающие на моем экране, отличаются от тех, которые видят другие люди, даже если они читают ту же статью в той же газете в то же самое время. Это вызывало у меня ощущение, словно за мной кто-то следит, — по сути, так и есть. Мои глаза, как и ваши, выставлены на торги и ждут, кто предложит за них лучшую цену.

Если вы хотите сохранить хоть какую-то конфиденциальность, примите некоторые меры самостоятельно — скажем, регулярно удаляйте куки-файлы в своем компьютере. Впрочем, может, вам нравится видеть объявления, которые появляются на вашем экране с учетом того, что вы действительно хотите купить, исходя из ваших поисков в интернете и даже ваших электронных писем [15]. Но если вы много и часто работаете в сети и хотите при этом добиться полной конфиденциальности, вам придется хорошенько потрудиться. И это относится не только к интернету. Навигационная программа на вашем смартфоне «знает» не только где вы находитесь, но и куда направляетесь. Даже ваш провайдер сотовой связи должен знать о вашем местонахождении, когда телефон включен, чтобы иметь возможность осуществлять маршрутизацию поступающих вам вызовов, и для этого он использует лицензию локальных радиочастот, приобретенную на аукционе специально для этой цели.

Поскольку новые технологии все больше вмешиваются в нашу частную жизнь, вполне может получиться, что мы сами захотим введения юридических ограничений на некоторые виды сделок с участием наших персональных данных. Права собственности, устанавливающие, кто чем владеет и что он может с этим делать, представляют собой чрезвычайно важный компонент дизайна рынка, и я предсказываю, что в скором времени мы станем свидетелями новых усилий, направленных на введение таких прав на информацию о заключаемых нами сделках.

Права собственности порой бывают очень сложными. Мы уже видели, что практически каждый из нас может пожертвовать почку человеку, нуждающемуся в пересадке, но покупать или продавать органы для трансплантации практически по всем мире противозаконно. Таким образом, с разных точек зрения ваша почка является вашей собственностью и вы вправе оставить ее при себе или отдать страждущему, но продать ее вы не можете, так как большинство людей считают такую сделку безнравственной. А теперь я предлагаю обсудить другие на удивление многочисленные рынки, которые в той или иной форме относятся к категории аморальных.

ЧАСТЬ IV

ЗАПРЕЩЕННЫЕ И СВОБОДНЫЕ РЫНКИ

Глава 11

НЕПРИЕМЛЕМЫЕ, ЗАПРЕЩЕННЫЕ — С ХОРОШИМ ДИЗАЙНОМ

В ресторанах Калифорнии вам никогда не подадут блюдо из конины — это противозаконно. И объясняется этот запрет не отголосками Дикого Запада, когда конь считался верным другом человека, а положениями современного уголовного кодекса Калифорнии, принятого на всенародном референдуме — путем прямого голосования — в 1998 году, через много лет после того, как лошади перестали быть важной частью экономики штата. Статья 598 уголовного кодекса Калифорнии, в частности, гласит: «Конину запрещено предлагать на продажу для потребления человеком. Ни один ресторан, кафе или другое предприятие общественного питания не имеют права предлагать конину для потребления человеком». Запрет был принят 60 процентами голосов, за него проголосовали более 4,6 миллиона граждан штата.

Однако этот закон направлен не на защиту прав потребителей или регулирование работы боен либо условий продажи, приготовления и маркировки мяса животных, используемого в пищу человеком. Отличается он и от норм, направленных против жестокого обращения с животными, согласно которым устанавливаются правила выращивания и убоя сельскохозяйственных животных, и от закона, запрещающего петушиные бои. По сути, закон Калифорнии не запрещает убивать лошадей; в этом штате такое убийство наказуемо только в случае, «если лицо, его совершающее, знает либо должно знать о том, что какая-либо часть убиваемого животного будет использована для потребления человеком». Иными словами, в Калифорнии вы можете убить коня и скормить его мясо собаке; просто не ешьте его сами, и останетесь вполне законопослушным гражданином. Кстати, любопытный факт: в последнее время использование конины для изготовления кормов для домашних животных в США существенно сократилось из-за повышения спроса на конину в Европе; там из нее как раз готовят блюда в ресторанах, следовательно, ее едят люди.

Неприемлемые сделки

Мы с вами будем называть неприемлемыми те сделки, которые часть общества таковыми считает, хотя некоторые люди и совершают их. Очень интересно, что иногда бывает довольно трудно четко сформулировать, почему некоторые люди против них возражают [1]. По мнению экономистов, подобная сделка производит негативный внешний эффект, если она наносит ущерб людям, не являющимся ее участниками, — например, ваш сосед открыл ночной клуб, проводит в два часа ночи шумные вечеринки и не дает вам спать. Понять, почему вы настроены против таких мероприятий, совсем нетрудно, даже если их посещают только совершеннолетние люди, которые делают это по собственному желанию, с радостью оплачивают затраты владельца и вообще отлично проводят время. И скорее всего, открывать ночной клуб в непосредственной близости от вашего места жительства запрещено правилами районирования населенных пунктов — именно для того, чтобы вы могли ночью отдыхать. Подобные случаи меня не интересуют, даже если речь идет о совершаемых некоторыми людьми действиях, вызывающих у других решительный протест. Давайте договоримся, что в целях нашего обсуждения я буду называть неприемлемыми только те сделки, в которых одни люди хотят участвовать, а другие против этого возражают, несмотря на то что это не наносит им никакого непосредственного ущерба.

Обратите внимание на то, что неприятие не всегда связано с отвращением. Например, в Калифорнии нет закона, запрещающего употреблять в еду червей или жуков. В ресторанах вам не подадут приготовленные из них блюда просто потому, что вряд ли найдется желающий полакомиться жареными червяками. Но в этом штате живут люди, приехавшие сюда из самых разных уголков мира, в том числе из стран, где конина всегда считалась деликатесом. Если ввести в поисковую строку Google слова Boucherie chevaline или Pferdefleisch («конина» на французском и немецком языках), вас, скорее всего, перенаправят на сайты мясников, обслуживающих гурманов — любителей конины из этих стран.

Получается, некоторые вещи могут вызывать неприятие в одном месте и быть вполне приличными в другом, а что омерзительно для одних, нередко вполне по душе другим. В Калифорнии запрещается употреблять в пищу конину потому, что некоторые люди против этого возражают, хотя другие, возможно, были бы совсем не против время от времени ею полакомиться (уж им-то этот закон не нужен). И конечно, сделки бывают неприемлемыми, но при этом не нарушают законы: до принятия в 1998 году закона о запрете конины многие жители Калифорнии считали отвратительным то, что ресторанам разрешалось включать в меню блюда из конины, тем не менее некоторые заведения это делали.

Иногда сделки вполне законны, хоть и неприемлемы, потому что для их запрета недостаточно голосов. А иногда законные сделки вызывают неприятие, потому что слишком сложно соблюдать запрет на то, что желает довольно много людей, и попытки установить запрещающие законы способствуют расцвету черных рынков и преступности. Классический пример — запрет на продажу алкоголя в США.

Во имя укрепления общественной морали и нравственности с 1920 по 1933 год продажа алкоголя в Соединенных Штатах была запрещена специальной Восемнадцатой поправкой Конституции. В историю это событие вошло под названием «сухого закона» и ни к чему хорошему не привело. Выяснилось, что отвращение общества к потреблению алкоголя и наркотиков не так глубоко и повсеместно, как казалось на первый взгляд, и американцы быстро превратились в нацию правонарушителей и бутлегеров[16], что, в свою очередь, обусловило бурный рост организованной преступности. В конце концов Восемнадцатая поправка была отменена Двадцать первой, хотя в некоторых штатах и округах до сих пор действуют различные ограничения в дополнение к общим правилам, запрещающим продажу алкоголя несовершеннолетним или вождение автомобиля в нетрезвом виде.

Отмена «сухого закона» не только легализовала продажу алкоголя, но и выбила почву из-под ног черных рынков, обеспечивавших весьма прибыльный бизнес для преступников всех мастей. Впрочем, криминальные группы, разбогатевшие на незаконных поставках алкоголя, переместились в другие области деятельности и еще очень долго напоминали всем, что запрет рынка представляет собой весьма неуклюжую форму дизайна, которая вовсе не обязательно достигает даже своих основных целей.

Чтобы вам было проще понять суть такого явления, как неприемлемые сделки, скажу, что существуют действия прямо противоположного типа — защищенные. Я предлагаю называть сделку таковой при условии, что многие люди готовы ей способствовать, то есть хотят защитить права других людей на участие в ней, даже если сами не собираются в ней участвовать. В данную категорию попадает, например, мелкое фермерское хозяйство, поскольку во всем мире оно дотируется, чтобы поддерживать его жизнеспособность в условиях посягательств крупного (и эффективного) аграрного бизнеса.

У каждого человека собственный взгляд на неприемлемые и защищенные сделки. Религиозное богослужение защищается законом США; это право закреплено Первой поправкой к Конституции государства. Но в таких словах, как богохульство, отступничество и ересь, ясно отражаются чувства, которые одни люди испытывают по отношению к тому, чему поклоняются другие. Например, сейчас между последователями различных школ ислама идет настоящая, практически такая же жестокая война, какие велись в прошлые века между разными ветвями христианства в Европе. Еще один яркий пример — право американских граждан на ношение оружия. Хотя данное право гарантируется Второй поправкой, оно было и остается в стране объектом весьма горячих политических споров и явно противоречит идеям ужесточения контроля над оружием, которые все громче звучат в ряде американских сообществ в связи с негативными последствиями, к которым приводит его наличие у граждан.

Итак, мы видим, что неприятие по-разному трактуется в разных местах и разными людьми, а статус-кво может сохраняться довольно долго. Но иногда ситуация меняется буквально в одночасье. Весьма своевременный пример — браки между представителями одного пола. Некоторые люди хотят создать такую семью, но другие убеждены, что они ни в коем случае не должны этого делать. На протяжении всей человеческой истории в большинстве стран мира брак, как и особый социально-правовой статус, обеспечиваемый им в качестве защищенной сделки, предполагал только союз мужчины и женщины или, в полигамных обществах, одного мужчины и нескольких женщин.

В США однополые браки впервые были легализованы в штате Массачусетс в 2004 году. Запрет на них был снят в этом штате по решению суда, постановившего, что разрешение только гетеросексуальных браков нарушает конституционные гарантии равенства перед законом всех граждан штата. Это решение суда Массачусетса можно считать наглядным примером довольно внезапного прекращения юридически санкционированного неприятия подобных сделок. Однако мнения американцев по поводу таких браков все еще различаются [2]. В 2014 году почти 40 штатов в США узаконили такие браки либо близки к этому (одни сделали это через судебные решения, другие путем принятия соответствующих законов), а несколько, напротив, упорно поддерживают законы, запрещающие их (хотя эти запреты и могут быть отменены решением суда). Опросы общественного мнения показывают, что отвращение к однополым бракам характерно в основном для людей пожилого возраста, поэтому я подозреваю, что со временем от него не останется и следа.

Если же изучить историю брака вообще, то мы увидим, что отношение людей к этому вопросу неоднократно менялось как в сторону более строгого, так и в сторону либерального. Например, многоженство, документально подтвержденное в библейских псалмах царя Давида и других притчах, сохранялось в различных формах на протяжении многих лет и до сих пор существует в исламском мире. А вот у европейских евреев многоженство было запрещено более тысячи лет назад, и сегодня оно незаконно во всех штатах США. И все же в Америке сохраняются раскольнические общины, где открыто принято многоженство, например в Юте, да и в других местах; есть и случаи тайного многоженства. Сегодня сторонники полигамии тоже активно присоединяются к дискуссиям о новых законах, касающихся однополых браков, желая оспорить запреты на многоженство, что позволяет нам высказать предположение, что в будущем в истории института брака может снова произойти резкий поворот.

Значит, нельзя сказать, что мы во всем такие уж современные; зачастую мы просто отказываемся от того, что прежде вызывало у нас неприятие и антипатию. Иногда мы пересматриваем свои взгляды на неприемлемые сделки и рынки или вырабатываем новые. Например, в настоящее время работорговля считается неприемлемой и незаконной, хотя в былые времена она была разрешена и даже общепринята, в частности в США. Конечно, рабство никогда не было добровольной сделкой с одной из сторон, но сегодня оно считается настолько отвратительным, что человек не может даже добровольно продать самого себя в рабство, согласившись на долговую кабалу. А между тем на эту сделку человек идет добровольно, и когда-то долговое рабство было весьма распространено. К нему нередко прибегали европейцы ради того, чтобы перебраться через Атлантический океан в Америку.

Сегодня любые формы принудительного труда запрещены Тринадцатой поправкой к Конституции США, ратифицированной еще в 1865 году после кровавой Гражданской войны. Согласно этой поправке «в Соединенных Штатах Америки или в каком-либо месте, подчиненном их юрисдикции, не должно существовать ни рабство, ни подневольное услужение, кроме тех случаев, когда это является наказанием за преступление, за которое лицо было надлежащим образом осуждено».

Приведу еще один пример того, как менялось отношение общества к некоторым явлениям. Это дача денег под проценты. В средневековой Европе церковь на протяжении многих веков запрещала взимать проценты по ссудам и требовала исполнения этого закона от всех христиан. И еще долгое время после этого ростовщичество вызывало у большинства людей искреннее отвращение. (Шекспир посвятил этой теме целую пьесу — «Венецианский купец»; а в «Гамлете» Полоний советует Лаэрту: «В долг не бери и взаймы не давай».) Но сегодня, когда банки являются одним из важнейших элементов мировой экономики, ситуация, без сомнения, поменялась (хотя законы ислама до сих пор, как правило, запрещают подобную деятельность). В современном мире финансовая индустрия стала настолько важной и большой (что само по себе может вызывать к ней некоторую неприязнь), что нам очень трудно в полной мере понять, какие изменения произошли в настроениях общества по отношению к этой сфере деятельности всего лишь несколько столетий назад. Предлагаю рассмотреть эти перемены подробнее, чтобы получить более четкое представление о том, как сильно отношение общества влияет на принятие или непринятие определенных видов рынков.

Почти в самом начале своего довольно объемного труда The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism[17] Макс Вебер цитирует слова великого Бенджамина Франклина об этичности ответственного кредитования и заимствования. Франклин явно придерживался взглядов, прямо противоположных мнению Полония: он считал ответственное заимствование и кредитование пуританскими добродетелями и давал советы о том, как ответственно использовать кредитные средства. В 1748 году Франклин даже написал на эту тему труд под названием Advice to a Young Tradesman («Советы молодому купцу»). (Широко известна цитата из этой работы: «Помни, что время — деньги»; но там есть еще один любопытный совет: «Помни, что кредит — деньги».) Так вот, в конце своей книги Вебер вопрошает: «Каким же образом эта деятельность, которую в лучшем случае признавали этически допустимой, могла превратиться в “призвание” в понимании Бенджамина Франклина?» [3].

Поскольку обычно рынки образуют сложнейшую паутину взаимосвязей с другими рынками, изменения отношения к ним порой приводит к далеко идущим последствиям. Например, в ходе эволюции и взаимного влияния взгляды на такие явления, как долг и долговое рабство, существенно изменили наше отношение к долгам и банкротству. В колониальной Америке и в первые годы существования Республики неплатежеспособных должников могли посадить в тюрьму или приговорить к кабальным работам. Но по мере того как кабальный труд вызывал все большее отвращение у общества, а долги, напротив, все меньшее, законы о банкротстве были переписаны и стали менее жесткими по отношению к должникам.

Взаимосвязанность рынков иногда позволяет их участникам избегать некоторых неприемлемых сделок и при этом достигать практически таких же результатов. Например, кредитные рынки очень тесно связаны с рынками активов, что, по сути, означает только одно: люди занимают деньги, чтобы приобретать разные активы. И хотя взимание процентов на заемные средства по исламским законам считается аморальным, получение арендной платы за пользование активами таковой не считается. Таким образом, если обычная западная ссудо-сберегательная компания просто одолжит вам деньги на покупку дома и будет начислять по этому кредиту проценты, то на исламских финансовых рынках эти сделки иногда устроены так, что банк, давая заем на дома, становится его частичным собственником и взимает с вас арендную плату.

Точно так же с течением времени меняется степень приемлемости уже существующих сделок, а благодаря новым технологиям становятся возможными принципиально новые виды соглашений, что порой вызывает очередную волну неприятия. Например, сегодня, по крайней мере в некоторых частях света, можно приобрести всю «цепочку поставок», необходимую для рождения ребенка. Вы можете купить человеческую сперму и яйцеклетки, которые будут оплодотворены и выношены до нужного срока суррогатной матерью. Появление такой возможности привело к бурному росту «родильного туризма» среди состоятельных людей, которые отчаялись завести ребенка обычным способом, но живут в странах, где суррогатное материнство (или оплата подобных услуг) считается незаконным. Они едут туда, где закон разрешает покупать подобные услуги. Наиболее крупным из таких рынков является Индия; менее крупный, но и значительно более дорогой рынок существует и в США. Даже в пределах Соединенных Штатов законы, касающиеся суррогатного материнства, варьируются: скажем, сегодня вы можете на законных основаниях оплатить услуги суррогатной матери в Калифорнии и ряде других штатов, а вот в Нью-Йорке это запрещено.

Все эти примеры ясно показывают, что некоторые виды сделок в одних местах считаются неприемлемыми, а в других нет, и что отношение общества к ним может со временем меняться. Неприятие — чувство в высшей степени субъективное, никогда не знаешь, когда оно возникнет. Не говоря уже о том, что установить строгие правила, регулирующие действия, которые вызывают неприятие и отвращение, очень сложно.

Чаще всего сделки не квалифицируются как неприемлемые, а бывают даже защищенными, если при их заключении не предусматривается передача денег из рук в руки. Подобные случаи стоит рассмотреть подробнее, поскольку они проливают свет и на общественное неприятие как таковое, и на различные виды рынков и отраслей, для которых можно (а иногда, напротив, нельзя) разработать дизайн, позволяющий удовлетворять разные потребности их участников.

Наличные и мораль: иногда покупка — неприемлемый способ получить желаемое

Некоторые дары и натуральный обмен становятся предосудительными, как только в них начинают использоваться деньги. В эту категорию, судя по всему, попадает давнишнее отвращение человечества к взиманию процентов, как, впрочем, оплате услуг суррогатных матерей и, возможно, даже к проституции. Люди, как правило, считают кредиты, усыновление и секс в порядке вещей, если их предлагают бесплатно, тогда как торговля ими воспринимается в основном негативно.

Каждый человек без особого труда назовет несколько случаев, в которых в большинстве обществ неприемлемо использовать деньги. Например, пришедший к вам на ужин гость вполне может принести бутылку вина или пригласить вас к себе с ответным визитом, но, скорее всего, вы вряд ли захотите пригласить его еще раз, если он предложит вам заплатить за угощение.

Споры о том, что можно покупать и продавать за деньги, а что нельзя, тесно связаны с некоторыми основополагающими вопросами демократии. Скажем, все единодушны во мнении, что голоса электората не должны покупаться, но насчет роли денег в политических кампаниях и решениях зачастую возникают существенные разногласия. А вот пример из истории: во времена Гражданской войны солдаты, призванные штатами Союза[18], могли просто заплатить другому человеку за то, чтобы он отслужил вместо них, но в ХХ веке избежать таким образом призыва в Америке стало неизмеримо сложнее. Перед окончанием войны во Вьетнаме призыв на военную службу в США вообще отменили, и сегодня американские вооруженные силы набирают людей исключительно по найму. Граждане идут служить добровольно — отчасти из-за достаточно высокой заработной платы и пособий, полагающихся военнослужащим, отчасти из чувства долга и патриотизма, отчасти движимые жаждой приключений. Критики этой системы утверждали, что это приведет к тому, что в армии США будут служить в основном малоимущие граждане, у которых, собственно говоря, нет иного выбора, а богатые и образованные американцы смогут пренебречь традиционным долгом перед Родиной. Мнения по этому вопросу и сейчас разнятся, однако опасения, что в вооруженные силы придут только беднейшие из беднейших, не оправдались; не каждый, кто желает стать солдатом, отвечает предъявляемым там высоким требованиям, ведь служба в американской армии считается делом чести. Скоро мы вернемся к обсуждению этой темы.

Если же говорить о продаже почек — теме, которую мы с вами уже обсуждали, то против донорства органов для трансплантации практически никто не возражает. Тем не менее многие люди убеждены, что получать денежную компенсацию за это очень плохо. Возможно, настолько отвратительно, что эта идея может прийти в голову лишь очень плохому человеку.

Обеспокоенность по поводу коммерциализации некоторых сделок выражается в трех вещах. Во-первых, мы боимся, что сам факт установления цены на некоторые вещи, а также их последующая покупка или продажа, могут переместить их в класс обезличенных предметов, к которому они ни в коем случае не должны принадлежать, потому что из-за этого могут утратить свою высокую моральную ценность.

Во-вторых, мы опасаемся, что крупные денежные выплаты могут стать, по сути, принудительными, превратившись в «предложение, от которого нельзя отказаться». В результате бедняки рискуют стать объектами эксплуатации, от которой их необходимо защищать [4].

В-третьих, еще более серьезные опасения вызывает то, что разрешение таких транзакций, как, скажем, покупка и продажа почки, может привести к потере нашим обществом доброжелательности и сочувствия. Хотим ли мы стать такими людьми? Суть подобного беспокойства часто не слишком четко сформулирована: хотя в монетизации некоторых сделок, возможно, нет ничего негативного, в дальнейшем это может привести к нежелательным изменениям. Деградация общества может начаться, например, с ослабления энтузиазма людей в поддержке малоимущих и наиболее уязвимых слоев населения, в результате чего эти люди окажутся вынуждены продать, скажем, свою почку.

Обсуждая с разными аудиториями эти проблемы в привязке к обмену почками для трансплантации, я часто вижу, как многие сидящие в зале кивают головами: они явно согласны с тем, что мои слова верно резюмируют, почему мы не должны позволять покупать и продавать человеческие органы. Но есть, как правило, еще одна довольно большая группа, которая, услышав все это, начинает сердиться. Эти люди убеждены, что те, кто не желает продавать свою почку, не должны этого делать, но при этом они уверены, что не их дело — запрещать хорошо информированным взрослым гражданам участвовать в обмене, который спасает жизни и приносит пользу обеим сторонам, при условии, что на него идут добровольно.

Чтобы помочь этим двум группам лучше понять точку зрения друг друга, я обычно прошу поднять руку тех, кто готов всесторонне обсудить и обдумать вопрос регулируемой торговли донорскими почками. Даже в кругу экономистов руку поднимают не все, а среди неэкономистов находятся люди, которые это делают. Потом я прошу людей осмотреться, чтобы получить представление о приблизительном распределении мнений по данному вопросу, а затем спрашиваю, что они думают о тщательно регулируемой торговле донорскими сердцами? И напоминаю, что продажа этого органа предполагает обязательное умерщвление продавца.

Большинство присутствующих сразу же опускают руки, хотя почти всегда находятся несколько упрямцев, продолжающих стоять на своем. Конечно, некоторое предложение, как и высокий спрос на донорские сердца, существовало и будет существовать всегда: здоровые люди иногда убивают себя, а порой еще и убивают других, и их можно убедить спасти хотя бы чью-то жизнь и финансово поддержать тех, кому удалось выжить, благодаря продаже своего сердца. Но, по мнению современных людей, это не слишком удачная идея.

Всем этим я пытаюсь сказать, что, с точки зрения большинства, некоторые сделки неприемлемы. И это весьма веская причина, чтобы относиться к интуитивному пониманию окружающих того, что приемлемо, а что нет, с уважением, даже если они не поднимают или опускают руки синхронно с нами.

Неприятие как вызов для дизайна рынка

Что означает уважительное отношение к неприятию, особенно к неприятию других людей, с точки зрения дизайна рынка? Как нам следует относиться к сделкам, не пользующимся достаточной для создания рынка поддержкой, но на которые имеется значительный спрос и которые, в случае заключения, могли бы весьма благотворно сказаться на финансовом благосостоянии некоторых людей?

Здесь стоит упомянуть о финансовом рынке в исламском мире. Как я уже говорил, законы ислама запрещают взимать проценты по кредитам, но людям, которые живут в мусульманских странах или просто по исламским законам независимо от места жительства, тоже нужно покупать дома и прочее дорогое имущество, и они не всегда хотят ждать, пока у них появится возможность оплатить такую покупку наличными. Иными словами, им нужен механизм, работающий как обычная ипотека или ссуда, даже если они не желают брать кредит под проценты. Чтобы удовлетворить эту потребность, специалисты разработали целый ряд финансовых инструментов, в той или иной степени учитывающих особенности исламского законодательства. Эти инструменты функционируют в основном так же, как процентные кредиты, но для структурирования сделок в них используется рента, отложенные платежи и прочие альтернативы. Такие нововведения позволили исламскому миру пользоваться некоторыми из самых существенных преимуществ, которыми кредит обеспечивает более широкую мировую экономику, но одновременно привнесли в него и ряд серьезных проблем.

В определенной мере таким же образом практически повсеместное неприятие купли-продажи донорских почек в сочетании с не менее повсеместной нехваткой этих органов ставит чрезвычайно трудные задачи при разработке дизайна для этого рынка. Единственная страна в мире, где закон разрешает покупать и продавать почки живых доноров, — это Исламская Республика Иран. Легальные рынки появились здесь после того, как во время ирано-иракской войны резко вырос спрос на донорские почки. Донор-продавец в Иране освобождается от военной службы. Мы, без сомнения, могли бы узнать много полезного о дизайне подобных рынков, если бы досконально изучили иранский рынок донорских почек [5]. (Обратите внимание, что проблему неприятия выдаваемых под проценты кредитов в Иране можно решить, заплатив за дорогую покупку деньгами, полученными от продажи собственной почки.)

Обмен почками — нововведение в дизайне рынка, позволившее существенно увеличить количество трансплантаций без участия денег, путем натурального обмена органа на орган, то есть не вызывая неприятия, которое многие испытывают к торговле донорскими органами. Обмен почками стал сегодня обычным делом при трансплантации не только в США, но и во всем мире. По американским законам, почки могут быть отданы реципиенту только бесплатно от умершего либо живого донора. Однако благодаря одному лишь обмену проблему нехватки донорских органов не решить. Сегодня только в Соединенных Штатах пересадки ожидают более 100 тысяч человек, а органов, пожертвованных и теми и другими донорами, хватает всего на 17 тысяч трансплантаций в год. Этот чудовищный дефицит — который не был бы устранен, даже если бы каждый вероятный умерший донор пожертвовал обе почки, — служит нам удручающим напоминанием о том, что альтруизм не способен удовлетворить данную потребность. Поэтому в обществе не прекращается острая дискуссия о целесообразности обмена донорскими почками и о том, как правильнее использовать доступные органы. Например, многие врачи, больницы, фонды и пациенты считают, что закон следует изменить таким образом, чтобы почки живого донора можно было покупать и продавать, что, в свою очередь, позволило бы нам привести предложение органов в полное соответствие со спросом на них [6].

Экономистам давно известно, что с помощью денег можно устранить разрыв между спросом и предложением, обеспечив стимулы для резкого роста последнего. Еще Адам Смит в своей книге «Исследование о природе и причинах богатства народов», написанной в 1776 году, писал: «Не благодаря благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а благодаря соблюдению ими своих собственных интересов» [7]. И в основной массе экономисты согласны с тем, что, предложив за донорство почки некоторые стимулы, денежные или какие-либо другие, можно увеличить предложение этих органов. Но пока особо горячих дебатов по этому поводу не слышно. Таким образом, неприятие торговли донорскими органами, возможно, поможет нам лучше понять суть неприятия вообще, а также определить, что это явление несет для рынков в своем экстремальном проявлении, для чего следует рассмотреть запрещенные сделки, поскольку снятие данного запрета привело бы к спасению человеческих жизней.

Дебаты, как и оппозиция легализации торговли почками [8], возникли на почве опасения, что рост количества предложений на этом рынке, даже очень хорошо регулируемый, будет сопровождаться затратами для доноров-продавцов, малообеспеченных и уязвимых слоев населения и общества в целом и что эти затраты, возможно, перевесят даже несомненную пользу от спасения большего числа человеческих жизней. Черные рынки, на которых заправляют преступники, позволяют очень четко увидеть огромный размер этих затрат. По меньшей мере на некоторых из черных рынков людей подло обманывают, принуждают к донорству, не выплачивают обещанного и почти никогда не обеспечивают последующим медицинским обслуживанием. (Да и само обслуживание, получаемое на таких рынках реципиентами, тоже зачастую некачественное.) И уж конечно, на черном рынке донорские почки доступны только относительно богатым людям, а донорами чаще всего становятся бедняки.

Высказываются также опасения, не связанные с измеримыми затратами. Например, католическая церковь не раз указывала на то, что плата за донорскую почку весьма негативно сказывается на чувстве человеческого достоинства и что нам следует с огромной осторожностью подходить к позволению таких действий даже на превосходно работающем рынке.

Дизайн может по крайней мере уменьшить страх общества относительно затрат, связанных с деятельностью рынков. В любом случае легальные рынки регулировать намного безопаснее и проще, чем нелегальные. (Покупка бутылки вина сегодня существенно отличается от покупки бутылки виски у бутлегера во времена «сухого закона».) И нам, без сомнения, стоит серьезно подумать о том, какой дизайн уменьшит влияние или вовсе устранит те аспекты рынка донорских почек, которые многие люди считают неприемлемыми. Нам следует попытаться убрать хотя бы некоторые из барьеров, обрекающих одних больных на преждевременную смерть и отправляющих других на нелегальные черные рынки, процветающие сегодня по всему миру.

Как нам спасти больше жизней

Предлагаю вашему вниманию несколько идей для обдумывания, касающихся того, как включить в дизайн рынка почек денежную компенсацию и как в случае, если это не получится и останется незаконным, расширить обмен почками таким образом, чтобы увеличить число трансплантатов без денег.

Специалисты уже не первый год ломают голову над тем, как с помощью правильного дизайна рынка избежать некоторых наихудших проблем, связанных с необходимостью наличной платы для доноров органов. Например, чтобы донорскую почку могли покупать не только богатые люди, можно внести поправки в действующий сейчас полный запрет на покупку органов, разрешив совершать сделку лишь одному уполномоченному государственному покупателю, после чего полученный им материал будет перенаправляться в соответствии с правилами, регулирующими сегодня распределение органов умерших доноров.

Обеспокоенность, что людей будут вынуждать продавать свои органы отчаянные жизненные обстоятельства, можно было бы частично нейтрализовать, введя обязательный годовой период обдумывания, во время которого предполагаемые доноры будут получать полную информацию обо всех рисках и выгодах и сдавать все необходимые анализы для оценки их физического и психического здоровья. Учитывая тот факт, что пересадка почек экономит Medicare более четверти миллиона долларов по сравнению с длительным диализом, общество вполне может себе позволить щедро платить за то, чтобы продавцы, прошедшие такой строгий отбор, действительно не подвергались эксплуатации.

Излишне говорить о важности деталей. Возможно, нам следует проанализировать долгосрочные перспективы ситуации и попытаться определить, какой была бы наша оценка легализации платы за донорские почки лет через двадцать-тридцать после принятия соответствующего закона. Очевидно, что в этом случае мы захотели бы знать, была ли решена проблема дефицита органов и насколько здоровы и удовлетворены реципиенты и доноры-продавцы. Нам также хотелось бы знать, кто становился донорами и что с ними произошло впоследствии. И как мне кажется, еще мы должны были бы понять, как отнеслось к обеим группам остальное общество. Этот последний вопрос чрезвычайно важен, потому что, повторяю, легализация рынка необязательно меняет отношение к нему. (В Германии легализовали проституцию, но я готов держать пари, что ни один человек, имеющий отношение к политике этой страны, не станет хвастаться тем, что работает в секс-индустрии).

Лично мне лет через двадцать очень хотелось бы увидеть, как кандидаты в Сенат США во время избирательной кампании говорят, что за них стоит голосовать потому, что в дни своей молодости они проявили сострадание и, продав свою почку, спасли чью-то жизнь. Это желание может показаться не слишком реалистичным, но ведь именно так американцы сегодня относятся к армии, формируемой на контрактной основе. Военным платят зарплату, но, становясь кандидатами на политические должности, они часто хвастаются своей военной службой и пользуются при этом всеобщим уважением. Когда люди садятся в самолет в американском аэропорту, пассажиров в военной форме приглашают на посадку первыми. И я был бы очень рад, если бы без очереди пропускали и доноров почек.

Другими явными признаками успеха легализации оплаты на этом рынке стал бы длинный лист ожидания — но не больных, нуждающихся в органе для пересадки, а тех, кто желает продать свою почку, — и книги практических советов, написанные бывшими донорами-продавцами, с названиями вроде «Диета и режим для донора почки: вы тоже можете им стать».

Может ли все это стать явью? А вдруг, несмотря на все наши усилия, в итоге продавать почки будут только несчастные, больные и эксплуатируемые обществом бедняки? Думаю, именно из-за подобных опасений в свое время была введена Тринадцатая поправка, объявлявшая рынок долгового рабства вне закона. Никто даже не попытался его регулировать. И хотя я довольно оптимистично оцениваю наши успехи, достигнутые благодаря изменению дизайна рынка и его тщательному мониторингу, который позволяет в случае необходимости оперативно корректировать дизайн, я не стал бы с уверенностью говорить о том, что нам удастся изменить законы, практически повсеместно запрещающие торговлю донорскими почками. Впрочем, даже если рынок торговли почками с оплатой наличными останется в категории неприемлемых, его дизайн все равно позволяет расширить круг возможных доноров, не вступая в прямую конфронтацию с людьми, выступающими против него.

Для начала мы могли бы исследовать роль стимулов в решениях доноров органов для трансплантации, экспериментальным путем устраняя сдерживающие факторы, препятствующие донорству. По действующему сегодня американскому законодательству на этом рынке допускаются некоторые формы передачи денег из рук в руки, скажем в виде оплаты жилья, транспортных расходов и компенсации потерь в заработной плате донора. Однако за исключением некоторых немногочисленных случаев большинство американских доноров несут эти расходы самостоятельно. (Следует признать, что подобная ситуация характерна не для всех стран. В Израиле донорам почек выплачивают текущую зарплату за сорок дней, даже если они отсутствуют на работе меньше времени, и обещают приоритетное место в очереди на орган от умершего донора в случае, если им самим когда-нибудь понадобится пересадка.)

Я был бы счастлив стать свидетелем подобных тщательно подготовленных экспериментов — возможно, в отдельных штатах, — которые обеспечили бы нас надежной свидетельской базой для дальнейшего обсуждения того, как может сказаться на донорстве введение платы. Даже незначительное вознаграждение способно несколько увеличить число желающих поделиться органами. Как и многими другими заболеваниями, болезнями почек страдает невероятное количество относительно мало обеспеченных людей, а их потенциальными донорами в большинстве случаев являются супруги, близкие родственники и друзья, сами в основном небогатые люди. Однако следует признать, что хотя даже небольшая оплата может в некоторой мере стимулировать донорство, заметного результата ожидать, скорее всего, не стоит. Чтобы действительно снять остроту проблемы дефицита донорских почек, необходимо добиться существенно большего.

Как расширить обмен почками

Думаю, правильно было бы начать с обмена почками, поскольку мы уже добились заметных успехов в деле увеличения числа выемок органов и трансплантаций, не вызывая неприятия общества. Обмен почками — это натуральный обмен, орган на орган, дар на дар. И как было сказано в главе 3, успехом на этом поприще мы в значительной мере обязаны тому, что научились эффективно и правильно включать в целые цепочки трансплантаций нецелевых живых доноров. Такие цепочки могут быть очень длинными; в среднем цепочка, инициированная одним нецелевым донором, сегодня включает около пяти пересадок.

Однако умершие доноры тоже нецелевые, но для запуска цепочек трансплантаций их органы не используются. Такие почки не всегда устраивают пары пациент — донор, рассчитывающие получить орган от живых доноров, но некоторые из них на это согласились бы, поскольку умирают нередко молодые и здоровые люди.

Сейчас на каждую из примерно одиннадцати тысяч почек мертвых доноров, ежегодно доступных в США, приходится одна трансплантация. Если бы мы смогли включить значительное количество таких почек в цепочки, которые начинаются с передачи органа несовместимой паре пациент — донор и заканчиваются тем, что живой донор в такой паре отдает свою почку человеку, который ждал орган погибшего донора, то существенно бы увеличили число трансплантаций. И опять же здесь важны детали: хотя все, кто ждет обмена, включены также в лист ожидания органа умершего донора, они не значатся в начале этого списка, так как не относятся к числу тех, кто ждет дольше всех. Но даже если бы мы могли получить почку мертвого донора и провести всего лишь две трансплантации вместо одной, это привело бы к резкому увеличению числа пересадок, что, в свою очередь, сократило бы время ожидания для всего списка больных.

Еще одно возможное решение — организовать обмен почкам в глобальном масштабе. В таких странах, как Нигерия, Бангладеш и Вьетнам, трансплантации органов практически не существует, а доступ к диализу очень ограничен, из-за чего диагноз «почечная недостаточность», по сути, равноценен смертному приговору. У нас есть основания полагать, что для многих больных из этих стран найдутся добровольные доноры, но, например, в Нигерии, где с 2000 по 2010 год не было сделано и полутора сотен пересадок, готовность к самопожертвованию практически бесполезна для больных [9]. А что, если мы предложим им бесплатный доступ к американским клиникам?

На первый взгляд это обойдется довольно дорого, но на самом деле такой подход может быть даже самоокупаемым. Напоминаю, что прекращение диализа для одного пациента-американца экономит Medicare четверть миллиона долларов. Этих денег более чем достаточно, чтобы финансировать две пересадки почек, а также послеоперационный уход и лекарства для оперированных людей. Ими можно заплатить за обмен между американской парой пациент — донор и парой нигерийцев. Более того, можно было бы пойти еще дальше (возможно, рискуя вызвать неприятие и возмущение общества, зато получив шанс обеспечить трансплантатами большее число иностранных пациентов), если бы иностранные больные и доноры иногда вербовали нецелевого донора, который сопровождал бы их. В этом случае операция с забором органа у живого донора из иностранной пары могла бы финансироваться за счет экономии на диализе в результате включения этого нецелевого донора в цепочку трансплантаций или передачи его органа пациенту из американского листа ожидания почки от умершего человека. При таких условиях данный подход не только спасал бы жизни иностранных пациентов, в противном случае обреченных на неминуемую скорую смерть, но и существенно сокращал бы время ожидания пересадки почек для американских больных, которое сегодня зачастую бывает слишком долгим. А еще это, скорее всего, радикально снизило бы спрос на нелегальных рынках торговли человеческими органами. Мне кажется, с такими шансами можно играть.

Черное и белое?

Я поделился с вами идеями об организации обмена почками отчасти с целью инициировать весьма важную, с моей точки зрения, дискуссию, посвященную тому, как мы могли бы уменьшить дефицит органов для трансплантации и сделать пересадку более доступной для больных. Но я также хочу использовать обмен почками в качестве примера, обращающего ваше внимание на более общий момент: даже думая о самых трудных рынках — тех, которые вызывают у нас неприятие, — мы не должны забывать, что они представляют собой искусственные объекты, творения рук человеческих, а их дизайн позволяет придумывать способы, которые, возможно, помогут нам дать в руки тех, кто в этом нуждается, преимущества и выгоды рынков.

Если говорить о неприемлемых рынках, то на большинство вопросов тут нет однозначного ответа; в этом случае не может быть четкого деления на черное и белое. Поскольку рынки — предприятия коллективные, мы можем разрабатывать и менять их дизайн, но не всегда можем их контролировать. По этой причине общества часто объявляют некоторые рынки вне закона, вместо того чтобы попытаться изменить их дизайн и таким образом несколько умерить свое неприятие. Рынки выпускают на свободу очень мощные силы, и, следовательно, если мы не можем полностью их контролировать, то нам, возможно, следует запретить их вообще, особенно если риски кажутся значительными. Запреты на существование различных рынков получили столь широкое распространение потому, что мы не можем игнорировать неприятие как фактор, ограничивающий деятельность рынков.

Тем не менее запрет — это лишь один из способов, которыми мы пытаемся контролировать рынки. И не стоит забывать, что ввести закон об ограничении намного проще, чем добиться его соблюдения. Переход рынка в категорию нелегальных препятствует возникновению легальных рынков. В развитии тех рынков, которые мы пытаемся запретить, то есть неприемлемых с точки зрения общества, некоторые люди охотно примут участие, несмотря на возражения всех остальных. А те, кто согласен и готов взаимодействовать друг с другом, представляют собой страшную силу. В итоге та же самая сила, благодаря которой рынки издавна стали частью нашей жизни, приводит к возникновению черных рынков там, где мы помешали появлению рынков легальных.

Как показывает опыт США с введением «сухого закона», иногда запрет рынка только способствует широкому распространению правонарушений. «Сухой закон» привел к снижению уровня потребления американцами алкоголя, но за это стране пришлось заплатить очень высокую цену; причем снизилось только легальное потребление. Нечто подобное в наши дни наблюдается в области борьбы не только с сильными наркотическими средствами, но и с марихуаной. Мы сегодня говорим о войне с наркотиками, в которой действительно зачастую применяется настоящее оружие и происходят вооруженные столкновения. Иногда это война с наркокартелями, контролирующими целые небольшие страны и наносящими огромный вред большим странам.

В США наркотики по-прежнему широкодоступны, несмотря на то что американские тюрьмы буквально забиты теми, с кем воюют борцы с наркоманией. В Калифорнии, где я живу, марихуана, по оценкам специалистов, считается одним из самых доходных товаров — и это, заметьте, в штате, который обслуживает огромный сельскохозяйственный рынок и производит более 10 процентов всей легальной сельхозпродукции, выращиваемой в США на продажу.

Время от времени в стране проводятся не слишком активные эксперименты с легализацией различных аспектов употребления наркотиков. Так, два штата, Колорадо и Вашингтон, легализовали потребление марихуаны и даже ее производство для рекреационного использования — вслед за рядом других штатов, узаконивших применение «травки» исключительно в медицинских целях. В некоторых штатах уже не считается преступлением хранение марихуаны. А такие европейские страны, как Нидерланды, отменили запрет на этот наркотик уже довольно давно. А вслед за Португалией, легализовавшей хранение любых наркотиков в далеком 1991 году, так же поступил еще целый ряд государств.

Чтобы понять, улучшает ли ситуацию смягчение запрета на ранее полностью запрещенном рынке или, напротив, ухудшает ее, предлагаю гипотетически сфокусировать этот вопрос на рынке такого наркотика, как курительный кокаин. Условимся, что этот наркотик серьезно вредит здоровью тех, кто его употребляет, и не применяется в медицине — иными словами, никто из нас не желает, чтобы кто-либо его употреблял.

Как известно, борьба с наркотиками не сделала крэк-кокаин недоступным, следовательно, не стоит сравнивать вариант его легализации исключительно с его полным уничтожением, так как эта цель недостижима. Нам также не следует рассматривать возможность легализации наркотика каким-либо нерегулируемым способом, например посредством разрешения его продажи в школах. Словом, наш анализ не предполагает выбора между черным и белым.

Мы должны оценить и взвесить разные компромиссы. Легализация рынка крэк-кокаина, даже в случае его строжайшего регулирования, скорее всего, приведет к увеличению числа наркоманов. Это, конечно же, очень плохо. Зато такая мера вполне может способствовать сокращению количества преступлений, причем не только из-за того, что хранение и, возможно, продажа кокаина больше не будут считаться противозаконными, но и за счет преступлений, совершаемых потому, что люди вынуждены вращаться в криминальных кругах ради получения наркотика, а также преступлений, неразрывно связанных с владением товаром, который принимает огромные потоки наличности, контролируемые преступным путем. Если бы рост числа наркозависимых был огромным, а снижение уровня преступности совсем небольшим, многие из нас без дальнейших рассуждений согласились бы с тем, что легализация только ухудшит ситуацию. Но если число наркоманов вырастет совсем незначительно, а уровень преступности резко снизится, я, например, буду голосовать обеими руками за легализацию. Впрочем, даже если нам удастся договориться о том, как оценивать результаты эксперимента по легализации курительного кокаина, мы можем так и не прийти к согласию по поводу желательности подобных экспериментов и даже их этичности. Тут все будет зависеть от наших убеждений относительно наиболее вероятного исхода такого эксперимента, а они, надо признать, могут весьма существенно различаться.

Чтобы взглянуть на ситуацию с другой стороны, давайте рассмотрим еще одну сферу жизни, где часто совершаются неприемлемые сделки, — секс. Люди хотят заниматься сексом в условиях, не одобряемых обществом. Однако если мы, воспитывая своих детей, принимая законы и пытаясь контролировать распространение венерических заболеваний, не признаем и не учитываем, что секс представляет собой мощную силу, то мы поступаем очень и очень неразумно. Это вовсе не значит, что мы не должны высказывать свое неодобрение по поводу некоторых моделей сексуального поведения и пытаться их сдерживать, но иногда мы намного быстрее приближаемся к своим целям, стремясь направить поведение в нужное русло или предложить альтернативные варианты, а не налагать запрет. (По этой причине во многих странах сегодня стараются пропагандировать «безопасный секс», а не полное воздержание.) Короче говоря, когда имеешь дело с сексом, нужно признать, что речь идет о чем-то чрезвычайно притягательном для людей.

То же самое можно сказать и о рынках.

Глава 12

СВОБОДНЫЕ РЫНКИ И ДИЗАЙН РЫНКА

Обдумывая дизайн рынков, мы получаем отличную возможность взглянуть на них под новым углом зрения, начать их лучше понимать. Я очень надеюсь, что эта книга поможет вам увидеть рынки по-новому. А теперь позвольте пригласить вас на ужин и достойно отпраздновать окончание ее чтения.

Путеводитель по ресторанам

Если мы встретимся с вами в Стэнфорде, у нас будет огромный выбор мест, где можно поужинать. Некоторые близлежащие улицы буквально переполнены десятками самых разных ресторанов; а можно, например, отправиться на Юниверсити-авеню в ближайший городок Пало-Альто или поехать чуть дальше, в Маунтин-Вью, где на Кастро-стрит расположена штаб-квартира Google.

Обе улицы представляют собой плотный рынок ресторанного бизнеса: там много не только ресторанов, но и людей, которые любят есть не дома. Эти заведения выбрали свое местоположение именно из-за огромного количества клиентов, невзирая на то что им приходится работать в условиях жесткой конкуренции. И хотя все эти рестораны привлекло сюда одно и то же, они по-разному справляются с перенасыщенностью рынка.

Если бы мы с вами собрались пообедать или поужинать в наиболее популярное время, то нам, возможно, пришлось бы ждать свободного столика. Как я уже сказал, каждый ресторан по-своему справляется с перенасыщенностью, то есть определяет, где и когда мы будем ждать места. Вы, скорее всего, будете удивлены тем, как много можно узнать о ресторане из того, как он подходит к решению этой задачи.

Предлагаю провести «слепой тест»: я расскажу вам, как три ресторана — назовем их А, Б и В — управляют перенасыщенностью оживленной вечерней порой. Держу пари, что вы даже сможете сказать мне, какого цвета скатертями накрыты в них столики.

Итак, решив поесть в ресторане А, мы позвоним туда заранее, чтобы забронировать столик, а затем продолжим общаться в моем кабинете, ожидая назначенного времени. (Воспользовавшись сервисом заказа столиков OpenTable, предлагающим услуги по резервированию мест в множестве ресторанов, мы можем сравнить наличие свободных мест в ресторане А и других ресторанах сопоставимого класса.)

По приезде в ресторан нас тут же усадят за столик и дадут меню. Вскоре к нам подойдет официант, чтобы спросить, не желаем ли мы выпить аперитив. После того как принесут напитки, официант будет готов принять наш заказ, а пока еда готовится, мы можем вести непринужденную беседу. В конце трапезы нам принесут счет; просмотрев его, мы достанем кредитную карту, за которой придет официант. В последний раз он вернется, чтобы принести нам выписку по кредитке; оставив на столе чаевые, мы подпишем чек и уйдем. Таким образом, практически все время, проведенное нами в ожидании блюд после прихода в ресторан, мы просидим за своим столиком.

В ресторане Б резерва нет, и, когда мы туда приедем, администратор внесет нас в список и сообщит, сколько приблизительно времени нам придется ждать свободных мест. Мы можем подождать у двери внутри помещения (или даже снаружи, если внутри и так много посетителей, пришедших раньше нас), а можем побродить поблизости и вернуться назад в назначенное время. Отойдя от места, мы ничем не рискуем, поскольку когда администратор запишет наше имя, место в очереди уже никуда от нас не денется.

Как только мы сядем за столик, к нам подойдет официант, примет заказ и быстро принесет еду вместе с заказанными напитками. По окончании трапезы нам принесут счет. Оставив на столе чаевые наличными, мы пройдем с чеком к кассе, распложенной в передней части ресторана, где расплатимся, а потом уйдем. Почти все время ожидания мы проводим в ресторане, но не за столиком.

И наконец, в ресторане В мы сразу станем в очередь к одной из касс, быстро перечислим блюда заказа кассиру, расплатимся и получим еду на подносах. После чего найдем свободный столик и поедим. Затем сами бросим остатки еды в специальный контейнер, сложим грязные подносы в стопку и уйдем. Большую часть непродолжительного времени ожидания мы заказываем блюда и оплачиваем их.

Итак, три ресторана сталкиваются с перенасыщенностью на разных этапах процесса обслуживания и, следовательно, справляются с проблемой по-разному. В ресторане А перенасыщенность возникает на кухне: повара готовят еду, а ограниченные производственные мощности не позволяют быстро обслуживать большее число клиентов. Мы ждем, пока наши блюда приготовятся; темпы обслуживания в этом ресторане определяются скоростью работы кухни.

В отличие от ресторана А в ресторане Б еда в основном приготовлена заранее; ее остается только разогреть и подать на стол. В данном случае перенасыщенность имеет место в зале: нам приходится ждать свободного столика, и темпы обслуживания ресторана определяются тем, насколько быстро едят посетители.

И наконец, ресторан В — это заведение быстрого обслуживания; пища подается здесь по принципу конвейера. К моменту нашего прихода она уже готова, нам остается только подождать, пока у нас примут заказ.

Ну что, готовы сказать, где какого цвета скатерти [1]? Вообще-то я бы не взялся точно определить, какие скатерти в ресторане Б, но, весьма вероятно, они из клеенки (а то и просто пластиковая столешница) и их протирают после ухода клиентов. А вот в ресторане А скатерти, скорее всего, белые, и после каждой компании посетителей их меняют. Что же до ресторана В, то там вовсе нет скатертей.

Очевидно, увидев белую льняную скатерть в McDonald’s или пластиковый поднос и такую же столешницу в Four Seasons, вы почувствуете себя дезориентированным; у вас возникнет ощущение, что тут явно что-то не так. И для борьбы с перенасыщенностью это будет абсолютно верно: Four Seasons ничего не выиграет, если получит возможность быстро протирать столики во время смены клиентов, а посетителям сети McDonald’s, скорее всего, не понравится ждать, пока на их столе сменят скатерть. Оба заведения нашли свой способ эффективной борьбы с перенасыщенностью того типа, с какой они сталкиваются.

Другие проблемы рынков

Как мы с вами уже знаем, перенасыщенность — лишь одна из проблем, которую рынкам приходится эффективно решать. А как же насчет безопасности в ресторанном бизнесе?

Вы, конечно, понимаете, что на этом рынке безопасность состоит из множества аспектов. Может ли клиент быть уверенным, что получит еду и обслуживание, которых ожидает, и что после посещения ресторана у него не заболит желудок? И может ли ресторан точно знать, что посетитель заплатит за блюда и обслуживание? В главе 2 мы обсуждали, как кредитные карточки помогли заведениям общественного питания решить проблему безопасности платежей. Теперь давайте рассмотрим другие аспекты.

Поскольку мы с вами собираемся в ресторан в районе, где живу я, вы можете положиться на мои знания о качестве еды и обслуживания в местных заведениях. Наверняка я бывал в этих ресторанах прежде, а даже если нет, то знаю тех, кто посещал их: все местные рестораны пользуются определенной репутацией среди клиентов.

Впрочем, даже если вам неизвестна репутация заведения, в наши дни вы можете воспользоваться чрезвычайно информативными интернет-путеводителями по ресторанам, такими как Yelp или Zagat, или (в случае с рестораном A) ресторанным справочником Michelin Guidе. Ресторан В и вовсе находится на противоположном конце спектра сферы общественного питания. Вероятно, это заведение типа McDonald’s, работающее по франшизе, что делает его лишь крошечной частью огромной корпоративной сети, которая старается поддерживать определенные стандарты во всех своих отделениях. Следовательно, вы можете колесить по всей стране и абсолютно точно знать, чего ожидать от такого ресторана, даже если никогда не бывали в этих краях и в конкретном ресторане.

Во всех ресторанах органами местного самоуправления обеспечивается еще один вид безопасности. В нашем регионе лицензии предприятиям общественного питания выдает Департамент санитарного надзора округа Санта-Клара, который время от времени проверяет их работу и публикует отчеты с результатами проверки. Этот орган имеет право закрыть ресторан до тех пор, пока не будут исправлены выявленные нарушения санитарных норм.

Санитарно-гигиенические нормы касаются того, что посетителям бывает заметить довольно трудно. Ознакомившись с отчетами о результатах инспекции пищевого производства нашего округа, вы убедитесь, что рестораны тут временно закрываются сравнительно редко и в основном по таким причинам, как «пища может подвергаться заражению паразитами» и «на умывальниках в кухне нет бумажных полотенец и мыла».

Следует отметить, что определенную роль в регулировании деятельности ресторанов играют и другие органы управления. Например, по градостроительным нормам запрещено открывать рестораны в жилых кварталах, или, как известно, в калифорнийских ресторанах законом запрещается подавать блюда из конины.

Обратите внимание, что корпорация McDonald’s в рамках своей франшизы играет отчасти такую же роль, какую округ играет в отношениях со всеми ресторанами, входящими в его юрисдикцию: у обоих есть правила, которые рестораны обязаны соблюдать, и предприятие общественного питания, не соответствующее определенным стандартам, может быть закрыто.

Точно так же любой торгово-развлекательный центр находится в собственности частной компании, которая, как правило, контролирует точное количество и разнообразие ресторанов и предприятий других типов в своем торговом центре намного строже, чем это делает город при соблюдении правил зонирования. Довольно часто торгово-развлекательные комплексы подписывают со своими арендаторами контракты, гарантируя, например, что только один конкретный ресторан в центре будет предлагать блюда той или иной кухни.

Итак, наш с вами променад наглядно показал, что детали имеют огромное значение. Некоторые рестораны научились использовать резерв столиков, чтобы замедлить приток клиентов и справиться с перенасыщенностью на кухне, точно так же как центры обмена почками научились организовывать неодновременные цепочки пересадок и избегать благодаря этому перенасыщенности в операционных. Рестораны среднего ценового диапазона управляют перенасыщенностью в залах с помощью очередей; а заведения быстрого обслуживания быстрые не только потому, что готовят пищу непрерывно, но и потому, что сводят обслуживание клиентов к одной-единственной операции у кассы.

Как видите, ресторанному бизнесу, подобно другим рынкам, приходится решать ряд общих проблем, но конкретные решения, как правило, зависят от деталей работы рынков и от того, какого вида сделки на них заключаются. Кроме того, в дизайне конкретного рынка учитываются некоторые в высшей степени локальные решения, как, впрочем, и те, что навязываются определенным отраслям внешними субъектами нормотворчества, как частными, так и государственными. И эти решения обычно серьезно влияют на степень доверия к рынку, а также на эффективность и слаженность его работы.

Государственное и частное регулирование рынков

Законы и нормативные требования обычно распространяются на широкий спектр рынков и отраслей. Правила могут устанавливаться как государственными, так и частными юридическими организациями, такими как продавцы франшиз, торгово-развлекательные центры и отраслевые ассоциации. Но законодательные нормы — прерогатива исключительно правительственных органов.

Некоторые законы обеспечивают подструктурой дизайн многих рынков. Например, регуляторные нормы, касающиеся прав собственности (кто чем владеет) и договоров (кто производит обмен). Защита имущественных прав и обеспечение выполнения приватных контрактов частично зависят от судов, которые представляют собой правительственный ресурс, призванный не только гарантировать соблюдение законов, но и урегулировать разногласия по частным соглашениям и договорам.

Имущественные права тоже нуждаются в дизайне; они не все одинаковы. Например, вы, безусловно, являетесь владельцем своих почек и даже имеете право отдать одну из них больному человеку, но сегодня по закону вы не можете продать ее ни в одной стране мира, за исключением Ирана. Или приведу более понятный пример: вы владеете землей, на которой построен ваш дом, но городские нормы зонирования запрещают открывать в нем продуктовый магазин или ночной клуб.

Если вы купили книгу, которую держите в руках, значит, вы стали ее владельцем и можете оставить ее себе, продать, подарить, даже написать на нее рецензию. Но копировать ее содержание без разрешения автора вы не имеете права. Для этого существуют законы о защите авторского права, обеспечивающие безопасность для авторов и издателей. Если же вы купили цифровой экземпляр книги, то ваши права, скорее всего, будут еще более ограниченными (вы, по всей вероятности, не сможете ее продать), на этот раз они регулируются не законодательными нормами, а договором с издателем электронной книги, аналогичным тому, который заключается при покупке программного обеспечения. Покупая электронную книгу или компьютерную программу, вы, по сути, приобретаете лицензию на их использование.

Как и другие элементы дизайна, в том числе правила, устанавливаемые для отдельных рынков, нормативно-правовые предписания, предназначенные для регулирования сразу многих рынков и отраслей, могут приводить как к хорошим, так и к плохим последствиям. Например, нормы в области здравоохранения защищают нас от антисанитарии на кухнях ресторанов, но если они не успевают своевременно приспосабливаться к изменяющемуся рынку, то начинают «спасать» нас также от передвижных кухонь, предлагающих блюда для гурманов. Или, скажем, McDonald’s может разрешать своим франчайзи вводить в меню новые продукты для клиентов, заботящихся о своем здоровье, медленнее, чем хотелось бы некоторым франчайзи в Калифорнии.

Хороший и плохой дизайн

Хороший дизайн рынка нередко формируется медленно и долго, в процессе постепенной модификации прежних правил и норм, однако и плохой тоже сохраняется на протяжении длительного времени. Если провести аналогию с теорией эволюции, то прямохождение обеспечивает нас, людей, целым рядом неоспоримых преимуществ, но наш «дизайн» не всегда для этого приспособлен: мы страдаем от заболеваний позвоночника, плоскостопия, потому что «собраны из запчастей», которые в основном сформировались прежде, чем человек начал ходить. На рынках плохой дизайн часто сохраняется не только потому, что для поиска более удачного варианта требуется время, но и потому, что многие участники рынка заинтересованы в сохранении статус-кво, и координация любых изменений в масштабах всего рынка непременно затрагивает их интересы. Поэтому привести примеры рынков, работающих не слишком хорошо, не составит особого труда. Так, настоящим попурри из скверно координированных программ является нынешняя система платежей в сфере американского здравоохранения. Плательщики третьей стороны — как частные, так и государственные, — перекладывающие основные затраты на медицинский уход на налогоплательщиков, далеко не всегда хотят снижать эти затраты, но при этом у них не всегда есть и стимул прилагать максимум усилий ради выздоровления больных. Согласно действующим сегодня правилам, по целому ряду причин значительно сложнее финансировать клинику, обучающую пациентов-диабетиков разным диетам и прочим способам контроля над болезнью, нежели намного более дорогой диализ и пересадку почек, необходимость в которых возникает именно из-за того, что больной плохо контролировал это опасное заболевание.

Общеизвестно, что изменить рынок здравоохранения чрезвычайно трудно; над этой задачей билась не одна общенациональная политическая кампания. Более сорока лет назад президент Ричард Никсон попытался, но так и не смог создать общенациональную систему, которая обеспечивала бы медицинскими услугами всех граждан страны. Всего пару лет назад президент Барак Обама предпринял еще одну попытку, проведя реформу здравоохранения (прозванную Obamacare), по поводу которой в стране до сих пор ведутся острые дебаты. Если бы меня попросили высказать предположение, где может родиться хороший дизайн этого рынка, я бы сказал, что, скорее всего, в политике здравоохранения крупных компаний, практикующих самострахование сотрудников. Такие компании получают значительные преимущества как благодаря поддержанию крепкого здоровья персонала, так и в результате сокращения затрат на их медицинское обслуживание в случае, если сотрудники все же заболевают.

У себя в Калифорнии я очень ясно вижу негативные последствия еще одного рынка с плохим дизайном — водопользования. Каждый, кто смотрел фильм «Китайский квартал» или знаком с историей долины Овенс, знает, что этой проблеме уже почти сто лет. Дело в том, что водные ресурсы распределяются в штате без учета их ценности в конкретной местности. Например, в Калифорнии выращивается много хлопка, а эта культура требует постоянного орошения. И для этой воды можно было бы найти гораздо более ценное применение, особенно во время засух, вроде той, которую мы пережили в 2012 году. Но когда воды не хватает, люди, обладающие правами водопользования, не могут свободно продать их, в результате чего проигрывают и они, и мы. В сущности, устройство рынка прав водопользования не должно было бы наталкиваться на такие же высокие барьеры, как те, которые мешают созданию рынка торговли почками, но до сих пор вода в нашем штате не течет туда, где она больше всего нужна.

Меня не перестает удивлять на редкость медленная эволюция еще одного рынка — жилой недвижимости. Обойтись без профессиональных риелторов, которые играют на нем роль весьма высокооплачиваемых посредников, по-прежнему практически невозможно. В отличие от всех других специалистов, помогающих сторонам заключать сделки — в том числе юристов, участвующих в подписании договора и получающих почасовую оплату, — торговцам недвижимостью платят процент от цены продажи, и зачастую целых 5 процентов.

До появления интернета работа риелторов, возможно, способствовала повышению плотности данного рынка. Не исключено, что это также позволяло справляться с его перенасыщенностью, потому что эти специалисты помогали покупателям собирать и фильтровать информацию (а продавцам подавать нужные сигналы), так как раньше получить все нужные сведения о недвижимости было довольно трудно. Но сегодня многие покупатели, прежде чем решить, какой дом им посетить, просто совершают по предлагаемой на продажу недвижимости виртуальную экскурсию, и теперь этот рынок в посредниках не нуждается. Тем не менее стандартные контракты, используемые в этой отрасли, практически не позволяют избежать оплаты посреднических услуг, даже если вы вполне можете без них обойтись. По договору, если продавец дома привлек к сделке торговца недвижимостью и покупатель тоже приходит с риелтором, этим двоим придется поделить комиссионные, но выплачены они должны быть в полном объеме, даже если у покупателя нет своего агента по недвижимости. Следовательно, если продавец привлекает к сделке риелтора, он не сможет сэкономить на его комиссионных, даже если покупатель подобрал себе дом без посторонней помощи.

Медленная, но довольно креативная реакция данного рынка на требования времени выражается в том, что сегодня на нем появилось немало лицензированных риелторов, очень заинтересованных в обслуживании покупателей, которые на самом деле в их услугах не нуждаются. Например, когда мы с женой покупали дом, который нашли сами, без посторонней помощи, у его продавца уже был подписан контракт с агентом по недвижимости, предусматривающий выплату определенных комиссионных. А когда пришло время заключать договор купли-продажи, мы привлекли риелтора из фирмы Redfin, которая возвращает покупателю половину своей доли комиссионных. Конечно, такой подход далек от идеальной адаптации к нашему стремительно меняющемуся миру, но, надеюсь, это только начало.

Компьютеризированные рынки

Интернету пока не удалось сделать рынок недвижимости компьютеризированным, но, как мы видели, многие другие области он изменил до неузнаваемости. Компьютеры не только делают рынки вездесущими и невероятно быстрыми; благодаря им работают так называемые умные рынки, эффективность которых в значительной мере зависит от вычислительных мощностей. Ни обмен донорскими почками, ни «пакетные аукционы» не могли бы существовать, если бы не компьютеры, способные справиться со сложнейшими расчетами, без которых невозможно подобрать оптимальное соответствие нескольких пар пациент — донор или определить в каждой точке торгов набор пакетов лицензий на радиочастоты, позволяющий участникам аукциона получить наибольший доход. И скорость расчетов в данном случае не просто удобство, а еще один способ, с помощью которого компьютеры дают жизнь новым рынкам. Google просто не смогла бы проводить аукционы рекламных объявлений, основанные на поисковых словах, если бы таким аукционом управлял человек, а не компьютер.

Свободные рынки

Как же мы сегодня приводим дизайн рынка в порядок с помощью такого понятия, как свободный рынок, столь дорогого сердцу очень многих людей?

В главе 1 я проводил аналогию между свободным рынком с эффективными правилами и колесом, которое свободно и плавно вращается благодаря хорошо смазанным подшипникам. По сути, тут я, возможно, перефразировал слова известного экономиста, сторонника свободного рынка, Фридриха Хайека, который еще в 1944 году в своем манифесте свободного рынка «Дорога к рабству» писал: «Между целенаправленным созданием системы, в которой конкуренция действует максимально благотворно, и пассивным принятием институтов такими, какие они есть, — огромная разница» [2]. Хайек понимал, что для свободной работы рынков нужны эффективные правила. По мнению ученого, экономисты могут сыграть важную роль в обучении людей тому, как следует подходить к разработке дизайна рынков. Используя термин либерал в несколько ином смысле, чем мы употребляем его сегодня (говоря о либерализме, он имел в виду то, что в наши дни назвали бы либертарианством[19]), Хайек писал: «Либерал относится к обществу как садовник, ухаживающий за растением, и, чтобы создать условия, наиболее благоприятные для его роста, он должен как можно больше знать о его структуре и способе функционирования» [3].

Вернувшись к нынешнему смыслу этих понятий, мы можем сказать, что либералы и консерваторы часто не могут прийти к согласию по поводу того, в какой мере рынки должны регулироваться государством. В спорах о рынках словосочетание «свободные рынки» часто используется как лозунг, причем под этим нередко подразумевается, что рынки лучше всего работают, если на них отсутствуют какие-либо правила, кроме прав собственности. Хайек придерживался следующего мнения: «Наверное, ничто не нанесло идее либерализма такого вреда, как упрямое настаивание некоторых либералов на необходимости определенных эмпирических правил, и в первую очередь принципа невмешательства».

Каждому известно, что в любом саду только некоторые растения прекрасно растут без ухода, и чаще всего это сорняки [4].

Дизайн рынка преподносит ценный урок тем, кто ведет политические дебаты. Суть его в том, что для того, чтобы понять, как управлять рынками и регулировать их работу, первым делом нужно узнать, в каких правилах нуждается конкретный рынок. Это иной вопрос, нежели применимы ли некоторые правила ко многим рынкам, как в случае с законодательными нормами, и действительно ли государство лучше всего подходит для установления некоторых из этих нормативных предписаний.

Дело в том, что и правительства, и маркет-мейкеры частных рынков играют в этом свою роль, и иногда они могут ошибаться, регулируя рынки либо слишком медленно и недостаточно энергично, либо, напротив, с излишней поспешностью. (Счастлив тот народ, который не запретил паровые двигатели на законодательном уровне сразу после их изобретения просто потому, что эти устройства, очевидно, иногда взрываются или способны оставить без работы честных рабочих, то есть до того, как стало ясно, что появление этих механизмов приведет к промышленной революции.)

Размышляя о том, как помочь нашим рынкам хорошо работать, мы также должны думать, что значит хорошо работать. Успешно функционирующие рынки предлагают нам выбор — иными словами, свободно работающие рынки имеют непосредственное отношение к нашей свободе и процветанию. Мы с вами уже узнали, насколько ограничивается наш выбор на недостаточно плотных или перенасыщенных рынках или на тех, где слишком рискованно даже просто пытаться получить то, что мы выбрали бы, имей такую возможность. И конечно же, рынки взаимосвязаны: иногда люди приходят на рынок, чтобы им предложили хороший выбор — например, возможность пойти в превосходную школу. Вот почему расширение круга школ может расширить диапазон выбора и на других рынках.

Хороший дизайн — движущаяся мишень. Одни рынки страдают из-за отсутствия правил, тогда как другие — от необходимости внести в них изменения. Если провести аналогию с гражданским строительством, то можно сказать, что древние римляне строили большие дороги и мосты. Однако мы сегодня тоже их строим, хоть и совсем иным способом. Ведь у нас есть новые материалы, технологии и понимание, которые позволяют строить более надежные и длинные мосты. А кроме того, мосты, как и рынки, изменяют наше поведение и образ жизни. Благодаря более широким и крепким мостам увеличивается поток машин, что приводит к возникновению заторов. Соответственно, нам требуются новые дороги и новые мосты, которые преимущественно строятся так, чтобы соединять уже существующие сети дорог и мостов.

Дизайн тоже не статичен, он часто развивается путем постепенных изменений на рынке, что позволяет ему связывать уже имеющиеся практики и взаимодействовать с другими рынками.

Язык рынка

Мы встречаемся с рынками на торговых площадках так же, как познаем язык через выступления, разговоры, книги, эссе и твиты. Рынки действительно чем-то похожи на языки. Это древнейшие инструменты, которые человек отшлифовал в процессе своего развития. Мы используем их для самоорганизации, сотрудничества, координации и конкуренции и в конечном счете для того, чтобы разобраться, кто что получает. Эти два важных артефакта играют определенную роль во всем, что мы делаем: без них мы не можем даже заниматься любовью, не говоря уже о том, чтобы вести войну.

Рынки, как и языки, постоянно адаптируются к внешним изменениям. В современных языках огромное число слов, которых не было во времена, когда торговцы говорили на шумерском; и с помощью своего смартфона вы можете осуществлять поиск и покупать на Amazon многие новые вещи, названные этими новыми словами. И кроме того, сегодня немало специализированных рынков, например, таких как обмен донорскими почками, дизайн которых разрабатывался с целью сделать то, на что не способны традиционные рынки; ведь есть же специализированные математические и компьютерные языки для донесения концепций и идей, которые не в состоянии передать язык бытового общения.

Рынки, как и языки, бывают разные. Товарные рынки безличны, а рынки соответствия могут быть глубоко персональными, например брачный рынок. И как только начинаешь замечать, что подбор паросочетаний является здесь одной из главных функций, понимаешь, что рынки соответствия — где не все зависит от цены и где вам небезразлично, с кем вы имеете дело, — возникают повсюду, особенно в самые важные моменты жизни [5].

Учась слушать и говорить, а также читать и писать, мы изучаем правила хорошего тона, правила грамматики и общеупотребительную лексику, которые эволюционировали и продолжают развиваться, хотя никто этого и не планировал. Вот так и на рынках и торговых площадках — как на тех, для которых дизайн разрабатывался целенаправленно (например, Amazon или рынок обмена почками), так и на развившихся постепенно и произвольно, — действуют определенные правила, помогающие им работать хорошо — ну, или плохо.

Экономисты в роли инженеров

Итак, дизайн рынков, действующий через торговые площадки, представляет собой старейший вид человеческой деятельности, гораздо более старый, чем сельское хозяйство. И все же по прошествии более десяти тысяч лет он по-прежнему нами широко (или глубоко) не понят. Экономисты изучали рынки, словно это природные явления, во многом так же мы относимся и к языкам. Мы считаем их чем-то, что лежит вне зоны нашего контроля. И мы действительно не можем контролировать развитие естественных языков, ведь они возникают в результате взаимодействия миллионов пользователей. Носителям английского языка, например, отлично известно, как трудно изменить написание слова, которое можно было бы писать намного проще, чтобы при этом оно стало ближе к реальному произношению. Конечно же, с искусственными языками, такими как языки компьютерного программирования, ситуация совсем иная. По сути, компьютерные операционные системы и смартфоны сами представляют собой что-то вроде отдельных отраслей. Эти искусственные языки — и другие торговые площадки — отличаются от естественных тем, что имеют владельцев, а группы влиятельных пользователей могут координировать свои действия ради внесения в их дизайн необходимых изменений.

Начиная все лучше разбираться в работе рынков и торговых площадок, мы понимаем, что можем вмешиваться в их работу, изменять их дизайн, «ремонтировать» их в случае неэффективности и основывать новые там, где они нужны и полезны. В последние годы работа экономиста все чаще напоминает работу инженера, и это чем-то похоже на те эпохальные преобразования, через которые на протяжении многих тысячелетий прошли сельское хозяйство и врачебное искусство. Сначала люди выращивали то, что находили в лесах и на полях, но со временем начали собирать семена самых плодородных растений и высаживать их на следующий год; так и зародилось селекционное растениеводство. Сегодня мы пользуемся достижениями многовековой селекции, а в последнее время еще и генной инженерии, для того чтобы улучшать сельскохозяйственные культуры и получать все большие урожаи в более сложных природных условиях. Выйдя погулять в поле или сад, мы видим результаты многих поколений культивирования. Одни растения — это древние виды, хорошо приспособившиеся к современным условиям, а другие — современные сорта, специально выведенные для того, чтобы сделать их более выносливыми, питательными или, возможно, просто более красивыми, чем их прародители. Но даже новейшие сорта растений по-прежнему опыляются пчелами, которые являются неотъемлемой частью экологической системы; в этом отражается сложнейшее взаимодействие эволюции, коэволюции, человеческих желаний и разработанных человеком дизайнов.

Подобный прогресс наблюдается и в медицине. Еще относительно недавно врачи в основном занимались тем, что старались хоть немного облегчить страдания больных. Сегодня же мы ожидаем, что врач активно вмешается в ход болезни, что в его распоряжении есть действенные препараты и хирургические методы, помогающие добиваться существенного успеха в излечении заболеваний. Мы надеемся и предвидим, что в будущем медицина станет еще более эффективной и результативной, но с радостью пользуемся всем тем, что она может предложить нам сейчас.

Поскольку рынки и языки представляют собой инструменты, используемые коллективно, изменить их дизайн, как правило, бывает чрезвычайно трудно, даже если они работают из рук вон плохо. Поэтому нам приходится довольствоваться некоторыми плохими дизайнами, вроде странного написания многих английских слов. Но иногда мы все же беремся за дело и принимаемся что-то менять на плохо работающих рынках или даже разрабатываем дизайн для совершенно новых. Эти возможности мы должны ценить и изучать, относиться к ним беспристрастно и отслеживать с предельным вниманием.

Как мы уже говорили, рынки — это артефакты, творения рук человеческих, а не природные явления. И их дизайн дает нам отличный шанс сохранить и улучшить некоторые из самых старых и важных изобретений человечества.

ПРИМЕЧАНИЯ

Глава 1

[1] Как я сказал в своем выступлении на церемонии по случаю награждения Нобелевской премией, обретение понимания того, кто и что получает в нашем мире, как и почему — это огромный и кропотливый труд, еще очень далекий от завершения. При желании вы можете послушать эту речь полностью на сайте http://www.nobelprize.org/nobel_prizes/economic-sciences/laureates/2012/roth-lecture.html.

Глава 2

[1] См. Jonathan Levin and Paul Milgrom, Online Advertising: Heterogeneity and Conflation in Market Design, American Economic Review 100, no. 2 (May 2010): 603–607.

[2] Экономисты иногда называют кредитные карты «двусторонними рынками» — из-за способа, которым те создают торговую площадку для привлечения двух разных типов участников: продавцов и покупателей. Одно из важнейших направлений деятельности специалистов сфокусировано на выяснении того, как должно осуществляться ценообразование на обеих сторонах данной услуги; см., например, Jean-Charles Rochet and Jean Tirole, Two-Sided Markets: A Progress Report, RAND Journal of Economics 37, no. 3 (Autumn 2006.): 645–667.

[3] См. Lawrence M. Ausubel, The Failure of Competition in the Credit Card Market, American Economic Review 81, no. 1 (March 1991): 50–81.

[4] О конкуренции среди посредников см. Benjamin Edelman and Julian Wright, Price Coherence and Adverse Intermediation (working paper, Harvard Business School, Cambridge, MA, December 2013).

Глава 3

[1] Lloyd Shapley and Herbert Scarf, On Cores and Indivisibility, Journal of Mathematical Economics 1, no. 1 (March 1974 г.): 23–37.

[2] A. E. Roth, Incentive Compatibility in a Market with Indivisible Goods, Economics Letters 9, no. 2 (1982): 127–132.

[3] Интернет-версия была размещена как рабочий документ NBER (National Bureau of Economic Research — Национальное бюро экономических исследований) № w10002 в сентябре 2003 года; печатная версия вышла в 2004 году: Alvin E. Roth, Tayfun Sonmez, and M. Utku Unver, Kidney Exchange, Quarterly Journal of Economics 119, no. 2 (May 2004): 457–488. Можете ознакомиться с ней в интернете на сайте http://web.stanford.edu/~alroth/papers/kidney.qje.pdf.

[4] Любопытное наблюдение по поводу публикации статей в области экономики и медицины: на публикацию статей на экономическую тему, как правило, требуется значительно больше времени. Например, данная работа, написанная в 2005 году, была напечатана только в 2007 году под названием: Alvin E. Roth, Tayfun Sцnmez, and M. Utku Unver, Efficient Kidney Exchange: Coincidence of Wants in Markets with Compatibility-Based Preferences, American Economic Review 97, no. 3 (June 2007): 828–851. К этому времени в медицинском отраслевом журнале уже опубликовали нашу следующую статью о трехстороннем обмене: Susan L. Saidman, Alvin E. Roth, Tayfun Sonmez, M. Utku Unver, and Francis L. Delmonico, Increasing the Opportunity of Live Kidney Donation by Matching for Two- and Three-Way Exchanges, Transplantation 81, no. 5 (March 15, 2006): 773–782.

[5] Хотя мы изо всех старались облегчить программам обмена донорскими почками задачу трехстороннего обмена вроде описанного здесь, острой полемики нам избежать не удалось. В 2005 году группа врачей из клиники Джона Хопкинса в Балтиморе опубликовала в Journal of the American Medical Association статью, в которой предлагался двусторонний алгоритм обмена почками, очень напоминавший наш, но не учитывавший те элементы дизайна рынка, которые позволяют обеспечить безопасность его использования для пациентов и хирургов. Авторы статьи утверждали, что общенациональный обмен донорскими почками следует ограничить двусторонними транзакциями, даже несмотря на то что наша недавняя работа наглядно продемонстрировала очевидные преимущества более масштабного обмена.

[6] Alvin E. Roth, Tayfun Sonmez, M. Utku Unver, Francis L.Delmonico, and Susan L. Saidman, Utilizing List Exchange and UndirectedGood Samaritan Donation Through ‘Chain’ Paired Kidney Donations, American Journal of Transplantation 6, no. 11 (November 2006): 2694–2705.

[7] Статья о первой такой цепочке, опубликованная в New England Journal of Medicine, называлась «Неодновременная, расширенная цепочка с участием доноров-альтруистов (Nonsimultaneous, Extended, Altruistic-Donor Chain — сокращенно цепочка NEAD). Вообще-то Майк хотел назвать ее, используя ту же аббревиатуру, которая расшифровывалась бы более броско: «Бесконечная цепочка с участием доноров-альтруистов» (Never-Ending Altruistic-Donor chain). И надо сказать, включение в цепочку Хелины Мак-Кинни заставляет меня думать, что Майк, возможно, был прав. В написании этой статьи принимала участие большая и весьма разнообразная группа авторов, в том числе хирурги, экономисты и компьютерные специалисты: Michael A. Rees, Jonathan E. Kopke, Ronald P. Pelletier, Dorry L. Segev, Matthew E. Rutter,Alfredo J. Fabrega, Jeffrey Rogers, Oleh G. Pankewycz, Janet Hiller, Alvin E. Roth, Tuomas Sandholm, Utku Unver, and Robert A. Montgomery, A Nonsimultaneous, Extended, Altruistic-Donor Chain, New England Journal of Medicine 360, no. 11 (March 12 2009): 1096–1101.

[8] Itai Ashlagi and Alvin E. Roth, Free Riding and Participation in Large Scale, Multi-hospital Kidney Exchange, Theoretical Economics 9 (2014): 817–863.

[9] Итаи Ашлаги возглавил движение, нацеленное на признание важности длинных цепочек обмена и понимание принципов эффективного управления ими. См., например, Itai Ashlagi, Duncan S. Gilchrist, Alvin E. Roth, and Michael A. Rees, Nonsimultaneous Chains and Dominos in Kidney Paired Donation — Revisited, American Journal of Transplantation 11, no. 5 (May 2011): 984–994, and Itai Ashlagi, Duncan S. Gilchrist, Alvin E. Roth, and Michael A. Rees, NEAD Chains in Transplantation, письмо редактору, American Journal of Transplantation 11, no. 12 (December 2011): 2780–2781.

[10] В основном это пары с высокочувствительными пациентами — больными, в организме которых имеются антитела, в результате чего происходит отторжение почти всех донорских органов. Кстати, появление теста для оценки степени чувствительности пациента — чрезвычайно любопытная история. Его придумал в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе ученый в области медицины Пол Терасаки; впоследствии он создал весьма успешный бизнес, благодаря которому такие тесты стали широкодоступными. Случай Пола — это настоящая история об американской мечте и поистине потрясающей карьере. Пол родился в Калифорнии в 1929 году; во время Второй мировой войны его семья была интернирована вместе с другими семьями американцев японского происхождения. В 2010 году Пол пожертвовал 50 миллионов долларов Калифорнийскому университету в Лос-Анджелесе. А в 2012-м мы с Итаи Ашаги разделили с Терасаки Премию за инновации в сфере медицины, присужденную нам сетью обмена донорскими почками NKR за деятельность в этой области. Точнее говоря, Итаи разрабатывал алгоритмы и программное обеспечение, широко применяемые сегодня в трансплантологии, что позволило NKR понять, как лучше всего комбинировать цепочки разной длины, в том числе очень длинные, с обменом короткими циклами, чтобы в долгосрочной перспективе обеспечить проведение максимального числа трансплантаций.

[11] Потенциальные технические проблемы, стоящие перед системой общенационального обмена донорскими почками, пусть не столь сложны, как политические, но не менее серьезны. Программное обеспечение, созданное первоначально Утку для обеспечения работы алгоритма поиска паросочетаний для NEPKE и APD, способно обрабатывать не более 900 пар. Хотя до сих пор еще никто никогда не собирал в единый банк данных так много кандидатов на обмен почками, мы надеялись, что со временем в общенациональном обмене будет участвовать гораздо больше людей. Одним из компьютерщиков, принявших этот непростой вызов, был Туомас Сэндхолм из Университета Карнеги–Меллон в Питсбурге. Его аспирант Дэвид Абрахам изучал дизайн рынка в Питсбургском университете, а преподавателем Дэвида был Утку. Вместе с еще одним специалистом по компьютерным технологиям Авримом Блюмом они изобрели способ подбора паросочетаний для базы данных из целых 10 тысяч пар — больше, чем мы ожидали в обозримом будущем. На самом деле по мере накопления опыта в сфере обмена донорскими почками нам, судя по всему, в конечном счете удастся стабилизировать размер данного пула на относительно низком уровне, поскольку новые поступления будут уравновешиваться новыми трансплантатами.

[12] Некоторые идеи возмещения этих затрат описаны в работе Michael A. Rees, Mark A. Schnitzler, Edward Zavala, JamesA. Cutler, Alvin E. Roth, F. Dennis Irwin, Stephen W. Crawford, and Alan B. Leichtman, Call to Develop a Standard Acquisition Charge Model for Kidney Paired Donation, American Journal of Transplantation 12, no. 6 (June 2012): 1392–1397.

[13] Время от времени я получаю письма от больных с заболеваниями почек, которые обращаются ко мне за советами по поводу трансплантации. Часто эти люди ищут донора. Конкретную помощь я им предложить, как правило, не могу, но, возможно, информация общего характера, которой я с ними делюсь, будет полезна и для других людей. Описанные ниже советы были даны мной больному, уже зарегистрировавшемуся в одной из американских клиник, которая проводит много операций по пересадке почек.

Если вы еще не зарегистрированы в листе ожидания на получение органа умершего человека, поговорите со своими лечащими врачами о включении вас в этот перечень, так как от того, сколько времени человек в нем числится, во многом зависит принятие решения, кому достанется очередной орган. Помните, что лист ожидания составляется по регионам и в одних ждать приходится гораздо меньше, чем в других. (Вот почему глава компании Apple Стив Джобс, который проживал в Калифорнии, получил донорскую печень в Теннеси.)

Не так давно появилась новая организация под названием OrganJet, помогающая людям зарегистрироваться в листах ожидания тех регионов, в которых очередь короче. В основном она занимается организацией транспортировки (поскольку пациенты должны иметь возможность ездить в расположенные далеко от места их жительства больницы, в которых они зарегистрированы, для проведения различных тестов, анализов, проверок и по прочим причинам). Но, как говорится на сайте OrganJet, организация также дает весьма полезные рекомендации по поводу того, как зарегистрироваться в центре трансплантации региона с самым коротким листом ожидания. Возможно, именно с этого и стоит начинать, так как в противном случае может возникнуть конфликт интересов между вами и местным центром трансплантации, который, скорее всего, не заинтересован в том, чтобы вы были зарегистрированы в другом подобном центре.

Лучшей и самой быстрой альтернативой почке умершего человека, конечно, будет дар живого донора, если вам повезет такого найти. Для начала можно связаться с сетью Living Kidney Donor Network, основанной Харви Майзелом. Существуют также различные сайты по подбору донорских почек, такие как MatchingDonors.com и другие, а также специализированные сайты, например KidneyMitzvah.com и http://www.life-renewal.org/ (Renewal). По моим личным наблюдениям, многие доноры являются членами религиозных организаций, поэтому, если вы входите в ту или иную религиозную общину, дайте своим собратьям знать, что нуждаетесь в пересадке.

Если вы рассчитываете на живого донора, помните, что согласно действующей сегодня процедуре обмена этот человек необязательно должен быть совместим с вами; достаточно того, чтобы он был здоров и готов отдать свой орган любому больному, которому он подойдет, а вы сможете получить взамен другую подходящую вам почку. Орган вашего донора может принять одна из сетей обмена почками. Очевидно, лучше всего сотрудничать с той сетью, с которой у вашего центра трансплантации налажены наиболее тесные рабочие взаимоотношения.

Глава 4

[1] См. S. Mongell and A. E. Roth, Sorority Rush as a Two-Sided Matching Mechanism, American Economic Review 81 (June 1991): 441–464.

[2] См. Michael S. Malone, Charlie’s Place: The Saga of an American Frontier Homestead (Palisades, NY: History Publishing, 2012), 32–33.

[3] Отчет об анрейвелинге на ряде рынков см. A. E. Roth and X. Xing, Jumping the Gun: Imperfections and Institutions Related to the Timing of Market Transactions, American Economic Review 84 (September 1994): 992–1044.

[4] Джон Своффорд, глава футбольного подкомитета игр плей-офф NCAA (и директор по спортивной работе Университета Северной Каролины), объяснил мне это решение в письме от 15 марта 1991 года: «Решено исключить из устава NCAA закон, запрещающий учебному заведению подавать заявку на участие в играх за кубок до определенной даты, поскольку закон в данной части все равно преимущественно игнорируется и, самое главное, зачастую его соблюдение просто невозможно. В последние годы NCAA целенаправленно работала над отменой невыполнимых правил, и члены Ассоциации в большинстве своем считали, что четкое соблюдение конкретного дня принятия решения относится к их числу. Ассоциация игр за кубок самостоятельно приняла решение о внедрении собственных рычагов контроля; это и впредь будет конкретная дата отбора, но теперь, если учебное заведение не станет ее придерживаться, его действия не будут считаться нарушением, как было прежде по уставу NCAA… Конечно, улучшит ли это ситуацию, покажет время. Если же данный подход не сработает, наш комитет уже сейчас обдумывает введение другой системы. В соответствии с ней планируется составлять рейтинг команд, которым будет присваиваться предварительный номер, а потом им будет позволено выбрать чемпионат, в котором они хотели бы принять участие. Изучается и еще один вариант: чемпионатам, входящим в предварительный рейтинг, позволяют заранее отбирать команды для своих игр. Но в обоих этих случаях процедура отбора должна проводиться в заранее намеченную дату».

[5] Подробнее о том, как из года в год менялся студенческий футбол, см. в Guillaume Frеchette, Alvin E.Roth, and M. Utku Unver, Unraveling Yields Inefficient Matchings: Evidence from Post-Season College Football Bowls, RAND Journal of Economics 38, no. 4 (Winter 2007): 967–82.

[6] Yael Branovsky, Barely 16 and Married, Israel News, September 26, 2010, http://www.ynetnews.com/articles/0,7340,L-3959289,00.html. Roth and Xing, Jumping the Gun.

[7] Сегодня в американских вузах учится больше женщин, чем мужчин. Рассказ об истории этой революции см. Claudia Goldin, Lawrence F. Katz, and Ilyana Kuziemko, The Homecoming of American College Women: The Reversalof the College Gender Gap, Journal of Economic Perspectives 20, no. 4 (Fall 2006): 133–156.

[8] Даже рынок книг вроде той, что вы держите в руках, относится к этой категории, поскольку издатели зачастую покупают рукописи (а авторы продают) задолго до завершения работы над книгой. Иными словами, обеим сторонам приходится гадать, насколько качественным в итоге окажется это паросочетание — да и сама книга.

[9] Нам с Мюриэль посчастливилось работать вместе с доктором Дебби Проктор, гастроэнтерологом из Йельского университета, которая стала главным движущим фактором в деле реформирования рынка гастроэнтерологического феллоушипа. Отчет о первых успехах информационно-координационного центра читайте в работе Muriel Niederle, Deborah D. Proctor, and Alvin E. Roth, The Gastroenterology Fellowship Match — The First Two Years, Gastroenterology 135, no. 2 (August 2008): 344–346.

Глава 5

[1] Поясню, что непрерывно действующий электронный журнал лимитированных заявок предлагает наилучшую цену предложения и спроса на всем рынке в любой конкретный момент времени. Наилучшая цена спроса — самая высокая цена, по которой в настоящее время предлагается купить продукт, то есть самая высокая цена, по которой вы можете продать свой товар, если решите сделать это прямо сейчас. Лучшая цена предложения — это самая низкая цена, по которой кто-то готов продать, то есть наиболее выгодная цена, по которой вы можете купить продукт в данный момент. Вы также можете предложить собственную цену, и если она будет лучшей, то станет рыночной ценой спроса или предложения. В противном случае ее поставят в очереди за наилучшей ценой, и по мере того как на бирже будут заключаться сделки или кто-либо из участников торгов снимет свое предложение, она через какое-то время может стать наилучшей.

[2] В похожем случае агентство новостей Reuters имело обыкновение делиться результатами опросов потребительского мнения с некоторыми из своих любимых клиентов на две секунды раньше, чем сообщали эти средства массовой информации в ленте новостей. Две секунды могут казаться мгновением, но всего лишь за 10 миллисекунд непосредственно перед обнародованием новости клиенты, получившие инсайдерскую информацию, могли «сбросить» сотни тысяч акций биржевых торгуемых фондов S&P 500.

Данная ситуация вызвала серьезное беспокойство генерального прокурора Нью-Йорка Эрика Шнейдермана, который окрестил это негативное явление «инсайдерской торговлей 2.0». Летом 2013 года Шнейдерман заключил с Reuters специальное соглашение, по которому агентство не должно никому сообщать результаты опросов, прежде чем они не станут достоянием публики. И надо сказать, эти две секунды в корне изменили ситуацию: когда Reuters обнародовало информацию в своей ленте новостей в следующий раз, за десять миллисекунд до этого было куплено и продано всего 500 акций. Для рынка такой плотности это нормальный показатель. Статья в New York Times, посвященная этой истории и опубликованная на следующее утро, так и называлась: «Справедливость игры измеряется в долях секунды».

[3] См. Eric B. Budish, Peter Cramton, and John J. Shim, The High-Frequency Trading Arms Race: Frequent Batch Auctions as a Market Design Response, (working paper, Booth School of Business, University of Chicago, December 2013).

[4] Конечно, вероятны и другие изменения нынешнего дизайна рынков, которые помогли бы конкуренции по цене вернуть преимущество перед конкуренцией по скорости, и некоторые из этих корректировок, возможно, будут вскоре приняты без особых проблем. Например, на момент написания этих строк два аспиранта Стэнфордского университета, Маркус Балдауф и Джошуа Моллнер, продолжили работу Эрика Будиша и его коллег, предложив новый дизайн, основанный на вставке некоторых задержек в то, как быстро могут приниматься предложения в сравнении с тем, как быстро их можно аннулировать. Это позволяет иным способом защитить поставщиков ликвидности от того, чтобы их устаревшие предложения о цене покупки и продажи перебивались другими трейдерами.

[5] См. Claudia Steinwender, Information Frictions and the Law of One Price: ‘When the States and the Kingdom Became United’ (working paper, London School of Economics and Political Science, October 2014).

[6] Christopher Avery, Christine Jolls, Richard A. Posner, and Alvin E. Roth, The New Market for Federal Judicial Law Clerks, University of Chicago Law Review 74 (Spring 2007): 448.

[7] Alex Kozinski, Confessions of a Bad Apple, Yale Law Journal 100 (April 1991): 1707.

[8] Stanford Law School, Open Letter to Federal Judges About Clerkships from Dean Larry Kramer, SLS News, July 17, 2012, http://law.stanford.edu/press/open-letter-to-federal-judges-about-clerkships-from-dean-larry-kramer/.

[9] Judge John D. Bates to All United States Judges, memorandum, January 13, 2014, Administrative Office of the United States Courts, Washington, DC, https://oscar.uscourts.gov/assets/Federal_Law_Clerk_Hiring-January_13_2014.pdf.

[10] Роджерс наняла Хопвуда перед третьим курсом юридической школы Вашингтонского университета, что в общем было вполне общепринято. Однако в университете этот юноша вел себя совсем не так, как большинство студентов. До этого он бросил колледж и сделал непродолжительную карьеру грабителя банка, которая завершилась двенадцатилетним тюремным сроком. Сидя в тюрьме, Шон стал опытным тюремным адвокатом и весьма успешно помогал другим заключенным готовить апелляции в Верховный суд США. Отбыв срок, Хопвуд женился, завел детей, а позже поступил в юридическую школу.

Чтобы иметь право впоследствии заниматься юридической практикой, Хопвуду еще нужно было добиться, чтобы его приняли в коллегию адвокатов соответствующего штата. В этих коллегиях действуют довольно строгие правила приема, и отбывшие наказание (непомилованные преступники) обычно в них не допускаются. Я предсказываю и искренне надеюсь, что для Шона Хопвуда все же сделают исключение, и он станет уникальным адвокатом, который не понаслышке знаком с законом с обеих сторон. Обратите внимание, что судьи имеют возможность устанавливать свои собственные правила относительно того, кого брать в судебную канцелярию и как это делать.

[11] Похожие истории об анрейвелинге рынка труда судебных клерков (зарплаты для которых устанавливает конгресс США) и рынка новоиспеченных адвокатов для крупных юридических фирм (где уровень зарплат регулируется конкуренцией) также наглядно показывают, что конкуренция по скорости может идти рука об руку с конкуренцией по цене. См., например, Alvin E. Roth, Marketplace Institutions Related to the Timing of Transactions: Reply to Priest (2010), Journal of Labor Economics 30, no. 2 (April 2012): 479–494.

[12] В них участвовали Японская ассоциация работодателей (Nikkeiren), Ассоциация национальных университетов, Министерство образования, а чуть позже Министерство труда Японии. Правила, запрещающие японским компаниям делать официальные предложения о работе до определенной даты, часто обходят благодаря неформальным гарантиям занятости, известным как naitei. Это привело к анрейвелингу рынка; в Японии данное явление называют aota-gai, что переводится буквально как «сбор риса, который не созрел»».

[13] В 1970 году газета Asahi Shimbun написала о том, что на смену aota-gai пришло новое явление — sanae-gai («сбор только что посаженного риса»). Крупные банки начали проводить экзамены для своих сотрудников на месяцы раньше, чем разрешалось правилами; иногда студенты получали naitei более чем за год до получения диплома.

Глава 6

[1] Чтобы избавиться от ложных ссылок, Airbnb приняла и другие меры. Например, сегодня, как только вы делаете запрос на бронирование жилья, оно сразу отмечается в календаре хозяина как занятое, хотя за хозяином и сохраняется право ответить вам отказом.

[2] David M. Herszenhorn, Council Members See Flaws in School-Admissions Plan, New York Times, November 19, 2004, http://www.nytimes.com/2004/11/19/education/19admit.html.

Глава 7

[1] Признавая огромную важность надежности платежей, eBay впоследствии приобрела платежную систему PayPal, которая со временем начала приносить почти такой же доход, как основной бизнес компании. В настоящий момент eBay планирует отделить PayPal и опять работать как разные компании (сегодня, когда я пишу эти строки, процедура разделения уже началась).

[2] Об этой тщательно проработанной модели дизайна и тестирования рынка, ставшей частью решения eBay об изменении прежней системы обратной связи, вы можете прочитать у GaryBolton, Ben Greiner, and Axel Ockenfels, Engineering Trust: Reciprocity in the Production of Reputation Information, Management Science 59, no. 2 (February 2013): 265–285.

[3] Не менее обоснованные изменения претерпела и система обратной связи Airbnb’s: теперь ни одна из сторон процесса не может видеть отзыв другой стороны заранее, и это снижает вероятность ответных мер.

[4] Больше о снайпинге на eBay см. Alvin E. Roth and Axel Ockenfels, Last-Minute Bidding and the Rules for Ending Second-Price Auctions: Evidence from eBay and Amazon Auctions on the Internet, American Economic Review 92, no. 4 (September 2002): 1093–1103.

[5] Человек, готовый заплатить наибольшую цену, может проиграть аукцион, во-первых, потому, что его ставку «перебили» в последнюю секунду (хотя, имей он чуть больше времени, в самый последний момент поднял бы свою ставку, в чем, собственно, и заключается суть снайпинга), или, во-вторых, потому, что некоторые снайпинговые ставки делаются слишком поздно и их просто не успевают зарегистрировать.

[6] Gareth Cook, School Assignment Flaws Detailed, Boston Globe, September 12, 2003. См. также: Atila Abdulkadiroğlu and Tayfun Sоnmez, School Choice: A Mechanism Design Approach, American Economic Review 93, no. 3 (June 2003): 729–747.

[7] Yan Chen and Tayfun Sӧnmez, School Choice: An Experimental Study, Journal of Economic Theory 127 (2006): 202–231.

Глава 8

[1] Объясню, почему. Представьте себе студента, поставившего первым номером своего списка программу ординатуры, которая не сочла его лучшим претендентом, но программа под номером два включила его в свой список первым. Эта вторая программа могла заполнить все свои вакансии на этапах 1-1 и 2-1 данного алгоритма, и у нее просто не осталось места для этого студента, то есть для соответствия 1-2. Следовательно, вполне возможно, что студента фактически накажут за то, что он поставил первой в своем рейтинге программу, с которой вероятность его паросочетания была крайне низка, даже несмотря на то что ординатура номер два в его списке предпочтений назвала лучшим кандидатом именно его.

[2] Больше о британских больницах и клиниках см. A. E. Roth, A Natural Experiment in the Organization of Entry-Level Labor Markets: Regional Markets for New Physicians and Surgeons in the U.K., American Economic Review 81 (June 1991): 415–40.

[3] David Gale and Lloyd Shapley, College Admissions and the Stability of Marriage, American Mathematical Monthly 69 (1962): 9–15.

[4] Чтобы понять правомерность полученного результата, предлагаю доказать то же самое от обратного, начав на этот раз с программы ординатуры (П). Предположим, администрация программы П предпочла бы некоего врача (В) тому, которого им подобрал в пару координационный центр. Как нам убедиться, что В не предпочел бы П? Очень просто: если бы П предпочитала В врачу, которого она наняла, значит, П обязательно делала ему предложение раньше, так как работодатели предлагают работу кандидатам в порядке своих предпочтений. И если в результате П не получила В, то это произошло потому, что он отверг ее предложение, получив другое, более подходящее. Возможно, со временем он отказался и от этого предложения, приняв то, которое ему понравилось еще больше, но ясно одно: принятое им в конце концов предложение подходит ему больше предложения П. Следовательно, если П предпочитает В, то мы можем точно сказать, что в данной ситуации В не предпочитает П. Иными словами, с какой стороны ни взгляни, очевидно, что ни один врач и ни одна программа ординатуры, которые в итоге не составили пару, не хотели этого делать.

[5] Вы можете услышать эти фанфары, прозвучавшие в честь Ллойда Шепли, в конце двухминутного видео, в котором показано, как ученый получает Нобелевскую премию из рук короля Швеции: http://www.nobelprize.org/mediaplayer/index.php?id=1906. (А на этой записи можно послушать мое выступление: http://www.nobelprize.org/mediaplayer/index.php?id=1905.)

[6] Программа Match работает быстро по двум причинам: во-первых, участники принимают решения о своих предпочтениях заранее, благодаря чему никому не приходится никого ждать; а во-вторых, алгоритм обрабатывает «цепочки отказа» автоматически. Поначалу для этого использовались машины для сортировки перфокарт, а теперь компьютеры. И то и другое чрезвычайно важно. Мы с Сяолинем Сингом исследовали рынок труда профессиональных психологов тогда, когда эти специалисты пытались реализовать нечто вроде алгоритма отложенного принятия по телефону. Данный рынок оказался слишком перенасыщенным для подбора устойчивых соответствий: все попытки пройти все этапы алгоритма отложенного принятия через длинные цепочки телефонных звонков требовали слишком много времени. См. A. E. Roth and X. Xing, Turnaround Time and Bottlenecks in Market Clearing: Decentralized Matching in the Market for Clinical Psychologists, Journal of Political Economy 105 (April 1997): 284–329. Сегодня психологи используют компьютеризованный координационный центр, подобный разработанному нами для программы Match.

[7] Доказательство Гейла и Шепли (а именно: если в процессе подбора паросочетаний не участвуют семейные пары, то устойчивое соответствие непременно будет найдено) математики называют теоремой, а пример, показывающий, что при наличии семейных пар этот вывод неверен, называется контрпримером, потому что данный пример противоречит выводу, который, как мы ожидаем, должен следовать из теоремы. Это и другие ранние наблюдения о подборе паросочетаний на рынке труда молодых врачей описаны в работе A. E. Roth, The Evolution of the Labor Market for Medical Interns and Residents: A Case Study in Game Theory, Journal of Political Economy 92 (1984): 991–1016.1

[8] Alvin E. Roth and Marilda A. Oliveira Sotomayor, Two-Sided Matching: A Study in Game-Theoretic Modeling and Analysis (Cambridge: Cambridge University Press, 1990).

[9] Некоторые другие соображения об инженерной стороне профессии экономиста см. Alvin E. Roth, The Economist as Engineer: Game Theory, Experimentation, and Computation as Tools for Design Economics, Econometrica 70, no. 4 (July 2002): 1341–1378, http://web.stanford.edu/~alroth/papers/engineer.pdf.

[10] Когда мы с Мюриель Нидере помогали изменять дизайн рынка труда молодых гастроэнтерологов, нашим сторонником, защитником и специальным консультантом была доктор Дебби Проктор из Йельского университета. В следующих главах я назову и других людей, которые очень помогли нам в этом деле.

[11] A. E. Roth and E. Peranson, The Redesign of the Matching Market for American Physicians: Some Engineering Aspects of Economic Design, American Economic Review 89, no. 4 (September 1999): 748–780.

[12] См. Fuhito Kojima, Parag A. Pathak, and Alvin E. Roth, Matching with Couples: Stability and Incentives in Large Markets, Quarterly Journal of Economics 128, no. 4 (2013): 1585–1632; более убедительные последующие результаты представлены в работе Itai Ashlagi, Mark Braverman, and Avinatan Hassidim, Stability in Large Matching Markets with Complementarities, Operations Research 62, no. 4 (2014): 713–732.

[13] Alvin E. Roth, On the Allocation of Residents to Rural Hospitals: A General Property of Two-Sided Matching Markets, Econometrica 54, no. 2 (1986): 425–427.

Глава 9

[1] Atila Abdulkadiroğlu, Parag A. Pathak, and Alvin E. Roth, The New York City High School Match, American Economic Review: Papers and Proceedings 95, no. 2 (May 2005): 364–367.

[2] Подробнее о системе распределения детей в государственные общеобразовательные школы Нью-Йорка см. Atila Abdulkadiroğlu, Parag A. Pathak, and Alvin E. Roth, Strategy-Proofness Versus Efficiency in Matching with Indifferences: Redesigning the NYC High School Match, American Economic Review 99, no. 5 (December 2009): 1954–1978.

[3] Подробнее о бостонских школах см. Atila Abdulkadiroğlu, Parag A. Pathak, Alvin E. Roth, and Tayfun Sоnmez, The Boston Public School Match, American Economic Review: Papers and Proceedings 95, no. 2 (May 2005): 368–371.

[4] Подробное описание системы приема в высшие учебные заведения Китая см. Yan Chen and Onur Kesten, From Boston to Chinese Parallel to Deferred Acceptance: Theory and Experiments on a Family of School Choice Mechanisms (discussion paper, University of Michigan, 2013).

Глава 10

[1] О сигналах качества рассказывается в работе лауреата Нобелевской премии Майкла Спенса, Job Market Signaling, Quarterly Journal of Economics 87, no. 3 (August 1973): 355–374.

[2] Кстати, Common App тоже не удалось избежать необходимости решать проблему перенасыщенности, которая столь часто терзает плотные рынки. В 2013 году это программное обеспечение было перегружено, и о высочайшем уровне стресса среди абитуриентов, не успевающих подать заявления в вузы, наперебой писали и говорили все общенациональные медиа. Это привело к острой дискуссии, посвященной вопросу разработки резервной или альтернативной системы интернет-приложений.

[3] Christopher Avery, Soohyung Lee, and Alvin E. Roth, College Admissions as Non-Price Competition: The Case of South Korea, NBER Working Paper No. 20774, December 2014.

[4] Больше о приеме в высшие учебные заведения см. Christopher Avery, Andrew Fairbanks, and Richard Zeckhauser, The Early Admissions Game (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003).

[5] О рынке труда экономистов и механизме, созданном нами для того, чтобы кандидаты имели возможность наглядно продемонстрировать особую заинтересованность предлагаемыми им рабочими местами, см. Peter Coles, JohnH. Cawley, Phillip B. Levine, Muriel Niederle, Alvin E. Roth, and John J. Siegfried, The Job Market for New Economists: A Market Design Perspective, Journal of Economic Perspectives 24, no. 4 (Fall 2010): 187–206.

[6] Soohyung Lee and Muriel Niederle, Propose with a Rose? Signaling in Internet Dating Markets, Experimental Economics, готовится к публикации.

[7] Это точное повторение действия сигналов, наблюдаемого на рынке труда экономистов, при котором относительный престиж университета, оконченного кандидатом, и места, на которое он претендует, используется в качестве меры его востребованности.

[8] Знаки привлекательности в биологии описаны в работе Amotz Zahavi, The Handicap Principle: A Missing Piece of Darwin’s Puzzle (Oxford: Oxford University Press, 1997).

[9] Еще Геродот в своей «Истории» (1.196) писал, что вавилоняне раз в год продавали на аукционе достигших брачного возраста девушек, и самые красивые из них задорого доставались наиболее богатому участнику торгов, а остальные — другим покупателям, предлагавшим за невесту все меньший и меньший выкуп. Возможно, это самое раннее упоминание о двойном аукционе, то есть таком, на котором цену предлагают и покупатели, и продавцы; данный процесс немного напоминает то, что мы наблюдаем сегодня на финансовых рынках (мы обсуждали их в главе 5).

[10] За исследование закрытых аукционов с этой точки зрения Уильям Викри получил в 1996 году Нобелевскую премию в области экономики; Уильям Викри — автор статьи Counterspeculation, Auctions, and Competitive Sealed Tenders, Journal of Finance 16, no. 1 (March 1961): 8–37.

[11] Чтобы описать дизайны всех аукционов, понадобится целая книга; по сути, несколько книг на эту тему уже издано. Например, мой коллега по Стэнфорду Пол Милгром, лидер современных дизайнеров рынка, написал книгу для экономистов Putting Auction Theory to Work (Cambridge: Cambridge University Press, 2004).

[12] В 2014 году профессора Стэнфорда Пол Милгром и Боб Уилсон и главный экономист Microsoft Престон Макафи получили премию «Золотой гусь» за работу в области дизайна многораундового аукциона с повышением ставок. Данная премия присуждается за неординарные открытия и разработки в рамках спонсируемых государством исследований.

[13] Если торги проводятся для n лицензий, существует 2n – 1 разных отдельных пакетов, на которые могут быть сделаны ставки; следовательно, если таких лицензий пять, то возможных пакетов будет уже тридцать один; при десяти торгуемых лицензиях 1 023; а если лицензий больше тысячи, то это число будет состоять из сотен цифр.

[14] Тут я, конечно, несколько упрощаю. Например, Google получает плату каждый раз, когда вы кликаете на той или иной рекламе, значит, она учитывает не только ставку рекламодателя, но и то, как часто пользователи щелкают на его объявлении.

[15] Вскоре после появления Gmail один друг рассказывал мне, как однажды разослал нескольким друзьям письмо, в котором спрашивал: «Ребята, кто хочет сходить в мексиканский ресторан?» И ему начала регулярно приходить реклама порносайта под названием «Мексиканские ребята».

Глава 11

[1] Больше о неприемлемых сделках читайте в работе Alvin E. Roth, Repugnance as a Constraint on Markets, Journal of Economic Perspectives 21, no. 3 (Summer 2007): 37–58, http://pubs.aeaweb.org/doi/pdfplus/10.1257/jep.21.3.37. Интересные примеры приводятся в моем блоге, посвященном дизайну рынка, см.: http://marketdesigner.blogspot.com/search/label/repugnance.

[2] На этом сайте отслеживается изменение статуса однополых браков в разных штатах США: http://www.freedomtomarry.org/states/.

[3] Max Weber, The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism, перев. Talcott Parsons (Mineola, NY: Dover, 2003), 74.

[4] См. Sandro Ambuehl, Muriel Niederle, and Alvin E. Roth, More Money, More Problems? Can High Pay Be Coercive and Repugnant?, American Economic Review, Papers and Proceedings 105, no. 5 (May 2015), готовится к публикации.

[5] Одно из описаний иранского рынка донорских почек представлено в работе Sigrid Fry-Revere, The Kidney Sellers: A Journey of Discovery in Iran (Durham, NC: Carolina Academic Press, 2014).

[6] См., например, убедительные доводы Салли Сэтел — реципиента почки, доктора и автора книги When Altruism Isn’t Enough: The Case for Compensating Kidney Donors (Washington, DC: AEI Press, 2008), либо аргументы, представленные экономистам уже ушедшим от нас лауреатом Нобелевской премии Гэри Беккером и его соавтором Джулио Элиасом в статье Introducing Incentives in the Market for Live and Cadaveric Organ Donations, Journal of Economic Perspectives 21, no. 3 (Summer 2007): 3–24, http://pubs.aeaweb.org/doi/pdfplus/10.1257/jep.21.3.3.

[7] Adam Smith, An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations (Oxford: Oxford University Press, 2008), bk. 1, chap. 2, para. 2.

[8] Ярым противником легализации торговли почками является один из главных героев этой сферы деятельности Фрэнк Дельмонико. Он принимал активное участие в формулировке так называемой Стамбульской декларации и занимает пост исполнительного директора ее попечительской группы, миссия которой — «продвигать, внедрять и поддерживать это постановление в целях искоренения нелегальной торговли органами, трансплантационного туризма и торгашества в этой сфере и способствовать внедрению эффективных и этичных практик трансплантации во всем мире». См.: http://www.declarationofistanbul.org/.

[9] Информацию о заболеваниях почек в странах Африки см. Saraladevi Naicker, End-Stage Renal Disease in Sub-Saharan Africa, Ethnicity & Disease 19, no. 1 (2009): 13.

Глава 12

[1] Отлично помню, как много лет назад мы обсуждали цвет скатерти в качестве индикатора типа ресторана с ныне ушедшим от нас моим коллегой по Иллинойсскому университету Джеральдом Сананкиком.

[2] Все цитаты в этой части главы взяты из F. A. Hayek, The Collected Works of F. A. Hayek, vol. 2, The Road to Serfdom: Text and Documents — The Definitive Edition, ed. Bruce Caldwell (Chicago: University of Chicago Press, 2007).

[3] Хайек, по сути, сам указывал на путаницу в этих терминах: «На самом деле то, что в Европе называют “либеральным”, в США сегодня небезосновательно называют “консервативным”; а термин “либерализм” в последнее время используется в этой стране для описания того, что в Европе назвали бы “социализмом”. Однако не менее справедливо будет сказать о Европе, что ни одна тамошняя политическая партия, использующая сегодня эпитет “либеральная”, не придерживается либеральных принципов XIX века». F. A. Hayek, Liberalism, chap. 9 in New Studies in Philosophy, Politics, Economics and the History of Ideas (London: Routledge & Kegan Paul, 1982), 119–151.

[4] Когда Эрик Будиш (о котором я рассказывал в главе 5) выступает перед аудиторией профессиональных финансистов, среди которых встречаются миллиардеры, он часто сталкивается с тем, что поначалу люди довольно скептически относятся к идее о том, что рынки, на которых они работают, могли бы существенно выиграть от тщательно продуманного изменения дизайна. Но Эрик сам рассказывал мне, как после одного из таких выступлений известный финансист встал и сказал примерно следующее: «Не думал, что когда-нибудь скажу это, поэтому сразу предупрежу, что я не коммунист. Рынки нуждаются в правилах, но нам нужно не больше правил, а другие правила».

[5] Конечно, одна из задач дизайна рынка — сосредоточиться на более широкой категории понятий, нежели просто товарные рынки, на которых все определяется исключительно ценой. Хорошим стартом в этом плане нас обеспечивает английский язык, говорящий фактически не только о рынках труда, но и о брачных рынках.

ОТ АВТОРА

Дизайн рынка — коллективная работа, поэтому я в большом долгу перед всеми, кто трудился на рынках, о которых шла речь в книге; многие из этих людей в ходе моего рассказа названы поименно.

Оказалось, чтобы написать и выпустить в свет книгу, надо быть намного более командным игроком, чем я думал. Многие помогали мне в этой работе, и я уверен, что получил бы еще больше помощи, будь я человеком, которому легко и просто помогать. Особо хочу отметить моего агента Джима Левина; Тима Грея, который провел интервью с участниками рынка обмена почками и распределения детей в школы; Майка Мэлоуна, который сделал мой текст более лаконичным и понятным (и который много знает о Sooners); а также моего издателя Имона Долана — за удивительно ясное представление о том, что следует включать в книгу, а что нет. А еще я очень признателен Барбаре Джетколе за вдумчивое редактирование, а также Атиле Абдулкадироглы, Эрику Будишу, Нилу Дорозину, Александру Ничифору и Парагу Патаку за внимательное изучение материала и проницательные комментарии.

ПРИМЕЧАНИЯ РЕДАКЦИИ

1. Паросочетание — термин из теории графов, обозначающий такое подмножество ребер графа, в котором никакие два ребра не смежны; устойчивое паросочетание — паросочетание без блокирующих пар. Прим. ред.

2. Невидимая рука рынка — термин, введенный Адамом Смитом, означает рыночный механизм саморегулирования экономики. Прим. ред.

3. Medicare — федеральная программа медицинского страхования лиц пенсионного возраста, а также людей, страдающих хроническими и неизлечимыми заболеваниями, в США. Прим. ред.

4. Слова из песни одного из самых известных бродвейских мюзиклов «Скрипач на крыше» по мотивам рассказов Шолом-Алейхема о Тевье-молочнике. Прим. ред.

5. Система измерения количества аудитории, разработанная американской компанией Nielsen Media Research для оценки аудитории телевизионных программ в США. Прим перев.

6. Биржевой символ акций инвестиционного фонда, портфель которого состоит из акций компаний, учитывающихся при расчете индекса S&P500; их стоимость соответствует 1/10 величины индекса S&P500. Прим. ред.

7. Фьючерсы на фондовый индекс S&P500. Прим. ред.

8. Маркет-мейкеры — активные участники рынка; крупные банки и финансовые компании, которые определяют текущие котировки финансовых продуктов. Прим. перев.

9. Гражданская война в США (1861–1865) — война между федеральным правительством США, опиравшимся на северные штаты страны, против одиннадцати южных штатов, объявивших о выходе из федерации из-за несогласия с планами президента Авраама Линкольна по отмене рабства и образовавших независимое государство — Конфедерацию штатов. Прим. ред.

10. Принудительная десегрегация государственных школ осуществлялась в период с 1974 по 1988 год, когда правительство обнаружило, что в школах Бостона не соблюдается закон о равенстве граждан с любым цветом кожи, принятый в 1965 году. Выражалась эта политика в том, что белых детей возили на автобусах в школы в неблагополучных районах, где проживало преимущественно темнокожее население, чтобы создать равномерное распределение белых и черных школьников. Это вызвало бурю протестов со стороны родителей. Прим. ред.

11. Игра слов с именем Харди. Одно из значений слова hardly переводится с английского как «вряд ли». Прим. перев.

12. Селективные школы — школы с избирательным отбором для одаренных детей. Прим. ред.

13. Инклюзивная школа — это учебное заведение, открытое для обучения всем детям, независимо от их физических, интеллектуальных, социальных или других особенностей. Прим. ред.

14. Джонни Эпплсид — христианский миссионер и пионер, начавший первым сажать в США яблони; стал фольклорным персонажем. Прим. перев.

15. В оригинале это предложение написано так: I will certainly attend CMU if adCMUted (если меня примут, я обязательно буду учиться в вашем университете). Автор письма автоматически заменил MIT на CMU, но не заметил, что одновременно подобное сочетание букв заменилось и в слове admitted. Прим. перев.

16. Бутлегер — подпольный торговец спиртными напитками. Прим. ред.

17. Издана на русском языке: Вебер М. Избранное. Протестантская этика и дух капитализма. СПб. : Центр гуманитарных инициатив, 2013. Прим. ред.

18. Союз — во времена Гражданской войны в США 1861–1865 годов федерация 24 северных штатов, противостоящая южным штатам. Прим. ред.

19. В основе философии либертарианства лежит право каждого человека на самопринадлежность, исходя из чего каждый имеет абсолютное право управлять своей жизнью, телом, словами, поступками и честно нажитым имуществом и, соответственно, обязан уважать соответствующие права остальных людей. Прим. ред.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Часть I. Вездесущие рынки

Глава 1. Введение: каждый рынок рассказывает собственную историю

Глава 2. Рынки на завтрак и на весь день

Глава 3. Обмен, спасающий жизни

Часть II. Препятствия для исполнения желаний: как рынки терпят неудачу

Глава 4. Слишком рано

Глава 5. Слишком быстро: жажда скорости

Глава 6. Перенасыщенность: почему плотному рынку следует быть пошустрее

Глава 7. Слишком рискованно: доверие, безопасность, простота

Часть III. Изменение дизайна: как сделать рынок более разумным, плотным и быстрым

Глава 8. Подбор паросочетаний: сильнодействующее лекарство для новоиспеченных врачей

Глава 9. Опять в школу

Глава 10. Сигналы

Часть IV. Запрещенные и свободные рынки

Глава 11. Неприемлемые, запрещенные — с хорошим дизайном

Глава 12. Свободные рынки и дизайн рынка

Примечания

От автора

МАКСИМАЛЬНО ПОЛЕЗНЫЕ КНИГИ ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА «МАНН, ИВАНОВ И ФЕРБЕР»

Если у вас есть замечания и комментарии к содержанию, переводу, редактуре и корректуре, то просим написать на be_better@m-i-f.ru, так мы быстрее сможем исправить недочеты.

Наши электронные книги:
http://www.mann-ivanov-ferber.ru/ebooks/

Заходите в гости:
http://www.mann-ivanov-ferber.ru/

http://blog.mann-ivanov-ferber.ru/

http://www.facebook.com/mifbooks

http://vk.com/mifbooks

https://twitter.com/mifbooks

Дерево знаний

Предложите нам книгу

Ищем правильных коллег

Для корпоративных клиентов:

Полезные книги в подарок

Корпоративная библиотека

Книги ищут поддержку

НАД КНИГОЙ РАБОТАЛИ

Главный редактор Артем Степанов

Ответственный редактор Наталья Шульпина

Арт-директор Алексей Богомолов

Литературный редактор Юлия Жандарова

Дизайн переплета Сергей Хозин

Верстка Вадим Мартыновский

Корректоры Надежда Болотина, Елена Попова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги
подготовлена компанией Webkniga, 2016

webkniga.ru