Дмитрий Соколов-Митрич

РЕАЛЬНЫЙ РЕПОРТЕР

Чему не учат на журфаке

Москва
«Манн, Иванов и Фербер»
2016

Информация
от издательства

Издано с разрешения автора

В оформлении обложки использована фотография Сергея Каптилкина

Соколов-Митрич, Дмитрий

Реальный репортер : чему не учат на журфаке / Дмитрий Соколов-Митрич. — М. : Манн, Иванов и Фербер, 2016.

ISBN 978-5-00057-996-1

Перед вами полностью обновленное издание бестселлера «Реальный репортер». В новой книге один из лучших журналистов страны Дмитрий Соколов-Митрич собрал репортажи последних лет, в которых отразилась наша современная жизнь через образы новых героев — простых и деятельных людей.

Эта книга еще и своеобразный мастер-класс для всех, кто всерьез интересуется и занимается журналистикой. Здесь представлены не только лучшие образцы репортажного жанра, но и авторские профессиональные соображения, наблюдения и рекомендации студентам и работающим журналистам.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Вегас-Лекс»

© Д. Соколов-Митрич, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2016

Что все это значит

Академии художеств, как правило, выпускают посредственных художников. Литературные институты плодят энергичных эпигонов. Факультеты журналистики дают хорошее образование, но они не могут, да и не должны научить главному — работать журналистом.

Невозможно научить профессионализму. Но можно рассказать, как достичь его самостоятельно.

Исходя именно из таких соображений, 24 июня 2008 года я сделал в своем ЖЖ-блоге такую запись:

«С сегодняшнего дня начинаю вести здесь что-то вроде вялотекущего мастер-класса на тему “Что такое репортажи и кто такой репортер?”

Буду делать это по мере возникновения в голове тех или иных профессиональных соображений, поскольку никакой стройной теории на этот счет у меня нет и никогда не было.

Соображения будут появляться хаотично. Они могут касаться самых разных профессиональных аспектов — от стилистических и технических до моральных и аморальных. Они могут местами повторяться, а иногда даже друг другу противоречить. Ничего страшного.

Прошу не воспринимать эти соображения как образец для подражания.

Все это лишь результат моего опыта — в том виде, в каком он сложился в соответствии с моими личными данными. У кого-то и данные, и опыт могут быть другими, а значит, и по-другому сложится путь.

Чтение этих соображений может лишь способствовать тому, чтобы этот собственный путь скорее обрел какие-то очертания».

С тех пор под тегом «Мастер-класс» я регулярно писал свои профессиональные заметки и соображения. Сначала это занятие казалось мне легкомысленной забавой, но с каждым новым постом реакция аудитории становилась все более живой и заинтересованной. В конце концов идея этой книги родилась самым естественным образом. Читатели в своих комментариях стали требовать, чтобы я объединил разрозненные заметки под обложкой книги и дал им возможность ее купить.

Одни аргументировали это так: «Ну почему всему этому не учат на журфаках?! Ваш мастер-класс возбуждает во мне профессиональные амбиции и в то же время лишает многих подростковых иллюзий. Если бы эта книга вышла, я бы выдавал ее выпускникам нашего факультета вместе с дипломом».

Другие объясняли свой интерес так: «Вообще-то, к журналистике я не имею никакого отношения, я по профессии художник, у меня собственное дизайнерское бюро. Но если бы такая книга вышла, я бы ее купил и поставил на видное место. Многие ваши “соображения” я даю читать своим подчиненным. Даже когда вы пишете о сугубо репортерских делах, эти слова актуальны для любой творческой профессии».

Были и такие комментарии: «Я мать двоих детей, вообще нигде не работаю и не собираюсь. Но мне почему-то все равно интересно следить за этой рубрикой».

В результате я постарался сделать «Реального репортера» таким, чтобы в нем переплетались три начала:

1. Педагогическое. Пусть для кого-то из студентов факультета журналистики эта книга будет просто «учебником будущей жизни».

2. Профессиональное. Настоящим специалистам всегда интересно слушать друг друга, даже если они специалисты в разных областях. Путь репортера мало чем отличается от других профессиональных путей.

3. Литературное. Профессиональные соображения переплетаются в этой книге с репортажами, написанными мною в двадцать первом веке. Я это сделал для того, чтобы показать, как работают те или иные приемы, изложенные в моем «Мастер-классе». Но это не единственная причина.

В первом издании «Реального репортера», которое вышло три года назад и стало бестселлером, хрестоматийный раздел книги представлял собой «краткое содержание эпохи». Так получилось, что я стал свидетелем почти всех важнейших событий и явлений, которые Россия пережила в новом тысячелетии, — от «Курска» до Кущевки, от исламского терроризма до государственного монополизма. Но в новом издании, которое вы держите в руках, я не только существенно расширил список профессиональных соображений, но и полностью обновил хрестоматийную часть. Почему? Просто за эти три года я успел понять, что главное содержание истории не события, а люди. И я вижу, как в нашей стране рождается принципиально новый тип героя — русский оптимист. Это не обязательно тот, кому все нравится или у кого все хорошо. Это обыкновенный предприниматель собственной судьбы. Человек, который не навязывает ответственность за свою жизнь окружающему миру. Он может ошибаться, он не застрахован от жестоких поражений, но он никогда не бездействует. И я решил вам в этой книге про таких людей рассказать. Еще и потому, что если вы хотите достичь успеха в журналистике или любой другой профессии, то прежде всего вам придется научиться оптимизму. Ну что, начнем?

1

2011 год, ноябрь

Журналист не меняет профессию

Как стать реальной четвертой властью в маленьком дальневосточном городке

Татьяна Седых — самый известный в России маленький журналист. Она живет в портовом поселке Ванино Хабаровского края. Семь лет назад начала выпускать здесь независимую газету «Мое побережье». Результат — сожженные дом и автомобиль, покушение на жизнь, премия Артема Боровика, премия Андрея Сахарова, целая стена, увешанная наградами. Но уважение именитых журналистов не мешает ей считать многих первостепенных людей своей профессии предателями. Разговор с коллегами из Москвы Татьяна, как правило, начинает так: «Где вы были, когда меня убивали?» Она не издевается, ей правда интересно.

* * *

Ванино — это место, где соприкасаются два исторических призрака, добрый и злой. Знаменитая Байкало-Амурская магистраль упирается здесь в печально известный Ванинский порт. Последний участок пути построен зэками еще в сороковые годы. Построен на скорую руку, поэтому поезда теперь ходят медленно, прихрамывая — точно так же, как идет по поселку Татьяна Седых.

Возле двери редакции ее ожидает молодой человек с заискивающим выражением лица. Он похож на студента, пришедшего в десятый раз пересдавать зачет. Но сегодня «преподаватель» в плохом настроении: говорит «студенту», что тот опять опоздал, причем на два дня, награждает несколькими жесткими замечаниями и отправляет восвояси.

— Татьяна, я правильно понимаю, что парень пришел к вам устраиваться на работу, а вы его жестоко отбрили?

— На работу?! — Кажется, я резко поднял ей настроение. — Не беспокойтесь, этот мальчик неплохо трудоустроен, он из местного РОВД. Полгода назад к нам в редакцию залезли неизвестные, и этот опер с тех пор только и делает, что назначает время и не приходит, а потом сам является без предупреждения, когда я сильно занята. А главное — никакого толку, только бумажками жонглирует, и все. Кстати, Дим…

— Что?

— Вообще-то, ты тоже не совсем вовремя. — Татьяна меняет тембр голоса, и я сам резко становлюсь «студентом». — Давай завтра после обеда приходи. Я сегодня номер сдаю, дел по горло до самого утра.

«Мое побережье» — это четыре полосы формата А3, то есть с десяток заметок плюс фотографии. Пока Татьяна Седых пашет над номером, я тоже немного поработаю в стилистике районной газеты. Документальная фантастика — самый подходящий жанр, чтобы изложить ее собственную биографию.

Трагедия в Москальво

«Печальные новости пришли из самого дальнего сахалинского порта. Еще год назад в семье местных геологов и представить себе не могли, что травма ноги может стать для их ребенка фатальной. Чтобы избежать заражения крови, двенадцатилетней Тане пришлось ампутировать ногу. Когда девочка поступила в больницу Хабаровска, врач пришел в ужас: случись подобное не в отдаленном поселке, а в краевом центре, ногу удалось бы сохранить. “Все, что нужно было для лечения, — это своевременное профессиональное вмешательство, которого не оказалось в Москальво”, — прокомментировал случившееся заведующий хирургическим отделением».

Почта главного редактора

«Вот какое любопытное письмо пришло к нам в редакцию. “Уважаемая газета ‘Молодой дальневосточник’! Мне 15 лет, но у меня уже есть мечта — стать журналистом. Я выписываю все главные издания страны, но сама пока пишу только в школьную стенгазету. Вот только родители категорически против. Они меня уверяют, что надо выбрать какую-то более простую и сидячую профессию. Но неужели быть журналистом — это так недостижимо?! Мне очень нужна ваша поддержка, я надеюсь на такой ответ, который можно было бы показать родителям и сказать: вот видите, у меня есть надежда! Татьяна, пос. Москальво”.

Что Вам ответить, милая Татьяна? Журналистская профессия действительно привлекает многих, но почему-то мне кажется, что Ваши мама и папа правы. Подобных писем мы получаем много, и каждый раз в голову приходит одна и та же мысль: ну почему все хотят стать писателями, учеными, актерами кино, в крайнем случае журналистами? А кто будет печь хлеб, ловить рыбу, тушить пожары, ловить преступников? Ведь в нашей советской стране в почете любой труд, и творческое начало есть в каждой профессии, надо только по-настоящему ее любить. Подумайте об этом, Татьяна».

Праздник в гарнизоне

«Сегодня в нашем авиаполку пополнение. На торжественном построении командир Джохар Дудаев объявил о прибытии группы лейтенантов из Пермского военного авиационно-технического училища. Вечером в Доме офицеров по этому случаю был организован праздничный концерт, вчерашние курсанты знакомились со старшими офицерами. Сергей Седых представил свою супругу Татьяну — он пока единственный из пополнения женат. “Мы познакомились случайно, на вокзале в Кирове: я ехала в Горький, а он в Пермь, — рассказала супруга офицера. — А потом он мне письмо написал. Откуда адрес узнал, так до сих пор и не признался”.

Кстати, Татьяна Седых — профессиональный портной, шьет на заказ. Так что с сегодняшнего дня в нашем гарнизоне не только окрепнет боевой дух, но и пополнятся гардеробы боевых подруг офицеров».

* * *

— А вот и он! Белый куб.

В среду из типографии в редакцию доставляют большой бумажный постамент — тираж очередного номера «Побережки».

Краткое содержание:

Передовица — репортаж о том, как школьный десант чистил от мусора близлежащий остров Токи, на котором уже много веков тусуется нерпа.

Расследование — попытка добраться на инвалидной коляске от вокзала до администрации района. На эту тему газета долбит местные власти давно и методично: поселок Ванино и так стоит под наклоном в сторону порта, а тут еще бордюры и колдобины. Результат эксперимента: расстояние, которое обычный человек проходит за пять минут, колясочник преодолел за час.

Грустный очерк — о том, как машинист на пенсии тоскует по железной дороге.

Духоподъемный очерк — про молодого и крепкого парня, который начинает карьеру водолаза.

Фельетончик — о том, как главный капитан порта наехал на Таню Седых за то, что ему не понравилось, как о нем написали в предыдущем номере.

Почта читателей — почему в последнее время прибой стал какого-то желтого цвета? Редакция взяла пробу в бутылочку и отправила на экспертизу. О результатах обязательно проинформируем.

Ну и как всегда, «хроника беззакония», спортивные вести и астрологический прогноз.

Вечером в среду у Татьяны самое трудное время — приходится ничего не делать. Две сотрудницы фальцуют газеты, вкладывают в них телепрограмму, грузят пачки в сумки на колесиках и развозят по точкам. А Татьяна, у которой позади сорок часов непрерывной работы, подписывает бумаги, получает деньги и героически борется со сном.

— Леночка у нас молодец. — Это Седых ласкает словом свою первую сотрудницу. — Сын умница, с мужем повезло: он недавно сам всю квартиру отремонтировал. Раньше она в детском саду работала нянечкой, но пальцы не слушались, часто посуду била. К нам сюда Лена приходила за бесплатной газетой, так и осталась. А Надя и вовсе герой: трое детей, спортом занимается — стрельба, шахматы.

Лена с Надей молча расплываются в улыбках и, чтобы как-то справиться с волнением, начинают работать еще быстрее.

В «Побережке» свой КЗОТ: все сотрудники — люди с ограниченными физическими возможностями, других Таня не берет. Впрочем, всю творческую работу Седых делает сама вместе с парочкой внештатных авторов — это единственная бизнес-модель, которая позволяет существовать районной газете. Альтернатива — вплетаться в вертикаль. Так, например, поступила вторая местная районка, газета «Восход». Теперь читать ее невозможно, зато там работают пятнадцать штатных сотрудников. Когда-то там работала и сама Седых.

— Я занялась журналистикой в конце девяностых, когда мне уже было под сорок. — Как мячик из речки, выпрыгивает из сна Таня. — Всю жизнь была женой офицера, кочевала по гарнизонам, зарабатывала на жизнь кройкой и шитьем и все никак не могла окончить свое филологическое образование. Первый наш гарнизон был под Иркутском, на Байкале, там командовал авиаполком Джохар Дудаев, тот самый. А потом нас переводили все дальше, дальше, и в девяностые мы оказались тут, на краю земли. Здесь меня пригласили работать в редакцию, и я решила: все, хватит. Потом мужа опять перевели, а я осталась в Ванине: моя мечта только-только начала осуществляться, и я уже не могла снова все бросить. Я с детства мечтала о журналистике, но после того неудачного письма в «Молодой дальневосточник» осталась неуверенность на всю жизнь.

— А чего вы из «Восхода»-то ушли?

— Сначала мне все очень нравилось: там был отличный главный редактор, и это были еще девяностые. Но потом начались нулевые, в районе сменился глава, он поставил другого главреда, и заскрипели гайки. На меня пошло давление, мои тексты стали все чаще снимать, перестали пускать на планерки в администрацию. В общем, в какой-то момент я поняла, что придется выбирать: либо уходить из редакции, либо из профессии…

Открыть собственную газету оказалось на удивление легко. На регистрацию ушла неделя времени и 500 рублей денег. Первый номер делали в домашних условиях, на одном компьютере. На радостях тираж заказали королевский — 10 тысяч экземпляров.

Ночной пожар

«Чудом удалось спастись из огня главному редактору газеты “Мое побережье” Татьяне Седых и ее дочери Жанне. Возгорание произошло ночью, когда они спали. “Нас спасло только то, что в одном из окон не было решеток”, — рассказали погорельцы, которые пока обитают на съемной квартире.

По мнению Татьяны Седых, пожар случился в результате поджога, эксперты-криминалисты эту версию подтверждают. Благодаря слаженным действиям огнеборцев пожар не затронул вторую половину дома, где проживает еще одна семья, но жилище Татьяны Седых восстановлению не подлежит. Огонь уничтожил также припаркованный рядом автомобиль и весь тираж первого номера газеты “Мое побережье”, которая утром должна была появиться в киосках. “Я уверена, что кому-то очень не хотелось, чтобы это произошло, — считает Татьяна. — Но мы выпустим нашу газету во что бы то ни стало”.

Сбор помощи попавшей в беду коллеге уже объявили среди журналистов всего Хабаровского края».

Вовремя оглянулась

«Загадочное происшествие случилось минувшей ночью во 2-м микрорайоне поселка Ванино. В РОВД обратилась главный редактор газеты “Мое побережье” Татьяна Седых. По ее словам, на нее только что было совершено покушение. Инцидент произошел на пешеходной аллее, идущей вдоль одного из домов. Зимой в результате чистки снега она превращается почти в тоннель. Именно по ней шла гражданка Седых, когда вдруг услышала позади себя подозрительное шуршание. “Я оглянулась и увидела, что прямо на меня несется автомобиль с выключенными фарами, — рассказала пострадавшая. — Он еле помещался в размеры дорожки, снежные завалы больше метра высотой. Попыталась, чтобы выбраться из ловушки, просто упасть в сторону, и каким-то чудом мне это удалось. Номер автомобиля не разглядела, он не был освещен”.

Работникам РОВД еще предстоит выяснить, что это было — действительно попытка покушения или пьяная выходка подгулявшего местного жителя».

Зачем позорить район?

«На минувшей неделе о Ванине говорили не только в Хабаровске, но и в Москве, причем не лучшие слова. Произошло это после того, как краевая радиостанция “Восток России” выпустила в эфир так называемое расследование. Приезжий корреспондент ходил по торговым точкам и спрашивал, почему в них перестали распространять газету “Мое побережье”. И продавцы якобы отвечали ему: потому что поступило негласное указание из администрации района.

Нетрудно догадаться, откуда в краевые СМИ поступил “тревожный сигнал”. Газета “Мое побережье” выходит в районе уже третий год, и положительная публикация о работе местных властей в ней большая редкость. Неудивительно, что все эти годы она неуклонно теряла своего читателя: нельзя постоянно кормить людей “чернухой”, должны быть и хорошие новости. Стоит ли удивляться, что в какой-то момент держать “Побережку” на прилавках стало невыгодно и распространителям? В этой ситуации для ее главного редактора остался единственный способ спасти свой бизнес — громкий скандал.

И неважно, что теперь все герои расследования “Востока России” утверждают, что ничего такого они не говорили. Дело сделано, тень брошена на весь район — ради чего? Ради корыстных интересов одного горе-журналиста, пытающегося любой ценой навязать людям свою злобную газетку».

* * *

— К тому времени я осталась одна в чужой пустой квартире, куда меня пустили друзья и где я живу до сих пор. Сын Тимур еще до пожара уже работал в Хабаровске, а потом уехал в Пекин — можно сказать, стал китайским чиновником. А дочь Жанну, как только она окончила школу, пришлось эвакуировать в Москву. Теперь она работает стюардессой в S7.

Кто воевал против нее, Татьяна так и не поняла. Но период боевых действий странным образом совпал с годами руководства районом Богдана Мусяновича — бывшего главы местной транспортной полиции. В портовом городе это скромное вроде бы подразделение имеет особый вес. В лихие девяностые, которые здесь подзадержались до середины нулевых, Ванинский порт был одним из перевалочных пунктов доставки в Россию японских подержанных иномарок. Те, кто гнал машины стадами, уже знали, кому и сколько надо отстегивать. А случайные бизнес-романтики попадали на беспредел и платили сломанными судьбами, а то и жизнями.

— После первого же критического материала началось что-то мистическое, — вспоминает Татьяна. — Было такое ощущение, что кто-то нажал кнопку, и я оказалась вычеркнута из реальности. После того как сожгли дом и машину, нашу съемную квартиру регулярно пытались грабить. Не давали прохода дочери. Выпустили номер-двойник с лживыми статьями. Угрожали по телефону. Однажды я пришла в редакцию, а компьютер включен — значит, кто-то ночью проник в помещение и что-то скачивал. Зачем-то украли табличку на входе, хотя она не из цветметалла. Дело о покушении завязло в полиции, как в болоте. Газету по указанию сверху перестали принимать в торговых точках. Я думала, с ума сойду. Стала звонить коллегам в Москву: не дайте им меня задушить, нужна информационная поддержка!

Татьяна обращалась к очень известным журналистам: Борису Резнику, Леониду Парфенову, Вадиму Такменеву — ее отфутболивали, принимали за сумасшедшую. Она продолжает называть имена, а я с ужасом роюсь в памяти: нет, мне вроде не звонила.

— Однажды я случайно узнала, что существует какой-то Фонд защиты гласности, и написала туда письмо ненависти: «Где ваша помощь?! Вы кого вообще защищаете?!» После этого они стали интересоваться моей судьбой, регулярно писали со своей стороны какие-то бумаги по инстанциям. Толку от этого было мало, но и на том спасибо. А потом в Хабаровске состоялось выездное заседание Общественной палаты, что-то на тему СМИ и общества. Павел Гусев там был, Николай Сванидзе. Я туда тоже приехала — деньги на дорогу назанимала — и закатила речь, от которой представители краевой администрации съежились. И что? А ничего. Московские гости произнесли какие-то дежурные замечания и на этом успокоились. В общем, журналистская солидарность оказалась понятием весьма относительным. Если бы не хабаровское радио «Восток России», может, «Побережки» уже давно бы не было. Ребята приехали, сделали классное расследование — после этого газета вернулась в торговые точки и вообще нажим на меня немного ослаб.

Однажды каким-то рикошетом из интернета в Татьянин почтовый ящик влетело письмо от оргкомитета премии имени Артема Боровика. С призывом ко всем региональным журналистам присылать на конкурс свои публикации. Кто такой Боровик, Таня знала, что такое его премия — нет, поэтому про письмо благополучно забыла. Но тут в Ванине случилось событие, которое заставило о нем вспомнить.

Пасха для братвы

«Эту пасхальную ночь многие из ванинцев запомнят надолго. Как рассказывают очевидцы, два часа на их глазах какой-то пьяный мужик куролесил в церкви: кидался куличами и яйцами, плевал на иконы, жевал свечи, хватал за грудки и крыл матом всех, кто попадался на его пути. Люди в страхе разбегались кто куда, зато на “карнавал” с разноцветной яичной скорлупой спокойно взирали сотрудники полиции. Со стороны. Словно они не на дежурство выехали, а так, погулять вышли. Многочисленные уговоры пойти и усмирить хулигана на них почему-то не действовали. За два часа к церкви было стянуто четыре экипажа (это восемь полицейских, находящихся при исполнении!), но никто из них так и не отважился помочь напуганным женщинам и детям. Правда, кто-то попытался объяснить самым непонятливым, что, мол, это местный “авторитет” гуляет, а когда он в гневе, то к нему лучше не подходить…»

Награда нашла героя

«На минувшей неделе о Ванине говорили не только в Хабаровске, но и в Москве, причем добрые слова. Все мы помним, какой резонанс вызвал репортаж “Пасха для братвы”, опубликованный в газете “Мое побережье”. Речь в нем шла об инциденте, который случился в ванинском храме на прошлую Пасху. Криминальный авторитет из Октябрьского поселка ворвался в церковь и на глазах у клириков и мирян учинил там погром. Законопослушные прихожане вызвали полицию, но вместо того, чтобы скрутить беспредельщика, стражи порядка предпочли играть роль наблюдателей. И вот теперь нам стало известно, что эта публикация была по достоинству оценена: Татьяна Седых стала лауреатом одной из самых почетных журналистских премий страны — премии Артема Боровика “Честь. Мужество. Мастерство”.

— Честно говоря, я отправляла на конкурс публикацию в последний момент и даже анкету не стала заполнять, потому что была уверена: ничего не выйдет, — рассказала нашему корреспонденту сама Татьяна. — Когда меня пригласили на церемонию вручения, я тоже еще не поняла, что происходит. Боялась одного — как бы не упасть на сцене: после того как сожгли мою машину, увеличилась нагрузка на позвоночник, часто стали полностью отказывать ноги.

Когда Татьяне вручали премию, зал встал. В том числе и журналисты, поэты, общественные деятели, которых знает вся страна. Между тем в самом Ванинском районе это событие вызвало смешанные чувства. Очень многие считают, что премия, тем более подкрепленная внушительной денежной суммой, — это, конечно, хорошо, но из-за этой победы Ванинский порт снова “прославился” на всю страну как криминальное гнездо и рассадник бандитизма».

* * *

— Татьяна? — Новый глава района Николай Ожаровский задумывается, и в этот момент у него появляется очень редкое выражение лица — блаженное недовольство. С таким лицом немолодые уже мужчины, как правило, думают о женщинах, которые им всю жизнь испортили, но которых они все равно любят. — Ну что вам сказать про Татьяну? Наверное, если бы завтра газета «Мое побережье» закрылась, нам стало бы скучно жить. Мы ее выписываем, она для нас такой барометр настроений, не дает расслабляться. Но все-таки очень часто Таня перегибает палку, огульно критикует что-то, даже не попытавшись войти в положение. Ведь районные власти не всесильны. Мне вообще кажется, что это у нее не столько профессиональное, сколько личное. Ну, нравится ей быть героем, вечным оппозиционером, жить в состоянии постоянной обороны. Наверное, если бы завтра она проснулась в другой стране, где все идеально и все счастливы, она тут же впала бы в депрессию. Мы бы уже могли сто раз подать на Татьяну в суд и выиграть, но мы ее бережем и вообще — она для нас вовсе не персона нон грата. Мы даже на планерки ее приглашаем, но она не ходит.

— Знаете что, — заочно отвечает главе района Таня Седых, — вот я с ужасом вспоминаю те годы, когда правил Мусянович, но иногда мне кажется, что при нем было лучше, чем теперь. Он нас давил, но зато по каждой публикации устраивал своим подчиненным разнос — я чувствовала, что каждый текст реально работает. А теперь нас не трогают, но и реакции никакой — что ты пишешь, что не пишешь.

— Но ведь есть же у нас и достойные люди, даже во власти, и почему бы их не прославлять? — парирует из своего кабинета бывший физрук Ожаровский. — Надо же как-то думать и о том, чтобы поднимать планку района, улучшать его имидж.

— Ага, вот и на том выездном заседании Общественной палаты хабаровские чиновники только и говорили: «Имидж края, имидж края». Сколько денег тратится на этот имидж — страшно подумать! Да вы сделайте на эти деньги хотя бы безбарьерную среду в нашем поселке — я же первая об этом положительную статью напишу.

* * *

— Папочка вредничает, папочка вредничает, — вздыхает Ольга Перминова, врач-фтизиатр, многодетная мать с высшим образованием.

— Отстаньте от меня, голова болит! — стонет папочка, не отрывая лица от подушки.

Бывший инспектор лесхоза на 88-м году жизни окончательно понял, что больше никому не верит. Последней, кому верил, была Татьяна Седых.

— Не обижайтесь, Павел Васильевич, — почти про себя говорит Таня, сжимая в руке допотопный крупнокассетный диктофон. — Я сделала все что смогла.

Шесть лет назад у Павла Иванченко, ветерана всего что только можно, выключился свет. Оказалось, что всю свою жизнь он прожил неправильно — злостно питался электричеством от железнодорожной линии, к которой его улицу Встречную подключили еще большевики в мохнатом году. Год назад выиграл суд. К нему даже пришли электрики и даже включили свет. Но тут же выключили, объяснив, что их дело — подключить, а теперь должны прийти те, кто будет эту линию обслуживать. А те, кто должен обслуживать, не идут и не идут, потому что формально никто за эту линию не отвечает, а фактически — никто и не хочет. После таких объяснений у Павла Васильевича выключилось сердце — дочка еле выходила отца после инфаркта.

— Когда я была маленькая, он все рассказывал про японскую войну и приговаривал: «Это ужас, что там японцы творили, это ужас, что японцы творили…» — говорит дочь-фтизиатр. — А теперь рассказывает про свои дела и приговаривает: «Это ужас, что тут русские творят…»

В доме у Павла Васильевича с его супругой Анной Ефремовной давно выполнены заветы президента по части энергосберегающих лампочек: другие от автомобильного аккумулятора долго не горят. Вместо холодильника — холодный ручей, который протекает мимо дома.

— Танечка, ты не расстраивайся, все у нас получится, я ведь тоже пробивная, да-да-да, — тараторит многодетная мать. — Вот у нас в отделении одно время вообще ничего не было, медикаментов не хватало, а я взяла и в «Поле чудес» написала.

— Куда?!

— Ну, Якубовичу. Вы не думайте, я не дура, я до этого и в Минздрав писала, и президенту — бесполезно. Дай, думаю, в «Поле чудес» напишу. И что вы думаете, проходит три месяца — и нас снабжают медикаментами. Мне потом на телевидении по телефону сказали, что они переслали мое письмо в Минздрав с пометкой: «Ну пожалуйста!» А тем, наверное, стыдно стало — все-таки Якубович.

Через час Татьяна решит для себя, что нет, все-таки она сделала не все, что смогла. Через два сядет писать двадцать первый репортаж про ветерана без света. А завтра утром понесет на почту очередную пачку телеграмм и заказных писем во все нужные и ненужные министерства и ведомства страны. После типографии это вторая часть расходов ее маленького бизнеса — такое ощущение, что прибыль для нее выражается не в деньгах, а в хороших новостях. На почте Таню уважают особенно, и не только как постоянного клиента. Пару лет назад она их тоже «опозорила» в своей газете: вы посмотрите, в каких условиях работают наши почтальоны?! После этого почту стремительно отремонтировали.

— Слушай, Таня, но ведь так не должно быть, — говорю я, пока мы ждем из типографии очередной «белый куб». — Журналист не должен помогать людям — в смысле, это не должно быть его целью. Наше дело — информировать, расследовать, вносить ясность в умы, а помогло это кому-то или нет — дело десятое. Я даже в чем-то понимаю тех великих московских журналистов, которые тебя футболили. Правозащитная деятельность — это совсем другая профессия, разве нет?

— Я раньше тоже так думала. Ты посмотри, что у меня написано под шапкой газеты: «Информационно-просветительский еженедельник». Знаешь, где происходят события, о которых писать мне приятней всего? В районной библиотеке и краеведческом музее. Но это в Москве можно написать про то, как погорельцы на улице живут, и забыть. А в маленьком городе ты этих погорельцев каждый день видишь, и они спрашивают: «Ну как?» И ты начинаешь долбить серьезных людей, ты уже не можешь иначе. А они начинают долбить тебя. И если ты не совсем сволочь, то постепенно помощь людям становится главной частью твоей работы.

— Ты ощущаешь себя четвертой властью?

— Наверное, это слишком красиво звучит, но после той истории с «Востоком России» я по-настоящему это осознала. И еще я поняла, что мне тоже нужна своя вертикаль, иначе съедят. В Хабаровске есть несколько приличных изданий, и я с ними сотрудничаю. Они перепечатывают мои тексты, тема попадает в интернет, ее аудитория стремительно растет. Таким образом я расширила сферу своего влияния за пределы района, и с тех пор эффективность моих публикаций возросла в разы. Теперь мне уже никто не говорит: ну чего ты мечешься, все равно ничего не получится. Теперь уже все понимают: получится!

Обыкновенное чудо

«Фантастические события произошли в Александрово-Заводском районе нашего Забайкальского края. По крайней мере так считают мать и дочь Аклановы из села Бутунтай. Невозможно описать условия, в которых они живут, проще сказать, что живут они в девятнадцатом веке. И вдруг их проблема выносится на уровень замгубернатора, и в считаные месяцы вопрос с квартирой решается. Что же случилось?

— Однажды я прочитала небольшую заметку о смелой журналистке из Ванина, которая сама инвалид, но помогает людям, — рассказывает Людмила Акланова. — Я не знаю, зачем я это сделала, но я позвонила ей и разрыдалась в трубку. Татьяна обещала, что попытается помочь. И вот — помогла.

— Я написала о беде этой семьи губернатору Забайкальского края и подписалась не просто своим именем, а добавив: лауреат таких-то премий. Делаю это очень редко и лишь для того, чтобы использовать как инструмент влияния, — рассказала нам по телефону сама Татьяна Седых. — И дело сдвинулось с мертвой точки. Мне позвонил замгубернатора, очень вежливо со мной разговаривал, обещал, что все — решение уже принято, деньги выделяются из краевого бюджета, инвалиду купят квартиру в ближайшее время. Надеюсь, не обманет.

— То есть они просто думали, что имеют дело с каким-то большим и влиятельным журналистом из Москвы?

— Ну да. А когда поняли, что это не так, уже было поздно.

— Ну, почему же не так? Людмила и Диана обращались много куда — толку ноль. А вы помогли. Значит, вы действительно большой и влиятельный журналист, и неважно, где вы живете. Кстати, а где вы живете? В смысле, у вас самой-то квартира есть?

— Нет у меня ничего. Но это действительно неважно».

P. S.

Последние новости из газеты «Мое побережье». Квартиру инвалидам Аклановым все-таки дали: на днях справляют новоселье. Свет Павлу Васильевичу Иванченко коммунальщики наладили окончательно и бесповоротно. А колясочника, который целый час добирался от вокзала до администрации, теперь будет катать персональный социальный работник. Кажется, в администрации района хотели позитива? Получайте!

Профессиональные соображения

Первое соображение очень простое.

Писать репортажи нужно по утрам.

Да-да, я тоже типа сова, но все равно — по утрам. С вечера можно написать начало — знаков тысячу-полторы, а основное усилие лучше совершить с утра пораньше.

Написанные ночью репортажи получаются тяжелыми и вымученными. Кроме того, в это время суток человек подвержен излишней сентиментальности и склонен принимать за «особенности авторского стиля» много всякого такого, что на самом деле является банальной отсебятиной.

Так что будильник — лучший друг репортера.

* * *

Не надо никого жалеть.

Точнее, так — не надо пытаться сделать приятное кому бы то ни было из героев темы. Соображения типа: «Об этом я не буду писать, потому что человек может обидеться» или, наоборот: «Напишу-ка я вот так, потому что человеку это может понравиться», очень сильно портят репортажи.

Это, конечно, не самоцель. Если что-то естественно ложится в ткань сюжета — пусть ложится. Но выворачивать самому себе руки, желая кому-то показаться добрым волшебником, — ни в коем разе.

Причем это «не жалеть» относится не столько к отрицательным персонажам (тут и так все понятно), сколько к положительным. Большинство из «замечательных людей», про которых мне довелось писать, были страшно недовольны тем, какими они в этих репортажах получились. Вон, спросите Юру Огурца из репортажа «Мужик работает» (с. 225) — у него до сих пор дым из ноздрей валит при одном упоминании моей фамилии. Потому что «замечательные люди», особенно в сельской местности, воспринимают журналиста как разновидность медали или почетной грамоты. Они ожидают прочитать про себя что-нибудь типа: «Особенно хочется отметить заслуги такого-то». А в тексте получился настоящий человек. Со всеми его морщинами, прыщами и бородавками. Без прыщей и бородавок эта авторская оценка была бы неубедительной. Герою кажется, что он опозорен, а в редакцию идут отклики и звонки — «побольше пишите про таких героев».

Как правило, разгневанные хорошие люди первые два дня после публикации обрывают мне телефон. А я не беру трубку. Потому что знаю — будут обзываться. А вот на третий день беру. Потому что знаю — этим хорошим людям уже обзвонились друзья-родственники и выразили свое восхищение тем, какой он в этом тексте супермен. И хороший человек уже не будет обзываться. Ну разве что повздыхает для порядка.

* * *

Все думают, что искусство репортера — правильно отображать действительность.

На самом деле искусство репортера — правильно искажать действительность.

Реальность, которую вы видите на месте события, — это стихотворение на иностранном языке. Если вы его просто дословно переведете — получится подстрочник, который никто читать не будет.

Получится тупой снимок мыльницей, который будет представлять интерес только для семейного альбома.

Чтобы в точности передать читателю то, что вы увидели и почувствовали, надо владеть «искусством косого взгляда». Видеть все не так. Лишь в этом случае реальность отобразится в точности.

Например, там, где читатель ждет от вас охов и ахов, потому что вы описываете нечто ужасное, надо подавить его подчеркнутой нейтральностью изложения — и тогда ужас действительно будет ужасом. Если же читатель ждет от вас последовательного изложения событий, можно выстроить эту последовательность в обратном порядке — от последнего дня к первому, как я сделал в своем репортаже из Беслана («Возвращение в август»). Пусть у читателя закружится голова.

И так во всем.

Читатель — это вообще такая сволочь, которой надо все время ставить подножку и бить морду, чтобы он хоть что-нибудь понял. Репортаж — это драка с читателем. С первых же строк — в табло и не давать опомниться ни на секунду. Как только он опомнится — тут же перестанет читать ваш текст.

* * *

Эмоция в репортаже должна быть предательской.

Вот что я имею в виду. Вы с читателем бежите вместе в одном направлении. Вы точно знаете, что впереди обрыв, а он не знает. Перед пропастью вы прибавляете скорость — читатель думает, что, раз вы ускоряетесь, значит, вам известно, что впереди хорошая прямая дорога. Но вот вы тормозите, а читатель с ходу летит в бездну. У него захватывает дух. Получилось! Это и есть правильная работа с эмоцией.

Никаких фраз типа «у меня зашевелились волосы на голове!», никаких «это было нечто невероятное!», никаких ахов и охов, как бы красиво они ни были выписаны. Все это — воровство эмоций у читателя. Авторский эксгибиционизм. Кричать должен он, а не вы. Потому что это читатель летит в бездну, а вы всего лишь стоите на краю.

Когда работаешь с эмоцией, читательские ожидания нужно самым наглым образом обманывать. Выражать эмоцию через контрэмоцию. Если читателю кажется, что сейчас автор начнет хихикать, надо сделать подчеркнуто серьезное выражение лица — получится еще смешнее. Если же он ждет, что сейчас автор будет плакать и ужасаться, надо выразить этот ужас через безразличие, как будто ничего ужасного и не случилось вовсе. Это пробьет его сильнее, чем заламывание рук и прочие дешевые жесты.

Пример из личного опыта. В моем репортаже о гибели «Курска» была сцена с родственниками погибших подводников. Они ехали в автобусе в гарнизон Видяево и почему-то не плакали, а смеялись. Военные психологи объяснили мне, что это называется неосознанной психологической защитой. Если человек в такой ситуации смеется, значит, он дошел до крайней степени своего горя. Я постарался в одном абзаце передать этот ужас через этот смех. Надеюсь, получилось.

* * *

Для того чтобы писать хорошие репортажи, не обязательно хорошо уметь писать.

Репортаж — это прежде всего решение смысловой задачи. Тут важно уметь выстраивать текст, а не писать его. Хороший репортер не тот, кто литературно одарен, а тот, кто умеет нестандартно мыслить.

Можно написать репортаж подчеркнуто вымороженным языком, без всякой стилистической эквилибристики; это даже лучше — главное, чтобы текстом рулила осмысленная, сбалансированная композиция, отвечающая внутренней логике и скрытому ходу мысли. Если есть этот «маршрут текста», тогда все остальное может быть выстроено каким угодно парадоксальным образом — даже лучше, если парадоксальным. Подбор фактов, эпизодов, деталей, их притяжение, а еще лучше отталкивание — сами по себе должны производить такой искрящий эффект, чтобы не нужно было никакого «искусства письма».

Репортаж должен скорее быть похожим на киносценарий, чем на роман в миниатюре. Репортаж — это вообще не литература, как бы вам этого ни хотелось. Представьте себе, что вы не граф Толстой и даже не Федор Михайлович Достоевский, а Леонид Гайдай, Эмир Кустурица или Ларс фон Триер. Вот увидите — текст от этого только выиграет.

2

2008 год, февраль

МУЖИКИ ЛЕТЯТ НА БИЕННАЛЕ

Кто такой дядя Коля и зачем он уговорил жителей села Звизжи стать великими художниками

Если бы десять лет назад жителям калужской деревни Звизжи сказали, что их имена будут звучать на крупнейших российских и зарубежных арт-площадках, они бы снисходительно улыбнулись и отошли в сторону от того человека, а может быть, и в морду ему дали. Теперь они знают, что такое арт-объект, на их счету десятки работ, отмеченных во всем мире, а их опыту и славе завидуют многие заметные фигуры столичной художественной тусовки. Как современное искусство проникло на берега реки Угры и что оно там натворило — выяснял корреспондент «РР».

Грачи сбежали из мультфильма

— А что это было? — спрашивает 15-летний Витя, кивая на деревянные обломки, скрепленные местами железной арматурой.

— Это был полумост, — отвечает 25-летний Володя Симонов. — Он стоял три года, а потом развалился.

— Разве бывают полумосты?

— Здесь все бывает.

— А вон там что за хрень? — Витя показывает на склон.

Там вроде бы одинокая могилка, огороженная кладбищенским заборчиком, но, если приглядеться, это вовсе не могилка, а кроватка. На нее можно лечь и полежать. Я попробовал. Ощущения пронзительные.

— Это «Кровать Бродского», — отвечает Володя Симонов.

— Кого?

— Архитектор такой есть — Александр Бродский. Он эту кровать придумал.

— А зачем?

— А затем! — взрывается Володя. — Это искусство, понял? Ему «зачем» не нужно.

— А куда ты ворону понес? — не унимается любознательный подросток.

— Ты задолбал, Витек! Это не ворона, а грач. Вам в школе картинку показывали «Грачи прилетели»? Нет? Ну, тогда иди полумост разбирай.

Витька сегодня первый день в Никола-Ленивце, поэтому он еще не врубается. А Володя Симонов работает с дядей Колей с 2000 года и понимает, что, если грачи прилетели из теплых стран, это жизнь, а если из мастерской — инсталляция. На склон, который спускается от заброшенной церкви к реке Угре, Володя несет уже 121-го грача. Всего их будет больше 150. Все грачи деревянные и прикольные, как будто сбежали из мультфильма. Несмотря на то что до Калуги отсюда 60 километров, а до Москвы все 260, недостатка в зрителях не будет. В прошлом году на фестиваль «Архстояние» приехало 3 тысячи человек — машину негде было поставить. В этом ожидается еще больше, причем в два захода: 1 марта на фестиваль, 8-го — на Масленицу.

— А восемь лет назад по этому склону снеговики спускались, 223 штуки. — Володя пытается подавить непроизвольный смешок, но у него не получается. — Мы пока их с пацанами лепили, все друг на друга смотрели, чтобы лишний раз проверить, рехнулись мы или все нормально. Зато когда снеговики были готовы, мы уже все поняли.

— Что поняли?

— Что такое искусство, поняли.

— И что это такое?

— Да просто искусство, и все. Чего тут понимать?

Богатырь терзает свинью

У дяди Коли Полисского в избе первые советские стеклопакеты, за ними — шикарный вид на реку Угру; в сенях звизжане красят гуашью грачей, а жилое помещение кишит деревянными муравьями. Это дядя Коля готовится к Венецианскому биеннале. Десант из Никола-Ленивца собирается слепить там из лозы 5-метровый муравейник, по которому будут ползать 500 муравьев.

— До 2000 года я был вполне успешным живописцем, — вспоминает Полисский. — Родился и вырос в Москве, но попасть в Строгановку в те времена было нереально, поэтому я поступил в питерскую «Муху». Там познакомился с митьками: Шагиным, Флоренскими и другими. После окончания учебы вернулся в столицу, но продолжал поддерживать с ними отношения и вошел в историю митьковского движения как первый после Минина и Пожарского митек, проживающий в городе Москве. Как раз когда я возвращался с акции «Митьки в Париже», мне позвонил мой знакомый архитектор Вася Щетинин и начал взахлеб рассказывать про Никола-Ленивец.

Вася Щетинин и сейчас рассказывает про Никола-Ленивец взахлеб:

— Я тогда был еще студентом МАРХИ, и моя квартира на какое-то время стала негласным митьковским штабом в Москве. За это время мы так сдружились, что я не мог не принять участия в их акции «Транссибирский экспресс». Мы просто сели в поезд Москва–Хабаровск и рисовали все, что видели, а потом сделали выставку. Вышел я из этого поезда с огромной печенью и неизлечимым желанием во что бы то ни стало создать поселение художников. Потом еще керосинчику в мое воспаленное воображение плеснул Слава Полунин — у него была идея создания «Города счастья», в котором жили бы художники-единомышленники. Несколько месяцев я рыскал в радиусе 300 километров от Москвы. Параметры поиска были такие: пустая деревня в балдежном месте, и чтобы обязательно была заброшенная церковь. Однажды гостил на даче у своего друга в Потаповке — это в 8 километрах отсюда. В День Военно-морского флота встретил двух нетрезвых моряков. Они мне это место и указали. Я встал на высоком берегу Угры и понял: вот оно! Церковь, красотища, деревня брошенная, название шикарное — все совпадает. Надо брать!

— Говорят, где-то здесь еще и татарское иго пало.

— Да прямо вот на этом самом месте и пало, причем самым мистическим образом. Сошлись два войска, постояли с месяц на разных берегах реки, посмотрели друг на друга и разошлись. Это бескровное сражение так и назвали — великое стояние на реке Угре. Оно произошло в 1480 году, спустя целых 100 лет после Куликовской битвы.

— А откуда названия такие странные — Никола-Ленивец, Звизжи?

— Точно никто не знает. По поводу Звизжей легенда гласит следующее: в сосновом бору на крутом берегу Угры в трех километрах от Никола-Ленивца русский богатырь, глядя на костры вражеского лагеря на противоположном берегу, мечом булатным мучил свинью, которая визжала как резаная, заставляя врагов содрогаться от ужаса.

— Это он религиозную рознь, что ли, разжигал?

— Татары в те времена еще были язычниками, поэтому религиозного смысла свинячий визг для них не имел. Просто неприятно им было, вот и все. Что же до Никола-Ленивца, то здесь другая легенда. Якобы однажды накануне праздника Николая-угодника враг вероломно напал на русское поселение, и дружинникам пришла в голову та же идея, что спустя века помогла Кутузову победить Наполеона: сдать населенный пункт без боя, зато сохранить войско. Радуясь легкой победе, враг предался пьянству и разврату, в результате потерял бдительность — обленился. Тем временем наши собрали силы в кулак и в Николин день выбили неприятеля обратно за реку. По Угре в те времена проходила негласная граница русского сепаратизма — ее называли поясом Пресвятой Богородицы, — поэтому подобные стычки здесь случались нередко. В мирные времена село разрослось настолько, что на картах девятнадцатого века помечалось значком от 2000 до 10 000 жителей. А когда сюда пришли мы, здесь уже жил один дядя Ваня Соколов. Царствие ему небесное — умер от регулярного недопивания.

Снеговики живут своей жизнью

Взяв штурмом гектар земли, художники еще долго всеми правдами и неправдами добывали стройматериалы — на заре постсоветского мира сделать это было не так-то просто. Построить дом и взяться за кисти Николаю Полисскому удалось лишь в 1994 году. Но прошло еще пять лет, и дяде Коле стало смертельно скучно.

— Я вдруг понял, что превращаюсь в какое-то животное, вечно пережевывающее краску. Вроде все было хорошо: мои картины продавались, я преподавал в Московском технологическом институте легкой промышленности, но при этом чувствовал, что прочно упираюсь головой в потолок. Я видел, что есть другое искусство, но не знал, как в него войти. Идея пришла, когда я ехал на машине в Нижний Новгород. Как раз выпало очень много снега, и я почему-то задумался о том, как много снеговиков можно из него слепить. И вдруг понял, что это не просто мысль. Это проект.

Дядя Коля вернулся в Никола-Ленивец, позвал еще живого тогда дядю Ваню Соколова, и они стали лепить снеговиков. Слепили три штуки, и тут ударил мороз — снег стал нелипким. А надо было срочно куда-то уезжать.

— Я тогда говорю: «Дядя Ваня, собери, пожалуйста, знакомых ребят из Звизжей. Как только начнется оттепель, пусть лепят сколько влезет. За каждое туловище плачу по десятке». И что вы думаете? Когда я вернулся, меня встречала толпа снеговиков. С морковками, но без ведер. Я им поручил искать ведра, и они их нашли, но все — с прогнившим дном. Оказывается, местные женщины используют такие ведра для выращивания рассады. Зимой ведра женщинам не нужны, поэтому они предоставили их в мое распоряжение совершенно бесплатно, но под расписку.

Снеговики тихою толпою спускались к реке и в ней растворялись. Когда стало теплеть, они начали жить своей жизнью: потихоньку таяли и всякий день меняли облик. У каждого снеговика нарисовалась своя судьба, но все вместе они произвели фурор в ЦДХ на ярмарке актуального искусства «Арт-Москва». Дядя Коля понял, что идет в правильном направлении. И что идет он уже не один.

Когда снеговики растаяли окончательно, на их месте выросло намного больше травы, чем вокруг: сработал эффект снегозадержания. Дядя Коля снова созвал мужиков из Звизжей — на этот раз не лепить, а косить. Из скошенной травы построили огромную башню. Она простояла один сезон, и ее скормили коровам. Получился навоз — он тоже послужил актуальному искусству. Дядя Коля и его команда построили башню из лозы, расставили в ней ящики с землей, удобрили ее тем самым навозом и посадили в эту землю всякие овощи. Потом этими арт-плодами угощали публику на фестивале «Арт-Клязьма».

С этого момента арт-объекты стали расти в Никола-Ленивце как грибы после дождя: башня из дров, труба ТЭЦ, сплетенная из лозы, «Шишкин дом», специально сконструированный маститым голландским художником Андрианом Гезе, инсталляция «Граница», конкурс арт-туалетов — каждый новый проект в Никола-Ленивце становился событием. Звизжане стали своими людьми не только на первостепенных отечественных фестивалях — их стали приглашать в европейские страны. А два года назад у дяди Коли возникла идея фестиваля «Архстояние», который теперь проводится в Никола-Ленивце дважды в год.

— У архитекторов работа нудная, а тут мы им предоставляем возможность порезвиться, — говорит Николай Полисский. — Принцип такой: они разрабатывают проекты, а мои ребята их реализуют. Архитекторам отдушина — ребятам заработок. У меня уже художников человек пятнадцать работают постоянно, а иной раз приходится до пятидесяти нанимать.

— Вы их на полном серьезе художниками считаете?

— Абсолютно. Им действительно нравится. Уже много раз было, что кто-нибудь уезжает, например, работать в Москву. Например, охранником. Но потом все равно возвращается. Говорит: «Там скучно». Пока не вернулись только двое: один чересчур удачно женился, а другой ушел в менты. Я принципиально не беру к себе людей с образованием. Зачем? Меня эти ребята еще ни разу не подводили. Все, что мне нужно делать, — это аккуратно их направлять, задавать вектор работы, а дальше они уже сами. Знаете, у немецкого художника Йозефа Бойса была идея принимать в художественные вузы без экзаменов. Он терпеть не мог всю эту академическую братву и грозился, что обычных деревенских мужиков научит работать так, что они сделают прорыв в искусстве. Но ему терпения не хватило, а у меня, похоже, получается.

Деньгам место в унитазе

За советскими стеклопакетами вдруг раздался страшный рев — на горизонте показалось какое-то чудо техники. На бешеной скорости оно ворвалось в Никола-Ленивец, перед самыми нашими воротами затормозило, но таки сбило одну железную опору. Потом чудовище резко развернулось и на такой же сумасшедшей скорости попыталось скрыться за горизонтом. Дядя Коля выскочил за дверь, прыгнул в свой джип и ринулся в погоню.

Тем временем в избу вошли ребята, которые до сих пор работали в мастерской — «лепили» из дерева грачей и муравьев. Весь инструмент звизжинских художников — это болгарка, дрель и сверла, но все равно они «лепят» — это слово осталось в их лексиконе еще со времен снеговиков. Мастерская располагается в здании заброшенной церкви — епархия дала на это добро, потому что священника все равно пока нет, а благодарные Николай Полисский и Василий Щетинин нашли спонсора, который воздвиг на храме новые купола с крестами.

— Кого это дядя Коля поехал догонять?

— Грейдер, — усмехнулись ребята. — Который дороги чистит. Вообще-то он сюда не обязан был заезжать, но водителям, когда они напьются, очень уж работать нравится, так что это не в первый раз.

Ребят зовут Андрей Белов, Алексей Гусев (Гусь), Женя Зеленский и Иван Барыгин. Последний недавно вернулся из Малоярославца. Пытался там учиться в художественном училище. Не понравилось.

— На практике оно как-то интересней, — оправдывается Иван. — У нас тут каждый день животы от хохота болят, потому что работа творческая, креативная. Да и все равно нет лучшего учителя, чем дядя Коля. К нему как-то люди тянутся. В Звизжах поначалу все на нас как на идиотов смотрели. И на него тоже. А потом как-то прониклись. Вот сколько здесь арт-объектов расположено? Штук пятьдесят, наверное. И не было еще ни одного акта вандализма. Потому что люди чувствуют, когда красота реальная, и ее не трогают.

— Да если бы кто и тронул, мало бы ему не показалось, — проговаривается Гусь.

— А главное — он относится к нам как к равным, — продолжает нахваливать куратора Женя Зеленский. — Слов «нельзя» или «плохо» вообще никогда не произносит, а если и накричит, то не от злости, а с досады. И с самого начала называл нас соавторами. Когда звал на работу, так и говорил: «В соавторы пойдешь?»

— Это, наверное, чтобы денег не платить.

— А ты думаешь, мы бесплатно работаем? — снова встревает Гусь. — Он нам платит, причем вовремя и хорошо. Больше, чем на птицефабрике в Острожном. Вот если я завтра уйду, послезавтра в Звизжах очередь выстроится на мое место. Он ведь кроме ежемесячной зарплаты еще долю выплачивает, когда крупные заказы поступают. Вот недавно мы в Москве на Алтуфьевском шоссе слепили из лозы «Лихоборские ворота», так получили по 100 тысяч каждый.

Про этот гигантский гонорар Николай мне уже рассказывал — то вздыхая, то хихикая. Заплатить-то он заплатил, только потратили художники эти деньги феноменально бестолково. Кто-то купил машину и тут же разбил. Кто-то купил машину и тут же продал в три раза дешевле, потому что она, оказывается, не ездит. Кто-то зачем-то купил кучу очень дорогих мобильных телефонов. А кто-то и вовсе объяснить не может, куда эти деньги ушли. «Ребята, — говорил им дядя Коля, — я в следующий раз куплю огромный унитаз, положу ваши деньги в пластиковую коробочку и аккуратно их смою. Потому что это одно и то же».

— А вы небось теперь всю историю искусства знаете лучше Церетели? — интересуюсь у ребят.

— Зачем нам про них читать, это они про нас читают, — с напускной хвастливостью отвечает Андрей Белов. — Мы и так со многими художниками знакомы. Пили вместе сколько раз. С «Синими носами», например. Отличные ребята, хулиганистые такие. Да и Кулик ничего.

Белов, кстати, успел в этой жизни в тюрьме посидеть. Гусь тоже. А теперь он автор стилевого решения грачей, которые прилетели.

— Я сначала нормальную птицу сделал, — раскрывает секреты мастерства Алексей, — какой она вроде должна быть. А дядя Коля мне говорит: «Лучше сделай ненормальную. Чтобы живая была». Я тут же все понял и сделал.

Хлопнула дверь, и на пороге нарисовался дядя Коля в расстроенных чувствах.

— Ну что, догнал?

— Трезвый пьяного разве догонит? Ладно, пойдемте жар-птичку грузить, а то Стребень уже копытом бьет.

Мотоциклист сварил орла

Володя Стребень — это еще один соавтор. А жар-птичка — их совместный с дядей Колей проект. Хотя сам Стребень ни за что не признается, что совместный. Потому что Стребень — человек очень скромный.

— Я эту птичку семь лет вынашивал. — Полисский кивает на подъемный кран, который держит пятиметровую птичку за горло. — Но без Володи ни за что бы этот проект не реализовал, потому что я не спец по металлу. Так что своим вылуплением она обязана именно ему.

Описать это чудо природы невозможно, но я попробую. В принципе, это наш родной двуглавый орел, известный орнитологам как орел-могильщик. Только на этот раз у него массивное туловище, которое своими очертаниями напоминает ненавидимое дядей Колей яйцо Фаберже, на груди печная дверца, а снизу установлен турбоподдув.

— С инженерной точки зрения это такой орел-буржуйка, — объясняет Стребень. — 1 марта мы закинем ему в брюхо грузовик дров, запалим, дадим разгореться, включим поддув и покажем людям красоту неописуемую.

— И как будет выглядеть эта красота?

Вместо ответа Стребень показывает фотографии. На них птичка тужится и пышет огнем. Из-под крыльев, из клювов, из подмышек у нее хлещут ослепительные искры. Металл раскалился докрасна. Зрелище действительно феерическое.

— Это опытный образец, — поясняет Володя. — Он раза в три поменьше, но принцип действия тот же самый.

Орел медленно опустился в кузов грузовика и поехал на «Границу». Так называется инсталляция, расположенная в дальней части никола-ленивецкого арт-полигона. «Граница» — это галерея деревянных колонн, местами похожая на разрушенный греческий Акрополь, местами — на кадры из какого-то веселого мультипликационного ужастика. В сопроводительных документах она описана так: «Художник продолжает разрабатывать тему национальной имперской мифологии…» Рядом с «Границей» проходит автомобильная дорога. На ней то и дело в ужасе останавливаются проезжающие мимо машины. Некоторые даже улетают в кювет. Значит, арт-объект людям нравится.

Здесь, на высоком берегу реки, Стребень с дядей Колей и поставили свое крылатое животное. Чтобы невидимый враг на том берегу Угры видел и дрожал — сильнее, чем от визга той свиньи, которую богатырь терзал мечом булатным. Я стоял, смотрел на птичку, и тут меня начали терзать смутные сомнения:

— Что-то я как-то не пойму, а это вообще патриотично или не очень?

— Какая держава, такой и патриотизм, — улыбается Стребень. — У нас же искусство актуальное.

В патриотизме Володя толк знает. Он уже лет десять как вернулся на родину из Узбекистана и все никак не может получить гражданство. Патриоты-чиновники мучили его года три, потом он на них плюнул и стал жить вообще без документов. Зачем художнику документы? Не нужны они ему.

— В Узбекистане я был мастером спорта по мотокроссу, — вспоминает Стребень. — Чемпионом юго-восточной зоны СССР. А в те времена ведь толковый мотоцикл купить было невозможно — приходилось доводить до ума самому. Поэтому теперь я могу сделать из куска железа все что угодно.

Если бы страна встретила дядю Володю с распростертыми объятиями, он бы уже давно варил какие-нибудь подводные лодки или надводные корабли и получал от этого удовольствие. Но страна повела себя иначе, поэтому Стребень сварил толстую огнедышащую птицу. Душа художника не избирательная урна: что в нее вложишь, то назад и получишь.

— Я бы таких птичек, только меньшего размера, в массовое производство запустил, — мечтает Володя.

— Зачем?

— Эта вещь может быть очень полезной. Вот есть же у нас праздник День России, а как его отмечать, никто не знает. Ну, выпьют люди, ну, гимн споют, ну, салют запендюрят — разве этого достаточно? На Новый год можно елку поставить, на Пасху — яйцами обменяться, а в День России скучать приходится. Так вот вам, пожалуйста, огнедышащий орел! Чем не ритуал? Пусть люди у себя на дачах зажигают этих птичек и радуются. А?

Под вечер из Звизжей прискакал гонец и позвал всех в местный ДК. Сказал, что там будет концерт. Какой концерт, зачем концерт — не сказал и ускакал. Дядя Коля поморщился и решил, что не поедет. Художники почесали в затылках и постановили: мероприятие таки посетить. Оказалось, что концерт посвящен 30-летию трудовой деятельности директора районного дома культуры Елены Юрьевны Кондрашовой. Это большое культурное событие она будет отмечать целый год: каждый месяц в каком-нибудь очередном сельском клубе будет греметь концерт, но самый первый Кондрашова решила устроить в Звизжах, потому что именно здесь она начинала свою трудовую деятельность. В те времена в Никола-Ленивце еще не было дяди Коли, а то карьера Елены Юрьевны могла бы сложиться совсем по-другому.

Художники посмотрели первые два-три номера, а потом ушли куда-то за угол и вернулись уже в состоянии ограниченной трезвости. В этот момент они немножко перестали быть похожими на художников. Когда дядя Коля приехал в Звизжи, чтобы с нами попрощаться, один художник уже валял другого в снегу. Дядя Коля не стал их разнимать. Он стоял рядом, курил и смотрел куда-то в себя. Наверное, туда, откуда грачи прилетели.

Профессиональные соображения

Кирпич — это не размер текста, а его состояние.

Репортаж может быть большим (в разумных пределах), но читаться на одном дыхании. А может быть на четверть полосы — и уже кирпичом.

Мой первый начальник Александр Голубев, который сейчас работает в «Коммерсанте», вместо слова «заметка» иногда употреблял слово «песня»: «Ну что, когда песню напишешь?» В его шутке была доля истины. Чтобы не стать кирпичом, репортаж действительно должен быть похож на песню, в которой припев читается между строк, а текстовая масса разбита на куплеты.

Чем сложнее сюжет, тем лучше будет, если вы раздробите его на небольшие перегоны. У каждого из них будет свое смысловое начало и завершение, но в то же время каждый такой перегон дает очередной импульс всему тексту. Так будет легче и писать репортаж, и его читать. Он станет похожим на извилистую дорогу, ехать по которой гораздо интереснее, чем по прямой. До конца пути сохраняется интрига — а что там, за поворотом? Если этой интриги не получается, значит, у вас выходит кирпич.

* * *

Вещь банальная, но очень важная: если вы хотите СТАТЬ репортером — у вас, скорее всего, ничего не получится. Надо хотеть СТАНОВИТЬСЯ репортером — тогда шансы есть.

В первые лет пять карьеры свое творческое самолюбие следует засунуть как можно глубже. А когда придет время его вынимать, вы уже поймете, что можно обойтись и вовсе без творческого самолюбия.

* * *

Не надо злоупотреблять диктофоном.

Это не только затягивает подготовку текста, но и способствует тому, что репортаж становится перегруженным второстепенными деталями. Процесс расшифровки диктофонных записей так погружает в тему, что каждая фигня кажется архиважной.

Я пользуюсь диктофоном лишь в трех случаях.

1. Когда тема конфликтная и нужно иметь подтверждение слов собеседника.

2. Когда собеседник, выдавая важную информацию, говорит очень быстро, а заставить его говорить медленнее не представляется возможным.

3. Если речь собеседника настолько колоритна, что зафиксировать ее другими средствами просто нереально.

Во всех остальных случаях вполне можно обойтись блокнотом или даже собственной памятью. А иногда это просто необходимо: многим людям свойственно раскрепощаться, когда они видят, что их слова никак не фиксируются.

* * *

Отправляясь в командировку, не стоит заранее становиться экспертом в той теме, по которой предстоит работать. Это сделает вас невосприимчивым к деталям (в лучшем случае) или предвзятым (в худшем). Оставьте себе пространство для удивления и неожиданных открытий. Оптимальная степень первичного погружения должна быть такой, чтобы не испытывать на месте чувство дезориентации — не более того. Если переборщить, то репортаж получится сухим. Если, наоборот, на этой стадии недоработать, вас на месте могут легко ввести в заблуждение. Короче, не надо бояться быть дураком. Главное — чтобы не полным.

* * *

Знаете, чем отличается очень хороший репортаж от просто неплохого репортажа?

Очень хороший репортаж похож на самолет. В нем тоже нет ничего лишнего. Поэтому он летает.

Ничто так не портит репортаж, как этот смысловой целлюлит. Надо уметь уничтожать собственный текст. Даже получать от этого удовольствие. На самом деле процесс написания репортажа начинается не тогда, когда ты с выпученными глазами гонишь текстовую массу, а когда спустя некоторое время начинаешь сбрасывать балласт. Как только твое произведение становится легче воздуха — оно готово, можно сдавать.

Еще у репортажа должен быть «профиль крыла». Но об этом — в следующем соображении.

* * *

Как известно, самолет не полетит, если в результате разгона давление снизу не окажется сильнее давления сверху. Можно развить сколь угодно бешеную скорость, но, если корпус аэролайнера не обладает правильной аэродинамикой, отрыва от земли не произойдет и самолет в небо не втянется.

Профилем крыла репортажа может быть что угодно. Неожиданный угол зрения, ярко выраженное доминирующее настроение, смелое и удачное композиционное решение, сильный сквозной образ… А вот фактура сама по себе профилем крыла быть не может. Фактура — это скорость. Какой бы сенсационной она ни была, если в репортаже нет ничего, кроме фактуры, — он так и будет гонять туда-сюда по взлетке, пока пассажиры не потребуют трап.

Наличие профиля крыла читатель должен почувствовать в первые тридцать секунд чтения. На взлете. Как только это произошло — он уже никуда не денется, шасси убраны.

3

2011 год, декабрь

МАЛЕНЬКАЯ ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

Почему шестеро патриотически настроенных юношей решили убивать полицейских

В июне 2010 года новости из Приморского края можно было перепутать с событиями на Северном Кавказе: серия нападений боевиков на полицейские посты, интернет-обращение к русскому народу, штурм здания в самом центре Уссурийска… Не успели правоохранительные органы нейтрализовать приморскую банду — по аналогичной тревоге была поднята полиция Новгородской области и Пермского края. И все это на фоне горячей поддержки местного населения и чуть ли не аплодирующего интернет-сообщества. Что это: разовая аномалия или начало опасной эпидемии? Корреспонденты «РР» побывали в Приморье и попытались ответить на эти вопросы.

— Когда раздались первые выстрелы, я этому значения не придала, — говорит баба Клара Голевич, жительница дома № 73 по улице Тимирязева, с которого только что сняли оцепление. — Я ведь туговата на ухо, думала, это кто-то молотком в стену стучит, гвоздь забивает. Потом гляжу: кошки мои волнуются, бегают, орут. Тут я поняла: что-то не то. Смотрю в окно, а там под деревом какой-то мужик сидит и из ружья стреляет. Я ему кричу: «Ты что же это, подлец, делаешь?! Сейчас полицию позову!» А он мне: «Бабушка, убери голову! Мы из твоего дома бандитов выбиваем!»

Партизанский беспредел

Штурмом трехэтажного жилого дома в самом центре города Уссурийска закончилась первая в новейшей истории России операция по нейтрализации боевиков нового типа, не имеющих никакого отношения к привычному уже кавказскому подполью, но взявших на вооружение его методы борьбы.

По версии следствия, первое нападение на полицейских было совершено преступниками еще в феврале этого года во Владивостоке. С наступлением весны бандформирование активизировалось, переместившись из больших городов в сельскую местность. К своей «партизанской войне» преступники тщательно подготовились: они ездили и снимали на видеокамеру РОВД и опорные пункты по всему краю, наносили на карту маршруты полицейских патрулей — все это позже будет обнаружено в их схронах, разбросанных по тайге. Тактику ведения боевых действий «лесные братья», судя по всему, тоже позаимствовали у кавказских боевиков: короткие вылазки из леса, на прицеле исключительно люди в полицейских погонах, добыча — огнестрельное оружие. Результат — двое убитых и четверо раненых.

Попутно преступники совершали мелкие грабежи и угоны машин у мирного населения, оправдывая это необходимостью дальнейшего ведения освободительной борьбы. Руководитель УВД Приморского края Андрей Николаев в своем официальном обращении подчеркнул, что целью бандитов было исключительно обогащение за счет преступной деятельности. Но на месте событий отчетливо понимаешь, что это не совсем так.

— Мотивы преступников установят следствие и суд, но лично я считаю, что за их действиями стояла не столько жажда наживы, сколько идеология, — это слова и. о. начальника Уссурийского РОВД полковника Мамеда Терчиева, сказанные им в разговоре с корреспондентом «РР» через полчаса после нейтрализации банды. Квартиру в доме № 73 по улице Тимирязева боевики арендовали накануне штурма. К тому времени их осталось четверо: Андрей Сухорада (Сухарь), Александр Сладких (Кислый), Владимир Илютиков (Лютый) и Александр Ковтун (Саня). Еще двое — Роман Савченко (Сова) и Максим Кириллов (Макс) — были задержаны несколькими днями ранее.

Преступников в новых арендаторах опознал сосед, который и сообщил об этом в РОВД Уссурийска. В ходе короткого боя никто из боевиков не пострадал, легкие ранения получили двое сотрудников полиции. Затем началась длительная осада с участием ОМОНа и спецназа. Что происходило в это время у самих осажденных, «РР» рассказала адвокат одного из бандитов Татьяна Уварова, которая после ареста успела поговорить с ним лично:

— Они решили живыми не сдаваться. Но кончили жизнь самоубийством только двое: Андрей Сухорада и Александр Сладких. По их просьбе это было заснято на телефон, следствие располагает видеозаписью. Владимир Илютиков и Саша Ковтун застрелиться не смогли. Тогда они решили по обоюдному согласию убить друг друга, но ни у того, ни у другого рука не поднялась.

Первым к полиции вышел Илютиков. Чтобы уговорить сдаться последнего «партизана», Александра Ковтуна, к осажденному дому привезли его мать Татьяну и брата Вадима и их адвоката Татьяну Уварову. Они согласились участвовать в переговорах при условии, что по Александру не будет открыт огонь на поражение. Юрист Уварова когда-то проходила курсы по пресечению суицида и знает, как уговорить человека, находящегося в пограничном состоянии, принять единственно правильное решение.

— Главное было вселить в него уверенность, что его ждет справедливый суд, — говорит Татьяна Уварова. — Поэтому я первым делом добилась от полковника Мамеда Терчиева гарантий, что мне в дальнейшем не будут препятствовать в осуществлении защиты моего клиента. Он дал слово офицера и повторил его в присутствии Саши, когда тот вышел на балкон для переговоров. Но уже вечером того же дня я убедилась, что это была обычная полицейская хитрость. Прорываться к своему клиенту мне пришлось с боем — сначала передо мной просто захлопнули дверь. Сейчас, насколько я знаю, Сашу хотят переместить в пресс-хату, где люди обычно сознаются во всем, что было и чего не было. Я, конечно, понимаю эмоции оперов, но слово офицера все-таки надо держать, иначе в следующий раз никто сдаваться не будет и придется рисковать жизнями своих сотрудников.

Корреспонденты «РР» наблюдали за переговорами из-за оцепления, но даже нам было видно, что Ковтун вел себя вызывающе спокойно. Если бы не БТР внизу, можно было подумать, что человек вышел на балкон покурить. Сначала он сбросил вниз один темный предмет — пистолет, потом еще один, затем белую майку. В тот же момент по рации человека из оцепления прозвучало слово «захват». По толпе местных жителей пробежал вздох разочарования.

— Дураки! Накрошили каких-то мелких пэпээсников и даже погибнуть по-настоящему не смогли. Обратились бы ко мне, я бы сам им составил список, кого давно убить пора, — прошипел у меня над ухом высокий человек. В галстуке.

Ментовской беспредел

Приморье действительно обозлено. После введения заградительных пошлин на иномарки и ограничительных мер на мелкую приграничную торговлю с Китаем зарплаты упали в полтора-два раза, а экономика заметно криминализировалась. Незаконная вырубка леса и наркобизнес — вот наиболее доходные виды деятельности на приграничных с Китаем территориях. Разница лишь в том, что в одних районах этот бизнес контролирует криминал, а в других — правоохранительные органы.

Кировский район традиционно считается «красным»: им фактически управляет РОВД. Именно в поселке Кировский выросли все шестеро «приморских партизан». Они учились в одной и той же школе, тусовались в неблагополучном микрорайоне Мелиоратор, затем взялись за ум и стали ходить в центр допризывной подготовки «Патриот». Некоторые СМИ поспешили обозвать этот клуб чуть ли не скинхедовским подпольем, но это не так. «Патриот» — абсолютно легальное муниципальное образовательное учреждение с двадцатилетней историей, из разряда тех, которыми обычно гордятся местные власти. Сегодня в нем состоит более тысячи человек: заниматься в «Патриоте» престижно. Парни и девушки обучаются здесь кикбоксингу, армейскому рукопашному бою, раз в год выезжают на сборы в полевых условиях со стрельбами и спецподготовкой.

— Я этих ребят однозначно осуждаю, — говорит руководитель клуба Александр Чебанюк, ветеран чеченской войны, кавалер ордена Мужества. — Это преступники, которым нет оправдания. Они дискредитировали дело, которым мы занимаемся столько лет. То, что мы якобы учили здесь ненависти к государственному строю, — это бред. Это невозможно хотя бы потому, что местное РОВД на семьдесят процентов укомплектовано выпускниками «Патриота».

И это абсолютная правда: в «Патриоте» ненависти к правоохранительным органам бандитов действительно не учили. Этому их учили сами правоохранительные органы.

— Мы приложили титанические усилия, чтобы вытащить их из грязной мелиораторской подворотни и поставить на верный путь, — вспоминает Юрий Ивашко, человек с арбузными плечами и боцманской грудью, бывший учитель НВП, основатель «Патриота», а затем глава района. — Но мы уже тогда предупреждали наших полицейских: не загубите благое дело. С молодежью надо быть не только ментом, но прежде всего дипломатом.

Из шестерых преступников неоднозначной оценки местных жителей удостаиваются только двое: Андрей Сухорада и Александр Сладких. Первый действительно был замечен в националистических взглядах. При этом все отмечают, что он был очень начитан, обладал даром убеждения — даже учителя в школе заслушивались. Второй вырос в неблагополучной семье, но достиг больших успехов в боевом искусстве и физической подготовке. На него равнялись, именно «Патриот» писал ходатайство в военкомат с просьбой направить Сладких служить в спецназ ГРУ. Почему он оттуда дезертировал, никто сказать не может, но все сходятся на том, что такие люди не могут стать жертвами неуставных отношений. Кстати, самовольно оставив часть, Александр многие месяцы находился в Кировском, свободно перемещался по поселку, но никаких вопросов к нему у правоохранительных органов не возникло.

Именно эти двое, по всеобщему мнению, и могли стать лидерами незаконного вооруженного формирования. Один идеологическим, другой силовым. Но это не значит, что остальные были ведомыми.

— Они все были ребятами волевыми, умными, с крепкими нервами, — считает один из друзей Александра Ковтуна, пожелавший остаться неизвестным. — Саня, например, с тринадцати лет охотник, в пятнадцать завалил медведя. Никто из них не пил и не курил. И главное — они не прощали обид.

А обиды не заставляли себя ждать. Практически все участники банды так или иначе пострадали от неуставных отношений с правоохранительными органами. Все нижеперечисленные случаи мы попросили опровергнуть в Кировском РОВД и в УВД Приморского края. Ответом было категорическое молчание.

Первый разряд шоковой терапии будущие преступники получили два года назад — возможно, именно он и объединил их позже по признаку ненависти к полиции.

— У нашего РОВД есть так называемый малый состав, — продолжает мой анонимный собеседник. — Что-то вроде агентов — пацаны, которые сотрудничают с полицией. Как правило, начинающие бухарики, которые под прикрытием ментов наглеют. Однажды у нас с ними вышел конфликт — мы забили стрелку, на которую они явились при поддержке полиции. Пришлось спасаться бегством. Мы укрылись в гараже одного из наших ребят. Они ворвались туда и избили нас до полусмерти, тот же Сухорада два месяца в больнице лежал. Потом еще таскали нас на допросы с пытками, возили на речку, били. Родители написали заяву в прокуратуру, но дело спустили на тормозах.

Помимо «гаражного дела» почти у всех будущих бандитов с каждым месяцем увеличивался личный счет к своему государству. У Романа Савченко, по признанию его отца Владимира, от пыток в полиции умер старший брат.

— Сам Рома ушел в лес после того, как 22 мая в Кировском РОВД его подвергли допросу с применением пыток, по подозрению в краже, — рассказывает отец. — Позже подозрение не подтвердилось, но от обиды Ромке окончательно снесло голову.

Наиболее показательной выглядит биография Александра Ковтуна — того самого, который сдался последним.

— Он с детства мечтал о военной карьере, целенаправленно готовился к ней, — рассказала нам его мать Татьяна, которая работает секретарем-делопроизводителем в местном суде. — Но не прошел по медицинским показаниям, поступил во владивостокский рыбно-промышленный колледж просто потому, что все друзья туда поступали. Однако мечту о настоящей мужской работе Саша не похоронил: он усиленно занимался спортом, не пил, не курил. Все изменилось после того, как однажды во Владивостоке он попал в Первореченское РОВД.

— Как он сам мне говорил, его задержали после футбольного матча за мелкую драку, а в полиции стали требовать признания в том, что он якобы скинул с моста какого-то корейца, который погиб, — продолжает рассказ брат Александра Ковтуна Вадим. — В комнате, куда его привели, за столом сидели несколько человек, пили водку. Сначала его закормили подзатыльниками до сотрясения мозга: за каждое «нет» — удар по голове. Потом прикатили в комнату покрышку от какой-то большой машины, засунули его туда и стали по очереди на ней прыгать. Серьезно повредили позвоночник, из-за чего на мечте о настоящей мужской профессии пришлось окончательно поставить крест. Признания все равно не добились. Сашку отпустили, убийцу потом нашли. Но в тот момент в нем как будто что-то надломилось.

Наш разговор с Татьяной и ее сыном происходит в больничной палате. Вадим лежит здесь с сотрясением мозга и серьезным повреждением почки — результат допросов с пристрастием, на которые во время поисковой операции затаскали всех друзей и родственников боевиков. Вадим далек от «Патриота», как китайский еврей, — он железнодорожник, в 24 года дослужился до и. о. начальника станции Кабарга. Теперь его карьера под угрозой. Вадим лежит на больничной койке и о чем-то напряженно думает.

Человек Шукшина

Село Ракитное Дальнереченского района, в котором «партизаны» пролили первую кровь, расположено в 70 километрах от асфальта. Проселочная дорога лавирует между сказочных сопок и крепких деревень, в которых не видно ни одного пьяного, из которых — честное слово! — люди никуда не уезжают просто потому, что любят свою родину по-настоящему. Вдова Инна Карась, урожденная Фрейман, — из рода первых немецких поселенцев, которые сто лет назад и основали Ракитное. 27 мая в 3 часа ночи она вдруг открыла глаза и целый час курила: не могла уснуть. Как потом выяснилось, именно в это время убивали ее мужа.

Когда слушаешь отзывы о погибшем Алексее Карасе, невольно вспоминаются ветхозаветные слова о некоторых свойствах Божьей кары. Древние полагали, что если Господь хочет сокрушить грешника, то обрушивает возмездие не на него самого, а на самого невинного из его близких. А грешнику остается лишь казнить себя всю оставшуюся жизнь — что может быть страшнее?

Старшина Карась был человек тихий, упрямый и маниакально честный. Заядлый охотник, он мог неделями пропадать в тайге, причем обязательно с лицензией в кармане. Любимое выражение — «без проМблем». На свою будущую жену запал, потому что при знакомстве она сказала ему: «Стоп! Ближе двух метров не подходи!»

— Ухаживал он некрасиво, по-честному, как все скромные люди, — улыбается Инна, и эта улыбка не кажется противоестественной. Улыбались вообще все, кто в нашем присутствии вспоминал о Карасе. — Когда мы с ним в первый раз одни поехали в город за покупками, он меня насмешил: вырядился в какую-то брежневскую рубашку и брюки клеш — сам он нарядной одежды не держал, пришлось у отца позаимствовать.

Карась был костью в горле у местных черных лесорубов, но даже они не могли на него злиться. Когда другие полицейские ловили кого-нибудь и отказывались от взятки, им так и говорили: «Если бы ты был Леха Карась, я бы слова тебе не сказал. А так ты тварь поганая, потому что сегодня тебе нужна галочка, а завтра ты снова будешь карманы набивать».

Алексей пришел в полицию сразу после армии, работал сначала в ППС, потом в ДПС, затем — характерный факт! — добровольно ушел с коррупционно емкой должности и стал обычным полицейским водителем: просто не любил суеты. Под нож его подвела безотказность.

В ту ночь он дежурил в территориальном пункте вместо друга, который ушел в отпуск. Оружия при нем не было. В Ракитном вообще все полицейские без стволов, потому что своей оружейной комнаты нет, а если по инструкции, то надо каждое утро ездить за 80 километров в Дальнереченск, чтобы взять оружие, и столько же вечером — чтобы сдать. «Лесные братья» нанесли ему 22 ножевых ранения. Забрали полицейскую форму и зачем-то ящик с гаечными ключами.

Сначала районные опера расследовали это дело как обычную бытовуху: под подозрение первым делом попали жена и коллеги. Но у одного из местных полицейских оказались связи в Москве. Он позвонил, и оттуда дали команду оставить ребят в покое и допустить их до следствия. Только после этого дело «приморских партизан» сдвинулось с мертвой точки: друзья покойного выяснили, что убийцы ездили накануне по поселку на темно-синем джипе, свидетели составили их фотороботы, потом возникла версия об убийцах за идею, и начали трясти патриотические организации края.

Хоронили Карася как президента. Село в этот день вымерло: все до единого ушли на кладбище. Поминальный стол накрыли на 180 человек.

— В последнее время, когда по телевизору часто наезжали на ментов, Леша говорил: «Надо валить из этой профессии». Он вообще не был ментом по призванию. А я как раз всегда мечтала работать в полиции. Но когда он это слышал, то спокойно так говорил: «Только через мой труп».

Так и получилось. Да, Инна скоро наденет полицейскую форму. А сейчас она воспитатель в детском приюте. К тем, кто делает из приморских мстителей героев, вопрос один: вы готовы убить Инну Карась?

Профессиональные соображения

Все говорят: «Гражданская позиция! Гражданская позиция! У журналиста должна быть гражданская позиция!»

В некоторых жанрах журналистики она, наверное, действительно должна быть. Например, в публицистике. А в репортаже — ни в коем случае. Репортер с ярко выраженной гражданской позицией — это бракованный репортер.

Если вы собираетесь ехать в командировку лишь для того, чтобы проиллюстрировать свою заведомо сформированную точку зрения на происходящее, то вы должны понимать: это пройдет один раз, второй, но не пятый и не десятый. Репортер с предсказуемым видением окружающей действительности очень скоро становится неинтересен. Но дело даже не в этом. Дело в том, что незыблемая гражданская позиция репортера — это готовая почва для лжи.

Одно время мы работали в «Общей газете» вместе с хорошим репортером Вадимом Речкаловым. Это было еще во время первой чеченской войны. Вернувшись в очередной раз из командировки, он рассказал, как познакомился с одним удивительным боевиком — вполне интеллигентского происхождения. Вадим его спросил: «Как же так — ведь ты читал Достоевского, Толстого, Чехова. А теперь людей убиваешь…» На что удивительный боевик ему ответил так: «Настоящий мужчина должен уметь сбрасывать с себя культуру».

Взгляд, конечно, варварский, но отчасти верный — во всяком случае, если спроецировать его из искусства убивать на искусство делать репортажи.

Настоящий репортер должен уметь сбрасывать с себя свою гражданскую позицию. На задание нужно каждый раз идти как в первый раз и быть готовым к любому повороту сюжета. Гражданская позиция у репортера должна быть одна — маниакальное стремление понять происходящее. Любая другая гражданская позиция в его положении аморальна, как бы красиво она ни выглядела на рынке гражданских позиций.

* * *

А теперь внимание, начинается сеанс саморазоблачения.

Соколов-Митрич не является смелым журналистом, никогда им не был и даже не стремится им стать.

Соколов-Митрич не планирует быть убитым или избитым, не мечтает попасть в плен или сесть в тюрьму и даже не хочет под аплодисменты прогрессивной общественности сбежать за границу.

Соколов-Митрич вообще считает, что, если у журналиста регулярные проблемы с физической или юридической безопасностью, значит, что-то не то с самим журналистом.

Ну и наконец — контрольный выстрел по собственной репутации. По такому случаю даже стоит перейти с третьего лица единственного числа на более привычное — первое.

Меня достала — и как редактора, и как читателя — вся эта «журналистика смелых», мания баррикадного величия, эпидемия мнимого профессионального мужества, охватившая в последнее время медиарынок.

С настойчивостью попрошаек от меня требуют, чтобы я покупал и употреблял все эти пустые, банальные, но зато героические слова. С какой стати?! Как и на любом другом рынке, мне нужен продукт с прибавочной стоимостью. Смелость — это не продукт. Даже на войне нет спроса на голую смелость, а в мирной журналистике и подавно.

Вот смотрите — я захожу в автосалон. Выбираю машину. Ко мне подбегает консультант и начинает активно предлагать новую модель. С виду вроде ничего, но в ходе тест-драйва выясняется, что руль у нее без гидроусилителя, двигатель слабый, в подвеске уже что-то громыхает, а подушки безопасности вообще отсутствуют. Но в ответ на мой вежливый отказ консультант вдруг впадает в героическую обиду: — Вы что, не в курсе, что эту машину сделали на том самом заводе, который в прошлом году объявил всеобщую забастовку?! Это же было событие всероссийского масштаба! ОМОН приезжал, президент топал ногами, главы ведущих государств мира выступили с заявлениями в поддержку забастовщиков!

— Разве это значит, что я должен ездить на плохой машине? — робко интересуюсь у консультанта. — Да вы просто бессовестный человек! Таких, как вы, надо вообще лишать прав на вождение. Вон из нашего автосалона!

Абсурд? Но на медиарынке происходит ровно это.

Острейший дефицит журналистских компетенций на фоне перепроизводства пустопорожнего мужества. Тысячи начинающих, продолжающих и даже матерых коллег по цеху пытаются втюхать аудитории свою смелость — мнимую или реальную — в качестве уникального продукта. И страшно обижаются, когда выясняется, что аудитория не дура.

Подлый читатель смеет требовать от журналиста не героизма, а труда. Сбегать, дозвониться, достать востребованного ньюсмейкера, поймать эксклюзив, провести реальную аналитическую работу, напрячь хоть немного свой ум и талант, а главное — искренне исповедовать принцип «ты для аудитории, а не аудитория для тебя». Даже публицистика вовсе не лужайка для выгула собственной карликовой смелости. Помимо сокровенного знания о том, что наша страна самая вонючая в мире, и вот вам, пожалуйста, очередное тому доказательство, аудиторию волнуют еще тысячи жизненно важных тем.

А смелость… Ну что смелость… В некоторых случаях это всего лишь способ доставки реального журналистского продукта. Но чем реальнее продукт, тем больше других способов доставки и меньше потребности в смелости.

Обыкновенное чудо.

* * *

Чтобы правильно работать со словом, надо уметь молчать.

Не в смысле чего-то утаивать, недоговаривать или бояться, а просто — уметь правильно молчать. Как правильно дышать.

Вот попробуйте во время какой-нибудь бурной дискуссии или на дружеской шумной вечеринке просто взять и пять минут ничего не говорить. А лучше десять. Вы обязательно почувствуете, что я имею в виду.

Молчание — гораздо более эффективный метод познания, нежели говорение.

Если вы научитесь правильно молчать, вы сами поймете, когда репортеру нужно молчать, как и сколько.

* * *

«Вот занесешь пальцы над клавиатурой, уже хочешь что-то высказать по поводу — а потом думаешь: “Ну его, лучше промолчу”. И слышишь, как за спиной ангел-хранитель отчетливо вздыхает с облегчением».

Это из блога Сергея Худиева, писателя, публициста. Таких высказываний в интернете все больше. Вот еще одно, журналист Анна Айвазян:

«Трясет от колонок, трясет от сплетен, трясет от ожидания краха и ожидания неожиданного. Хочется спрятаться в маленьком зале в исторической библиотеке, вдыхать запах дубовой мебели и ветхих книг, которые рассказывают о тех временах, когда в мире еще было достоинство».

Сегодня у нас в стране культ говорящего человека. И как любой культ, он снабжает своих адептов лишь сладкой энергией саморазрушения.

Почему популярный актер должен давать публичные советы о том, как бороться с терроризмом? На основании каких знаний и компетенций великий писатель земли русской выносит заочный приговор сирийскому президенту? Сколько дней и ночей провел ведущий гламурного ток-шоу за анализом ситуации в стране, чтобы потом ответственно заявить, что она катится в пропасть? И почему, когда мне задают вопрос «Как вы оцениваете политику России в Чечне?» и я отказываюсь отвечать, на меня смотрят с высокомерным сочувствием: «Ну да, конечно… Вы не можете себе позволить откровенные высказывания…»

Да могу я себе позволить откровенные высказывания! Но я, во-первых, никогда не был в Чечне. Во-вторых, я не изучал эту тему даже на уровне журналистского исследования. А в-третьих, едва ли сегодня в России найдется больше десятка человек, которые обладают всей полнотой информации по этому вопросу и достаточно беспристрастны, чтобы выносить ответственные суждения.

Среди многих естественных прав человека, в которых мы регулярно отказываем окружающему нас человечеству, — право хранить молчание. У нас вообще какое-то извращенное представление о простом человеческом «не знаю». Со времен Грибоедова воздержание от суждения и осуждения является признаком подлости. «Молчалины блаженствуют на свете!» «Возненавидим воздержавшихся!» «Промолчи — попадешь в палачи!»

Между тем все религии мира, все народные мудрости мира и даже такая сомнительная наука, как психология, свидетельствуют: молчание — это безотказный метод душевного оздоровления. И наоборот, перепроизводство слов — признак серьезной болезни, которая способна довести человека и общество до реального безумия. Чтобы уметь говорить, надо сначала научиться молчать. По крайней мере, так считал Пифагор, который заставлял своих учеников провести три года в полном безмолвии, прежде чем вступать в его общину.

Теперь, когда единственная преграда между человеком и его высказыванием — это кнопка «опубликовать», ловушка многословия стала еще опасней. Лишние слова не только иссушают мозг и душу, они еще отнимают у человека репутацию, друзей, родственников, профпригодность. Каждое безответственное суждение порождает еще десять — плодятся мифы и иллюзии, преумножается градус всеобщей ненависти, публичное пространство страны превращается в какую-то массовую оргию каннибализма.

Писать это соображение особенно трудно. Мешает сопротивление логики: если ты жалуешься на вирус словоблудия, почему бы тебе для начала не заткнуться самому. И сказать в оправдание мне решительно нечего, кроме одного…

Впрочем, ну его — лучше промолчу.

* * *

Старайтесь вообще поменьше торчать в соцсетях. Советую это исключительно из профессиональных соображений. Соцсети очень сильно искривляют зрение, тормозят рабочую активность и постепенно убивают в журналисте инстинкт здравомыслия, превращая его в дешевого словоблуда.

Это уже не говоря о том, что соцсети легко загоняют человека в депрессию. Причем независимо от содержания френд-ленты. Пусть там даже будет один сплошной позитив. Вы никогда не пробовали травить анекдоты в большой компании? Или даже просто читать их в сборнике. Вроде каждый анекдот сам по себе поднимает настроение, но уже через 30–40 минут такого чтения в душе — полная опустошенность. Между тем хорошее кино можно смотреть часа три — и не устанешь. А качественная художественная литература и вовсе читается взахлеб сутками. В чем дело?

Дело в том, что и сборник анекдотов, и фейсбучная лента — это бесконечная череда коротких, но сильных эмоциональных разрядов, разрозненных по смыслу. Мозг вынужден через каждые 30–20–10 секунд перестраиваться, заново фокусировать на новом объекте внимание, и только он это успевает сделать, как тут же получает новый эмоционально-смысловой разряд. Инстинктивно наш рассудок пытается выстраивать между этими элементами причинно-следственные связи — и не может. Потому что никакой причинно-следственной связи в этом потоке нет. В результате — стресс, единственным лекарством от которого становится следующий разряд. И так до бесконечности. Пока ты листаешь эту пеструю ленту, тебе хорошо. Как только ты выходишь из нее — помрачение ума и паралич воли. Постепенно сознание отвыкает строить длинные умозаключения и начинает лишь рефлекторно реагировать: «Мразь!», «Ватник!», «Фашист!», «Мракобес!»

Идем дальше. Соцсети вообще, а фейсбук особенно сильнейшим образом радикализуют сознание. Вы, наверное, заметили, что лента в нем формируется как-то непонятно: что-то от ваших друзей туда попадает, а что-то нет, одни френды там светятся регулярно, а других неделями не дождешься. На самом деле ничего странного нет: фейсбучная машинка просто учитывает ваши собственные лайки и формирует ленту согласно выраженным предпочтениям. Чем больше вы лайкаете котиков, тем больше в вашей ленте будет котиков; чем чаще вы лайкаете антипутинские воззвания, тем больше у вас перед глазами будет антипутинских воззваний; чем охотней вы поддерживаете лайком националистический зубовный скрежет, тем больше в вашей ленте будет националистического зубовного скрежета. Соцсеть ведет вас по длинной пещере, вход в которую вроде был широким, но чем дальше вы по ней продвигаетесь, тем уже она становится, и вот уже приходится нагибаться, а потом на карачках, а потом ползком.

Разумеется, за всем этим нет ничьей персональной злой воли. Просто так устроен алгоритм. Более того — собственному зомбированию изо всех сил помогает и сам зомбируемый. В какой-то момент вы начинаете с большим энтузиазмом расфренживать всевозможных инакомыслящих — чтобы своими постами и статусами не мешали думать единственно правильным образом. В лучшем случае это не сильно отражается на отношениях друзей в реале, но чаще всего очень даже отражается. Надо ли говорить, что соцсети вообще и фейсбук особенно являются сильнейшим генератором ссор и вражды. Отсекая всю «лишнюю» информацию, жертва собственными руками взращивает вокруг себя среду, которая убивает критическое мышление. Все, теперь он беззащитен перед манипуляциями.

Не удивительно, что в последние годы в обедненной информационной среде социальных сетей расплодилось огромное количество откровенной дезы. Запускают ее туда специально созданные под это дело квазиинформационные ресурсы, называть которые я даже не буду, чтобы не делать им лишней рекламы. Причем, в отличие от гнусного зомбоящика, который старается не пропускать в эфир хотя бы стопроцентную лажу, здесь речь идет о запредельно наглом вранье. Расчет на то, что мы с вами, находясь в состоянии шока, успеем нажать лайк или перепост. А глядя на нас, то же самое сделают люди, которые нам верят и нас уважают. Ведь одно дело Киселев с рогами и копытами и совсем другое — лучшая подруга, университетский преподаватель, прогрессивный политик, заподозрить которого в неискренности невозможно. И пока найдется разумный человек, который объяснит нам, что мы идиоты, пока мы успеем удалить свой глупый перепост — эффект от него будет уже необратим, деза по цепочке доверия умчится за горизонт. А там уже пошла следующая деза. За ними, конечно, следуют опровержения, но осадочек остается навсегда.

Среди своих друзей я уже знаю как минимум двоих фейсбучников со стажем, которые лет пять назад убрали зомбоящик в кладовку, а недавно вдруг снова достали. Один из них объяснил свой поступок так: «Вот все говорят: мракобесие, мракобесие. Мне это слово всегда нравилось, красиво звучит. Вот только я не мог понять, что же оно означает. Теперь понимаю».

* * *

За двадцать лет своей карьеры я так и не запомнил, что 13 января — День печати, не вступил в Союз журналистов и только совсем недавно наконец понял разницу между журналистикой и пропагандой. Она, оказывается, очень простая.

Разница в том, что в стране, где существует реальная журналистика, никогда не случится гражданской войны. А в стране, где доминирует пропаганда, она случится обязательно.

Настоящие журналисты — это дипломаты общественного согласия, а настоящая журналистика — затянувшиеся мирные переговоры. Любое государство начинается с прекращенной войны. Генералы передают достигнутый мир политикам, те закрепляют его в политическом поле, а дальнейшая ежедневная борьба за общественное согласие переходит в руки журналистов. Наша профессиональная миссия — усложнять картину мира, без конца рассказывать людям друг о друге, не давать им погрузиться в мифологию ненависти. Единороссам рассказывать про белоленточников, хипстерам — про Нижний Тагил, чиновникам Минздрава — про рядовых врачей, «псам режима» — про «иностранных агентов», жителям Приморья — про жителей Кавказа. Любая вспышка ненависти, как правило, происходит на почве недостатка информации, а всеобщее озлобление — это прежде всего результат деградации общественных коммуникаций. Капитуляция полиции — последняя стадия гибели государства. Гораздо раньше происходит капитуляция четвертой власти. Причем, в отличие от несчастных и озлобленных беркутовцев, наш брат журналист в момент своего поражения выглядит триумфально. Ему аплодируют, его хвалят, у него теперь есть имя и знамя.

Перед нашими глазами теперь есть печальный, но очень наглядный пример Украины. То, что в ней произошло, — это результат не только безответственности политиков, своих и чужих. В не меньшей степени это результат преступной безответственности украинских журналистов. Их стремительного превращения в агитаторов, глашатаев, главарей, а затем и провокаторов.

Процесс деградации местной медиасреды шел долго, но неотвратимо. Нормальных, обыкновенных журналистов с маленькой буквы «ж» становилось все меньше. А количество по-настоящему профессиональных коллективов накануне беспорядков и вовсе можно было посчитать по пальцам одной руки, даже если два загнуть. Этого слишком мало для жизнеспособного государства.

Вы, наверное, еще не поняли, поэтому я повторю. Пропаганда опасна не тогда, когда она пропагандирует что-то нехорошее. Массированная пропаганда опасна сама по себе, как метод. Неважно, белых ты творишь или черных. Важно, что с мозгом пропагандируемого при этом происходят необратимые злокачественные изменения. Агитационный метод подачи информации имеет право на узкое применение: встреча кандидата с избирателями, патриотическое воспитание солдат, корпоративный тренинг, ну или внешняя пропаганда, которая призвана ослабить конкурента. Если же «агитационной болезнью» заражается собственная журналистская элита — обществу конец. И тут уже неважно, что именно эта «элита», хором или вразнобой, будет пропагандировать — светлые идеалы коммунизма, зубовный скрежет фашизма, бесценные ценности демократии или европейский вектор развития. Пропаганда — это современная версия родоплеменного боевого танца, ритм тут важнее слов, а бой последует обязательно, такова неотвратимая сила жанра.

Именно так, а никак не иначе выглядит наше журналистское предательство — профессиональное и гражданское.

На какую сторону баррикад капитулировать — тоже неважно. Взаимопонимание в обществе очень легко уничтожается не только при помощи антигосударственной риторики. Пропагандистская машина столь же разрушительна в руках власти, сколь и в руках ее противника. От перемены мест слагаемых в процессе дегуманизации оппонента сумма не меняется. Это все одно и то же черное топливо ненависти, которое легко наливается в любые сосуды. И этому тоже учит украинский опыт. Развращенные работой на государственную пропагандистскую машину, бывшие журналисты очень легко пересели на машинку антигосударственную. Но вот ходить собственными ногами они уже не научатся никогда.

Я еще раз повторю самую главную мысль этого текста, потому что она слишком проста, чтобы уяснить ее даже со второго раза. Реальная журналистика, которая не «сплачивает» общество, а обременяет его узами взаимопонимания, — это мощнейший фактор стабильности и стопроцентная страховка от гражданской войны. В отличие от журналистов агитаторы учат реальность упрощать, а самая простая реальность, какая только может быть, — это война. В ней нет ничего лишнего: есть только враг и самый простой способ его устранить. Иссушенный какой бы то ни было пропагандой мозг встает на путь прогрессирующего упрощения, и дальнейший процесс дегуманизации почти необратим. В какой-то момент человек начинает просто жаждать войны, потому что в этом проклятом мирном, сложном человечестве ему тяжело, он задыхается, его мозг разучили дышать. Делаем выводы, уважаемые российские коллеги, делаем выводы.

4

2013 год, июнь

ДУША ФЭЭСБЭШНИКА

Разговор с человеком, который никто и звать его никак

Этот текст — результат неудачной попытки серьезного расследования того, что сейчас происходит в ФСБ. Причина неудачи проста: автор испугался. После первого же пятичасового интервью с одним из чекистов стало ясно, что поле взаимодействия вокруг любой спецслужбы устроено по принципу воронки. И как не бывает бывших службистов, так не может быть и журналистов, которые погрузились в эту воронку и смогли из нее вынырнуть. Хиллари Клинтон однажды всерьез предположила, что у работника КГБ по определению нет души. Права она или нет — ответ хотя бы на этот вопрос я теперь знаю точно.

* * *

Из любой точки города видны горы, но это не Кавказ. Главная улица — набережная, но это не Волга. Я стою на крыльце потрепанного зелено-коричневого здания, но это не библиотека. Табличку межрайонного отдела УФСБ можно разглядеть только с очень близкого расстояния. Эти люди форме всегда предпочитают содержание.

В кабинете начальника отдела нет икон, хотя я точно знаю, что он неравнодушен к вере. Зато за его спиной висит деревянный портрет Дзержинского — персоны нон грата для Русской православной церкви. В этом кабинете вообще царство противоречий, но главное противоречие в том, что в результате все равно получается завораживающая определенность.

— Никак не могу понять, почему все фээсбэшники до сих пор так любят Дзержинского? Неужели так приятно быть духовным наследником палача?

— Я не вижу смысла спорить на эту тему, — держит удар начальник отдела. — Для меня Дзержинский — это прежде всего символ чистого и бескорыстного служения. Горячее сердце, холодная голова, чистые руки. Это такой моральный ориентир, который уже не связан с конкретной личностью.

— А иконы для этого не годятся?

— Нет, иконы для этого не годятся. Иконы — это немного о другом.

Хтонический Феликс выглядит особенно нелепо на фоне самого начальника межрайонного отдела. По меркам своего ведомства он еще совсем молод: ему около сорока, и, хотя профессия нагрузила лицо служебной свинцовостью, все равно в нем осталось что-то щенячье.

— Хиллари Клинтон как-то сказала, что у Путина по определению не может быть души, поскольку он кадровый офицер КГБ. Путин в ответ лишь пошутил, что у государственного деятеля как минимум должны быть мозги, а факт наличия или отсутствия у себя души не подтвердил и не опроверг. Вы тоже кадровый офицер ФСБ. У вас есть душа?

— Давайте мы будем просто разговаривать, а потом вы сами ответите себе на этот вопрос.

Ответ на этот вопрос

Общение с сотрудником ФСБ помогает взглянуть на мир более позитивно. Многое из того, что я раньше считал признаками великого беспредела, оказалось всего лишь задачами государственной важности. Вот, например, суд берет и отпускает несерийного насильника. Или даже мелкого наркоторговца. Или даже крупного. А то и человека, про которого всем известно, что он криминальный авторитет. Что это? Коррупция судебной системы? А вот и нет. Всего лишь агентурная работа.

— С одной стороны, мы боремся с преступниками, а с другой — вынуждены постоянно иметь с ними дело, — просвещает меня человек с душой фээсбэшника. — Постоянный агент — это ведь человек, который что-то знает и что-то может, иначе какой он агент? Среди таких людей очень часто попадаются граждане, скажем так, пограничных юридических состояний — по той простой причине, что именно информация из криминального мира нас интересует, как правило, больше всего. Мы их, конечно, держим в тонусе, и они понимают, что сотрудничество со спецслужбами — это вовсе не депутатский иммунитет. Но время от времени у них все равно возникают проблемы. И если эти проблемы грозят потерей агента, приходится их решать. Так что в суде уже все знают: раз мы за кого-то просим, значит, это действительно нужно.

— И вы считаете, это правильно?

— Конечно. Пусть он лучше сегодня не сядет за пьяную драку, зато завтра сдаст нам канал транспортировки наркотиков. Пусть он сегодня использует труд нелегальных мигрантов, мы закроем на это глаза и попросим других закрыть на это глаза. Потому что потом он поможет нам нейтрализовать террористов, и мы предотвратим страшную трагедию. Так работают все спецслужбы мира — в той или иной степени.

— А почему вы думаете, что это вы используете этих людей, а не они вас? Где граница дозволенного в таких опасных связях?

— В таких опасных связях главное — самому держаться на позиции морального превосходства. Твой агент в тонусе ровно до тех пор, пока он тебя уважает, пока он видит, что ты не такой, как он. Если же ты замажешься той же грязью, если начнешь получать от вашего с ним сотрудничества прямые дивиденды — все, ты для него уже не авторитет, ты для него партнер. А для коллег по службе — паршивая овца. Как только это вскроется — а это обязательно вскроется, — тебя осудят все, и никто за тебя впрягаться не станет. Это самое страшное, что может произойти, это то, чего у нас по-настоящему боятся.

У человека с душой фээсбэшника звонит телефон. Он просит кого-то неведомого перезвонить на скайп. И из дальнейшего разговора я понимаю: многочисленные агенты есть не только у ФСБ, но и у других силовых структур — полиции, Госнаркоконтроля, таможенников. И эти структуры тоже иногда вынуждены решать проблемы своих агентов. В результате плотность покрытия местности всевозможными людьми, пользующимися относительным иммунитетом от правосудия, как-то уж слишком велика.

Но быть агентом — это не только привилегия, это еще и серьезный риск. Время от времени в этом силовом подполье возникают большие и маленькие ЧП: то агенты пытаются решить свои проблемы при помощи своих покровителей, то сами силовые структуры начинают между собой воевать и наносят друг другу обиды, в том числе сажая в тюрьму чужих агентов. Вот сейчас, например, идет невидимая миру война между ФСБ и Госнаркоконтролем, и человек с душой фээсбэшника выпадает из нашего разговора минут на двадцать, спасая по телефону своего агента и пытаясь потопить чужого.

— Неужели неприкосновенность — единственный ресурс для вербовки?

— Конечно, не единственный! Можно, например, человека прижать на чем-то, и тогда он будет сотрудничать, чтобы не сесть в тюрьму или не потерять бизнес. Но если говорить о положительной мотивировке, то тут вариантов немного. Вообще, нашему брату гораздо труднее работать в относительно благополучных государствах без сильной идеологии. Во времена СССР люди готовы были сотрудничать за идею, за правду, боялись лишиться доверия товарищей, партбилета, очереди на квартиру, в конце концов. А теперь этот инструмент не работает, и те наши коллеги, кто постарше, до сих пор страдают такой вот патриотической наивностью: ну почему он не хочет нам помочь?! Это же для родины, для страны! Сегодня приходится многое делать на личных отношениях. Когда нет души у государства, приходится работать собственной душой.

— Чем?

— Надо слышать людей, надо их чувствовать. Человек ведь от природы вообще-то создан честным и добропорядочным — это нужно четко понимать. Даже у самых закоренелых преступников тяга к чему-то высокому и светлому все равно остается всю жизнь. И лучшее средство вербовки — дать человеку почувствовать, что, сотрудничая с нами, он как раз и приобщается к этому высокому и светлому. Вы бы видели, как иногда вдохновляются неисправимые уголовники, рецидивисты — хоть к награде представляй! Ты им говоришь: «Да ладно, давай завтра его хлопнем». А он: «Нет, сегодня!» Жизнью готов рисковать. Потому что видит, что мы тоже реально работаем. И это-то вот моральное превосходство и есть главное. Конечно, в нашем деле нельзя без коварства, но одним коварством тут не возьмешь. Тут нужно самому верить в это большое и светлое, работать на износ, блюсти репутацию, уметь жертвовать ради общего дела. В общем, душой работать, душой. Душа — это главное средство производства сотрудника ФСБ. Без души мы как без рук.

Все под контролем

Общение с сотрудником ФСБ помогает прояснить значение многих слов и выражений. Взять, например, популярную фразу «все под контролем». Оказывается, для гражданских лиц она означает совсем не то, что для бойцов невидимого фронта.

— Когда меня сюда назначили, у ФСБ здесь не было взаимодействия ни с полицией, ни с судами, ни с прокуратурой. Я первым делом пришел в местное ГУВД, собрал там всех начальников и сказал: «Значит, так. Завтра каждый из вас придет ко мне в кабинет, честно расскажет, чем он кормится. И если только это не что-то запредельное, ломать ваш бизнес я не буду. Но если кто чего утаит, тут же хлопну». Двое с первого раза не поняли, пришлось посадить. Еще двое попытались втянуть меня в свой бизнес — обломались. В результате с полицией теперь проблем вообще никаких.

— Как же никаких? Они же чем кормились, тем и кормятся: берут взятки, наезжают на коммерсантов.

— Ну и пусть. Это задача не нашего уровня. Наша задача — чтобы полиция не представляла угрозу государственной безопасности. Чтобы они не торговали наркотиками по-крупному. Чтобы не были на крючке у бандитов. Чтобы не сливали в ОПГ оперативные планы. Вот недавно один попробовал — хлопнули, сидит. Потому что разглашение гостайны.

— А может, это не слив бандитам, а агентурная работа. Вы же сами говорили, что приходится обеспечивать своим агентам безопасность. Вот он и обеспечивал.

— Я не говорил, что мы обеспечиваем им безопасность. Я говорил, что мы иногда решаем их проблемы. Это не систематическая работа, а редкие исключения, они воспринимаются как сбой в системе, а не как сама система. Этот же человек просто зарабатывал деньги, торговал офицерской честью. Такое недопустимо.

Еще через пять минут я наконец врубаюсь, что «под контролем» — это вообще не про закон и порядок. Если человек в погонах говорит: «Все под контролем», он вовсе не обязательно имеет в виду, что на данной территории царит справедливость и исполняются законы Российской Федерации. «Все под контролем» — это всего лишь силовой термин. Он означает, что государство так или иначе доминирует, владеет обстановкой и способно на нее влиять. Все остальное можно простить. В душе фээсбэшника всегда найдется место милосердию и гуманизму, только и то и другое особого свойства.

— Нас, чекистов, тут всего пять человек на три района. И мы здесь не для того, чтобы охранять правопорядок и обеспечивать диктатуру закона, — для этого есть полиция, прокуратура, суды, правозащитники и так далее. Наша задача — сохранять общий контроль за обстановкой. Мы — государево око. Мы на все смотрим под углом государственной безопасности. Если кто-то по-мелкому торгует наркотиками — это дело ГНК, нам достаточно просто об этом знать. Но если кто-то торгует наркотиками и при этом выстраивает целую международную сеть из наркодилеров и коррумпированных полицейских, это уже и наша компетенция. Если кто-то ограбил магазин, это дело полиции. Но если кто-то систематически занимается грабежами и вымогательством с целью финансирования экстремистских группировок, это уже наше. Мы все про всех знаем, но активизируемся лишь в тех случаях, когда под угрозой сама система власти.

— Иными словами, мы все знаем, но ничего не можем.

— Нет, не так. Это как раз у моих предшественников была такая позиция. Здесь сидели такие унылые патриоты, которым за державу было обидно, и ждали, что когда-нибудь придет новый Сталин и даст команду «фас!». Но спецслужбы не для того существуют, чтобы жить от «фас» до «фас». Мы здесь, чтобы работать каждый день. Чтобы от нас не было тайн. Чтобы в любой момент мы могли с минимальными издержками повлиять на происходящее. Поэтому мы все про всех знаем, и мы очень даже можем. И все это знают, поэтому не зарываются.

— Какая у вас зарплата?

— Достаточная, чтобы жить, но не настолько, чтобы о ней не думать.

— С таким знанием всего про всех, наверное, непросто жить на одну зарплату?

— Знаете, у нас есть такая поговорка: хороший опер всегда наладит бизнес своей жене.

— Кажется, пришло время поговорить о горячем сердце и чистых руках.

— В ФСБ нет коррупции.

— А как же тогда называется налаживание супружеского бизнеса?

— Это называется рациональным использованием знаний о данной местности. Когда вся твоя территория у тебя как на ладони, тебе совершенно ясно, куда надо вложить деньги, чтобы получился хороший бизнес, как устроить выгодную комбинацию. Более того, присутствие ФСБ в местном бизнесе очень часто помогает контролировать обстановку.

— А тогда что такое коррупция?

— Коррупция — это торговля государственными полномочиями. Это когда ты продаешься на рабочем месте. И тут сотрудник ФСБ находится в самом невыгодном положении: ему просто нечем торговать. Мент — он может какое-нибудь третьестепенное уголовное дело закрыть и на этом срубить денег на новую машину. А в ФСБ с кого ты будешь деньги брать? Ну вот с кого? С террористов? С иностранных шпионов? С воров в законе? Но это уже надо быть совсем подонком — таких наше профессиональное сообщество само моментально выдавливает. У нас масштаб ответственности таков, что зазора между коррупцией и предательством просто нет. Лично я не знаю ни одного сотрудника ФСБ, который зарабатывал бы деньги на своем служебном положении.

Круговое нападение

— Вот смотри, — продолжает мой собеседник, видя в моих глазах стойкое непонимание. — Есть тут у нас начальник ОБЭПа. Приходит он к одному коммерсанту, который запчастями торгует, и говорит: «Давай ты нам на служебные автомобили новую резину поставишь, а мы тебя целый год вообще трогать не будем». Коммерсант чешет репу: «Хорошо, согласен». Обувает полицейские автомобили и думает, что теперь можно спать спокойно. Но уже на следующей неделе двое сотрудников ОБЭПа нарушают договор и нахлобучивают коммерсанта на 1200 долларов. Тот звонит начальнику: мы же вроде договорились?! Начальник сам не в курсе — идет к этим двоим своим подчиненным, устраивает им внеплановое производственное совещание. Те в несознанке: клевета! Начальник ставит им в кабинете жучка и уже на следующий день наслаждается служебными откровениями: «Да мало ли о чем он с ним там договорился! Да пошел он в жопу! У него договоренность, а у нас упущенная выгода! Как брали, так и будем брать». Начальник ОБЭПа вызывает обоих к себе и слушает эту запись вместе с ними. Те падают в ноги: прости, бес попутал! Как ты думаешь, что было дальше?

— Судя по вашей интонации, к коммерсанту эти деньги не вернулись.

— Ты совершенно прав! Начальник взял с каждого опера по триста долларов — свою долю, — на том и поладили. Вот это коррупция! У нас такое даже представить себе нельзя. У нас с полицией вообще сословная несовместимость, мы стараемся с ними без служебной необходимости не контактировать. В ФСБ все-таки до сих пор очень сильны традиции, понятие чести. Осуждение коллектива — самое страшное наказание. Его боятся сильнее любого суда. У нас, с одной стороны, мощнейшая корпоративная солидарность, но с другой — никакой круговой поруки. Если ты свой, ты не пропадешь. Так или иначе тебе помогут — и на службе, и на пенсии. Но если ты злоупотребил доверием, ты потерял все, ты, считай, зря прожил жизнь.

Чем дольше идет разговор о корпоративной солидарности, тем более ярким и красочным становится для меня окружающий мир. Глава этого района — сотрудник ФСБ в отставке. Глава соседнего района — сотрудник ФСБ в отставке. Список крупнейших предпринимателей в регионе изобилует сотрудниками ФСБ в отставке. Список директоров и замдиректоров крупнейших госкомпаний — сотрудник на сотруднике. Один из лидеров «Единой России» в регионе — сотрудник, бывший глава такого же межрайонного отдела, только на другом конце области.

— А я, кстати, проезжал как-то раз мимо этого города, останавливался в гостинице — там еще охранников было больше, чем постояльцев. Я их спрашиваю: чего это вас так много? Молчат. Зато официантка проговорилась, что отель принадлежит двум фээсбэшникам: одному местному, одному московскому.

— У вас верные сведения. — На лице моего собеседника служебное выражение лица уступает место простой человеческой снисходительности. Интересно, а зачем я все это ему сообщаю? Кто меня за язык тянет?

— Там еще на третьем этаже паренек сидит, поддельные чеки рисует — к нему все время очередь из дальнобойщиков, — продолжаю я и с ужасом чувствую, что уже не могу остановиться. Снисходительность на лице моего собеседника резко сменяется искренней заинтересованностью.

— Теперь понятно, почему этот паренек был такой смелый. Я его спрашиваю: «Чего у тебя глаза красные?» А он отвечает: «Да сегодня всю ночь сидели с одним местным — бюджетные деньги осваивали».

Мой собеседник начинает мастерски имитировать по отношению ко мне профессиональное уважение. Аккуратно, но настойчиво интересуется моей биографией, профессиональным опытом, заслугами перед отечеством. В голове у него включился диктофон, зрачки забегали, как бобины аудиокассеты. И хотя я оказался в этом кабинете при посредничестве человека, которому мы оба доверяем, у меня начинается легкая параноидальная атака. Я вдруг осознаю, что грань между завербованностью и незавербованностью предельно тонка и в любой момент может порваться, что вербовка — она вот сейчас, в данный момент, и происходит. Человек с душой фээсбэшника, вне всякого сомнения, включил эту свою душу на полную мощность, и теперь я точно знаю, что она у него есть. Подружишься с ним — и что будет дальше? Он позвонит, попросит что-нибудь узнать — вот ты уже и агент.

— А как сейчас в ФСБ с идеологическим контролем? Вы в курилках у себя Путина ругаете?

— Да ругаем мы Путина, ругаем, — пропел человек с душой фээсбэшника. Мотив получился такой: да не волнуйся ты, тебе у нас будет хорошо! — Ругать нам вообще можно кого угодно. Главное — чтобы не публично. Мы такие же люди, как и все, у нас такие же проблемы, все понимаем. Просто мы все равно исходим из презумпции правоты государства. Потому что государство — это мы.

От приглашения на рыбалку мне отбрыкаться удалось. А вот телефончик пришлось оставить.

— У нас есть такая профессиональная поговорка, — бормочет себе под нос фээсбэшник, записывая мой номер, — лишних людей не бывает.

Вернувшись домой, заглядываю в Википедию:

«Лишний человек — литературный тип, характерный для произведений русских писателей девятнадцатого века. Обычно это человек значительных способностей, который не в состоянии реализовать свои способности на государственной службе…»

Описанный выше разговор состоялся почти два года назад. Человек с душой фээсбэшника с тех пор ни разу не позвонил. Даже не знаю, расслабиться по этому поводу или напрячься.

Профессиональные соображения

Вот многие спрашивают про журфак. А нужен ли он, чтобы стать репортером в частности и журналистом вообще?

Я сам окончил журфак, но ответ на этот вопрос дам неоднозначный.

Не знаю, как в других университетах, но в моем МГУ журфак был самым бестолковым из всех факультетов. Учиться на нем было одно удовольствие — потому что на нем можно было и вовсе не учиться. Но именно по этой причине учиться хотелось, и лично я на журфаке научился многому, но только не тому, как работать журналистом.

И дело тут даже не в профессиональном уровне преподавателей предметов, связанных с профориентацией (хотя Прохорова вспоминаю с содроганием). Дело просто в том, что журналистика — это не наука, а сфера чистой практики. Тут трудно чему-то научить теоретически. Ну можно дать какие-то профессиональные азы, заставить вызубрить закон о СМИ и привить нормы журналистской этики. Но это все помещается в один семестр, а потом надо просто тащить людей в редакции и погружать в работу. Или же наоборот — приглашать в аудитории известных журналистов, чтобы они делились собственным опытом, пусть противоречивым, но заставляющим задуматься о профессии всерьез и надолго. А совсем хорошо — делать и то и другое.

Лучшие из наших преподавателей так и делали — например, Галина Викторовна Лазутина, у которой я учился.

В «Русском репортере», где я сейчас работаю, выпускников журфака ровно двое — я и Юля Гутова. Остальные — бывшие и действующие педагоги, философы, социологи, биологи, военные переводчики и еще хрен знает кто. Это нормально. Во многих передовых странах мира, например, вообще нет никаких журфаков — и ничего, как-то живут. В СССР они появились искусственно — это был такой фильтр, через который пропускали будущих работников идеологического фронта, чтобы у них были правильные головы. В постсоветское время на волне моды факультеты журналистики страшно расплодились, но я, в общем-то, не против. Пусть будут.

Журфак — вещь абсолютно безвредная. Это такой филфак-лайт, он помогает будущему журналисту быть не совсем идиотом. На моем факультете, например, была очень сильная кафедра русского языка (спасибо Розенталю), не менее сильная кафедра литературоведения (спасибо Богомолову), хорошая кафедра зарубежной литературы (да-да, Балдицын) и еще много чего замечательного.

Кроме того, после факультета журналистики психологически легче входить в профессию. Ты избавлен от комплекса неполноценности, и у тебя есть друзья, с ними прорубать себе дорогу проще. Журфаковские дружеские связи — они будут помогать на протяжении всей жизни.

Но вот главная ловушка журфака — это комплекс ПОЛНОЦЕННОСТИ. Это когда, окончив вуз, будущий журналист приходит в редакцию и говорит: «Я журналист, вот диплом, берите меня на работу, но только на хорошую зарплату, потому что диплом красный». Это очень смешно.

Диплом журфака — это вообще такая вещь, которую надо сразу после получения засунуть в укромное место и вспоминать про него только при оформлении ипотечного кредита. Я не знаю ни одного вменяемого редактора, который, общаясь с потенциальным сотрудником, попросил бы его показать документ о профильном образовании.

Потому что сейчас, когда вы окончили вуз, ваше обучение только начинается. И будет продолжаться всю оставшуюся жизнь. И вообще — странно, что вы дожили до пятого курса и до сих пор не в штате какого-нибудь СМИ или хотя бы не в числе его постоянных авторов. Надо было уже курса с третьего прогуливать пары и работать, работать.

На журфаках, как правило, преподают умные люди, они все понимают.

* * *

Замминистра связи и массовых коммуникаций Алексей Волин, выступая на журфаке МГУ, наговорил массу неприятностей учащимся, преподавателям, а заодно и всему журналистскому сообществу. Чиновник призвал «быть честными перед студентами», а именно: учить их тому, что после учебы «они пойдут работать на дядю, и дядя будет говорить им, что писать и как писать… а журналистика — это бизнес, не имеющий никакой миссии». Аудитория отреагировала на его слова «топаньем и хлопаньем».

Чему нас учит китайская мудрость? Китайская мудрость учит нас тому, что в подобных случаях надо вдохнуть побольше воздуха, выдохнуть его с криком «Хо!!!» и спокойно высказываться по существу.

Сначала об отвратительном. А именно — о правде, которая в словах Алексея Волина все-таки частично есть.

Факультеты журналистики (не все, но слишком многие) действительно давно превратились в институты благородных непрофессионалов. Пропасть между академическими и профессиональными кругами — проблема, которая пагубно сказывается и на тех, и на других. В сфере медиа происходят стремительные перемены, и нам, профессионалам, остро не хватает площадок для обсуждения этих перемен, мы тонем в текучке. Но пока это происходит где угодно, только не на журфаках. Стоит ли удивляться, что современное журналистское образование — это смесь схоластики и идеализма…

Поэтому предложение буйного замминистра ввести в журналистское образование больше дисциплин, в которых сочетались бы теория и практика, лично я поддерживаю. Но именно по той причине, что сам являюсь исключительно человеком практики, я никак не могу согласиться с тезисом о журналистике как «бизнесе, не имеющем никакой миссии».

Миссия, как правило, имеется у любого бизнеса, во всяком случае, если он нацелен в будущее. Мотивация «Наша задача — заработать больше денег для нашего дорогого Дяди!» работает только на уровне сети ларьков, и то недолго. Но есть такие сферы деловой активности, в которых амбиции нематериального порядка — определяющий ингредиент успеха. И чем большую роль в том или ином бизнесе играет человеческий интеллект, тем скорее нашему Дяде придется распроститься с навыками рабовладельческого менеджмента.

Надо ли говорить, что медиабизнес — это деятельность как раз такого рода? Здесь все зависит от команды, и, если инвестор не самодур, он очень осторожно и грамотно выберет главного редактора, а дальше предоставит ему максимальную свободу действий. И вовсе не потому, что журналист — птица гордая, а потому, что такова технология: человек с психологией крепостного не может быть хорошим журналистом, а медиапродукт, созданный нехорошими журналистами, будет плохо продаваться.

Конечно, есть и другие пути. Можно нашакалить где-нибудь крупный бюджет и несколько лет пилить его, ублажая самолюбие какого-нибудь олигарха. Или сесть на договор обслуживания местной власти, забыв и о читателе, и о собственных профессиональных амбициях. Или вообще гнать джинсу, главное — делиться с начальством. Почему нет?

Но тогда уж давайте будем честными до конца. В нашем образовании еще много почвы для борьбы с лицемерием. В школе полиции можно учить курсантов пытать людей, в мединституте — вымогать взятки с онкобольных, в Плехановке — получать откаты, а в Академии Генштаба — продавать родину. Кто еще из замминистров не высказался?

* * *

Постарайтесь овладеть слепым десятипальцевым методом работы на клавиатуре — этому, кстати, учат на журфаках.

Когда скорость набора текста отстает от скорости мысли — это не есть хорошо. В результате мысли тормозят и путаются.

Кроме того, скоропись — это лишняя возможность избавиться от жалости к собственному тексту.

* * *

Репортаж начинающего журналиста очень легко узнать по количеству «следов»: «Мы пошли туда, а потом сюда», «Мы пытались туда прорваться, но нас не пустили», «А еще нас сюда не пустили и туда не пустили, а вот сюда пустили», «Таксист мне поведал вот что», «Потом мы долго пили чай, и батюшка рассказывал много всякого, о чем и не рассказать», «А потом мы долго пили водку, и мои собеседники рассказывали, как хорошо пить водку с таким человеком, как я»… Не надо превращать репортаж в отчет о командировке. Нельзя выворачивать сцену кулисами в зрительный зал. Никто смотреть не будет.

Репортаж — это шоу. Даже если у вас дрожит кадык и на глаза наворачиваются слезы, нужно набраться хладнокровия и работать с материалом именно как с материалом, а не как с собственными эмоциями или фактами своей тысячу раз никому не нужной биографии. Все технические подробности собственного труда нужны лишь в том случае, если они имеют принципиальное значение для раскрытия темы, но в девяносто девяти случаях из ста они такого значения не имеют. К той массе увиденного, услышанного и пережитого, что вы привезли из командировки, нужно уметь относиться как к тому камню, от которого Микеланджело предлагал отсечь все лишнее, чтобы получилась скульптура.

* * *

Если говорить о технике, то самое главное, что должен уметь репортер, — это чувствовать деталь. Эта способность — слух репортера. Если у человека нет этого таланта, если медведь на ухо наступил — лучше выбрать другую профессию.

Иногда можно побывать на месте и даже не понять, что происходит. И даже не разобраться, кто прав, кто виноват. Но при этом вы успели увидеть и расшифровать событие на уровне подробностей и деталей. У вас появилось чувство уверенности, что этого добра достаточно. Когда вы начинаете писать, из деталей, как из пазлов, складывается не только текст, но и суть события. И сложиться она может, как и любой пазл, единственно правильным образом. Потому что деталь — это мысль репортажа и его рифма.

Стихотворение осмысляется помимо смысла. С репортажем бывает то же самое. У него вообще с поэтическим текстом больше общего, нежели с прозаическим. У них есть главное сходство — теснота. А в ней на первый план выступают ритм и дыхание.

Главное свойство детали — мотивированность. Немотивированная деталь — это мертвая деталь. Но не надо путать «мотивированность» со «смысловой нагрузкой». Слишком осмысленная деталь — это тоже мертвая деталь. Мотивированной может быть и совершенно бессмысленная на первый взгляд мелочь. Как это объяснить, я не знаю. Это надо чувствовать.

Пример удачного использования детали: в репортаже Оли Тимофеевой «Москва сортировочная» (Русский репортер. 2009. № 28) все люди, занимающиеся отходами, — чистюли и педанты (деталь). Потому что бизнес на мусоре промывает мозги и очищает душу (мотивация).

* * *

Навальный в своем блоге песочит нашего брата:

«Только что позвонили с радио. Не буду говорить, с какого:

— Приглашаем вас на передачу. Как раз по вашей тематике — “Защита минаретов”.

— Чо-чо? — говорю. — Защита чего?

— Защита минаретов. То, чем вы занимаетесь. Точно что-то связанное с минаретами.

— Нет. Я защитой минаретов не занимаюсь. А если б и занимался минаретами, то скорее их сносом, а не защитой.

— Извините.

Во взаимном недоумении кладем трубки. И тут меня осеняет. Радиодевушка имела в виду “защиту миноритариев”.

Радио, между прочим, деловое».

* * *

Случай из собственной практики. Девяносто второй год. Я худой и глупый. Стажируюсь в «Комсомолке», в «Алом парусе» — был там такой отдел для еще не окрепших юных дарований. Мне дают задание позвонить в военкомат и спросить что-то про призыв. Звоню, спрашиваю, кладу трубку. Иду к начальнику: позвонил, записал, когда дедлайн? Начальник задает пару наводящих вопросов, после которых становится ясно, что я забыл спросить у чувака из военкомата, кто он такой и как его зовут. Получаю легкий нагоняй, иду исправляться. Но перезванивать стыдно, поэтому набираю телефон другого военкомата. И знаете, что я первым делом спрашиваю у новой жертвы? Прямо сразу после «алло»? Да, именно это я и спрашиваю:

— Здравствуйте, представьтесь, пожалуйста…

И слушаю в трубке пронзительную тишину.

Это я к чему? Это я к тому, что, если с вами случилось нечто подобное, не надо вешаться. Ну, бывает…

* * *

Не вздумайте спасать мир.

Как только вы начнете профессионально заниматься спасением мира, хоть целиком, хоть частично, — вам надо будет срочно менять профессию. Уходить или в политику, или в благотворительность, или в правозащиту, или еще куда-нибудь.

Сотни ваших героев, читателей и просто доброжелателей будут призывать вас срочно кого-нибудь или что-нибудь спасать, будут стараться сделать из вас журналиста одной темы или одной идеологии — то есть нежурналиста. Если в ваши планы не входит менять профессию — вежливо кивайте, обещайте подумать и идите своей дорогой.

Журналист — человек отстраненный. Особенно репортер. В этом не цинизм, а ценность репортерского взгляда.

Не питайте иллюзий. Вы никогда не измените этот мир. А если вам даже удастся в нем чуть-чуть что-то сдвинуть с места или переставить, то не факт, что это изменение будет к лучшему. Вы занимаетесь своим делом, мир занимается своим. Получится у вас на что-то позитивно повлиять — хорошо, но нет смысла делать это целью вашего труда. В лучшем случае надорветесь, в худшем — рехнетесь.

Однажды Иван Охлобыстин, еще будучи священником, рассказал мне один эпизод общения со своим духовником:

— Батюшка, вот в первые годы службы я как-то за все и за всех переживал, мучился, страдал — даже молиться было некогда. А теперь…

— …А теперь все по фигу?

— Точно!

— Ну, значит, ты наконец-то стал настоящим священником.

С репортерами та же фигня.

5

2011 год, июль

ЕКАТЕРИНБУРГ РУЛИТ

Откуда в Россию придут свобода и демократия

В русском политическом языке появилось еще одно слово, перекочевавшее с географической карты страны. «Сагра» теперь означает не деревню с населением в 113 человек, расположенную в 40 километрах от Екатеринбурга, жители которой самостоятельно отбились от бандитского рейда. Сагра — это место и время рождения российского гражданина нового типа — человека с ружьем. Этот человек не против государства. Просто он считает, что государство — не только администрация, РОВД и тюрьма, но и он сам, гражданин, способный за себя постоять даже без помощи наряда полиции. И то, что случилось это именно рядом с Екатеринбургом, едва ли случайность. «Русский репортер» давно наблюдает за феноменом этого города и вынашивает гипотезу, что именно в нем складываются новые взаимоотношения человека, общества и власти. После Сагры мы решили, что самое время эту гипотезу проверить.

* * *

— Мирные граждане закрывают глаза… Просыпается мафия… Мафия выбирает жертву… Выбирает жертву… Мафия выбрала жертву!

В екатеринбургском музее фотографии каждую пятницу проходит «Игронавтика». Молодые нескучные люди заполняют двухэтажный особняк с двориком на углу Либкнехта и Первомайской, едят шашлыки, выпивают, играют в маджонг, эрудит, мау-мау, тараканий суп, собери-разбери, налаживают деловые, личные и социальные связи, обсуждают последние события и думают, как на них реагировать. Сюда мы еще вернемся.

Расследование инцидента в Сагре тоже напоминает игру в мафию. Непонятно лишь распределение ролей. Кто тут потерпевшие — жители деревни или незваные гости, которые приехали к ним ночью с оружием в руках, но в результате сами понесли потери? Кто в этой истории шериф — законная полиция или фонд «Город без наркотиков» во главе с Евгением Ройзманом, благодаря которому произошедшее не удалось замять? Кто маньяк, доктор или проститутка? Сначала все предельно запутанно, но чем дольше идет игра, тем меньше вариантов.

— Из-за чего все произошло? Да из-за ерунды, даже смешно вспоминать, — рассказывает корреспонденту «РР» один из участников обороны Сергей Зубарев. — Короче, приезжаю 29 июня на дачу и вижу, что меня обокрали. Разбили окно, утащили весь электроинструмент, бензоинструмент, кое-что из одежды. Иду к соседу дяде Вове — он напротив живет. Дядя Вова говорит: «По-любому цыганские набедокурили, это уже не в первый раз».

Зубарев в Сагре дачник, сам живет в соседнем поселке Исеть, в Екатеринбурге у него своя шиномонтажка, а в прошлом — куча выигранных чемпионатов по карате. Говорит по-спортивному сдержанно, как человек, знающий разницу между силой и агрессией. Но среди прочих участников ночного боя под Сагрой он единственный, кто имел навыки применения силы.

Вообще в этом стихийном ополчении как будто нарочно собрались люди самого разного калибра — и по возрасту, и по профессии, и по происхождению. Например, дядя Витя Городилов — крепкий непьющий дедушка, работает охранником на электровозоремонтном заводе, собирается на пенсию нянчить внуков. Сергей Котельников держит на пару с мамой магазин, имеет одну ходку в тюрьму, единственный из всех с криминальным прошлым. Женя Мышкин, молодой худощавый парень интеллигентного вида, окончил сельхозакадемию, работает в строительной фирме. А суровый Андрей Денисов настолько суров, что отказывается наотрез не только фотографироваться, но даже разговаривать. Это человек с биографией и психологией профессионального охотника. Его никто и никогда не видел одетым во что-либо другое, кроме хаки.

В Сагре в этом году действительно началась эпидемия краж — об этом говорят все местные жители. Весной дачники обнаружили свои дома вскрытыми — недосчитались техники, металла, в банях у многих повыворачивали котлы. Сагринцы говорят, что раньше такого не было, и кивают в сторону дома цыгана, который до сих пор был известен как Сергей Красноперов. Правда, претензии у большинства даже не к нему самому, а к его бомжеватым работникам Сергею и Саиду, русскому и узбеку. Они появились на цыганском дворе недавно, и именно с тех пор в деревне и начались проблемы.

— Цыгане их только кормят, не платят ни копейки, вот они и промышляют как умеют, — продолжает Сергей Зубарев. — К участковому мы обращались — не знаю, чего у них там в отчетах написано, но реального результата не было никакого. Короче, мы с дядей Вовой взяли с собой еще Серегу Городилова и пошли на цыганский двор разбираться. Нашли там этих бомжей, осмотрели сарай, в котором они живут, ничего там не нашли. Вышла к нам Марина, жена цыгана, сначала поголосила для порядка, но потом мы ей объяснили, в чем проблема, она успокоилась и даже призналась, что одного из бомжей действительно уже не раз ловили в чужих огородах. Ну, мы дали ему для профилактики подзатыльник и ушли. А на следующий день заявляются к моей калитке три покемона: цыган Красноперов, с ним какой-то русский парень и женщина. Меня тогда дома не было, они с Гришей разговаривали, братом моим младшим, ему 17 лет. Этот русский погрозил ему ножом, и они ушли. Когда я вечером об этом узнал, нашел телефон Красноперова, позвонил ему: «В чем дело? Приходи, давай поговорим». — «Я с вами разговаривать не буду, давай забивать стрелку, я толпу народа приведу». — «Ну приводи».

Стрелку забили на 16 часов следующего дня, но она не состоялась: сначала Красноперов со своими людьми почему-то пришел на два часа раньше и был отослан. Потом собрались сагринские, прождали на въезде в деревню три часа, но никто так и не явился.

— Ну, мы решили, что эти друзья передумали, и разошлись. А часов в одиннадцать ночи мне звонок от Гриши — его друг по дороге в Исеть заметил колонну машин с вооруженными людьми, которая движется в нашу сторону. Я спустился в подвал, взял обрез, патроны, обзвонил всех и побежал к переезду вместе с остальными парнями.

— А почему в полицию не сообщили?

— В полицию мы звонили уже на бегу, первый звонок туда был в 23:06, у нас распечатка есть из сотовой компании. «А почему днем не сообщили?» Да кто ж знал, что они воевать едут? Мы же думали, они хотят просто поговорить, что ж теперь, на каждый мужской разговор полицию вызывать?

Сагра — красивая, зажатая с трех сторон холмами тупиковая деревня, через которую еще ручейком протекает река Уфа и проносятся поезда в сторону Нижнего Тагила. Перед въездом дорога раздваивается: прямо — в деревню, налево, через переезд, — к дому цыгана, который живет на отшибе. По версии нападавших, они просто мирно ехали к Красноперовым, а на них напали злые местные жители. Но тогда возникает вопрос: почему они не свернули на переезд, а поехали прямо, в деревню?

— Первой остановилась «газель», — продолжает Зубарев. — Оттуда вышло то самое чудо, которое приходило к нам с ножом. Он, ни слова не говоря, вытащил из-за пояса обрез и направил в мою сторону. Я успел отскочить за дерево и выстрелил. Началась перестрелка. С нашей стороны было два охотничьих ружья и один мой обрез, остальные парни прибежали с топорами и вилами. С той стороны, судя по плотности огня, стволов было гораздо больше — мы потом нашли даже гильзы от нарезного оружия. Но, видимо, эти черти подумали, что здесь какая-то мощная засада, и стали отступать. Была еще попытка обойти нас со стороны железной дороги, но там принял бой дядя Витя Городилов. Вся перестрелка длилась минуты три-четыре, потом остались только первые две машины, остальные развернулись и уехали. Подбежали бабы, вытащили из «газели» водителя и начали его вручную убивать, он еле спасся. Я не знал, что женщины так умеют, я их теперь бояться буду.

На следующий день историю этой ночи мне будет рассказывать родная сестра сагринского цыгана Валентина Лебедева, которая по наивности уже успела публично признаться, что была среди нападавших и даже сама их организовывала — позвонила в тюрьму еще одному своему брату, Ивану, он подсказал, к кому обратиться. Главное отличие ее истории от зубаревской в том, что понимается под словом «подзатыльник», который получил цыганский работник Сергей Анищенко. По словам Лебедевой, это был никакой не подзатыльник, а полномасштабное избиение, сопровождавшееся угрозами в адрес всех окружающих цыган, включая женщин и детей, а также требованием немедленно покинуть деревню.

— У меня в 1995 году всех моих детей убили, всех четверых, — плачет Лебедева, и на этот раз она говорит истинную правду: действительно убили, действительно всех четверых и действительно в 1995 году — во время ограбления. В те годы Катер (так тогда называли сегодняшний Ебург) представлял собой большую криминальную мясорубку, в которой много кто пострадал, независимо от статуса и национальности. — Когда сагринские пришли нам угрожать, я вспомнила те события и побежала искать защиты: не дай бог, то же самое случится с детьми брата, их ведь тоже четверо.

Скорее всего, правда о тяжести содеянного на цыганском дворе где-то посередине между тем, что говорит Лебедева, и тем, что рассказывает Зубарев. В екатеринбургской силовой практике вообще в ходу уменьшительно-ласкательная терминология: напинать под зад, привести за ухо, надавать тумаков — все это, как правило, можно смело умножать на шестнадцать. Но даже если так, все равно это нисколько не оправдывает ночного рейда. Тут как раз цыганам можно задать тот самый вопрос: «Почему не позвонили в полицию?!»

* * *

— Мафия закрывает глаза… Просыпается шериф… Шериф ищет мафию… Шериф засыпает… Просыпается маньяк… Он должен кого-нибудь либо убить, либо изнасиловать…

Сагра могла случиться в любом регионе. Но не любой регион мог заставить говорить о ней всю планету. В Екатеринбурге даже до великого нашествия социальных сетей никогда невозможно было ничего утаить: слишком много разных сил, центров влияния и интересов. Будь это другой город, скорее всего, все прошло бы тихо-мирно: из нападавших никого бы не нашли, а Зубарев, которого задержали в первый же день, на свободу бы еще долго не вышел, хотя связь между его выстрелом и трупом, подброшенным спустя несколько часов на крыльцо екатеринбургской больницы № 14, вовсе не однозначна. Баллистическая экспертиза в случае с гладкоствольным оружием мало что выявит: дробь «происхождения» не имеет. Да и убить человека дробью четвертого калибра, тем более из обреза, можно только в упор, а Сергей стрелял с расстояния. Фаиг Мусаев вполне мог нарваться на выстрел со стороны своих во время беспорядочной стрельбы при отступлении.

Когда стало окончательно ясно, что верхне-пышминская полиция занимается не расследованием, а решением уравнения между трупом и зэком, сагринские парни сделали единственно верный ход — пошли к Ройзману. Во-первых, потому что много о нем слышали, а во-вторых, потому что родственник Зубарева знаком с ним лично. Но сначала нужно рассказать кое-что о Верхней Пышме и ее правоохранительных органах.

— Расклад по этому городу очень простой, — рассказал «РР» бывший сотрудник местного РОВД, который сейчас работает в областных правоохранительных структурах. — Верхняя Пышма — столица империи Искандера Махмудова, хозяина Уральской горно-металлургической компании, второго по величине производителя меди в стране. Именно УГМК является фактической властью в районе, и местный РОВД тоже полностью под ними. Теперь его начальника Марата Халилова отстранили от работы, возбудили против него уголовное дело, и, если честно, многие областники этому решению аплодировали. Потому что под прикрытием УГМК пышминские менты реально оборзели, им сам Нургалиев был не указ. В Екатеринбурге вообще очень трудно посадить человека: здесь много силовых вузов, а следовательно, у многих связи на самом верху. Но в Пышме даже за какого-нибудь вшивого лейтенанта, который совершил преступление, впрягались все — для местных было делом принципа оставаться безнаказанными несмотря ни на что. И разорение тамошнего РОВД — единственное, что в глазах местных силовиков хоть как-то извиняет Ройзмана, потому что вообще-то, когда все уляжется, ему пророчат нешуточную ответку: многие серьезные люди в погонах после Сагры отрастили на Ройзмана такой длинный зуб, что даже кушать не могут.

С инсайдером из местных силовиков мы встречаемся в кафе «Дель Мар» на улице Восточной. Это очень интересное заведение, можно сказать, перекресток культур. Екатеринбургские авторитетные предприниматели и их вассалы по криминальной линии захаживают сюда промочить печень. А умудренные гастритом зубры из расположенного неподалеку Следственного комитета любят местные кашки: овсяную, гречневую, манную — 210 рублей за 300 граммов. Заодно обе стороны имеют возможность понаблюдать за вероятным противником, посмотреть в глаза, переброситься парой слов.

— Ройзман считает, что пышминские еще и наркоторговлю крышевали.

— Я думаю, это он для красоты приплел. Зачем им мараться, если они и без наркоты по уши в шоколаде. Достаточно сказать, что под Халиловым все нелегальные карьеры в районе — песок, щебень. Некоторые даже с трассы видно, он уже давно не стесняется.

Похоже, «героиновый след» и вправду главное и единственное слабое место в общественной версии сагринских событий. О наркотиках, шприцах и бегунках по какому-то странному совпадению в деревне говорят лишь участники сражения, да и то не все. Например, Виктор Городилов на всех ток-шоу говорит, что вроде видел. А Сергей Зубарев, который под подпиской и на шоу не ездит, в показаниях путается — то видел, то не видел. Никаких неопровержимых доказательств причастности местных цыган к наркоторговле пока не обнаружили ни следователи, ни журналисты, ни фонд «Город без наркотиков». На протяжении всей прошедшей недели фондовские упорно опрашивали своих реабилитантов, а также родителей наркоманов — закупались ли они в Сагре. Некоторые что-то такое припоминали, их возили на место: «Вот дорога, деревня, дом — здесь это было?» — «Нет, не здесь».

— Вот, смотрите, как жил наркоторговец. Богато жил, правда?! Видите, все в золоте, стены деньгами обклеены! А сколько героиновой пыли в воздухе — вы разве не чувствуете?!

Заходим в обычную деревенскую халупу: комната, кухня, прихожая, грязь, бедность, дешевые иконы, которыми заставлен весь красный угол. То, что эта цыганская семья была очень набожной, еженедельно ходила в церковь, даже часовню начала строить для всей деревни, признают и недоброжелатели из числа участников сражения. А некоторые жители Сагры и вовсе питают к цыганам искреннюю симпатию. Экскурсию в их дом нам устроили супруги Константин и Алла Ощепковы, русские. В Пышме у них бизнес по установке натяжных потолков, а в Сагре — дача. Чем Красноперов им так полюбился? Похоже, это просто подсознательный протест против упрощенной версии событий, которая вот уже вторую неделю транслируется на всю страну.

— Смотрите, что тут написано: «Цыганский особняк стоял на отшибе…» — Константин тыкает в передовицу «Областной газеты». — Тут только одно слово правды: «на отшибе». Хоть вы напишите, что это были нормальные, трудовые цыгане!

В настоящее время «трудовой цыган» находится в СИЗО, против него возбуждено уголовное дело за подделку документов. В неофициальных беседах следователи признаются, что ни разу в жизни никого по этой статье не арестовывали, но на этот раз было решено это сделать, чтобы не бесить народ.

Реальное имя Сергея Красноперова — Вячеслав Иванович Лебедев, 1971 года рождения, место рождения — город Бор Нижегородской области. Красноперовым он стал лет пятнадцать назад при загадочных обстоятельствах.

— Ну, потерял человек паспорт, нашел другой, вклеил туда свою фотографию — и все, — на голубом глазу призналась корреспонденту «РР» Валентина Лебедева, родная сестра Вячеслава, цыганка без единого золотого зуба, с миниатюрными золотыми сережками. — Мы даже порадовались за него. Дело в том, что, когда мать была им беременна, ей явилась Богородица и сказала назвать сына Сергеем. А отец пьяный пошел в загс, забыл про наказ и написал в документах: «Вячеслав». Но мы его всю жизнь все равно называли Сережей. А теперь вот и в паспорте все стало правильно — и слава богу.

— А официальным путем восстановить паспорт нельзя было? Там же и имя можно сменить при желании.

— Так мы ж, цыгане, всего боимся. Да и не умеет он ни читать, ни писать.

Дальнейшая биография ее брата еще более туманна. В фонде «Город без наркотиков», ссылаясь на свои связи в УФСБ Челябинской области, утверждают, что долгое время Лебедев находился в городе Кыштыме.

— Там проживает многочисленный клан цыган Красноперовых, они неоднократно были замечены в наркоторговле. Возможно, именно они и сделали ему паспорт на эту фамилию, — считает вице-президент фонда Евгений Маленкин. — Однажды у них случился внутренний конфликт, подробностей которого мы не знаем, но суть в том, что выкинули этого самого цыгана из Кыштыма свои же — каким-то образом он предал интересы клана. Именно с тех пор он и обосновался в Сагре. Произошло это девять лет назад.

Все эти годы Лебедев и его семья жили случайными заработками, постоянным источником доходов в семье была сестра Валентина: она реализует шубы со склада на екатеринбургском Черкизоне — в «Таганских рядах». Этот бизнес там почти целиком держит цыганская диаспора. Собственное дело у Красноперова-Лебедева появилось лишь в этом году: он стал валить лес — именно тогда и завел злополучных работников-алкашей. Назвать это бизнесом можно лишь с большой натяжкой, но правоохранительным органам этого хватило, чтобы выдвинуть экономическую версию конфликта, которая уже насмешила всю Сагру.

— Знаете, чем занимался этот цыган? Расчисткой от деревьев и кустарников территории, прилегающей к железнодорожному полотну. Семьдесят метров справа, семьдесят метров слева. Там иногда попадаются деревья, но они пригодны только на дрова, — смеется дядя Витя Городилов. — Это ж насколько наша полиция стала далека от народа, чтобы всерьез заподозрить, будто ради этого «бизнеса» к нам шестьдесят боевиков приехали с ружьями. Представьте себе, будто директор ликеро-водочного завода после работы пойдет бомжей гонять, которые бутылки собирают. Да и не занимался у нас тут никто и никогда деловым лесом: до Екатеринбурга сорок минут на электричке, у всех работа есть.

Смехотворность версии о лесопилке подтверждает и «деловая документация», которую Валентина Лебедева разрешила нам отксерокопировать. Из нее следует, что Свердловская железная дорога заключила договор подряда на эту работу с неким ООО «Кредо-СВ». Эта фирма, в свою очередь, заключила договор субподряда с ООО «Беркат». А уже этот субподрядчик взял в очередные субподрядчики частное лицо — Лебедеву Валентину Ивановну за 45 235 рублей 89 копеек, да и те не живыми деньгами, а срубленным лесом, который цыгане пускали на дрова и продавали. Если этот «лесной бизнес» и заслуживает внимания правоохранительных органов, то вопросы у них должны возникнуть к железной дороге: уж очень эта «деловая документация» похожа на классическую схему обналичивания денег.

Таким образом, экономическая версия столь же несостоятельна, как и героиново-героическая. Зачем следователям понадобилось подкидывать «героям Сагры» лесопилку, а гражданским активистам — вплетать в сюжет и без того вопиющего преступления побочную линию про наркотики? Возможно, это просто результат обоюдной профессиональной диффамации: когда каждый день решаешь задачки с одними и теми же постоянными (например: цыгане + азербайджанцы + полицейские = героин, или: борьба за правду — красивые слова = экономический интерес), то в очередной раз не грех и ошибиться. А признавать свои ошибки, даже безобидные, не в традициях Екатеринбурга.

* * *

— Все просыпаются! Итак, мафия убила Андрея, а маньяк изнасиловал Лену. Короче, ночка выдалась веселой. Ну а теперь давайте обсуждать, кого убивать будем.

Игру ведет Леля Собенина — дизайнер, фотограф и просто знаковая личность в местной тусовке. Кроме проекта «Игронавтика» она известна как создатель и организатор самой популярной в городе дискуссионной площадки «Москотаке». Леля одета в черное платье, красные колготки и банную буденовку со звездой — это потому что тема сегодняшнего вечера «Революция». Но никакой политики в этом названии нет, одна стилистика. Впрочем, так считают не все.

Константин Киселев — авторитетный екатеринбургский политолог, ученый секретарь Института философии и права УрО РАН и просто живой человек. Он много чего изучает — например, группы интересов и местные сообщества. Его гипотеза состоит в том, что очаги гражданской активности в современной России будут рождаться именно из таких групп, а вовсе не из политических движений, которые очень быстро тонут в собственных противоречиях.

— В отличие от политических партий в таких сообществах колоссальный уровень внутреннего доверия, — развивает свой тезис Киселев. — Байкеры, автомобилисты, любители игры в мафию, градоведы, болельщики, пускатели мыльных пузырей — все они мирно занимаются своим делом, но, если вдруг у них случается конфликт с властями, моментально активизируются и политизируются.

— Да, если вдруг у нас случится серьезная проблема, я всех подниму, — подтверждает на другом конце Екатеринбурга Леля Собенина.

— В этом смысле нет никакой разницы между жителями Сагры и теми же фанатами игры в мафию, — продолжает Киселев. — Просто эти объединены общим интересом, а те — по факту соседского проживания. Возникла проблема — политический взрыв. Посмотрите, кто у нас в последние годы серьезно заявил о себе в большой политике — болельщики, автомобилисты, архитекторы-энтузиасты, жители Сагры, пускатели мыльных пузырей.

— Мыльных пузырей?!

— А вы не в курсе? В апреле этого года у нас тут власти догадались запретить шествие мыльных пузырей. В результате собралось около тысячи человек — даже те, кто последний раз в жизни их пускал через соломинку двадцать лет назад. Полиция была вынуждена уступить, и шествие состоялось. Это вообще отличительная черта Екатеринбурга — тут очень трудно что бы то ни было запретить. Как только ты что-нибудь запрещаешь, тут же собирается толпа народа, просто из принципа. Их позиция будет примерно такой: «Мы, может, и не против. Но вы нас сначала спросите!»

Эту фразу мне потом пришлось услышать несколько раз от самых разных собеседников. Екатеринбург действительно не переваривает авторитарного стиля правления, его политические традиции зиждутся на умении договариваться.

— Это сложилось исторически, — считает Евгений Ройзман, который по образованию вообще-то историк. — Здесь всегда было противостояние — казны и частного капитала, промышленников и торговцев, не говоря уже о конкуренции разных национальных общин — русские, немцы, башкиры, поляки, евреи, татары, греки, даже шведы. Из последнего — жесткая политическая конкуренция между губернатором Росселем и мэром Чернецким. В результате все привыкли к тому, что здесь никогда ни у кого не было, нет и не может быть всей полноты власти, а если хочешь чего-то добиться, то нужно уметь договариваться. Именно поэтому у нас очень болезненно реагируют на попытки вот так, внаглую, навязывать свою волю — пусть даже такой маленькой деревне, как Сагра.

На непонимании этого политического момента уже серьезно обжегся новый губернатор Александр Мишарин, ставленник Москвы. В прошлом году он из лучших побуждений сговорился с местной епархией немного поковыряться на площади Труда — снести старинный советский фонтан, а на его месте возвести шикарный храм, тем более что до революции он именно там и стоял. В результате протестовать против губернатора явились около пяти тысяч человек, а тема фонтана определяла политическую повестку еще несколько месяцев. Не оттого, что горожанам так уж полюбился этот фонтан, а потому что у них забыли спросить.

— Политическая вольница всегда удобряет гуманитарную среду, — продолжает Константин Киселев. — И в Екатеринбурге она действительно чрезвычайно развита. Здесь огромное количество вузов, научных организаций, театров, музеев, относительно независимых СМИ, свои гуманитарные школы: философская, поэтическая, политологическая. Эта среда воспроизводится, расширяется и постоянно дает что-то новое. Сейчас, например, у нас как грибы после дождя появляются дискуссионные площадки, люди с большим энтузиазмом собираются по пивным, чтобы пообсуждать актуальные смысловые вещи. И здесь все это воспринимается не просто как какая-то блажь высоколобых ботаников. В Екатеринбурге занятие поэзией, философией, музыкой — дело вполне пацанское. Здесь вообще в мужчине ценятся два главных качества: первое — ум, а второе — то, что можно выразить формулой «мужик сказал — мужик сделал». И эти два качества не просто уживаются — они друг друга обогащают. Ебург — это вообще мужской город.

— В смысле?

Следующие полчаса Киселев с упоением рассуждает о гендерной географии. Он давно подозревает, что города бывают мужиками и бабами. Например, Москва, Пермь и даже Новосибирск — это города-бабы. А Кемерово, Челябинск и, конечно, Екатеринбург — стопроцентные мужики. Из примет женского начала: расположение на большой воде, чрезмерная централизация власти, склонность к посредничеству и вульгарному прагматизму. Из мужских: недостаток легких ресурсов, максимальная взаимозависимость собственности и труда, ярко выраженные нотки идеализма в местном менталитете.

Как человек, которому завтра предстоит уже в шестнадцатый раз возвращаться из Екатеринбурга, я сопоставляю с этой теорией собственные воспоминания и прихожу к выводу, что таки да, Екатеринбург — город с членом. Хоть и назван в честь большой и хитрой женщины.

Здесь, например, очень трудно заниматься журналистскими расследованиями — даже человеку приезжему, а уж местному вообще невозможно. Здесь от тебя с ходу требуют определиться, с кем ты и против чего, а ссылки на какую-то там объективность воспринимаются как бабье поведение: нечего, мол, из себя целку строить. Уверен, что, когда выйдет этот текст, мне позвонят все упомянутые здесь персонажи и объяснят, какая я сволочь.

Здесь гендерная вражда сведена к минимуму. Сильные мужики не конкурируют с женщинами — они их либо бьют, либо берегут. На последних выборах в мэры Нижнего Тагила, например, победила действующий мэр Валентина Исаева, выступившая под лозунгом «Городу нужна мама!». Вы можете себе представить такой политический лозунг в Москве? Едва ли. Мужикам женского города мама не нужна — они, наоборот, мечтают вырваться из-под ее опеки.

Наконец, здесь, в Екатеринбурге и вообще на Среднем Урале, политика — это не поиск отвлеченной истины, а борьба за интересы. В Москве, когда говорят о демократии, это больше похоже на богословие. Люди мозолят друг другу мозги какими-то «символами веры»: конституция, права человека, гражданские свободы. А потом удивляются, почему люди не идут на улицы. В Екатеринбурге такие слова употребляют только чиновники. А реальные пацаны просто бьются за место под солнцем. А потом договариваются. И только так, а не иначе в по-настоящему мужских городах и государствах и зарождается она — реальная демократия. Даром что женского рода.

Профессиональные соображения

Репортер — профессия алкогольно уязвимая.

Есть в нашей профессиональной среде очень живучая иллюзия, что без водки репортеру никак. Что это «эликсир правды». Что у трезвенников получаются гундосые и скучные репортажи и только хоть раз крепко выпивший со своими героями человек сможет написать о них что-то действительно глубокое.

В этой иллюзии есть доза правды, но очень маленькая. Без «эликсира» в некоторых случаях действительно сложновато. В России очень много людей, которые без водки умеют только уходить от ответа. Например, военные. Да и вообще, чтобы адекватно понимать происходящее в нашей стране, нужно иметь хотя бы минимальный алкогольный опыт. Но…

Сначала вы будете выпивать со своим собеседником, чтобы его разговорить, потому что иначе он не разговаривает.

Потом вы будете выпивать со своим собеседником, чтобы его разговорить, хотя и без выпивки он достаточно словоохотлив. Просто этот человек из вежливости предложил вам с ним выпить, а вы не отказались.

Затем вы начнете выпивать по вечерам с фотографом, чтобы снять напряжение после увиденного и пережитого.

Рано или поздно вы научитесь пить в одиночку, находясь под совокупным экзистенциальным давлением полученных за профессиональную карьеру психотравм.

Наконец, вы перестанете быть репортером, потому что вдруг окажетесь конченой алкашней.

Примеров, к сожалению, предостаточно.

Так что если у вас есть дурная наследственность или просто слабость к этому делу, то лучше выбирайте более здоровую профессию. Если же слабости нет, но есть хотя бы способность, все равно не теряйте бдительности. Возможно, это самое важное соображение в этой книге.

* * *

Иногда в репортаже есть глубокий смысл, но он не выражен, и поэтому его нет.

А иногда никакого смысла в репортаже нет, но это очень ярко выражено, и поэтому он есть.

* * *

Не бойтесь подставляться.

Уязвимость автора добавляет тексту убедительности и сбивает читателя с накатанного пути восприятия. Он вдруг ощущает вкус сложности и неясности. И этого вкуса тоже не надо бояться. Хороший репортаж должен быть полифоничен, как романы Достоевского. Главное, чтобы при всей своей парадоксальности текст имел внутреннюю логику и хребет. Тогда эта неясность станет высшим проявлением ясности, и читатель не сможет оторваться, а главное — ему нечего будет возразить по поводу прочитанного.

Можно, конечно, делать репортажи «в одни ворота», я сам не раз так делал, но это развращает, это работа в легком весе. Во рту накапливается тошнотворный вкус сладкого, и хочется мяса. Сложность — это мясо.

* * *

Не надо торопиться в начальники.

Я вот думал, начальник — это НАЧАЛЬНИК.

А стал им и понял: в журналистике начальник — это обслуживающий персонал для автора. Он пишет, а тебе подметать. Практически таджик-гастарбайтер.

* * *

Когда вы работаете на месте события, не надо играть с людьми в войнушку, называть козлов «козлами», а волков «волками». На территории вы всем улыбаетесь, пожимаете руку и общаетесь по-человечески. Причем делаете это абсолютно искренне. На то есть несколько причин.

1. Вам нужно получить от этих людей информацию, а не объяснить им, кто они такие. Увидев в вас врага, они замкнутся. Размен на эмоции во время работы на месте, как правило, ведет к бледности фактуры.

2. Если вы раньше времени обнаружите свое отношение к событиям, ваши персонажи могут предпринять попытки сделать так, чтобы репортаж не был опубликован. Это напрямую касается вашей безопасности. Мстить за уже опубликованный текст мало кто решится — положения не исправишь, а мотивы слишком очевидны. Если же у человека еще есть шанс устранить угрозу и предотвратить выход репортажа, то искушения одолевают гораздо сильнее, и люди способны на неадекватные поступки.

3. Нет никакой гарантии, что в ходе беседы с «козлом» или «волком» вы не поменяете свое мнение о них на противоположное. У ваших собеседников могут быть очень весомые доказательства своей правоты, о которых вы не подозревали еще час назад. Поэтому, когда люди говорят вам что-то типа: «Да чего с вами общаться?! Вы все равно напишете то, что хотите или что вам скажут», отвечайте примерно следующее: «Если бы я уже решил, что буду писать, я бы не пришел выслушать вашу позицию». Причем отвечайте искренне. Потому что так оно и есть.

* * *

С людьми по возможности надо разговаривать ДОЛГО. Дольше, чем они ожидают.

На это есть как минимум три причины.

1. Ваше потраченное время — это знак уважения. И люди это чувствуют. И они начинают вам доверять. Чем дольше идет разговор, тем больше они расскажут такого, чего поначалу и не хотели рассказывать.

2. Иногда ваш собеседник и сам не понимает, что для вас важно, а что нет. Какую-то суперэксклюзивную штуку он может упомянуть где-нибудь на третьем часу разговора и совершенно случайно.

3. В длинных разговорах вы можете узнать много такого, что не пригодится в репортаже, но не помешает для понимания окружающей действительности на многие годы вперед.

* * *

Интервью репортера очень сильно отличается от интервью как жанра. Во втором случае разговор с собеседником затевается для того, чтобы стать продуктом. И журналист — это полноценный участник шоу, его задача — вовремя отреагировать, поддеть, срезать, зацепить.

Для репортера же интервью — это всего лишь метод получения информации. Репортер должен выглядеть лояльно, вопросы могут быть наибанальнейшими, и вообще — чем их меньше, тем лучше. Тут они нужны лишь для того, чтобы поддерживать и направлять тему разговора, не более. Главное искусство в этом деле — не перебивать.

Можно даже вообще обойтись без вопросов, ограничиться переспрашиваниями. Это, кстати, хороший метод для интервью с иностранцами, если вы не можете похвастаться блестящим знанием языка. Дожидаемся последней фразы говорящего и повторяем ее с вопросительной интонацией:

— …бла-бла-бла… а потом я встретил свою будущую жену и мы с ней поехали в Париж.

— Вы поехали в Париж?

— Да, там было просто волшебно!.. бла-бла-бла… Но тут на рынке недвижимости начался кризис, и мы прогорели.

— Вы прогорели?

— Это было ужасно. Я впал в депрессию, и если бы не Джейн… бла-бла-бла…

И так часа полтора. В конце улыбаемся, говорим: «Сенькью вери мач!» — а уже дома включаем диктофон и пытаемся понять, о чем вы все это время разговаривали.

* * *

Можете не верить, но вообще-то я не люблю работать за границей. У меня волчья болезнь — неофобия, я с трудом переношу что-то новое и вообще не люблю находиться в чужеродной среде.

Да и с английским у меня не особо, хотя окончил международное отделение. Говорить еще худо-бедно умею, а вот слушаю — с трудом.

Так что советчик по загранкомандировкам из меня хреновый.

6

2014 год, июнь

БРАЗИЛИЯ ТАКАЯ БРАЗИЛИЯ

Что должен знать об этой стране человек, которому футбол по барабану

Хорошая страна Бразилия или плохая — ответ на этот вопрос совершенно непредсказуем. Если вас не ограбят и не убьют, вам здесь очень понравится. Если ограбят или убьют, не понравится вовсе. Корреспондент «РР» побывал на побережье, в столице, на местной Колыме — и его никто не ограбил, не убил и даже не ужалил. Несмотря на это, он написал про Бразилию совсем не добрый репортаж. Потому что, пока он его писал, за окном круглосуточно стоял страшный грохот. Проклятый город Рио-де-Жанейро, совсем рехнувшийся на почве чемпионата мира по футболу, и сам не работал, и другим не давал.

Нападающие

— Уважаемые пассажиры! Вы только не волнуйтесь, пожалуйста, но это ограбление. Просьба всем оставаться на местах, и не вздумайте звонить в полицию…

Да никто и не думал — люди спокойны до безмятежности, водитель — и тот ноль эмоций.

— …Поймите меня правильно, уважаемые пассажиры! Перед вами человек, у которого четверо детей, жена болеет, работы нет, даже телевизор сломался — вот и верчусь как умею. Я сейчас пройду по салону, и вы мне просто дадите свои деньги. Кто сколько сможет. Спасибо, сеньор… Спасибо, хорошая моя… Кто сколько сможет… Как я вас всех люблю!

Попрошайничество, стилизованное под криминал, — хит сезона в Рио-де-Жанейро. Уже за несколько месяцев до Кубка мира в крупные города полиции нагнали по самое не балуйся. Экипированный как черепашки-ниндзя бразильский спецназ на каждом углу. С генералами фавел достигнуты договоренности о ненападении, но даже от дурака защита должна быть серьезной. Дураков в Рио хватает. Недавно, например, какой-то криминальный молодняк изнасиловал иностранку. Пришлось лишить соответствующую группировку контроля над несколькими линиями маршруток. Группировка так огорчилась, что тут же отправила дураков в царство вечной охоты. Их трупы были обнаружены уже на следующий день.

С тех пор мелкий и средний криминал пребывает в неоплачиваемом отпуске и практикует сравнительно честные способы отъема денег у населения: «Гражданочка, купите, пожалуйста, конфеты! Я знаю, это не конфеты, а полное говно, но, если вы их не купите, мне придется грабить и убивать. Ну купите — очень вас прошу, а то хуже будет!»

Линия защиты

Из окна самолета фавелы похожи на битое стекло. Серые, бурые, грязно-зеленые осколки блестят на солнце, стреляя в глаза мелкокалиберными солнечными зайцами. Ночью стеклянная крошка превращается в густые созвездия, которые красиво сливаются со звездным небом. Но красота обманчива. Если тебе приспичило погибнуть глупой смертью, отправляйся в фавелы прямо сейчас, пока не рассвело. Если просто хочется экстремальных приключений — дождись утра и возьми с собой хоть какую-то денежку. Не дай бог тебе нечего будет этим ребятам отдать, они не будут обыскивать — просто решат, что ты отказываешь им в просьбе, и могут сильно попортить здоровье. Если же ты намерен вернуться из фавел живым, невредимым и даже довольным, найди толкового и надежного сопровождающего.

Бронислав Долгопят — человек непростой судьбы. Родом с Украины, стоял на воротах в детском составе киевского «Динамо», а в 16 лет отрастил панковский ирокез и уехал слоняться по планете. Канада, Израиль, Европа. Окончательного просветления Бронислав достиг в Англии.

— Однажды я застал своих британских друзей за распитием одеколона. Это был шок! Я столько лет провел в поисках какой-то иной жизни, а тут вдруг окончательно понял, что нет ее — люди везде одинаковые.

Бронислав сбрил ирокез, вернулся в Канаду к брату, попытался остепениться. Нашел работу, стал играть в футбол за университетские команды. Но Канада — это такая страна, где в футбол играют только иностранные студенты. Так Бронислав попал в местную бразильскую тусовку, женился на девушке из Рио и отправился жить к ней на родину. Но разница культур все-таки дала себя знать — вскоре последовал развод, кризис среднего возраста и два года в трущобах.

— В принципе, если ты приходишь туда жить, а не просто гулять с фотоаппаратом, ничего страшного с тобой не случится, — делится впечатлениями Бронислав. — Обычная пацанская культура — немного пожестче, плюс фактор наркомафии, но, в принципе, любой, кто знает, что такое жизнь на районе, справится. Первым делом нужно прийти в ближайший бар и качалку — засветиться, прописаться. А дальше просто прилично себя вести. Не вые…ваться, со всеми здороваться, не обращаться в полицию, и упаси боже соваться в наркобизнес! Если соблюдать все эти правила, то в фавеле очень даже ничего. Первый год я жил там, потому что денег не было, а второй — просто нравилось. Знаешь, чему учит фавела? Ты будешь смеяться, но она учит любить людей. По-настоящему — со всеми их пороками, грязью, кровью, потом и какашками. Я бы и сейчас там жил, но моя бывшая поставила условие: или ты меняешь район, или я больше не буду давать детей на выходные.

Вне игры

Чарльз Родригес Пашу де Оливера живет в фавеле Сан-Карлос прямо на краю высокого обрыва. Трущобы Рио бывают пасифицированные, то есть более-менее контролируемые полицией, и непасифицированные. Мы с Чарльзом и Брониславом идем в непасифицированную: недавно здесь шла кровопролитная война между двумя группировками, но потом одна из них победила, и теперь хотя бы пули над головами не свистят.

На входе Чарльза встречает плотный строй приветствий — это дежурят смотрящие. Если бы я зашел сюда один, эти люди тут же передали бы по связи, что наверх идет какой-то глупый гринго в гавайской рубашке, — принимайте. Но Чарльза тут все уважают, и потому меня не трогают, хотя и провожают взглядами, полными ироничного презрения. Мы долго кружим по переулкам, которые становятся все уже и круче. Эта среда обитания, плотная и уютная, как любое гетто, и правда неудержимо затягивает. Только что прошел дождь, и навстречу сверху вниз катится поток воды. По крутой лестнице нас обгоняет пацан лет шести, который прет в гору тяжеленный велосипед. Детство тут кончается быстро.

— Моя мать была проституткой, все братья от разных отцов. — Чарльз начинает свой рассказ, и, пока он его закончит, мы услышим два выстрела где-то в соседнем переулке. — Мне еще повезло: я знал своего отца и даже любил. Он был белым, выходец из какой-то французской колонии в Африке. Очень строгий — посуду мыть заставлял, бил, но я теперь с уважением отношусь к его побоям. Умер, когда мне было 14 лет.

Несмотря на отцовскую строгость, школу Чарльз бросил еще после четвертого класса, благо в Бразилии нет обязательного десятилетнего образования. Пошел в ресторан мыть посуду, подрабатывал мелкими грабежами, а вскоре сколотил небольшую группировочку и занялся, как он сам выражается, «независимым бандитизмом».

— Денег мне и так хватало, но хотелось куража, — продолжает Чарльз. — Молодой был, глупый. За десять лет, пока не успокоился, ногу мне прострелили в двух местах, в тюрьме успел посидеть. А потом полиция так прижала, что пришлось несколько лет спасаться в горах. Видите тот склон? Это национальный парк, там пещеры, в которых такие, как я, прячутся от полиции. Зарабатывал нелегально мусорщиком на самых дальних окраинах — специально выбрал такую грязную работу, чтобы успокоиться и вернуться к нормальной жизни. Потом стал потихоньку возвращаться в город и наконец поселился неподалеку от улицы Сеара. Вы уже знаете, что такое улица Сеара?

Подкат

Сеара — это улица байкеров. Метров двести ослепительного блеска хромированных чопперов, пыльных, как советская грунтовка, мастерских и вкусного запаха машинного масла. Здесь расположены логова всех крупнейших байкерских клубов Рио-де-Жанейро. Пейзаж, достойный фильма «От заката до рассвета», только без вампиров. Вампиры за углом. Вернее, вампирши. Вилла Мимоза, одна из крупнейших и беднейших проститушных в Рио, главный рынок секса для нищих. Если хотите познать весь экзистенциальный ужас мира сего, лучше проведите ночь на холодном столе в морге бок о бок с трупами, но только не ходите на Виллу Мимозу.

Представьте себе самый грязный рынок на свете. Теперь прольем на него ливень помоев, пригоним гарнизон солдат, чтобы они дружно помочились сверху, а потом еще засыплем все это по щиколотку мусором. После этого прогреем жарким бразильским солнышком, чтобы воздух наполнился глазощипательным амбре, хуже которого только оглушительная музыка в стиле forro, которой здесь тоже в избытке. Но не это самое страшное. Самое страшное — сами проститутки. Они стоят на каждом погонном метре — голые, полуголые, страшные и очень страшные. Вокруг них плещется море мужиков. Они напиваются — ждут, когда подействует анестезия и все женщины станут красивыми. Дальше продолжать?

Но именно по соседству с этим адом Чарльз нашел свое спасение. Страсть к мотоциклам, помноженная на байкерское братство, сделала свое дело — парень из фавелы взялся за голову, что применительно к данной ситуации выражается примерно в следующем: он теперь никого не грабит, не убивает, работает мототаксистом, участвует в гонках, нашел хорошую девушку, которая родила ему сына, постоянно курит траву и в свои 42 года даже пытается окончить общеобразовательную школу.

— Я всю жизнь ее то начинал, то бросал, но теперь взялся всерьез и добрался до восьмого класса, — с гордостью сообщает Чарльз, закуривая второй косяк. — Там полно таких, как я, и знаете, людям нравится учиться. Вот только книг в библиотеках не хватает — в очередь выстраиваемся, порой до драк доходит.

Чарльз вообще человек любознательный. Он зарабатывает от тысячи долларов в месяц, но в местном собесе числится голодранцем из группы риска, поэтому имеет право на огромное количество всяких дополнительных бесплатных курсов и из чистого любопытства охотно на них ходит. Он уже выучился на ветеринара («животных люблю»), мастера по татуировкам («буду байкеров разрисовывать»), на очереди школа фотографии.

— А это-то тебе на что?

— Ну смотри. Мне однажды приятель дал фотоаппарат: на, говорит, сними, как я на мотоцикле проеду. Я раз снимаю, два — картинка смазанная. А в журналах у профессионалов все четко, даже зрачки видно. Мне интересно стало: вот как у них так получается?

Шесть лет назад Чарльз устал скитаться по съемным углам, приобрел в родной фавеле пару соток за 2,5 тысячи долларов и построил двухэтажную халупу: три бетонно-кирпичные комнаты, настоящий унитаз, загадочный подвал, в который он никого не пускает, и дворик, чтобы белье сушить. Газ в баллонах, вода из нелегальной врезки в водопровод, электричество до недавнего времени тоже воровали, но год назад префектура навела в этом деле порядок и даже снизила в два раза тарифы, после того как жители Сан-Карлоса взбунтовались.

— Я не против того, чтобы сюда пришли городские власти. И так здесь думает большинство — спросите кого угодно. Но пусть государство сюда приходит не с пулеметами и дубинками, а с хорошими школами, больницами, газом, водой. А полиции не надо. Порядок мы тут и сами можем навести.

Характер игры

Почти в каждом супермаркете Рио-де-Жанейро есть чесночный прилавок — это главная биржа новостей. В прайм-тайм возле него всегда пасутся бразильские тетушки. Они неторопливо чистят чеснок (почему-то здесь его принято покупать очищенным от шелухи) и говорят, говорят, говорят. Бешеные цены, проклятые мужики, бездарные политики. Впрочем, как только разговор выруливает на высокие гражданские материи, он очень скоро упирается в один и тот же тупик:

— Бразил бразилейро! — машет рукой рыжая тетушка, взметая чесночную шелуху. Она только что услышала от подруги: за день до открытия чемпионата на стадионе в Манаусе обнаружили, что забыли заказать лампочки для прожекторов. Теперь мечутся по всей стране, ищут эти лампочки. И ведь найдут же!

— Бразил бразилейро! — хохочет участник акции протеста в Сан-Паулу, где после масштабной аварии на местном водопроводе почти весь город оказался без воды. — Смотрите-ка, водомет приехал! Ну как это так — в кране воды нет, а в водомете есть! Ну ладно, не добьемся своего, так хоть помоемся.

— Бразил бразилейро! — привычно бормочет бабушка Луиза, после того как ее ларек на центральной улице города Сантарена в очередной раз сносит автобус. Если бы не термиты, которых она вышла потравить, капец бы бабушке Луизе. «Бразил бразилейро! — произносит алаверды чиновник в муниципалитете, когда узнает об инциденте. — Сколько раз уже предлагали этой упрямой старухе другое место на том же проспекте. Нет, приспичило ей торговать тростниковым соком именно на этом опасном повороте!»

«Бразильская Бразилия!» — это не злобный скрип зубов, а возглас восхищения. Что-то вроде «Бразилия такая Бразилия» или «умом Бразилию не понять», но только у нас аналогичные фразы означают «ненавижу эту страну», а у них наоборот — «обожаю». Бразильцы вообще, а кариоки (жители Рио) особенно — страшные раздолбаи и гордятся этим. Это не значит, что они не умеют трудиться и самоорганизовываться. В конце концов, «бразильское экономическое чудо» никто не отменял. Просто там, где у европейца чувство ответственности и привычка к регулярному труду, у бразильца пафос и настроение. Бразильцы вообще, а кариоки особенно живут эмоциональными взрывами. Если они чем-то вдохновятся по-настоящему, то всех порвут. А не вдохновятся — извини, дорогой, «Бразил бразилейро».

— Их вся эта наша европейская целеустремленность и рациональность совершенно не трогает, — объясняет разницу между нами и ими Катя Ковальчук, которая переселилась в Рио из Магадана. — У них доминанта поведения другая: я классный, я компанейский, я веселый парень, и поэтому все у меня получится. Алло, это Господь Бог? — Катя прикладывает к уху телефон, изображая флиртующего с ней бразильского парня. — Ты ничего не потерял? У тебя там, наверное, одного ангела не хватает!

Шутят бразильцы в основном о сексе и очень редко о политике. Португальский глагол comer (кушать) в значении «заниматься любовью с женщиной» дает огромный простор для фантазии. «Почему бразильцы называют страшных баб креветками? Потому что их можно есть, только предварительно оторвав голову». Границы между высоким штилем и низким отсутствуют. Комплимент девушке может звучать и так: «Если бы красота была дерьмом, ты была бы вся обосрана». И польщенная девушка стыдливо потупляет глазки.

Когда гуляешь по улицам Рио, можно подумать, что тут живет самый доброжелательный народ в мире. Любимый жест — поднятый вверх большой палец — тут вместо улыбки. Вот идет дядечка, который показывает оба больших пальца всем подряд: у него хорошее настроение. Вместе с тем здесь дикая преступность, в стране совершается порядка 40 тысяч убийств в год. Еще один парадокс: при такой кровожадности в Бразилии никогда не было гражданской войны, и это не случайность. Здешний образ мыслей исключает саму возможность убийства за идею. Православный священник Василий Галеван, приехавший сюда из Ужгорода, считает, что это очень похоже на закарпатский характер. Люди просто не понимают, как это — у тебя одно мнение, у меня другое, и мы будем из-за этого друг друга ненавидеть. Что за бред!

— Как ты жил в этом Израиле?! — спрашивает у нашего Бронислава бразильский байкер по прозвищу Труп. — Там же какие-то идиоты постоянно автобусы взрывают.

— Подумаешь, взрывают, — подкалывает его Бронислав. — У вас тут тоже грабят и убивают за десять долларов.

— Ну, так то грабят, — открывает мне новые грани гуманизма товарищ Труп. — Дал денег — от тебя отстали. Это совсем другое! Людям просто деньги очень нужны.

Откуда взялось это полное равнодушие бразильского народа к кровопролитию «за святое дело», местная интеллигенция объясняет по-разному. Дежурный ответ звучит так: в огромной и труднопроходимой стране организовать гражданскую войну не так-то просто (исторический опыт других стран этот тезис легко опровергает).

Другие считают, что колониальный опыт совместного существования в тяжелых условиях научил разные слои бразильского общества жить сегодняшним днем и плевать с большой колокольни на такие заморочки, как национальная идея, историческая миссия, идеологическая борьба: мол, все равно мы между собой всегда договоримся.

Есть также версия, что бразильцы не любят воевать по той же причине, по какой не любят работать: революции и войны — это тяжелый бесплатный труд 24 часа в сутки. Оно нам надо?!

Наконец, есть совсем мракобесная версия, которая выводит бразильское миролюбие из низкого уровня образования населения. Государственные школы внешне тут больше похожи на тюрьмы, 8 классов оканчивает только половина населения страны, и это неплохо: десять лет назад оканчивала только треть. Чтобы убивать за какую бы то ни было идею, эту идею нужно как минимум осознать.

И то ли в последнее время люди в Бразилии сильно поумнели, то ли просто чемпионат мира — хороший повод посрамить собственные власти в глазах мирового сообщества, но гражданское противостояние здесь сильно обострилось. В правительственные здания полетели бутылки с зажигательной смесью, в полицейских — камни и индейские стрелы, а в сознание масс — идеи и лозунги.

VIP-трибуна

Столица Бразилии город Бразилиа — это фавела наоборот. Выглядит он так, как выглядел бы Санкт-Петербург, если бы Петр Первый построил его не в начале восемнадцатого века, а в середине двадцатого. Мегаполис, возведенный на голом месте волевым усилием президента Жуселину Кубичека и творческим гением архитектора Оскара Нимейера, — это искусственный город, резервация для политической и чиновничьей элиты страны.

Он построен с нуля всего за один президентский срок — еще одно подтверждение того, что при достаточном градусе страсти бразильские умы и руки способны творить чудеса. Как и Питер, город Бразилиа стал выставкой самых передовых и смелых архитектурных решений своего времени и внесен в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Как и Питер, Бразилиа должна была ознаменовать целую серию прорывов в развитии государства.

Прорыв первый — прорубить окно в континентальную часть Бразилии, чтобы страна окончательно не превратилась в подобие Чили. Прорыв второй — воспитать в стерилизованной среде новую элиту. Передовую, добросовестную, оторванную от коррупционных корней больших и лукавых городов. Насколько оправдала эти ожидания новая столица? Примерно в той же степени, в какой оправдал их город на Неве.

— Давайте встретимся в шопинг-центре, — отвечает на звонок глава департамента одного из министерств, пожелавший остаться неизвестным. Ничего крамольного он произносить не собирается, просто для общения с прессой нужно получить добро от управления общественных связей, а разрешения спросить не у кого: уже за пару недель до чемпионата мира все чиновники и депутаты разъехались по пляжам и заграницам.

— Да, собственно говоря, тут и негде особо встречаться, кроме как в шопинг-центре, — разводит руками добросовестный чиновник. — Тут вообще вся жизнь идет по кругу: работа — дом — фитнес — шопинг-центры — рестораны. Скука смертная, но постепенно привыкаешь.

Жить в городе, построенном гениальным архитектором, действительно нелегкое испытание. Улицы здесь не имеют названий, вместо них какие-то оруэлловские метки: шоссе L35, дом В20. Кроме нескольких шедевров типа парламента, президентского дворца или министерства иностранных дел, все ведомственные и жилые здания абсолютно идентичны.

— Есть тут у нас один райончик для не самых богатых людей, — переходит на заговорщицкий шепот добросовестный чиновник, — там такой нормальный архитектурный бардак. Я иногда иду туда просто так побродить, чтобы не забыть, как обычные человеческие города выглядят. Очень помогает.

Стать чиновником в Бразилии и просто, и непросто. Просто, потому что для этого даже не обязательно иметь высшее образование: на низшие должности берут и без него. А непросто, потому что, даже имея диплом лучшего университета, ты должен сдать адский экзамен. Зато уж если взяли на государственную службу — зарплата раза в два выше средней по стране, и уволить тебя практически невозможно.

— Девяносто процентов претендентов срезаются на сочинении и экзамене по логике, — чиновник смеется, и в глазах у него светится все то же «Бразил бразилейро». — Ну, не любят у нас мыслить логически. Вот скажите мне, почему в списке экзаменов нет предмета по твоей будущей специальности? На должность главы департамента развития сельского хозяйства может запросто прийти человек, который ничего не понимает в сельском хозяйстве. За тридцать лет, что я работаю в правительстве, я так и не понял, в чем тут логика.

Удар в стенку

По выходным дням вход в здание парламента свободный. Краткое содержание экскурсии по залам и коридорам законодательной власти: в палате депутатов зеленый ковер, в палате сенаторов синий, на днях был принят очень важный закон, запрещающий бить детей даже по попе, а последние дебаты посвящены частичной легализации марихуаны. Похоже, таки легализуют.

— У нас нет недостатка в гражданских правах, — занимается моим политпросвещением добросовестный чиновник. — Но не хватает понимания того, как сделать эти права инструментом улучшения жизни. Понимаете, еще в середине прошлого века восемьдесят процентов населения Бразилии проживало в сельской местности, а сейчас ровно наоборот. Такая стремительная урбанизация привела в города десятки миллионов вчерашних крестьян с патриархальным менталитетом. Они не любят власть и вместе с тем только на нее и надеются. Развитие их гражданского самосознания — процесс, который только-только начал набирать обороты. И я думаю, что чемпионат мира по футболу и последующая Олимпиада в Рио-де-Жанейро окончательно его оформят. Люди устали от того, что власти занимаются большими красивыми проектами, а элементарные вещи типа образования, медицины, инфраструктуры пребывают в убогом состоянии.

— Вы говорите так, будто не являетесь представителем власти.

— Мы, чиновничество, люди беспартийные. Я работал и когда у власти была Рабочая партия, и при социал-демократах — это две наши основные политические силы. И те и другие — страшные демагоги, разница в том, что социал-демократы больше ориентированы на бизнес и воруют с прибылей, а партия нынешнего президента делает ставку на малообеспеченные слои населения и ворует с убытков. За последние пару лет у нас невероятно расплодились всякие пособия — не работать стало выгодней, чем работать. Есть даже пособие по потере кормильца, который совершил преступление и сел в тюрьму, — порядка 400 долларов в месяц!

Перед зданием парламента красивое озеро, а за ним лужайка размером с футбольное поле — для митингов. Вот и сейчас тут проходит вялотекущая акция протеста: со всей страны съехались мелкие фермеры, которых угнетают крупные латифундисты. Проблема стара, как сама Бразилия. Собственно говоря, жители современных фавел — это большие и маленькие Дубровские, согнанные со своих земель крестьяне, мелкие землевладельцы и их батраки.

— Мы из города Дивенополис, это на севере штата Минас-Жерайс, — говорят наперебой фермеры Орланду Сантус и Адам Франсиско Перейра. — У нас кооператив, арендуем 16 тысяч гектаров земли, выращиваем овощи, фрукты, у нас даже наемных работников нет — все сами, своими руками. И вот недавно нас стали сгонять с земли, потому что правительство штата лоббирует интересы иностранных металлургических компаний — американских, итальянских. Они повадились у нас в штате эвкалипты выращивать.

— А зачем металлургам эвкалипты?

— Эвкалипты — это возобновляемый источник угля. Дерево растет очень быстро, его потом сжигают — получается уголь. Очень вредное производство. Эвкалипт — мощный насос, он вытягивает из земли огромное количество воды, которой в наших краях и без того не хватает. Эвкалиптовых плантаций вокруг все больше, и, если так дальше пойдет, нам придется оставить эту землю: она перестанет плодоносить.

Вообще-то в проекте Оскара Нимейера никакого озера перед зданием парламента не было. Архитектор был коммунистом и ратовал за общество без барьеров. Но лет двадцать назад законодательную власть отгородили от лужайки для митингов водой. Мало ли что.

Штрафная зона

Город Сантарен — самое сердце Амазонии — весь размайданен украинскими флагами. Желто-синие полотнища реют над государственными зданиями, желто-синие метки на каждом столбе и политическом плакате. Нет, это не украинская колония и даже не акция в поддержку новорожденной киевской демократии. Флагу Сантарена уже 353 года. И чтобы понять, откуда он взялся, достаточно подняться на высокий берег и посмотреть на место впадения в Амазонку одного из ее крупнейших притоков — реки Тапажос. Воды самой большой реки мира мутные, потому что она течет в основном по глинистым почвам. Воды Тапажос сверкают голубизной, потому что у нее русло песчаное. Мимо города и дальше две огромные реки, по несколько километров шириной каждая, текут параллельно, не смешиваясь. Флаг Сантарена — лишь крошечный фрагмент этого красивого явления природы.

Амазонка по тяготам жизни та еще Колыма, а штат Пара, второй по величине в Бразилии, — самая настоящая Сибирь. Разница только в среднегодовых температурах и цвете ландшафта. Эти места столь же дики, сколь же не освоены, здесь почти нет дорог и дальше речных берегов нога человека мало куда ступала. В лесах Амазонии растут 4 тысячи видов деревьев, в реках обитают 2 тысячи видов рыб. Местные муравьи способны закусать до смерти, размах крыльев у бабочек достигает 30 сантиметров, а из съедобной флоры и фауны, если верить местным суровым мужикам, что ни съешь, все виагра.

Но несмотря на такое природное буйство, развивать здесь сельское хозяйство столь же рискованно, как и в тундре: слой плодородной почвы не превышает двадцать сантиметров. Регион поднялся лишь благодаря лихорадкам — золотой, каучуковой, — которые привлекли сюда сначала переселенцев с юга США, потерпевших поражение в Гражданской войне, а потом и батраков со всей Бразилии.

— Даже телевидение к нам добралось только тридцать лет назад! — говорит местный житель Карим Абу Бакр, отталкивая лодку от берега и заводя мотор. — Зато теперь тарелка и плазма в каждой второй хижине. Бразильское правительство знает, что делает: с тех пор как туземцы стали смотреть телевизор, рождаемость у них упала в четыре раза.

Карим Абу Бакр не индеец и даже не латиноамериканский мусульманин. Карим вырос в Москве, учился в МГИМО, ушел с четвертого курса, чтобы немножечко побродить по миру. В первое же утро, проведенное в гамаке на пароходе, идущем по Амазонке, он проснулся ограбленным, но не только не возненавидел эту страну, а наоборот — воспринял случившееся как знак свыше.

На берег Сантарена первый местный русский высадился без денег, связей и даже без знания португальского языка. Но природная склонность к общению и полное равнодушие к алкоголю сделали свое дело: спустя три года Карим — один из лучших гидов по Амазонке, у него красавица жена, годовалая дочь, прекрасный португальский и связи во всех слоях местного общества. Да, кстати, чуть не забыл.

Рекламная пауза

И Бронислав Долгопят, и Карим Абу Бакр — отличные парни и прекрасные гиды. Если соберетесь в фавелы Рио-де-Жанейро или джунгли Амазонки, найдите меня в фейсбуке, я дам вам их телефоны.

Судейская бригада

— Городом управляют два типа семей, — делится своими наблюдениями Карим. — Первые — потомки американцев и вовлеченные в их дела местные жители. Эти ребята уже давно ассимилировались, об их происхождении напоминают только фамилии — Райкеры, Дженнингсы, Воны, — врожденная инициативность и чутье. Они заранее чувствуют фишку и инвестируют в будущее. Во времена золотой лихорадки занимались авиаперевозками, продажей оборудования для золотодобычи — в общем, снимали сливки с этого промысла. Потом вложились в производство джута для мешков, а когда их стали делать из синтетики, быстренько переориентировались на производство гамаков.

Пока Карим упражняется в местной социологии, мы плывем по джунглям. Да, именно плывем. Только что кончился сезон дождей, вода в реке Тапажос поднялась на пятнадцать метров, из воды торчат лишь верхушки пальм — зрелище, достойное «Аватара». Справа по борту — Обезьяний остров, на котором обитает международная община хиппи с кредитными картами. Живут без электричества и связи, понятия не имеют, от кого какой ребенок родился, дружат с обезьянами, обороняются от ягуаров, которые воруют у них кур, а деньги добывают редкими вылазками к ближайшим банкоматам и еще более редкими цирковыми гастролями.

— Второй тип семей — коренные, местные: Коимбра, Рабэлло, Мендонса-Фуртадо, — продолжает Карим. — Эти ребята не хотят ничего менять, натуральные лежачие камни. Если прийти к ним и сказать: «У меня есть суперпроект, который изменит к лучшему всю местную жизнь!» — они ответят: «Чувак, отстань, мы привыкли сидеть в креслах-качалках и смотреть на прохожих». Эти люди имеют сильные позиции в традиционных видах бизнеса: медицине, адвокатуре, сельском хозяйстве, у них в Сантарене полно недвижимости, которую они сдают в аренду и не парятся. Но и первый тип семей, и второй активно вкладываются в политиков, чтобы потом получать госзаказы. Сам город практически ничего не производит. Коррупция — норма жизни. Вы, например, поселились в гостинице, которая принадлежит начальнику департамента туризма.

Жесткая игра

На следующий день в Сантарене событие десятилетия. Правительства города и штата подписывают договор о сотрудничестве в области развития туризма. Чтобы оценить значение этого факта, нужно знать новейшую политическую историю этих мест. На протяжении последних двадцати лет город был заложником политических междоусобиц. Сначала выборы в штате Пара выиграла Бразильская рабочая партия, а в городе — Социал-демократическая. Потом они поменялись местами: к власти в Белене (столица Пара) пришли социал-демократы, а в Сантарене — их политические оппоненты. Между ними и здесь, и по всей стране непримиримая вражда. Пара — штат дотационный, деньги идут через правительство, и, разумеется, политических врагов в Сантарене финансировали по остаточному принципу.

— Даже то, что один мэр успевал сделать за свой срок, другой рубил на корню просто потому, что это «не наш проект», — расцвечивает картинку Карим. — Например, мэр от Рабочей партии заморозил стройку школы искусств, а мэр от СДП — колледж. Мэр от Рабочей партии натравил Гринпис на крупного инвестора, построившего в Сантарене портовый терминал для транспортировки сои, зато наладил в городе бесплатный Wi-Fi, который сменивший его оппонент благополучно похерил.

Короче, все эти долгие двадцать лет развитие города было парализовано. И вот наконец пару лет назад на обоих уровнях власти избрались социал-демократы. В сантаренский уезд хлынули деньги, пошли инвесторы, население растет бешеными темпами и уже перевалило за 300 тысяч, сквозь джунгли наконец-то проложили асфальтовую дорогу, соединившую амазонскую Сибирь с «материком».

Мэр города Александр Вон (семья «американцев») произносит длинную речь, скрытый смысл которой в том, что в ближайшее десятилетие Рабочей партии в Сантарене делать нечего. Заканчивается мероприятие выступлением мастеров капоэйры и сеансом общения Вона с ходоками и просителями. Те, правда, ничего не просят, а просто балакают за жизнь, показывают мэру ролики с собственными поющими и танцующими детьми, а на прощание жмут руку и хватают за живот. Какие хорошие люди, дай бог им всем здоровья.

Удар по воротам

В аэропорту Сантарена чуть не опаздываю на самолет. Забрел в какое-то подсобное помещение, зашел в туалет, захлопнул дверь и обнаружил, что ручка с внутренней стороны отсутствует. Связи нет, место безлюдное, Бразил бразилейро!

Даже не знаю, чем бы все это закончилось, если бы не дерево тауари.

Дерево тауари — самое большое в Амазонии и одно из крупнейших в мире. В высоту оно достигает сорока метров, а ствол у основания порой не могут обхватить и пятнадцать человек. Корневая система тауари настолько мощная, что, если сильно ударить по стволу тыльной стороной ладони, глухой звук раздается на многие километры вокруг. Такой метод общения туземцы используют испокон веков, его тут называют индейским телеграфом. Хорошо, что аэропорт Сантарена тих и малолюден. Отбив всю руку о несущую стену туалета, я все-таки достучался до людей, и вытащили меня отсюда.

Гол

К дереву тауари мы едем с Каримом и его приятелем Карлосом Фелизардо. Суровый амазонский мужик Карлос настолько суров, что говорит по-русски, на капоте его джипа — серп-молот и русские буквы «КГБ», а из окон льется песня «Опа, давай-давай!» в исполнении рэпера Нагано (кто не в курсе, другой нормативной лексики, кроме как в припеве, в этом рэпе нет). Карлос Фелизардо двадцать лет прожил в США, шесть — в Австралии и еще шесть — на просторах бывшего СССР, но именно там он оставил свое огромное бразильское сердце.

— Я родился и вырос в фавелах Сан-Паулу, но смог вырваться оттуда и подняться. Я объездил весь мир, зарабатывал деньги на бирже, у меня все есть, просто решил, что хочу доживать век на родине. Открыл тут небольшую фирмочку — занимаюсь организацией экстремального туризма. Не верь, когда говорят, что жизнь в фавеле — это приговор. Выйти в люди можно всегда, если есть разум, сердце и яйца.

Придерживая руль коленом на скорости под сто километров в час, Карлос наливает мне водки и выпивает сам. Но даже трезвенник Карим спокоен: Карлос знает, что делает. Не то чтобы Карлосу очень хотелось выпить. Просто Карлос —маландро. А маландро — главное слово в этом репортаже.

Непереводимое понятие маландро — это высшая степень бразильской мужской крутизны. Маландро может быть преступником, мошенником, подонком, совестью нации, гениальным писателем, политиком, рок-звездой, кем угодно, главное — чтобы он делал свое дело с маниакальностью беспредельщика. Бронислав Долгопят из Рио считает, что это явление уходит корнями в африканское язычество.

— Мне Труп однажды рассказывал, что маландро в древних культах называли человека, находящегося под воздействием духа ночи Макумбы, — говорит бразильский киевлянин. — Это состояние такого творческого неконтролируемого бешенства, в результате которого происходит очищение души. Человек себе не принадлежит — бросает весла и просто доверяется высшим силам, но при этом теряет страх и обретает полную уверенность в своих действиях.

И конечно, маландро может быть футболистом. На второй неделе жизни в Бразилии я наконец понимаю, почему бразильский футбол один из самых сильных в мире и уж точно самый красивый.

— У нас есть такое понятие — жейтиньо бразилейро, — говорит мне Ивалдо Фонсека, футбольный обозреватель местного радио RuRal, которое вещает на всю Амазонию. — Это даже не «бразильский образ жизни». Это скорее бразильский образ действия, умение добиваться своего по-бразильски. Если попробовать заменить каким-то одним словом, то самым точным будет глагол «выкручиваться». Мы все время выкручиваемся. Так устроена жизнь.

— Да, они все время выкручиваются, — соглашается Бронислав. — Хочешь жить, умей вертеться — главный закон жейтиньо бразилейро. На футбольном поле они просто делают то же самое, что и в жизни. Играют бешено и непредсказуемо, вопреки всем схемам, не мытьем, так катаньем. Только Гарринча мог стать легендой футбола, несмотря на то что одна нога у него короче другой на восемь сантиметров. Только Пеле мог выйти к пустым воротам, остановиться, дожидаясь, когда его нагонит защитник, еще раз обыграть его и только после этого забить гол. Зачем? Спроси что полегче!

Первый день Кубка мира. Бразилия–Хорватия — 3:1. И без того не самый спокойный город Рио сначала на ушах, потом на бровях, крики, визги, полицейские сирены. Под окнами отеля массовая женская драка. Дерутся на совесть. Мужики разнимают. Пока не получается. Третья ночь без сна.

Профессиональные соображения

Хочется, чтобы у нас в стране появилась журналистская премия. Настоящая, крутая, независимая, труднодостижимая. Премия-мечта. Очень хочется.

Вот только не надо выкатывать мне огромный список всяких гонгов, политпросветов и прочих недоразумений. Наши сегодняшние премии почти без остатка делятся на три типа: у первых (условное название «статуэтка») — вечный кризис жанра, никто к награде особо не рвется, и каждый год одна и та же проблема — кого бы наградить, чтобы получатель хотя бы явился на церемонию. У вторых (условное название «деньги и прочие ценности») — вечная борьба между соображениями общественной значимости и естественным желанием не обидеть «своих людей», не отдать ни рубля идеологическому врагу. Есть еще третья разновидность премий — это дары власти. Скулосводящий официоз и диктатура принципа «всем сестрам по серьгам».

Винить в такой непрухе журналистам, конечно, нужно самих себя. Во-первых, за отсутствие профессиональной солидарности, а во-вторых и в-главных — за слабое качество продукта. В нашем цеху ставить себе чисто творческие, профессиональные задачи считается делом каким-то невразумительным и недостойным. То ли дело кого-нибудь победить или хотя бы поддеть, возглавить какую-нибудь борьбу или хотя бы принять в ней посильное участие. Начинающий репортер не успевает и пару заметок написать, как профессия становится для него не целью, а средством. В результате — если награждать не за журналистский популизм, а за блестящие тексты, за трудоемкие темы, добросовестные расследования, вовремя добытую эксклюзивную информацию, то опять затык — людей, которым не западло всем этим заниматься, в России можно пересчитать по пальцам. Награждать из года в год одних и тех же — тоже не вариант.

Посмотрите, за что дают, например, Пулитцера. Вы очень удивитесь, но большинство тем — из разряда тех, за которые у нас побрезговал бы взяться даже стажер. Например, журналистское расследование, которое обратило внимание общественности на тот вопиющий факт, что зазор между платформой и подножкой поезда в Америке недопустимо широк — в результате чего тысячи граждан в него проваливаются и получают увечья. Или очерк о том, как прославленный скрипач решил в порядке эксперимента поиграть в нью-йоркском метро и заработал всего 40 долларов. Или нудный, но важный аналитический опус о «слабых сторонах в системе страхования имущества, жизненно важной для флоридских домовладельцев». Конечно, дают Пулитцера и за вскрытие язв и героические поступки, но только если они получили выражение в качественном журналистском продукте.

Еще один сюрприз от Пулитцера. Эта премия называется независимой не потому, что она независима от власти, а потому что она независима от самих журналистов. Решения по номинациям выносит не журналистское жюри, а попечители Колумбийского университета. Совет по Пулитцеровским премиям лишь предоставляет им рекомендации. Хороший способ избежать междусобойчика.

Боюсь, что до тех пор, когда в России появится такая премия, я уже не доживу. Ну и хрен с ней.

* * *

Поступил вопрос: откуда я беру темы? Боюсь, что никакого открытия я тут не сделаю, но все же…

1. Нужно регулярно просматривать региональные ленты новостей. Например, репортаж «Гора родила» и многие другие появились именно так — благодаря микроскопическому информационному сообщению. Правда, в последнее время эти ленты стали совсем дохлыми: вертикаль власти добралась и до агентств, стало слишком много официоза и слишком мало реальных событий, поэтому см. пункт следующий.

2. Нужно иметь знакомства среди региональных журналистов и время от времени с ними созваниваться. Именно так появился мой репортаж «Депутат — не крыса, должен делиться», за который я получил премию «Искра» в 2008 году.

3. Услышав о каком-то громком событии, стоит подумать, как написать о нем так, как ни за что не напишут те, кто занимается первичным оттаптыванием темы. Именно таким путем появился мой репортаж «Екатеринбург рулит» — не просто еще одно расследование громкого события, по которому уже все прошлись, а выход на новый уровень — журналистское исследование феномена этого удивительного города.

4. Нужно чуять какие-то новые общественные явления и тенденции, которые носятся в воздухе, но никем еще не зафиксированы. Поймав такое дело за хвост, можно придумать, как его репортажно выразить и предъявить аудитории. «Заборобой» и многие другие мои репортажи появились именно так.

5. Тема может быть проектом. Ты просто придумываешь интересный ход для репортажного сериала и его продюсируешь. В моем случае так появились проекты «Судьба муравейника», «Новые границы России», «Титульная национальность». Но у такого приема есть один недостаток: в газете и даже журнале «длинные усилия» не всегда приживаются. Сериалы легко начать, но трудно продолжать, причем чаще всего в этом виновато не руководство, а собственное раздолбайство. Поэтому надо запастись терпением, а главное — жестко структурировать проект и по времени, и тематически. Четко понимать, чем ты начнешь, чем продолжишь и чем закончишь.

6. Находясь в командировке по одной теме, нужно поглядывать по сторонам в поисках другой. Именно таким образом, как правило, получаются самые умопомрачительные, а главное — эксклюзивные репортажи. Например, «Жизнь после Лумумбы» или «Журналист не меняет профессию».

7. Не стоит пренебрегать обратной связью. Тему для репортажа «Бунт богачей» подсказал звонок в редакцию, а «Заговор трезвых» появился благодаря чьей-то реплике в моем блоге.

8. Бывают репортажи, которые появляются из ничего. Просто из какого-то лирического чувства к тому или иному явлению. Например, репортаж «Шрэк на тихой речке» появился всего лишь из щемящего чувства любви к старым советским провинциальным кинотеатрам. А проект «Мужик работает» полностью вырос из одного лишь названия, которое в какой-то момент вдруг вылупилось в моей голове. Но это уже тот случай, когда успех темы полностью зависит от исполнения.

Вроде ничего не забыл, хотя наверняка чего-то забыл.

Да! Есть еще один способ найти тему — получить ее от своего руководителя. На самом деле не стоит недооценивать креатив начальства; например, идея нашумевшего репортажа «Поза Ку» о буднях террористов, приговоренных к пожизненному сроку, принадлежит не мне, а Алексею Шаравскому, редактору отдела, в котором я тогда работал. Но все-таки лучше, чтобы «тем свыше» в вашем творчестве было не более десяти процентов. И не только потому, что в любой редакции ценится умение самому их находить. Просто если вы ориентируетесь на начальство, то рано или поздно поймете, что это уже не вы репортерите, а вами репортерят.

* * *

Вот все говорят: «Желтая журналистика! Желтая журналистика!»

И далее, как правило, в качестве основного видообразующего признака все называют выбор тем.

То есть типа про то, как Пугачева играет в казино, — это желтая журналистика. А про то, как Башмет на альте, — не желтая.

Я насчет желтой журналистики придерживаюсь нестандартного мнения.

Я не считаю, что писать про Пугачеву в казино — недостойно. А про Башмета на сцене — достойно.

Я вообще считаю, что желтизна поражает журналиста не в момент выбора темы, а в результате работы над ней.

Можно написать серьезный, глубокий и мозгодробительный репортаж про Пугачеву в казино. И этот репортаж на вроде бы желтую тему читатель желтой газеты не сможет дочитать до конца. Зато тот, кто даже не знает, как выглядит «Экспресс-газета», как раз его дочитает, покажет друзьям и запомнит на всю жизнь.

А можно про ту же Пугачеву в казино написать тупую поделку, в которой не будет никакой прибавочной ценности, кроме того, что вот, глядите, Пугачева в казино — ы-ы-ы! — она проиграла в этот вечер 20 тысяч долларов, напилась и обозвала бармена вонючкой.

Даже про Башмета на сцене можно написать тупую поделку, в которой не будет никакой прибавочной ценности, кроме того, что вот, глядите, Башмет на сцене — ы-ы-ы! — попиликал, в зале сидели Ксения Собчак и Путин, а я сидела в соседнем ряду — во как!

И для меня оба эти примера — желтая журналистика.

Потому что в них восторжествовал главный признак журналистской желтизны — писать о второстепенном как о главном, а о главном вообще не писать.

Короче, если достойное издание предлагает вам сделать реп о закулисной жизни программы «Большая разница» — не вставайте в позу типа «за кого вы меня принимаете?!». Очень даже может быть, что это ваш шанс.

* * *

«В тексте для меня стал важен ритм. Я пришел к выводу, что содержание текста мы постигаем не столько через значение использованных в нем слов, сколько через ритм, который начинает пульсировать в нас, когда мы читаем. На этот ритм постепенно нанизывается наше дыхание, и, в сущности, мы впадаем в транс. Каким он будет, зависит от ритма произведения…» — Реваз Резо, редактор отдела спецпроектов ИД «Коммерсант», в своей колонке в «Русском пионере».

По-моему, он абсолютно прав.

* * *

По месту действия надо погулять. Просто погулять. Потратить на это час, два или даже день — в зависимости от количества свободного времени и величины территории.

Это можно назвать творческим патрулированием. Оно никогда не бывает бесплодным.

Вы обнаружите много важных мелочей, лучше поймете мотивы действия главных героев, найдете героев побочных, а если сильно повезет — поимеете приключений на свою жопу, которые тоже не окажутся бесполезными. Правда, тут важно вовремя почувствовать разницу между приключениями и приключениями.

Очень часто в результате таких патрулей ты вдруг понимаешь, что нашел главное, чего не имел даже после самых удачных интервью и эксклюзивных наблюдений.

Но даже если такого ощущения не будет, вы как минимум почувствуете место действия. Спинным мозгом. Его запах, притяжение, логику. Даже если вы потом не сможете сформулировать эти свои впечатления, они неизбежно проникнут в ткань вашего репортажа. У любого текста есть лицо, а на лице есть морщины, и они ложатся именно там, где должны лечь. Чтобы на лице вашего репортажа появились точные морщины, нужно погулять. Просто погулять.

* * *

Еще бывает совсем не лишним в небольших городках посетить местный краеведческий музей. Иногда там узнаёшь какие-то интересные факты, которые сообщают происходящему новые смыслы. Например, в репортаже «Ставка больше, чем жизнь» музейчик мне очень даже помог — подсказал историческую связь места действия с собачьим экспериментом академика Павлова. И это далеко не единственный случай в моей практике.

Даже если ничего ценного там не обнаружите, все равно получите удовольствие. Почти в каждом таком музейчике живет тень дедушки Бессольцева, которого сыграл Никулин в фильме «Чучело». С ней всегда есть о чем поговорить.

* * *

Есть три стадии работы репортера на местности.

Первая — когда пока ничего не ясно.

Вторая — когда все уже ясно.

Третья — когда снова ничего не ясно.

Именно с наступлением этого третьего состояния и надо уезжать. Не раньше.

7

2012 год, ноябрь

КРИМИНАЛЬНОЕ ЧТИВО

Справедливость по-американски: от наказания до оправдания

Бесстрашный полицейский, невозмутимый судья, энергичный адвокат, лютый прокурор, мудрые присяжные, комфортабельная тюрьма, величественный электрический стул — все мы смотрели фильмы про лучшее в мире американское правосудие. С альтернативной версией тоже знакомы: США — полицейское государство, местные тюрьмы переполнены, а справедливость — такой же товар, как и все остальное, и горе тому, у кого не хватит денег. «Русский репортер» отбросил оба мифа и решил изучить систему правосудия США при помощи наших соотечественников, которые в ней работают. Выяснилось: мы совсем не знаем эту страну.

Линн, белая женщина неопределенного возраста, без ума влюбленная в алкоголь, пересекает границу между волей и тюрьмой в наручниках на заднем сиденье полицейской машины. Помощник шерифа ведет ее к двери в приемное отделение, дверь открывается перед ними сама. В тюрьме города Сакраменто на дверях нет замков, а в лифтах — кнопок. Двери сами знают, кого куда пускать, а лифты — кому куда ехать. Создается ощущение, что здание тюрьмы — живой организм, который может тебя съесть, а может выплюнуть.

Лишение свободы

Пока коп колдует над компьютером, оформляя арест, Линн сидит на жесткой деревянной скамье под антитуберкулезными синими лампами и материт всех на свете — начиная с меня и заканчивая президентом Соединенных Штатов. Изо рта у нее шрапнелью брызжет слюна, поэтому в конце концов ей на голову надевают сетку, и Линн становится похожа на одуванчик. После медосмотра она попадает в руки миниатюрной надзирательницы с гламурными розовыми наручниками на бедре. Дополнительный обыск, и по тюремному коридору ее ведут в комнату для собеседования. Навстречу под конвоем следует толпа мужиков в тюремных робах. Руки у всех глубоко в штанах в области причинного места — такое впечатление, что готовится акт коллективного эксгибиционизма.

— Чего это они? — спрашиваю я надзирательницу с гламурными наручниками.

— Во время конвоирования руки у заключенного должны быть в штанах, — без тени иронии отвечает женщина. — Если они их оттуда вынимают, это расценивается как акт агрессии, реакция — соответствующая.

В комнате для собеседования офицер ставит в документах Линн галочку напротив слова other. Это означает, что она не принадлежит ни к какой преступной группировке — ни к bloods, ни к crips, ни к северным, ни к южным. На вопрос о криминальном статусе тут все отвечают честно: угодить в отделение, где обитают представители «конкурирующей конторы», — стопроцентная смерть. Американский криминальный мир будет пожестче российского: у нас тюрьма примиряет враждующие группировки, здесь же война не знает границ.

Самое неприятное в американской тюрьме — то, что в нее очень легко попасть. В отделениях полиции нет «обезьянников», все задержанные прямиком попадают сюда. Впрочем, угодив в американскую тюрьму, из нее можно тут же выйти. У дежурного офицера есть список с ориентировочным размером залога почти за любое преступление, и в большинстве случаев это несколько сотен или тысяч долларов. Не согласен с суммой — оспаривай в суде, который состоится в течение двух суток после ареста, а пока сиди здесь. Нет денег — иди в предварительную камеру, где есть бесплатный телефон и все стены обклеены рекламой фирм, которые готовы внести за тебя залог под комиссию в 10 процентов.

Денег у Линн, конечно, нет, но и камера с телефоном не спасет. Залоговые фирмы тоже абы кому денег не дают, особенно людям с таким досье, как у нее: одних только ордеров на арест семь штук. Впрочем, криминальная история у Линн хоть и длинная, но бестолковая: пьянки, драки, неявки в суд, нарушение режима условного наказания.

Сегодня она загремела в тюрьму и вовсе по-идиотски: упала по пьяни с велосипеда, рассыпала по асфальту барахло — мимо проезжал полицейский, увидел среди вещей ружейный приклад. Приклад оказался игрушечным, но в ходе проверки выяснилось, что на тетке давно висит ордер на арест. Велосипед, кстати, прикольный: выкрашен золотой краской, на руле торчит пластмассовая розочка. Видно, что женщина ищет чего-то большого и светлого, а вокруг все маленькое и темное.

Линн ведут в раздевалку, облачают в робу. Женщинам в тюрьме Сакраменто положен наряд в оранжево-белую полосочку, мужикам — просто оранжевая роба, без полосочки, а в черную робу одевают сексуальные меньшинства, бывших сотрудников правоохранительных органов и насильников: список «нехороших людей» у американского криминального мира несильно отличается от нашего.

— А что это у вас за двери такие — красная, синяя и обыкновенная?

— В красную уходят bloods, в синюю — crips, в обыкновенную — остальные. Раньше мы просто говорили: «Кровавые направо, калеки налево». Но многие из них даже не в состоянии отличить, где право, где лево, поэтому для ясности двери пришлось покрасить.

Городская тюрьма Сакраменто — это девять этажей, из которых шесть заняты арестантами. Одни сидят здесь как в нашем СИЗО: ждут приговора, другие отбывают небольшие сроки, меньше года. Для более серьезных наказаний предназначены колонии, впрочем, режим там помягче, чем здесь.

Нас привели в блок, где обитают others мужского пола традиционной ориентации. День тут начинается в пять утра, свет выключают в одиннадцать вечера. Но режима как такового нет: хочешь — вставай на завтрак, хочешь — дрыхни хоть весь день. Устройство блока чем-то напоминает арену цирка, только вместо трибун — двери камер (пять квадратных метров на двух человек), а там, где арена, — место для ежедневных прогулок. На «арене» сидит охранник в бронебудке с окошечком. На стекле надпись: «Не ныть!»

— Господин полицейский, у нас в России два писателя, Ильф и Петров, в 30-е годы прошлого века съездили в Америку и написали книгу. В тюрьму их тоже сводили, и они там спросили у директора, пытаются ли здесь преступников исправлять. Он им ответил: «Нет, наша задача — всего лишь их наказать». А вы сейчас как бы ответили на этот вопрос?

— Точно так же.

Охрана общественного порядка

Человека, который арестовал женщину на позолоченном велосипеде, зовут Виталий Прокопчук, он помощник шерифа, патрулирует улицы района Ранчо Кардова четыре дня в неделю. Каждый рабочий день он встает в полтретьего ночи, завтракает, садится на велосипед, едет в отделение, принимает душ, пьет кофе и в 6:30 — бодрячком на оперативном совещании.

— Виталий, а что будет, если ты опоздаешь?

— Самое легкое наказание — на следующий день приготовить для всех сотрудников завтрак. Но в моем случае, наверное, все так удивятся, что на первый раз простят.

По сравнению с оперативкой в американском полицейском участке планерка в «Русском репортере» — ассамблея ООН. За 15 минут полицейские успели обсудить погоду, зачитать благодарственное письмо от жителей улицы Прыжок Лягушки, самим себе поаплодировать и выслушать рассказ предыдущей смены про самое серьезное происшествие минувшей ночи. Бойцовая собачка одного гражданина забежала на территорию соседа и стала там не очень дружелюбно себя вести. Сосед огорчился и полоснул собачку ножом по горлу. Собачка умерла, ее хозяин вызвал полицию. Выслушав этот триллер, участники совещания сделали сочувственные лица, обменялись аналогичными историями из своей практики, немного постебались на тему «собака — друг человека» — и на этом совещание закончилось.

— Виталий, а как же оперативная обстановка, ценные указания начальства?

— Зачем? Обстановка у каждого в компьютере, а указания — в голове.

Идем в оружейную комнату. Здесь Прокопчук берет под запись бронежилет, помповое ружье, винтовку, электрошокер, наручники и мобильный телефон.

— У нас нет такого, как в России, — предупредительный выстрел в воздух, — заряжая винтовку, говорит он. — Мы уж если достаем огнестрельное оружие, то сразу стреляем на поражение — два в грудь, один в голову.

— А у нас тут недавно одни веселые ребята гуляли свадьбу в центре Москвы, палили в воздух из травмата, и их всего лишь оштрафовали. Все возмутились, даже премьер-министр: он сказал, что в Нью-Йорке по ним бы сразу открыли огонь на поражение.

— Не, сначала мы бы попытались их задержать, но очень жестко, как уголовных преступников. А вот если бы они стали сопротивляться, тогда да — два в грудь, один в голову.

Окраины города Сакраменто похожи на окраины Краснодара. Особенно ночью, когда видны только очертания домов. Тот же квадратно-гнездовой станичный уклад пространства, той же высоты строения, такие же серые деревянные заборы, а местами та же южнорусская речь: десятую часть миллионного населения города составляют выходцы из СССР — в основном протестанты, эмигрировавшие по религиозному признаку. Район Ранчо Кардова имеет репутацию неспокойного, скучно тут не бывает. Вот и сейчас не проходит и часа, как поступает сигнал о том, что какой-то милый человек бегает по дому с молотком и грозится убить всех, до кого дотянется. На более спокойные вызовы Виталий едет не торопясь, тормозя возле всех стоп-линий, но, если есть непосредственная угроза жизни человека, он обязан врубить мигалку, сирену, залезть на встречку, визжать резиной — в общем, все как в кино.

Когда мы прибываем на место, там уже пять машин. Американские полицейские, в отличие от наших, даже по менее значительным поводам слетаются на место ЧП, как коршуны, чтобы моментально создать подавляющее преимущество. Чаще всего этого бывает достаточно, чтобы преступник не дурил и сдался властям. Именно так произошло и на этот раз. Увидев перед собой сразу пять электрошокеров, молодой наркоман, которому родственники отказали в деньгах на дозу, моментально справился с волнением, бросил молоток, дал нацепить на себя наручники и с каким-то даже облегчением проследовал в полицейскую машину.

Про машину надо сказать отдельно. Машина — это главный элемент американской полицейской системы, ее молекула ДНК. После трех дней патрулирования нам стало совершенно очевидно, что реформу МВД в России надо было начинать именно с выпуска специализированного полицейского автомобиля.

В России патрульная машина отличается от гражданской только мигалкой и раскраской. Американский же полицейский «форд» — это продуманный до мелочей аппарат, задача которого — не только хорошо ездить. Несмотря на элегантный вид, он бронирован, открытая дверь превращается во что-то вроде окопа. Заднее сиденье из жесткого пластика оборудовано для задержанного, отсечено от водителя решеткой, двери изнутри не открываются. Машина снабжена видеорегистратором, который включается автоматически вместе с мигалкой, а также при ДТП и превышении скорости 90 миль в час. Можно включить его и кнопкой, причем в этом случае камера сохранит события, произошедшие в предшествующие включению полминуты, — на тот случай, если полицейский не успел зафиксировать правонарушение. Помимо основных фар автомобиль оборудован дополнительным мощным источником света, которым в ночное время можно дезориентировать преступника.

Но главное в патрульной машине — это ее «мозги». Справа от руля у каждого полицейского закреплен компьютер в надежном железном панцире. В нем есть все: связь с диспетчером, GPS-навигация, точка очередного происшествия, данные о перемещениях других патрульных машин и все необходимые базы данных. Такой процедуры, как доставка задержанного в отделение «для выяснения», тут просто не существует: все выясняется на месте, вплоть до криминального досье гражданина.

Но и это не самое главное. Прямо из машины данные об очередном правонарушении разлетаются по всей правоохранительной системе штата: в департамент полиции, в суд, в прокуратуру, в тюрьму. При мне Виталий за полминуты назначает дату суда очередному нарушителю. Как только полицейский нажимает enter, решать вопрос через его голову где-то в других инстанциях бессмысленно: слишком много людей вовлечено в процесс, всех не коррумпируешь.

— А какие у тебя карьерные перспективы? — спрашиваю я Прокопчука.

— В смысле?

— Ну, ты что, так и собираешься всю жизнь в пэпээсниках ходить? Неужели не хочется дорасти хотя бы до следователя?

Чтобы Прокопчук понял вопрос, приходится объяснять ему отечественные реалии. Реакция — улыбка. В американской системе правосудия следователь (если только он не из убойного отдела) — это мелкий клерк, сортировщик рапортов, работа которого предельно скучна. В американской системе вообще нет понятия «шить дело»: полицейские не занимаются беллетристикой, не пишут сюжет преступления, не описывают его мотивы. В суд попадают голые факты, улики, свидетельства, которые прокурор трактует как достаточные для вынесения обвинительного приговора, а адвокат — как недостаточные.

Но 90 процентов работы полиции делают рядовые полицейские, из обычной патрульной машины. Поэтому на эту должность в одном только Сакраменто очередь — 5 тысяч человек, и даже начальник департамента иногда говорит: «Да гори оно все огнем», — садится в полицейский «форд» и с наслаждением патрулирует улицы.

Работа с личным составом

Виталий — это «мистер добропорядочность»: за тринадцать лет службы в полиции ни одного нарекания. Сильный, немного долговязый, непьющий, религиозный, все время говорит «значить» и напоминает Пьера Безухова, но когда надо — решительный и суровый. Эмигрировал из Херсонской области сразу после школы вместе с родителями и десятью братьями-сестрами. Выбор профессии аргументирует так: «Не люблю сидеть в коробочке», — имея в виду под «коробочкой» местный русскоязычный мирок.

Заезжаем на обед в участок. Дежурная часть выглядит очень забавно: с обращениями граждан работают практически одни старички и старушки, причем вовсе не полицейского происхождения. Работают бесплатно, просто потому что скучно дома сидеть. Эффект — не только экономия, но и паблисити, потому что у старичков и старушек длинные языки и они потом всем рассказывают, как полиция их бережет.

— Формально условие для поступления в полицейскую академию всего одно — гражданство США, и учеба длится всего полгода, — рассказывает про свою карьеру Прокопчук. — Но за это время тебя там так прессуют, что до работы добирается одна треть. На экзаменах никаких поблажек: три пересдачи — и все, привет. Но главное — специальная команда проверяет твое прошлое так, что узнают даже то, что ты сам про себя не знаешь. Опрашивают родственников, соседей, особенно интересуются твоими финансами, потому что если у человека в финансах бардак — как ему доверять оружие? Потом тебе дают 200 вопросов, где есть все, вплоть до сексуальных предпочтений. Ты заполняешь анкету, и не дай бог где-то соврал. Американцы вообще страшно не любят, когда врут. Они готовы простить любой грех, кроме смертных, но вранье — никогда. Потом еще детектор лжи и полтора года испытательного срока, во время которого тебя могут уволить за любую мелочь.

— И ради какой зарплаты все эти мучения?

— Ну, вот смотри. — Виталий достает из бардачка квитанцию. — На сегодня, на 22 октября, с начала года мне начислено 51 580 долларов, это уже за вычетом налогов и со всеми надбавками за выслугу.

— По американским меркам негусто.

— Плюс хорошая медицинская страховка. Плюс большой отпуск. Три выходных в неделю, пенсия в 50 лет, уважение окружающих. Понимаешь, доход — он ведь выражается не только в количестве долларов. Я имею возможность жить стабильной, предсказуемой, интересной и осмысленной жизнью — в Америке это самое главное.

— И что, у вас в департаменте одни ангелы работают?

— Ну почему ангелы. Вот недавно уволили двоих. За вождение в пьяном виде. Потеряли все, вплоть до пенсии. Но их никому даже жалко не было. Это ж до какого состояния надо было напиться, чтобы даже коллегам не позвонить! Мы ведь всегда друг друга подвозим, если кто в выходной перебрал. В общем, сами виноваты.

Снова вызов: какой-то парень утверждает, что вот прямо сейчас возле его дома знакомая девица очень желает самоубиться. Девица действительно сидит на траве перед калиткой, плачет, бьется в истерике. Типичная история про суку-любовь — вот уже полгода как парень с ней расстался, а она его продолжает донимать: люблю, хочу, жить не могу. Грозные полицейские тут же превратились в плюшевых медвежат, сочувственно завздыхали и потихоньку-полегоньку спровадили девицу в ее серебристый «мерседес», а парню посоветовали обратиться в суд с требованием наложить на бывшую возлюбленную restraining order.

Как перевести это словосочетание на русский, не совсем понятно, в российской действительности такого понятия просто нет. Restraining order — это когда одного человека на определенный срок лишают права контактировать с другим. Он не должен подходить к нему ближе чем на 100 футов, он не имеет права звонить, писать письма, троллить его в соцсетях. Причем нарушение этой меры — серьезное уголовное преступление. Мера на самом деле очень эффективная. Виталий сначала даже не верит, что в России такого нет. Как же тогда разруливать тысячи мелких бытовых стычек? Ждать, когда конфликт дорастет до более серьезного преступления?

— Виталий, а почему на некоторых машинах написано «шериф», а на некоторых — просто «полиция»?

— Полиция — это городские, а мы — окружные.

— А чего они такие грустные?

— Не знаю, — смеется Виталий. — Может, потому что им начальника мэр назначает, а шериф — лицо выборное, его даже Обама уволить не может, его могут только люди переизбрать. Это, кстати, очень сильно чувствуется на практике. Бывает, задерживаем какого-нибудь пижона, а он начинает козырять: «Да я из администрации!» Тогда городские нам говорят: «Давайте-ка лучше вы его оформляйте, зачем нам проблемы?»

Дух и буква

Еще одно слово, которое не имеет в русском языке адекватного перевода, — record. Досье, репутация, криминальная биография — это все не то. Как человек на 80 процентов состоит из воды, так гражданин США — это прежде всего его record.

— Виталий, а чего ты не остановил вон того на «ниссане», он же явно нарушал скоростной режим? — Мы едем по шоссе, сопоставляя данные спидометра со скоростью соседних автомобилей.

— Он сам скорректировал свое поведение.

— И что?

— Слушай, моя задача — не нарушения коллекционировать, а порядок поддерживать. У меня нет плана по оштрафованным, зачем мне терроризировать население? Ну, отвлекся человек, с кем не бывает. Ты же видел — я пробил его по компьютеру, у человека чистый record, передо мной добропорядочный гражданин. Вот если бы у него уже было несколько таких нарушений, я бы его остановил по полной программе.

Record — это мера добропорядочности, главный инструмент контроля в американском обществе. Отношения между государством и человеком здесь напоминают контракт между банком и заемщиком. По факту рождения каждый получает безграничный кредит доверия. Человеку верят на слово, человека несильно наказывают, но дальше все зависит от того, как он этим кредитом распорядится. Если ты злостно косячишь, то твоя процентная ставка ответственности начинает очень резво расти, с тебя спрашивают уже строже, и в какой-то момент ты попадаешь в зону нулевой терпимости, а затем и в положение unforgiven. За одно и то же вождение в пьяном виде (здесь это уголовное преступление) можно в первый раз получить штраф в 1000 долларов и лишение прав на полгода с пересдачей, а в третий — десять лет лишения свободы. За одно и то же причинение телесных повреждений можно в первый раз огрести год условно, а в третий — пожизненное.

— Я приехал сюда, когда мне было одиннадцать лет, — рассказывает Владимир Котяков, протестантский капеллан, работающий в тюрьмах Калифорнии. — Пока родители обустраивались, попал в дурную компанию, кончилось все это тем, что в школе у меня нашли пистолет. В России все думают, что здесь у каждого в кармане кольт, но это не так. Получить право на ношение оружия очень сложно, а нелегальное ношение оружия — серьезное преступление. На родине я бы сразу пошел по малолетке года на три как минимум. В Америке мне дали испытательный срок. Я выводов не сделал. Следующим моим преступлением стала попытка угона машины и драка с применением ножниц. Отсидел в тюрьме два дня до суда — дали условно. Представь, что бы со мной было за все это у нас. А здесь система дает шанс, особенно молодым и безмозглым. Но если уж ты этим шансом не воспользовался — все, тебе конец. Слышал про систему трех страйков?

Действительно, устойчивая российская традиция — ломать жизнь за первое же мелкое преступление. Но теоретически ты можешь сходить в тюрьму десять раз, а потом вдруг получить озарение и стать добропорядочным гражданином. В США это невозможно ни при каких обстоятельствах. Американская система по-своему гуманна, только она гуманна поначалу и безжалостна в конце. В большинстве штатов с 90-х годов прошлого века практикуется так называемый закон трех ударов (three strikes law). Этот термин заимствован из бейсбола, где отбивающий, пропустивший три удара, выбывает из игры. Система мыслит так: мы даем человеку два шанса, наказываем его несильно, но если он не понял по-хорошему, то будет по-плохому — мы его просто вычеркиваем из списка живых, изолируем от общества.

Такая прогрессивная шкала законообложения в последнее время стала предметом ожесточенных споров среди политиков. Многие считают, что она толпами загоняет людей в тюрьмы и именно из-за нее США — первая в мире страна по количеству зэков на душу населения (вторая — Россия). Другие считают, что такая разнородная страна, как Соединенные Штаты, не выживет без жесткой полицейской логики, а бессистемная гуманность — дорога к катастрофе.

Так или иначе, закон трех ударов действительно привел к тому, что в той же Калифорнии тюрьмы переполнены вдвое по сравнению со своей «проектной мощностью». Ситуацию усугубляет тот факт, что уголовщиной в США считаются многие проступки, которые в большинстве других стран так не расцениваются. Например, перепродажа или даже дарение лекарств, купленных по рецепту. Или неявка по повестке в присяжные. Или то же вождение в пьяном виде, или нарушение restraining order.

Уголовным преступлением является угроза и так называемое battery, которое точнее всего перевести как «рукоприкладство», не обязательно с причинением вреда здоровью: схватить женщину за задницу — это тоже battery. Даже странно, что в США не являются преступлением клевета и оскорбление: здесь вообще можно обзывать как угодно кого угодно, даже полицейского. Но кто первый поднял руку — тот и преступник. Это, кстати, практически безотказная ловушка для наших соотечественников, для которых дать в морду в ответ на оскорбление — дело чести.

За испорченный record карает не только государство, но и общество, причем карает немилосердно. Человека, который заслуженно попал в тюрьму даже на небольшой срок, скорее всего, уже никогда не возьмут на приличную работу, а если она у него уже есть — выгонят. Государство хотя бы дает тебе шанс, общество же расправляется сразу, оно просто помещает тебя в другую страту без права на возвращение.

Америка так устроена, что чем больше нарушаешь правила, тем ниже ты опускаешься по социальной лестнице, а чем выше ты по ней поднимаешься, тем больше боишься накосячить. Record становится инструментом деления людей на классы: успешным и богатым становится не тот, у кого острее зубы, а тот, у кого крепче нервы и чище помыслы. Америка по-прежнему страна больших возможностей, но с каких-то пор появилась маленькая поправка: возможность каждому дается только одна. Это касается не только системы правосудия, но и, например, карьеры. Здесь почти невозможно выучиться на химика, а потом стать юристом. Жизнь человека похожа на поезд, который отправляется только один раз, и пересадок больше не будет.

Суд и дело

«В суде сегодня адвокат по имени Рэйчел (блондинка совершенно кукольной красоты) останавливает в коридоре прокурора:

— Слушай, у тебя рубашки не найдется, а то клиент в майке нехорошей, а сейчас суд…

— Не вопрос, пошли. У меня и галстук запасной есть.

Извините, я это еще раз скажу: глава офиса, сорок человек под началом, свою запасную рубашку обвиняемому одолжил.

Святой Мартин, ей-богу».

Это цитата из очень интересного ЖЖ-блога ikadell — о трудовых буднях американского частного адвоката русского происхождения. Его уже много лет ведет Дэль — очень умная, талантливая и энергичная девушка из Бостона. У нее своя практика, в основном связанная с иммиграционным правом, но немалую часть времени занимает уголовка. Дэль — общественный защитник. Согласно американской Конституции, каждый человек, которого государство обвиняет в совершении преступления, имеет право на бесплатного адвоката, если у него нет денег. Поэтому при судах всегда дежурят аккредитованные специальной государственной комиссией юристы, и сегодня как раз дежурство Дэль. Работа непростая, платят довольно мало.

— А почему ты не пошла в гражданское судопроизводство? Там же больше денег.

— Вот именно: потому что гражданские дела — это про деньги. Исход дела очень часто зависит лишь от того, у кого они быстрее кончатся. Там куда больше грязи, чем в уголовке, все злые, как черти, мне это не нравится.

Район, где находится суд, в который мы идем, в Бостоне считается неблагополучным. Здесь на улицах почти нет зелени, здесь живут в основном афроамериканцы и выходцы из Латинской Америки, и у здания суда здесь нет ни одной дорической колонны, оно больше похоже на советский бассейн. Впрочем, внутри все как в любом американском окружном суде: отделение для регистрации условно осужденных, офис прокуроров, комната присяжных, комната приставов и самое главное — судебные присутствия. В зависимости от стадии процесса — первое, второе и так далее.

То, что происходит в первом присутствии, больше похоже не на суд, а на пересдачу экзаменов двоечниками в среднекалиберном вузе. «Двоечники» сидят в зале суда, как в аудитории, — человек тридцать-сорок, перед ними загородка, длинный стол, слева адвокаты, справа прокуроры, посередине высокая кафедра, за которой сидит судья, а перед ним судебный клерк. Правосудие осуществляется на глазах у всех, а не по кабинетам. Судебный клерк зычным голосом вызывает каждого по имени, фамилии и номеру дела. «Двоечник» выходит на середину, переминается с ноги на ногу, выслушивает речь прокурора, говорит вместо него адвокат.

Ни здесь, ни в других присутствиях действие ни на грамм не похоже на киношные страсти. Адвокаты — тихие, в скромных костюмах, говорят коротко и без эмоций. Прокуроры — в основном девочки-секси в юбках чуть выше колена, в России точно такие же, только в мундирах. В прокуроры тут вообще идут, как правило, совсем молодые люди, только что окончившие юридическую школу. Зарплаты в прокуратуре небольшие — тысяч сорок-пятьдесят долларов в год. Дальше девушки, как правило, выходят замуж и идут в адвокаты, а мальчики делают карьеру, чтобы стать судьей или политиком. Прокуратура — одна из главных кузниц кадров американской политической элиты. Расследовал громкое дело, стал популярным — и вперед.

Судья Фрайсон — миниатюрная, скуластая, худенькая, как йог, черная женщина — производит впечатление Железного Феликса, особенно когда узнаёшь, что в прошлой жизни она служила в морской пехоте. Но решения принимает вполне гуманные. Вот, например, огромный афроамериканец с отвислой губой. Два года назад, будучи в Бостоне в гостях у матери, разбил чью-то машину, за что был осужден на условный срок и получил приказ выплатить возмещение и пройти курсы, где учат сдерживать агрессию. Но все это время отмечаться к дежурному офицеру не ходил, взносы не платил, на курсы так и не записался. Утверждает, что жил в другом штате и ждал, что тамошние офицеры ему сообщат, что делать. Офицер-надзиратель просит, чтобы его посадили в тюрьму. Дэль назначили его защищать.

— Вот смотри, — комментирует она в перерыве решение судьи. — Она вполне могла бы задержать его, как требовал офицер-надзиратель, до следующей даты, а там он получил бы свой год тюрьмы, но пострадавшему это денег не прибавило бы. Как я аргументировала защиту? Ваша честь, смотрите: человек с той поры других уголовных неприятностей не имел, пенсию получает и может потихонечку выплачивать жертве возмещение. Судья подумала и согласилась. А вот если уж он и теперь не заплатит или нарушит что-нибудь, его посадят на полном основании — она его прекрасно запомнила.

Вообще все, что происходит в первых двух присутствиях, где участники процесса пытаются решить дела, не доводя их до серьезной стадии, больше похоже не на место приложения суровой длани закона, а на родовой совет племени, где мудрые старейшины решают большие и маленькие вопросы. Причем старейшины проявляют нерешительность и все время советуются с окружающими. Благодаря приставам дисциплина в зале железная, церемониал выполняется неукоснительно, но «диктатурой закона» и не пахнет. Адвокаты вообще не упоминают какие-либо параграфы законодательства, а больше напирают на репутацию подзащитного и взывают к здравому смыслу. Большое значение имеют неюридические детали, например внешний вид и поведение подсудимого.

— Я своим клиентам всегда говорю: приходи в суд так, как приходишь в церковь, — говорит Дэль. — Так проще всего объяснить.

Впрочем, иногда нервы у «старейшин» все-таки сдают.

— Сэр, мне очень жаль, что вы принимаете меня за идиота, — ровно через полчаса слышу я в соседнем присутствии. — Не следует этого делать с человеком, который способен решить вашу судьбу. Неужели вы думаете, что я не помню, как две недели назад, стоя на том же самом месте, вы мне говорили совсем другое?

Примерно так выглядит бешенство в случае с судьей Пул. Это, наверное, самый спокойный и вежливый судья в мире. Он очень любит поговорить с человеком, выслушать его доводы, даже если по документам и так все ясно. Полная противоположность — судья Фияндакка. Он тоже спокоен, как удав, но действует стремительно и технично, его стиль работы больше похож на блицпартию гроссмейстера.

Почти в каждом присутствии висят портреты самых уважаемых предшественников. Особое внимание привлекает портрет черного дедушки с дредами.

— Это судья Рэдд, его недавно проводили на пенсию, очень уважаемый человек, — рассказывает Дэль. — У него был очень вспыльчивый характер, но добрая душа. Он мог наорать на подсудимого, а потом просто отпустить, если видел, что это имеет смысл: он ведь жил тут же, неподалеку, и знал всех. Хороший был судья, хотя в законах не очень-то разбирался.

— Это как?

— У нас ведь судья не обязан знать каждый выверт закона лучше всех в комнате. В каждом конкретном деле могут быть тонкости, на которые ему должны указать адвокат и прокурор. Процесс-то состязательный. Задача судьи — разобраться, как действует в этом случае закон, и разумно применить его.

Американская система правосудия простая и сложная одновременно. Считается, что она принадлежит к англосаксонской традиции, опирающейся на прецеденты, в отличие от европейской, которая опирается на кодифицированный закон, разработанный для всех случаев жизни. В США нет даже общего для всей страны Уголовного кодекса. Уголовные законы — это прерогатива штата, и до сих пор они так и не соединились в единое правовое пространство. Но даже эти законы штата лишь в общих чертах регламентируют, как наказывать человека за те или иные преступления. На деле все зависит от того, как сложится судебная практика.

В российских СМИ очень любят смешить аудиторию «фактами» о том, что, например, в том же Бостонском городском парке по закону нельзя гулять без ружья, чтобы не стать жертвой медведя. Здесь бы этих шуток не поняли. Если закон не действует по факту, в суде, зачем тратить время и силы на то, чтобы изменять его формально, — кому он мешает?

— Американское правосудие отличается от российского примерно так же, как дерево от дома, — в очередной раз пытается объяснить мне Дэль, и я, кажется, начинаю понимать. — Оно живое, оно все время растет. В нем какие-то ветви отмирают сами собой, засыхают и отваливаются, появляются новые побеги, и растение все время меняется. Континентальная система правосудия, к которой вроде как относится российская, тоже меняется, но это изменения структурные: сломали балкон — построили лоджию, снесли крышу — надстроили этаж. Механизм, а не организм. Главная разница — в том, что европейская система пытается идти от идеального закона, который преломляется в материи, как платоновский эйдос. В Америке же никто не строит идеальный закон на все случаи жизни, а идут от обратного: вводят систему частных правил. Главное — чтобы они были, работали и были понятны всем. В каком-то смысле ты прав, говоря, что вердикт у нас выносится как продукт общественного согласия. Знаешь, какое слово я слышу в суде чаще всего? Reasonable. Здравый смысл. Американская система правосудия — она про это.

Человек и закон

В Штатах я первый раз, поэтому имею право на глупость. С каждым днем меня все сильнее щекочет одно смешное подозрение: Америка — это страна, построенная пацанами. Наверное, единственная в мире. Они набежали сюда со всего мира. Они с тех пор сильно поумнели и заметно облагородились. Но повадки, интонации и ценности остались те же. Пацаны всегда жизнерадостны и наивны. Пацаны не любят тех, кто обманывает и интригует. Пацаны умеют быть жестокими и рациональными. Но главное — пацаны не любят, когда кто-то из них слишком возвышается, пусть даже заслуженно. Не для того они убегали от своей знати строить пацанское государство.

Вечером стоим с Сергеем и Ларисой Петровыми на крыше старинного дома, в котором они живут, смотрим на серо-розовый бостонский закат. Сергей — физик, Лариса — врач, но оба в этом году побывали в присяжных заседателях. Коллегия, в которой участвовал Сергей, человека осудила. Коллегия, в которой участвовала Лариса, оправдала. При этом Лариса не уверена, что ее оправданный действительно не совершал преступления. Но уверена, что поступила правильно. Для американского правосудия в этом нет противоречия.

— История такая: два человека в разводе, дочь — у матери, отца она к ней не подпускает. — Сергею так нравится этот случай, что он начинает рассказывать вместо Ларисы. — Парень, похоже, действительно тот еще фрукт, любит выпить, но, что называется, believable. Подруга тоже не подарок: нервная стервозная женщина. И вот он ей звонит и говорит: «Все, ты меня достала, я хочу видеть ребенка, еду сейчас к вам, и попробуй меня не пусти». Тетка звонит своему знакомому в полицию: «Сделай что-нибудь!» Тот отправляет на место патруль, парень как раз припарковался на частной стоянке и пока еще сидит в машине. Полицейские обыскивают автомобиль, находят там открытую бутылку пива, что уже само по себе преступление. Проверяют водителя на алкоголь и обнаруживают, что он выпимши, но чуть-чуть выше нормы.

— Адвокат попалась грамотная, она нарыла сведения о том, что аппарат, которым его проверяли, вовремя не был откалиброван, поэтому верить ему нельзя, — продолжает Лариса. — Встал вопрос о том, была ли машина заведена, когда ее обнаружили полицейские, или нет. Это важно. Они уверяют, что в ней горел свет, значит, зажигание было включено. Охранник на стоянке утверждает, что света не видел. В итоге присяжные парня оправдали. Но даже не из-за света в салоне и не из-за калибровки. А знаете почему?

— Почему?

— Присяжных страшно возмутило то, что тетка позвонила не в «911», а своему бойфренду. Говоря по-нашему, применила «позвоночное право». И я была со всеми единодушна. Был ли этот парень пьяным? Может, и был. Но вы, господа полицейские, смешали личное с профессиональным, вы плохо сработали, и для нас это важнее. В следующий раз так не делайте.

— Понимаешь, в американской системе правосудия есть еще одно ключевое слово, которое никто не произносит, но оно у всех в головах.

— Какое?

— Баланс. Равновесие. Здесь очень не любят перекосов в чью-либо сторону, даже если эта сторона права. У американцев в головах сидит этот инстинкт — что ни у кого не должно быть полноты власти, даже если эта полнота законна и заслуженна. Здесь все чтут Конституцию, потому что она защищает человека от государства. Но законы — это объект постоянного переосмысления в соответствии с доводами здравого смысла. Причем происходит это не в коридорах власти, а в судах. Каждый день.

— Это что ж получается — Америка живет по понятиям?

— В каком-то смысле да. В том смысле, что понятия — это от слова «понятно».

Профессиональные соображения

Это соображение в порядке исключения обращено не к репортерам, а к их родным и близким.

Чуткость, понимание, сочувствие — это расходные материалы, которые репортеру приходится регулярно тратить. Очень часто этих качеств не хватает для дома, для семьи. Кроме того, постоянный информационный поток вымывает из мозгов самую святую информацию — день рождения жены, сына, тещи. А привычка к экстремальным проявлениям действительности притупляет восприятие мелких бытовых трагедий. Это становится причиной постоянных конфликтов и даже разводов. Я лично знаю несколько таких несчастных случаев, и мне очень жаль моих знакомых, которые в них пострадали. У самого постоянные проблемы по этому поводу. В связи с этим умоляю репортерских родственников: будьте снисходительны. Если ваш муж, сын, внук, а особенно жена — репортер, вам дико не повезло. Но не надо бросаться на нас, когда мы приходим домой, ложимся на диван и тупо смотрим в потолок или телевизор. Или никуда не смотрим, а слушаем с закрытыми глазами любимый диск. Или не успеваем в первой половине дня поздравить с днем свадьбы бабушку и дедушку. Или не открываем дверь в комнату, когда в нее ломится ребенок, а у нас дедлайн и мы ваяем репортаж. Или в голове не хватает оперативной памяти спланировать выходной. Один мой знакомый журналист каждый раз, вернувшись из командировки, смотрит фильм Тарантино «От заката до рассвета», а жена бесится. Да, у него невроз, у каждого репортера есть свой невроз — это нормально, не надо с этим бороться, иначе он лишь обострится. Более того, моя практика показывает, что репортеры изменяют женам намного реже, чем бухгалтеры. У них и без прелюбодеяния есть много такого, что их торкает. Зачем им прелюбодеяние? Единственное, что нужно репортерам от родственников, — это покой. В общем, при умелом обращении, мы — идеальные подкаблучники.

* * *

Если вы используете в репортаже матерное слово, то используйте его только один раз.

Повторный ненорматив, как правило, и сам не звучит, и своего предшественника дезавуирует.

* * *

Есть такая полезная штука, называется «беременная пауза».

Это когда ты говоришь с человеком, и он уже вроде сказал все что хотел, а тебе нужно больше. И тогда ты включаешь «беременную паузу». То есть делаешь вид, что ты продолжаешь его активно слушать, тянешь инерцию восприятия, а чтобы «беременная пауза» не стала неловкой, киваешь, говоришь «угу» или еще что-нибудь в таком роде. Если человек специально не обучен искусству общения с прессой, то в такой ситуации у него не хватит духу сказать: «Я закончил» — и свернуть разговор. Обычно достаточно нескольких секунд такого мучительного молчания, чтобы собеседник почувствовал себя неловко и начал говорить что-нибудь такое, чего не хотел говорить, — просто чтобы поддержать разговор. Пользуйтесь.

* * *

Не надо со стопроцентной серьезностью относиться к указаниям редактора.

Конечно, их надо слушать и слагать в сердце своем, но доставать оттуда лишь по мере необходимости. Догматическое отношение к понятию «редакционное задание», как правило, ослепляет репортера. Очень часто реальность на месте не хочет соответствовать параметрам задуманной темы, и это нормально. Если СМИ, в котором вы работаете, не совсем мертвое, а начальник у вас не полный идиот, он никогда не скажет: «Ты должен привезти из командировки то-то и то-то и сделать это так-то и так-то». Единственное, чего по-настоящему хочет ваш редактор, — это чтобы вы привезли интересный репортаж, отвечающий формату издания. Все остальное — простится.

* * *

Читатель вам не мама, не жена и даже не любовница. Он не обязан читать то, что вы написали. Все вопли типа: «Почему ты решил, что мой репортаж плохой, — ты же не дочитал его до конца!?» — это вопли непрофессионала. Хороший репортаж — прочитанный репортаж.

Даже если читатель что-то прочитал, но не запомнил — и тут виноват автор. «Это же есть в тексте!» — тоже вопль непрофессионала. Если в тексте что-то есть, а читатель этого не заметил, не запомнил — значит, это написано так, что это не написано вовсе.

* * *

«— Для вас что важнее — люди или события?

— Люди. Мне вообще кажется, что настоящая журналистика — это когда одни люди рассказывают другим о том, как живут третьи. И больше ничего».

Прочитал сегодня в интервью с очень хорошим фотографом Сергеем Максимишиным, на мастер-класс которого стоит сходить, даже если вы никогда не фотографировали и не собираетесь этого делать.

* * *

Это очень непростое соображение, но очень важное.

Репортер не должен ни при каких обстоятельствах злиться и негодовать.

Более того, репортер должен исходить из презумпции добропорядочности этого мира.

Я бы даже сказал так: репортер, если он хочет докопаться до сути события или явления, которое наблюдает, должен искренне верить, что злонамеренных людей на свете просто не бывает.

Потому что это чистая правда. Покажите мне хоть одно человеческое существо, которое думает: «А пойду-ка я сейчас совершу какой-нибудь мерзкий поступок. И получу от этого несказанное удовольствие».

Каждый здоровый человек, совершая подвиг или чудовищное преступление, всегда думает, что доля добра в его действиях больше, чем доля зла. Иначе он бы просто сошел с ума или удавился.

И чтобы понять мотив действий героя, надо смириться с этим фактом. Спросить себя: «Какое хорошее дело намеревался сделать этот замечательный человек, когда убивал старушку или заэксплуатировал шахту до метанового взрыва?» Как только репортер начинает задавать себе подобные вопросы, у него открывается третий глаз и он видит то, чего раньше не замечал.

В общем, любовь к людям — такой же профессиональный навык репортера, как любопытство или общительность. Если вы ненавидите людей, лучше выбирайте другие профессии.

* * *

В мире бесконечное множество хороших людей, и это потрясающе красиво. Как закат или звездное небо в горах.

Когда я был маленький и бестолковый, я судил о людях по их словам. Потом я стал чуть умнее и понял, что судить о людях нужно не по словам, а по поступкам. Наконец, я запутался окончательно. Я понял, что по поступкам людей судить тоже нельзя. Одни и те же люди совершают очень хорошие и очень плохие поступки — я это знаю не только по другим, но и по себе. Но что же тогда получается? Что плохих людей не существует вовсе?! Боже мой, какой ужас!

Мы привыкли смотреть на хороших людей как на соратников в борьбе с людьми плохими. Это очень мешает воспринимать их адекватно — как нечто ценное само по себе, как главное сокровище этого мира, как изделия, в которые вложен огромный труд. Если вам удастся хотя бы на несколько секунд поймать в своем сердце это чувство, вы, как тот Буратино, откроете забытую дверцу за нарисованным очагом и попадете в мир, где есть как минимум еще одно измерение. Узнаете страшную тайну. Огромный такой секрет.

8

2009 год, октябрь

АРХИПЕЛАГ НИКАК

Почему мы можем потерять Шпицберген, так и не поняв, что он у нас есть

Если лететь сюда летом, то можно видеть, как уже закатившееся солнце вдруг сходит с ума и снова встает над горизонтом. Ощущение потусторонности сразу становится доминирующим. На этой норвежской земле, которая имеет особый международный статус, находятся три наших поселка: Баренцбург (живой), Пирамида (замороженный) и Грумант (мертвый). Но в России об этом знают только специалисты. Мы здесь как бы есть, и в то же время нас здесь как бы нет. Разве такое бывает? На земле, где грибы растут выше деревьев, бывает все.

Get away! Get away!

— Убирай быстро свою хламуду! Ты чего, не видишь? — Указательный палец Юры Лукьянова решительно дефлорирует низкое норвежское небо. — «Беликов» идет!

Юра — начальник законсервированного поселка Пирамида. Крепкий, непьющий и по-черномырдински афористичный. «Беликов» — это последний кораблик под российским флагом, который еще бегает в шпицбергенских фьордах. А «хламуда» — туристический теплоходик Polargirl (русская версия — «Полярная девка»), который занял весь причал. Только что Юрий Михайлович объяснил капитану непослушной «Девки», что он очень неправ. В ответ норвежец, оскорбив Лукьянова красноречивым молчанием, немного подвинулся, уступив место маленькому «Беликову».

Породистое название «Пирамида» бывший шахтерский поселок получил благодаря одноименной соседней горе, вершина которой выглядит так, будто чья-то гигантская рука вырвала из египетской пустыни наследие Хеопса и установила его здесь, на 78-й параллели очень северной широты. В Пирамиде находится самый северный в мире памятник Ленину, самый северный в мире пустой плавательный бассейн и самая северная в мире надпись: «Ющенко — пидор. Бедный народ!» Когда-то здесь жило более тысячи шахтеров. Потом уголь кончился, и город долгое время стоял абсолютно пустой. Два года назад ФГУП «Государственный трест “Арктикуголь”», который представляет интересы России на Шпицбергене, решил сделать здесь музей под открытым небом. Теперь в Пирамиде живут двадцать человек летом и двое зимой. Большинство местных «россиян» — с украинскими паспортами.

Иностранцев встречает гид Вадим Прудников, молодой парень светлой души и романтической натуры. Он экипирован яркой спецодеждой а-ля МЧС, на плече — карабин «Лось».

— Наша работа — не только разговоры разговаривать, но еще и туристов от животных охранять. Дело в том, что Пирамида стоит прямо на медвежьей тропе, — пугает меня Вадим. — Но летом их тут почти нет: уходят на северо-восточную землю, а зимой — как грязи. По норвежским законам стрелять в медведя можно не дальше чем с 50 метров, то есть только в случае реальной опасности. И только в сердце. А знаешь, почему не в голову? Потому что отскакивает.

Вадим уже второй год приезжает сюда из Башкирии на летний сезон. На родине он окончил Уфимский государственный авиационный технический университет, поступил в аспирантуру, но все никак не мог написать диссертацию — то одно мешало, то другое.

— Тогда я стал думать: куда бы забуриться, чтоб никто не отвлекал? И услышал от приятеля про Шпицберген. Я еще не знал, что север засасывает, как болото, и поехал. Вот так и влип.

Для норвежских туроператоров Пирамида вот уже второй год — самый важный турпродукт на архипелаге. На то есть две причины: одна понятная, другая мистическая. Причина мистическая заключается в том, что здесь как-то невероятно хорошо. Тут почти невозможно устать или впасть в депрессию. Это замечено давно и всеми. То ли пирамидальная структура горы старается, то ли остужает нервы ледник Норденшельда, самый крупный на Шпицбергене, то ли поля геомагнитные колосятся, но факт остается фактом: Пирамида — это гигантская комната психологической разгрузки. В первый же день возникает ощущение, будто какой-то невидимый доктор чистой тряпочкой протирает от ржавчины всю твою нервную систему. Если вы только что с треском развелись или чуть было кого-нибудь не убили — вам сюда.

Вторая причина популярности Пирамиды банальна: это большой музей. Туроператоры позиционируют его как «Город призраков», причем призраки — это мы с вами. С 1956 года здесь жили советские люди, потом россияне, но в 1998-м они вдруг ушли, точнее, убежали — будто от Чернобыля. Бросили все: здания, оборудование, вещи, мебель, книги в библиотеке, экспонаты в музее, игрушки в детском саду, истории болезней в поликлинике, лыжи в спорткомплексе, саксофоны в ДК. Успели только повесить замки на все здания и поставить памятник — наполненную доверху углем шахтерскую вагонетку с надписью: «31 марта 1998 года выдана эта последняя тонна угля рудника Пирамида».

Здесь еще не было ни одной тургруппы, в которой кто-нибудь не уронил бы по этому поводу скупую европейскую слезу. Как правило, глаза на мокром месте у немок. Иногда — у американок. Не то чтобы им было сильно жалко людей, которые здесь жили, просто уж больно все это вместе давит на женскую психику: засохшие комнатные растения в холлах, расстроенный рояль, катушки с недосмотренными фильмами, детские весы, разбитый глобус, фотографии. Или вот эти чайки, которые из подветренной стены жилого корпуса сотворили птичий базар. Вонь жуткая и парализующий крик: «Get away! Get away!»

— Зато чехи, поляки, прибалты ходят довольные, как будто им тысячу крон подарили, — говорит Вадим. — Они сюда приезжают побрезговать — не все, конечно, но многие. Очень забавно смотреть на французов и итальянцев. Они тоже улыбаются, но это такой щенячий восторг — наверное, так же они вели бы себя на развалинах Парфенона. Русские? Нет, из русских туристов вы первые.

Вон та пятиэтажка называлась «Париж», потому что там жили женщины, а вон та, красиво облицованная деревом, — «Лондон»: там жили мужчины. А дом напротив, который по самую крышу загадили чайки, назывался «Дурдом», потому что там обитали семейные.

В группе обнаруживается дотошный голландец, который все время задает вопросы. «А что это за железный тюльпан на газоне?» — «Это памятник первому советскому тюльпану, выросшему в Пирамиде». — «А вот это здание с треугольной крышей?» — «Это столовая. Она работала круглосуточно». — «А почему на “Лондоне” такая огромная потертость, как будто его летающая тарелка поцарапала?» Вадим застывает в раздумье. Он раньше этой царапины не замечал. Действительно, похоже на след от гигантской летающей тарелки.

Неподалеку появляется коллега Вадима — Володя Шорохов. Он останавливается возле какой-то палки, вызывающе торчащей из земли, достает из кармана нечто и начинает танцевать вокруг палки какой-то шаманский танец. Володя медленно кружится, он то поднимает руку, в которой держит нечто, то опускает, то подкидывает это нечто в воздух и ловит. Вадиму приходится объяснить туристам, что этот человек просто пытается поймать лучик сотовой компании «Теленор», который, отражаясь от окрестных гор, иногда долетает в Пирамиду из норвежского Лонгиербюена. Там, где торчит палка, — единственное во всем поселке место, где сигнал время от времени возникает. Если долго так танцевать, можно поймать эсэмэску или даже дозвониться на родину. Телевидения, радио, интернета здесь тоже нет. Но, как ни странно, такой информационный аутизм даже возбуждает тех, кто приезжает сюда с проживанием. Оторваться от медиа в современном мире — это уже особое удовольствие, за которое скоро можно будет брать отдельную плату.

— Вы, наверное, заметили, что в поселке повсюду растет зеленая трава, — продолжает дергать иностранцев за нервы Прудников. — Такого нет больше нигде на Шпицбергене. Дело в том, что советские власти завезли сюда целую баржу чернозема. А значит… — на лице Вадима сентиментальность вдруг сменяется хитрым прищуром, — мы с вами сейчас стоим на русской земле.

Туристы отдают должное тонкому политическому юмору гида. Не самые красивые в мире норвежские, немецкие и голландские лица озаряются искренними улыбками.

— Вообще-то, когда здесь жили люди, по этим газонам никому ходить не разрешалось. — Туристы виновато смотрят себе под ноги, а Вадим добивает слабонервных: — Исключение делалось лишь для детей и птиц. Так что сейчас каждый из вас должен для себя решить, кто он: ребенок или птица.

«Когда-то мы жили в раю»

На географической карте Шпицберген очень похож на Северную Америку, которую раздолбали молотком на мелкие кусочки. «Архипелаг тысячи островов» долгое время считался ничьим. Его политический статус был закреплен лишь в 1920 году, когда ведущие страны мира подписали в Париже «Шпицбергенский трактат». Согласно этому документу, архипелаг становился составной частью Норвегии, но наделялся особым статусом. Любое государство-подписант получало право заниматься здесь хозяйственной деятельностью, и норвежские власти взяли на себя обязательство не чинить этому препятствий. Основные положения договора действуют до сих пор. Шпицберген — демилитаризованная и безвизовая зона, сюда может прилететь абсолютно любой житель планеты и заняться бизнесом, рассчитывая на равноправие с гражданами Норвегии. Но практика показывает, что эти вольности касаются лишь малого предпринимательства. Все попытки иностранцев прийти на Шпицберген с крупным проектом наталкиваются на режим неблагоприятствования.

В сущности, в полной мере возможностями договора 1920 года удалось воспользоваться только Советскому Союзу. В 30-е годы прошлого века он начал строить здесь полярную империю под названием «Арктикуголь». Накануне перестройки на каждого норвежца на Шпицбергене приходилось шестеро русских. Теперь соотношение обратное: население Лонгиербюена уже перевалило за две тысячи, а во всем Баренцбурге вместе с Пирамидой — 380 человек. В общей сложности в собственности у «Арктикугля» на архипелаге 50 земельных участков и еще 25 — на правах аренды, но большинство из них лежат мертвым грузом. Не оспаривая наше право на них, норвежская сторона нагородила на этих территориях национальных парков и заповедников, в которых любая экономическая деятельность запрещена.

Вялотекущее противостояние наблюдается и на историческом фронте. Официальное норвежское название Шпицбергена — Свальбард («холодный берег»). Таким образом, власти этой страны легализуют сомнительную версию о том, что первыми на этой земле оказались именно их предки. В качестве доказательства они приводят исландские саги, герои которых высадились на некоем «холодном берегу», и это событие датируется 1194 годом.

Но за пределами Норвегии эта версия особого научного веса не имеет: большинство ученых сходятся во мнении, что «свальбард» — это северное побережье Гренландии. Во всяком случае, никаких археологических подтверждений герои исландских саг на Шпицбергене не оставили. Зато тут изрядно наследили русские поморы. Российские археологи обнаружили достаточно доказательств того, что наши предки хозяйничали на Груманте (так они называли эти острова) еще в середине XVI века. Норвежцы не отрицают, что поморы на Шпицберген ходили как к себе домой, но только утверждают, что это было на два века позже. По их мнению, хитрые и дальновидные русские могли завозить на Грумант старые срубы, утварь и прочий неликвид двухвековой давности — дабы облегчить решение научно-геополитических задач будущим советским ученым.

Пока же русская и норвежская наука выясняют, чьи предки круче, среди историков за основу принята европейская версия открытия Шпицбергена. Собственно, само это слово («остроконечные вершины») вырвалось из уст голландского мореплавателя Виллема Баренца, который первым нанес на карту контуры этой земли в 1596 году. После этого здесь почти два века беспредельничали зверобои, затем началась угольная лихорадка, перешедшая в длительный период сырьевого монополизма двух компаний: советского «Арктикугля» и норвежской «Стуре Ношке». Разница между ними в том, что норвежская угледобыча высокотехнологична и рентабельна, а наш уголь окупался только в условиях сталиномики. Последние полвека Россия шахтёрит здесь исключительно по политическим соображениям.

— В хрущевские и брежневские времена советский Шпицберген играл роль парадной витрины социализма. — Гид Вадим Прудников продолжает экскурсию уже для меня одного. — Это было одно из немногих мест на планете, где советские люди жили не за железным занавесом. Сюда приезжали туристы со всего мира, и они должны были видеть счастливых советских людей. Поэтому для Баренцбурга и Пирамиды не жалели ничего: здесь был реальный социализм даже не скандинавского, а сказочного типа. Местные норвежцы нам завидовали. Это сейчас у них все в шоколаде, а еще двадцать-тридцать лет назад Лонгиербюен был печальным зрелищем. Когда я готовил экскурсию, я много раз слышал от наших старожилов одну и ту же фразу: «Когда-то мы жили в раю».

Эти же слова повторяет мне семейство, пришедшее сюда на «Беликове»: мама, дочь и зять. Они сидят на пирсе, смотрят на ледник Норденшельда, слушают рокот вертолета где-то над облаками и методично хлещут водку.

— А теперь вы где живете — в аду?

— Ад здесь был, но он уже кончился. Сейчас — ни то ни се. Наверное, тоже ад, только остывший.

Неживое место

Звук нашего Ми-8 перепутать с норвежской «Суперпумой» трудно. За местное небо между Россией и Норвегией тоже идет вялотекущая война. В Парижском договоре про небеса ничего не написано, и эта недосказанность умело трактуется местными властями в свою пользу. Причем не столько из политических, сколько из экономических соображений: там, где «Суперпума» делает три рейса, Ми-8 достаточно одного. Такой конкурент норвежцам не нужен, поэтому все полеты, не обусловленные «нуждами угледобычи», приходится выпрашивать.

За штурвалом — командир авиаподразделения Николай Киреев. Он только что «в порядке исключения» забрал с северо-восточной земли наших геологов и везет их в Баренцбург. Киреев — абсолютно непьющий, удивительно спокойный и очень приятный человек. В нем есть питерская интеллигентность и особая северная порядочность. Его предки из поморов — может, поэтому он до сих пор считает это место раем. Точнее, «его северным филиалом».

— Я долгое время летал над Антарктидой, но это совсем не то, — говорит Николай. — На той земле крупными буквами написано: «Здесь жить нельзя!» А Шпицберген — это сказка. Он не бывает некрасив. Над ним летишь — как будто кино смотришь: в каждом фьорде свой климат, своя красота. На юге, где Гольфстрим, одна природа, на севере, где вечные льды, — другая. В апреле это просто сахарная страна: все искрится, переливается. В августе горы похожи на Таджикистан, а полярной ночью — полная темнота и покой такой, что чувствуешь себя не летчиком, а космонавтом.

Раньше у «Арктикугля» на Шпицбергене работали пять вертолетов, и летали они в уведомительном порядке, не спрашивая разрешения. Теперь остался всего один экипаж, и тот собирали по всей стране — Мурманск, Питер, Краснодар. Летать в условиях Крайнего Севера — особое искусство, которое накапливается годами. Попытки обмануть природу слишком дорого стоят: в прошлом году, когда Николай ушел в отпуск, за штурвал посадили человека, не имеющего северного налета. Результат: в первый же день при посадке вертолет с пассажирами попал в снежный вихрь — три трупа, один пожизненный инвалид, десятки переломов.

Киреев — один из немногих фанатов Баренцбурга. В отличие от Пирамиды, шахтеры этот поселок никогда не любили. Они наградили его неприятным, как удар, прозвищем «Бур». На первый взгляд тут все более-менее прилично: крепкие пятиэтажки, большой спорткомплекс с бассейном, наполненным морской водой, огромная столовая, за которой давно закрепилась кличка «Хилтон», православная часовня в память погибших в авиакатастрофе в 1996 году, школа, детский сад, стадион. На улице (она тут одна) чисто, радуют глаз новые скамеечки. И тем не менее из Баренцбурга с первых минут хочется бежать. До Пирамиды отсюда 120 километров, до Лонгиера — 55, а ощущение, будто Бур — это отдельная планета с какими-то особыми, нечеловеческими свойствами. Здесь очень быстро устаешь, здесь все время хочется уснуть или напиться, здесь постоянно плохое настроение, и не только у тебя. «Неживое место» — так говорят почти все, кто здесь был.

И это только первое ощущение. Как только узнаешь подробности местного существования, уснуть или напиться хочется еще сильнее.

«Развалинами Кремля удовлетворен»

Ад здесь был в 2003–2004 годах, когда Буром правил тогдашний гендиректор «Арктикугля» Юрий Цивка. Те времена даже генконсул Александр Антипов вспоминает с содроганием.

— Ситуация была просто катастрофическая, причем произошло это не по объективным причинам, а в результате бездарного управления, — качает головой дипломат. — Людей было просто жалко. В столовой утром перловка, днем перловка, вечером перловка. Продукты с материка доставлялись такие, что их можно было только выкинуть. Зарплаты нищенские, контингент соответствующий.

Здание консульства — островок благополучия. Здесь царят спокойствие и мидовский шик. На первом этаже стоит чучело белого медведя, рядом висит российский двуглавый орел. Норвежский медведь скалит зубы на нашу птичку, но она его не боится: орел в курсе, что зубы у медведя пенопластовые — настоящие ему давно выбили шахтеры, скучающие в очереди на прием.

— В Буре в те времена был просто бомжатник, — подтверждает слова консула начальник Пирамиды Юрий Лукьянов, который в те годы тоже здесь намучился. — Выживали, как на помойке. Есть было нечего, люди всех оленей в округе перебили — начальство на это глаза закрывало. Одному нашему не повезло: ему попался олень с датчиком. Тут же прилетели норги, арестовали, потом выписали такой штраф, что человеку пришлось год на него работать. А Цивка являлся из Москвы раз в полгода, и трезвым я его ни разу не видел.

Будучи у руля, гендиректор «Арктикугля» оправдывался «трудными временами», но слишком уж единогласно настроено против него общественное мнение и в Буре, и в Пирамиде, и даже в Лонгиере. Разногласия наблюдаются только по одному вопросу: одни считают, что Цивку надо было сажать, другие — что уволили, и слава богу!

— Три года назад в тресте назначили нового директора — Александра Веселова, и ситуация стала понемногу выправляться, — продолжает генконсул Антипов. — Питание стало человеческим, диких кошек, которые тут табунами бегали, наконец-то извели, наши чартеры стали летать не два раза в год, а шесть. Но проблем еще много. Например, медицина по-прежнему отвратительная. Здание больницы огромное, а врачей всего двое — хирург и стоматолог. Ни терапевта, ни педиатра, ни гинеколога. Аппаратура дохлая, лекарств нет. Если нашему человеку нужна серьезная медицинская помощь, норвежцы его эвакуируют на Большую землю, в Тромсе — бесплатно. Это у них считается как спасательная операция, но в самой больнице уже приходится за все платить.

Еще одно наследство от Цивки, которое в буквальном смысле слова будут еще долго расхлебывать, — это водка. Точнее, то, что продается в местном магазине в литровых бутылках под брендами Troika или Gregor. Это дальние родственники легендарного спирта Royal, редкостная гадость темного происхождения, которую Цивка в свое время выменял у голландцев на уголь в таком количестве, что, по словам продавцов, хватит еще их детям и внукам. Шахтеры стонут, но пьют, потому что выбора нет.

Вообще система местной торговли устроена в лучших традициях дикого монополизма. Каждому работнику «Арктикугля» по приезде в Баренцбург выдается фирменная карточка, которой он может расплачиваться в столовой и двух местных магазинах. Цены в них выше, чем в Москве, но все же остаются в разумных пределах, однако выбор ограничен и качество продуктов оставляет желать лучшего. К примеру, пиво российского производства стоит здесь 60–70 рублей и просрочено на год. Причем свежее уже давно завезли, но, пока старые запасы не реализуют, оно в продажу не поступит, а когда поступит — тоже уже будет просроченным. Так было всегда, и люди воспринимают это как должное.

Вместе с тем есть и так называемая «Валютка» — это бар-магазин, где выбор шире, но цены в два раза выше. Там пиво свежее, но по 30 крон (150 рублей), а скромный обед без спиртного обойдется в 500–600 рублей. Продажа паленой водки в карточных магазинах строго лимитирована: 1 литр в месяц на человека. Если не хватило, дорога снова ведет в «Валютку», где ту же Troika покупают уже не по 300 рублей за литр, а по 600. Ближайший конкурент — настоящая кристалловская «Праздничная» — обойдется в 1000 рублей за пол-литра. Раньше гнали самогон, но потом сахар тоже стали продавать по карточкам.

— Всех ненавижу! — откровенничает со мной огромный пьяный шахтер из Луганска. Я напрягаюсь, потому что уже знаю: славянский союз здесь крепок лишь до первой рюмки, пьяные драки между «хохлами» и «кацапами» происходят регулярно. — И Ющенко нашего ненавижу, и Путина вашего ненавижу! Вот увидишь, когда-нибудь от Москвы останутся одни руины. А я тогда приду на Красную площадь и напишу на стене: «Развалинами Кремля удовле… удовлетворен».

— А Путина-то за что?

— Потому что платит мало. Гроши. Я в советское время за год на машину тут зарабатывал. Деньги вообще не на что здесь тратить было — все бесплатно. А теперь у меня только на еду 12 тысяч уходит.

Через минуту разговора выясняется, что гроши — это 70 тысяч рублей в месяц. В родном Луганске максимум, что светит большому пьяному шахтеру, — это тысяч 20–25. Но люди в Буре все равно злы и недовольны. Все-таки с магнитными полями здесь явно что-то не то.

Уголь падения

Знаете, какое самое доходное учреждение в Баренцбурге? Нет, вовсе не шахта, а музей «Помор». Сюда каждый день приходят группы иностранцев, и каждый оставляет по 20 крон. А шахта не просто убыточна, а сверхубыточна. В 2005 году аудиторы Счетной палаты подготовили доклад, согласно которому за отчетный период из 625 миллионов рублей, выделенных государством «Арктикуглю», 48 процентов он потратил на покрытие убытков. Сегодня можно быть уверенным, что обе цифры сильно выросли, поскольку шахта вот уже год как вообще не дает угля.

— 17 апреля прошлого года у нас в ней произошло возгорание, погибли два человека, — вздыхает главный инженер Алексей Бондарев. — Потушить огонь оперативно не удалось: пожар был лучше нас — пришлось затапливать всю лаву. Мы закачали туда 250 тысяч тонн воды и вот уже целый год откачиваем, осталось 30 тысяч тонн. Но вода эта морская, она разъела все оборудование, и теперь мы его полностью восстанавливаем. Ориентировочный срок пуска — май будущего года.

На следующий день начальник горно-спасательного взвода (ГСВ) Альберт Шарапов в разговоре со мной нечаянно ответит на вопрос, почему «пожар был лучше нас»:

— Оказалась уязвима противопожарная система шахты, — заерзал на стуле Альберт Данилович.

— Что значит «уязвима»?

— Накануне было решено демонтировать из нее несколько труб и перекинуть на другой участок, где они были нужнее. Кто ж знал, что рванет именно в этот момент?! Пока мы возвращали трубы, прошло четыре часа, и время было упущено.

На начальнике ГСВ и его семнадцати совместителях вся безопасность в Баренцбурге: и порядок на улице, и порядок в шахте, и функции «скорой помощи», и незваные медведи. Альберт демонстрирует нам спасательное снаряжение, которое «всегда наготове». Но тут же выясняется, что один комплект не работает, а другой — новой разработки: Шарапов очень долго с ним возится и наконец худо-бедно справляется. Вопрос, кто окажется лучше — люди или очередной пожар, мы не задаем: ответ слишком очевиден.

С главным инженером Бондаревым спускаемся в шахту. Тоннель покрыт тонким белым слоем инертной пыли, похожей на иней. Под потолком висят балки, на которых та же самая пыль.

— В случае взрыва они опрокидываются, и пыль частично гасит взрывную волну, — объясняет Алексей. — Шахта непростая, тут в наличии весь букет опасностей: и метан, и подвижки кровли, и все что хочешь.

Очень скоро мы окончательно убедимся, что главный враг баренцбургской шахты — это не метан и подвижки, а человек.

— У норгов угледобыча рентабельна, а у вас нет. Почему?

— Тут есть две причины: объективная и не очень, — честно отвечает Бондарев. — Первая состоит в том, что в их шахтах уголь залегает более удобно, ширина пласта в два-три раза больше, зольность угля ниже. А вторая — в том, что у них на порядок круче техническое оснащение. Там шахтер сидит за пультом шахтерского комбайна и как будто в плейстейшен играет. Ну и зарплата у него — 200–300 тысяч рублей на наши деньги.

Результат: норвежцы добывают в год 3 миллиона тонн, мы — 120 тысяч. Из них треть сжигается на здешней ТЭЦ, остальное продают в Испанию и Португалию. Но даже генконсул в разговоре со мной проговорился, что такое положение «Арктикуголь», по всей видимости, вполне устраивает. Чем дольше Россия будет ковыряться в породе, тем дольше ей не надо будет думать о том, как развивать свое присутствие на Шпицбергене по-настоящему.

Мы уже полчаса стоим на пассажирской площадке, ждем, когда снизу приедет шахтовый электровоз с людьми, а его все нет и нет. Снизу докладывают, что сломался движок, всерьез и надолго. Значит, шахтерам придется подниматься самим — а это два километра под уклон. Алексей дает команду временно перебросить сюда двигатель с грузового подъемника. Я вспоминаю историю с переброской труб. На обратном пути мы встречаем главного механика — худощавого дядьку лет шестидесяти с пронзительными советскими глазами.

— Идешь чинить мотор? — спрашивает его Алексей.

— Иду чинить мозги! — сквозь зубы отвечает механик.

«Этот монстр должен быть разрушен»

Если в Лонгиербюене вы вдруг среди ночи просыпаетесь от того, что дом трясет, не торопитесь спасаться от землетрясения. Скорее всего, это стиральная машинка в хозблоке перешла на режим отжима. Лонгиер — очень приятный городок, но, в отличие от кирпично-бетонного Баренцбурга, он весь построен как будто не для людей, а для бабочек: доска, фанера, пластик, идеальная чистота, ничего лишнего. Коренные здесь только зубы, умирать все возвращаются на родину, поскольку хоронить на Шпицбергене запрещено. Но тот факт, что сюда имеет право приехать любой житель планеты, норвежские власти стараются не афишировать, чтобы не привлекать нездорового внимания эмигрантов из развивающихся стран. Впрочем, тайное все равно становится явным: здесь очень быстро растет тайская диаспора, ее догоняет иранская, немало и русских, которым хватило духу спастись бегством из Баренцбурга. Работают наши соотечественники, как правило, в местном супермаркете «Бутиккен» продавцами-консультантами, но попадаются и хозяева собственных магазинчиков — в основном женщины.

— Это только кажется, что здесь жить легко и приятно, — нехотя рассказывает нам бывшая жительница Ярославля Людмила Кононунченко, владелица магазина одежды и сувениров. — На самом деле жизнь тут очень непростая. Цены на жилье выше, чем в Москве, бизнес вести напряжно. Нет, коррупции нет никакой, но очень много бюрократии, все расписано по буквам, и вообще коридор жизни узок до предела. Для человека, который вырос в России, это иногда просто невыносимо. Хотим ли мы на родину? Очень хотим. Но боимся. Смотрим телевизор и боимся.

У норвежцев в Лонгиербюене еще двадцать лет назад тоже был свой «Арктикуголь». Все, что шевелилось — шахты, магазины, бары, школы, корабли, самолеты, — принадлежало одному всесильному монстру, угольной компании «Стуре Ношке», которая не столько сама деньги зарабатывала, сколько высасывала их из государственной казны. Она и сейчас жива-здорова, но теперь занимается исключительно углем, и только на коммерческой основе. В тот же год, когда перестал существовать СССР, здесь, на Шпицбергене, началась великая перестройка: власти решили разрушить монополию фирмы-сырьевика, предоставив возможность профильным компаниям развивать другие отрасли экономики. Результат: в считаные годы город превратился из депрессивного шахтерского поселка в центр арктического туризма. Здесь есть свои университет, церковь, десятки магазинов, отелей, кафе и даже один лимузин. Предмет гордости — Мировой семенной фонд, где собраны семена со всего мира на случай ядерной войны, а также бар, в котором более тысячи разновидностей крепких алкогольных напитков.

— За эти годы мы совершенно осознанно совершили переход от города-рудника к городу с местной демократией, — рассказал «Русскому репортеру» губернатор Шпицбергена Одд Ульсен Ингере. — Мы сделали ставку на развитие туризма и науки. С введением местной демократии многие вещи встали на свои места. Стало ясно, кто за что отвечает, экономика заработала более эффективно. Мы видим потребность в подобной реструктуризации экономики и в Баренцбурге, но это дело российской стороны.

— Это не государство сделало ставку, это просто так сложились обстоятельства, — заочно поправляет губернатора российский генконсул Александр Антипов. — Просто в Лонгиербюене закончился уголь, и власти оказались вынуждены что-то предпринимать, чтобы спасти поселок. «Стуре Ношке» теперь работает в дальнем поселке Свеагруве, перебрасывает туда людей вахтовым методом. Если бы этого не случилось, они бы и сейчас жили по старинке. Предложение разрушить монополию «Арктикугля» постоянно звучит и у нас. Но добровольно трест на это не пойдет, а заставить пока некому.

— А как же специальная правительственная комиссия? Этой осенью она должна представить новую концепцию развития Шпицбергена.

— Ну, читал я эту концепцию. Ничего принципиально нового там нет. Кроме разве что дежурного акцента на туризм, который опять же должен будет развивать сам «Арктикуголь». Но добывать уголь и развивать туризм — это задачи для людей с совершенно разными мозгами. Туризмом должны заниматься профильные компании, а для этого нужно разрушить местный монополизм.

На Шпицберген ежедневно прилетают несколько норвежских «боингов» с туристами, но на долю российских поселков от этого бизнеса перепадают жалкие крохи. И винить в этом можно только себя самих. В «Арктикугле» есть отдел по развитию туризма. Там работают два человека. И работают они так, что вот вам мой совет: если вы захотите посетить Шпицберген, ни в коем случае к ним не обращайтесь. В крайнем случае можете купить у «Арктикугля» билеты на чартер: он хоть и дороже, чем рейс «Скандинавских авиалиний», но летит в Лонгиер напрямую, без утомительных пересадок.

А всю местную логистику лучше доверить человеку-легенде Андреасу Умбрейту. Умбрейт занимается на Шпицбергене туризмом с тех пор, как это слово здесь было впервые официально произнесено. Это немец, причем из бывшей ГДР. Наберите его имя в поисковике — и не найдете ни одного негативного отзыва. Это человек, который считает, что бесполезных людей не бывает, и всегда готов помочь любому, в том числе и бескорыстно. В Норвегии, где платят за каждый чих, это выглядит даже как-то по-русски. У него маленькая фирма, которая специализируется на немецких туристах, но всю свою шпицбергенскую жизнь Андреас пытается распедалить российскую сторону на эффективное сотрудничество. Пока безрезультатно.

— «Арктикуголь» — это черная дыра, которая поглотит столько денег, сколько в нее бросить, — говорит мне Андреас, и видно, что это знание им выстрадано. — Между тем возможностей для рывка у России здесь очень много. Нет только воли и желания. Я давно наблюдаю за тем, как складываются местные отношения между Норвегией и Россией. И вижу, что Россия очень медленно, но очень верно проигрывает. И причина одна: для Норвегии Шпицберген — зона приоритетных интересов. Россия — страна большая, на все у нее не хватает головы. Но если вы действительно хотите удержать Шпицберген, то с головой надо что-то делать.

Долой арктический империализм!

На самом деле в «Арктикугле» работают замечательные люди. Они любят север, читают хорошие книжки, поют под гитару добрые песни. Но синдром монопольного положения сильнее их искреннего желания что-то сделать. Полное отсутствие конкуренции и даже элементарной необходимости соблюдать режим рентабельности плюс минимум государственного контроля — в таких условиях воля и разум любого человека быстро деградируют. Уже на второй день пребывания на Шпицбергене мы перестали удивляться тому, что очень хорошая девушка Ольга Мирзаева, которая отвечает за развитие туризма и связи с прессой, через полчаса забывает, о чем мы с ней договаривались, не приходит на встречи и не отвечает на звонки. Через неделю этой игры в жмурки нам все-таки удается кое-как усадить ее за стол и даже задать несколько вопросов.

— Ольга, а может, и вправду — не мучиться и делегировать развитие туризма какой-нибудь турфирме? Здесь, на Шпицбергене, так считают все, кроме работников «Арктикугля».

— Но ведь собственником земельных участков являемся мы.

— Ну отдайте их в субаренду! Или учредите сами дочерние компании.

— Это очень непросто. «Арктикуголь» — федеральное государственное унитарное предприятие, а законодательство, регламентирующее работу ФГУП, сковывает нас по рукам и ногам. Кроме того, получить лицензию на туристическую деятельность от норвежских властей очень непросто. Мелкие российские компании тут просто не выживут. Если нас раздробить, то российское присутствие будет выдавлено отсюда очень быстро. Возможно, «Арктикуголь» — это такая большая жаба, но только эта жаба здесь и может усидеть.

Ольга клятвенно нас заверила, что по возвращении в Москву мы продолжим этот разговор с гендиректором Александром Веселовым. «РР» направил для этого все необходимые документы, писали, звонили — никакой реакции.

Есть на окраине Баренцбурга такой райончик — «тупик науки»: несколько домов, где живут и работают ученые — геологи, археологи, гляциологи.

— Мы тут уже потеряли счет директорам и консулам, которых пережили, — улыбается главный геолог Александр Тебеньков. — Я, например, здесь уже 35-й сезон. Так что у нас всех уже вторая специальность появилась — эксперт по развитию русского Шпицбергена. Только нас никто не слушает.

Тебеньков неправ. Его очень даже слушает девушка Анжелика Астраханцева — красавица-мулатка, аспирантка СПбГУ: она приехала сюда собирать материал для диссертации на тему «Российские интересы в европейской Арктике». И уже собрала.

— Я не согласна, — комментирует она мнение Ольги Мирзаевой о том, что только в «Арктикугле» спасение русской миссии на Шпицбергене. — Да, действительно, норвежцы все смелее трактуют Парижский договор в свою пользу. Например, они уже говорят не о равных правах для всех государств, а о «некоторых правах для партнеров Норвегии, подписавших договор». Чувствуете разницу? При этом они используют любую ошибку «Арктикугля», чтобы ослабить здесь российское влияние. Благо оплошностей хватает. Взять хотя бы историю с полетами нашего Ми-8.

Эту историю я уже слышал — и от командира экипажа Николая Киреева, и от генконсула. «Арктикуголь» подставился, когда в заявлении на продление полетной лицензии упомянул, что авиаперевозки нужны компании «для нужд угледобычи». Норвежцы зацепились за эту формулировку, и теперь у вертолетчиков постоянные проблемы со всеми прочими вылетами.

— Та же история и с развитием гостиничного бизнеса, — продолжает аспирантка. — Сейчас в Пирамиде «Арктикуголь» установил три неплохие бытовки для туристов. И у них уже проблемы с лицензированием. Можно себе представить, что будет с гостиницей, которую там скоро отремонтируют. Норвежцам невыгодно, чтобы туристы ночевали у нас: они хотят, чтобы каждую ночь они возвращались в Лонгиер. И их бюрократическая машина пока мастерски справляется с тем, чтобы держать Россию на периферии. А что этому противопоставляет Россия? Ничего. Терпит до последнего, потом махнет по воздуху кулаком и снова терпит.

— И какой вывод ты делаешь в своей диссертации?

— С норвежцами можно бороться только по-норвежски. На языке международных документов, юридических аргументов, а главное — последовательной стратегии собственного развития. Пока же русский Шпицберген для России — это чемодан без ручки. В него нужно постоянно класть деньги, но непонятно, куда его нести. Безусловно, нужно идти по тому же пути, по какому уже успешно прошли сами норвежцы, разрушив монополию «Стуре Ношке».

— А кто это должен сделать?

— Учредителем «Арктикугля» является Министерство энергетики, но через эту структуру на Шпицберген идут большие финансовые потоки, поэтому едва ли там захотят менять ситуацию. Инициатива должна идти свыше. Но Оля Мирзаева права в том, что делать это нужно только при сильной поддержке государства на международном уровне.

— То есть все-таки махать кулаками?

— Вовсе нет. На самом деле в Европе достаточно государств, которые очень недовольны Норвегией. Ее обвиняют в «арктическом империализме», в том, что она дезавуирует соглашения 1920 года. Пока эти обвинения звучат тихо и разрозненно, но почва для поиска союзников на этом направлении у России есть. Нужно просто включить мозги. Или ничего не делать и просто ждать, когда мы свой Шпицберген окончательно потеряем.

По дороге из «тупика науки» мне пришлось убегать от птички крачки. Это самое мерзопакостное пернатое на Шпицбергене. Ей все время кажется, что ее хотят обидеть, и поэтому она постоянно обороняется. Делает она это так: пикирует и со всей дури бьет тебя в затылок. Пьяные сразу трезвеют, а глупые умнеют. В Москве птичка крачка, к сожалению, не водится.

Профессиональные соображения

Интересуйтесь искусством и пытайтесь понять, как оно действует. В сущности, все творческие люди — одно и то же. Они не художники, писатели, поэты, музыканты, копирайтеры, журналисты, они — композиторы. Законы превращения хаоса в композицию — одни и те же. Я очень хорошо себе представляю, как структура репортажа может быть той же самой, что и структура песни «Якоря» группы «АукцЫон». Когда человек занимается творчеством, внутри у него работают одни и те же молоточки. Это потом их движения преобразуются в разные формы — звуки, краски, слова, факты. Научиться работе с этими формами — дело техники. Главное — чтобы работали молоточки.

* * *

Уважайте фоторяд.

Вашим текстом репортаж видит, слышит и думает. А фотографиями он дышит.

Человек, которому не дают дышать, не хочет ни видеть, ни слышать, ни думать.

В хорошем репортаже иллюстрации должны занимать не менее трети площади. А иногда — и две трети. Это то самое масло, которым нашу кашу не испортишь. Особенно если она остывшая и с комочками.

Так что имейте мужество не страдать текстовым шовинизмом. Репортаж — это не только ваша работа. Репортаж — работа двух людей, и какая из них важнее — большой вопрос.

* * *

С фотографом работать вообще гораздо лучше, чем без него.

Во-первых, это веселее.

Во-вторых, если надо уболтать человека что-нибудь вам рассказать, вдвоем люди всегда выглядят убедительней. Вдвоем можно играть в «доброго» и «злого» следователей, в двух «добрых» следователей, в двух «злых», в земляка, в единомышленника; можно придумать еще много других увлекательных игр, правила которых сочиняются прямо на ходу. Например, однажды мы с фотографом Алексеем Майшевым в присутствии героя, который не испытывал никакого желания с нами разговаривать, затеяли друг с другом ожесточенную дискуссию. И после этого человек расслабился и проникся к нам доверием. Наверное, подумал, что раз эти ребята даже друг с другом ругаются, значит, нет у них против меня никакого предварительного сговора.

В-третьих, людям почему-то свойственно интересоваться фотоаппаратурой. Особенно в последнее время. Это лишняя возможность для установления контакта.

Ну а в-четвертых, рядом с фотографом у тебя чаще всего хорошее настроение. Потому что фотографу всегда хуже, чем тебе. Потому что у него тяжелая аппаратура, а у тебя — нет.

Правда, на обратном пути роли меняются. Он уже все отснял, а тебе еще страдать над текстом.

* * *

Не привязывайтесь к тематике. Это опасно.

Репортер должен быть не специалистом в той или иной теме, а мастером восприятия. Для этого нужно быть максимально свободным от каких бы то ни было тематических полянок. Садясь на тему, вы обрекаете себя на зависимость от источников информации. Если вы криминальный репортер, вы по-любому на крючке у пресс-службы УВД. Если вы репортер светский — вы раб тусовки. Если вы на передовой всякой чрезвычайщины, то без МЧС вы как без рук. Стоит только вам чем-нибудь расстроить всех этих замечательных людей, и они легко вам устроят маленькую информационную смерть, а значит — дисквалификацию.

Хороший репортер — это вечный кочевник. Наиболее выгодная позиция — быть везде и нигде. Сегодня ты на Саяно-Шушенской ГЭС, завтра занимаешься расследованием в Кондопоге, послезавтра пишешь про демографию в ХМАО. Работая каждый раз в новом месте и в новой теме, ты ни от кого не зависишь, ты сам себе хозяин, и нет никого между тобой и твоим словом.

Оборотная сторона этой свободы — одиночество. У хорошего репортера, как правило, очень плохо получается дружить и налаживать связи. Потому что за дружбу и связи приходится платить информационной зависимостью.

Бывают приятные исключения, но очень редко. Это такая репортерская печаль, но ничего не поделаешь — приходится печалиться.

* * *

Если вам не нравится писать репортажи — не расстраивайтесь. Это даже хорошо. Это значит, что вы не графоман. Я тоже терпеть не могу писать репортажи. Нормальному человеку процесс писания репортажей нравиться в принципе не может, потому что репортаж — это не дешевая словогонка, а высокотехнологичный, груженный информацией, смыслом и эмоциями текст. При этом он ограничен в объеме, а писать мало намного труднее, чем писать много. Качественная писанина требует сильнейшей концентрации сил и внимания. Любит ли тяжелоатлет свою штангу? Вряд ли.

* * *

Возможно, мне просто везло, но я крайне редко встречал среди репортеров идиотов. Говорю «крайне редко» на всякий случай, поскольку на самом деле, если мне не изменяет память, полных неадекватов среди людей моей профессии я не видел вообще.

Разумеется, я не беру в расчет пишущих правозащитников, путешествующих писателей, «публицистов с ногами» и другие примеры, когда за репортера себя выдает человек, не имеющий к этому делу никакого отношения.

Судя по всему, наша профессия относится к разряду тех, которые не позволяют питать иллюзий. Каждая подхваченная или навязанная ценность очень быстро проходит испытание реальностью. Просто так примерить ее и носить, потому что модно и красиво, не получится. Тут можно провести аналогию с миром асфальта: в отличие от большинства профессий, представители которых — автомобилисты, репортер — это мотоциклист. У автомобилиста между его внутренним миром и внешним — достаточно прочная перегородка: стекло, кузов, подушки безопасности. Даже если он попадет в аварию, велика вероятность сохранить все свои иллюзии в целости и сохранности. У мотоциклиста между ближним пространством и дальним нету ничего. Поэтому у него совсем другая степень ответственности перед самим собой. Заниматься самообманом можно лишь до первой экстремальной ситуации. Глупые мотоциклисты быстро кончаются.

9

2009 год, июль

ТАРАРЫШКИНА РЕВОЛЮЦИЯ

Жители города Белоусово свергли власть «Единой России». Что дальше?

Восемь тысяч белоусовцев заставили говорить о себе всю Калужскую область: на последних местных выборах единороссы набрали всего 25 процентов голосов. Власть взяли в свои руки активисты движения «Народное слово», которое существует только в этом районе — и больше нигде. Вдохновителем и основателем «Народного слова» является пенсионерка Татьяна Тарарышкина. Теперь ее единомышленники пытаются учиться жить заново после почти десятилетия монополии на власть одной-единственной партии. Таких выпавших из вертикали территорий в России все больше. Корреспондент «РР» отправился в Белоусово, чтобы оценить шансы наших граждан на жизнь без «Единой России».

Парламентаризм городского типа

Самый свободный парламент страны заседает в актовом зале дома культуры «Созвездие». На стенах висят детские рисунки про богатыря, Серого Волка и Человека-паука. За окнами радует водителей колдобинами Староваршавское шоссе, до Москвы полтора часа езды, до Обнинска — три минуты. На повестке дня десять вопросов, из которых по-настоящему важных пять: утвердить главу муниципалитета, назначить ему зарплату, делегировать двух человек в районное собрание, решить, что делать с дорогой в садовом товариществе «Текстильщик-2», а точнее — с тем замечательным человеком, который прямо на ней поставил забор и не хочет его сносить. Ну и, наконец, разрешить или отказать гендиректору ресторанов «Транзит» и «У Юры» торговать алкоголем крепче 15° круглосуточно. Сам гендиректор, молодой парень с усталым животом, помятым лицом и палочкой в руке, сидит ближе к выходу и терпеливо дожидается своей участи. В его глазах неопределенность: с прежним депутатским корпусом у него было полное взаимопонимание, а чего ждать от этих беспредельщиков — хрен его знает.

За длинным столом — двенадцать человек. Точнее, должно быть двенадцать, а в наличии десять. Из трех просочившихся в совет единороссов двое отсутствуют. Один, Георгий Васильевич Тимофеев, на заседания не ходит вообще. Это очень уважаемый человек, но есть у него один недостаток: ему 76 лет. Его уговорили идти на выборы, потому что кандидат стопроцентно проходной, но он согласился с одним условием: на заседания ходить не буду.

Второй отсутствующий представитель «ЕдРа», предприниматель Александр Чекордов, скорее всего, узнал, что припрутся журналисты, и решил от греха подальше прогулять. У него взрывной характер: малейший конфликт — и опозоришься на всю страну.

В наличии единственный представитель «партии реальных дел» — учительница английского Татьяна Фомина. Но она человек очень странный. В течение всего обсуждения сидит молча и удивленно разглядывает присутствующих, как будто не понимает по-русски. А когда очередной вопрос ставится на голосование, начинает вдруг беспокоиться и громко спрашивать: «А я не поняла — мы за что голосуем-то?! Голосуем-то за что?»

К партии власти примыкает душой единственный беспартийный — Борис Афонин. Это местный предприниматель. Он арендует несколько цехов на территории бывшей ткацкой фабрики, делает там рубероид и тапочки. Белоусовские активисты-пенсионеры его очень не любят, потому что бизнесмен экономит на утилизации отходов и регулярно сжигает тапочкины обрезки, наполняя жизненное пространство едким дымом. Афонин производит впечатление человека хитрого и адекватного. В прежнем составе местной думы его влияние было очень сильно, теперь он занял выжидательную позицию.

Остальной депутатский корпус — это фракция «Народного слова», победившей оппозиции. Здесь представлен почти весь социальный срез современного общества: школьный завуч, почетный пенсионер, юрист газовой службы, человек с колбасного завода, сотрудник обнинского представительства Samsung, двое безработных и один оператор газотурбинной установки Саша Шурыгин. Он, а также председатель думы Андрей Ковалев — единственные из «народословцев» мужики, все остальные — тетки. Шурыгин — человек очень честный и беспокойный, напоминает ильфо-петровского Шуру Балаганова. В депутаты он попал случайно: выступил пару раз на митинге, мужики заслушались и дали путевку в жизнь. Но ему уже разонравилось: «Гнетет, что все делается так непросто. Я думал, придут во власть хорошие люди — и сразу будет справедливость. А оказывается, пока этой справедливости добьешься, всю голову себе сломаешь». Во время обсуждений он то и дело вскакивает с места, пытаясь как-то все упростить, но Тарарышкина тут же кричит ему с трибун: «Саша, сядь!» И он садится.

Трибуны в белоусовском парламенте — как в английском. Теперь сюда может прийти любой — послушать и даже пошуметь. Ходит в основном актив «Народного слова»: Татьяна Тарарышкина, Мария Бугаренко и прочие учителя и пенсионеры — самый политически активный слой населения в любом российском поселке городского типа.

Главу муниципалитета Андрея Олеринского утвердили легко. Зарплату в 21 тысячу рублей назначили с небольшим напрягом («Мы тут вообще бесплатно сидим — и ничего!»). Кого делегировать в район — решили обдумать и проголосовать на следующем заседании. Кульминацией вечера стало обсуждение ситуации в «Текстильщике-2».

— Друзья, нас надо как-то спасать! — выступила с докладом представитель садового товарищества. — К нашим домам есть только одна дорога, грунтовая, мы ее сами построили еще в советские времена и пользовались ею много лет, а теперь землю, на которой она находится, продали частному лицу, и он уже поставил там забор. Оказывается, все эти годы дорога по документам вовсе не являлась дорогой. А на том месте, где по документам дорога была, теперь стоят гаражи — их там построили, потому что на самом деле никакой дороги там не было. Еще несколько дней, и мы останемся отрезанными от мира. Единственный способ избежать этого — строить новую дорогу в объезд, но там — болото. Нужно много денег, а их нет.

— А кому землю-то продали? — интересуются трибуны. — Может, просто прийти к нему и сказать, чтобы убрал свой забор к чертовой матери?

— Мужик какой-то с севера. Серьезный, с карманом.

— Обратно его, на север!

Слово берет свеженазначенный Олеринский:

— Я предлагаю так: половину расходов берет на себя муниципалитет, половину — вы собираете сами.

— Почему мы?!

— Потому что Барышев (прежний мэр. — Д. С.-М.) нам долгов на пять миллионов с лишним оставил. Это вообще не наша дорога, мы просто вам навстречу идем.

— Друзья, не надо пороть горячку! А то вдруг снова не там дорогу построим.

— Давайте вот как, — вступает в разговор председатель Ковалев, — соберем комиссию и завтра вечером придем к этому северянину. Попросим, чтобы с забором подождал. А сами пока поймем — что делать и как делать. Если денег не соберем, возможно, придется эмчеэсовцев подключать.

Отдышавшись, депутаты как-то подозрительно быстро дали добро хозяину «Транзита» на торговлю крепким алкоголем. Молодой парень с палочкой облегченно вздохнул и пошел в туалет. В доме культуры очень интересный туалет: там над раковиной вбит гвоздик, а на нем висит общественная расческа — бери и пользуйся.

Вожди и враги

Татьяна Дмитриевна Тарарышкина — святая пенсионерка с тремя инсультами и неуемной жаждой деятельности. Когда-то она работала мастером на ткацкой фабрике, возглавляла партийную ячейку, была председателем женсовета. Вообще почти все, кто сегодня вовлечен в местные политические баталии, раньше дружно друг друга ненавидели либо в стенах ткацкой фабрики, либо на газокомпрессорной станции. Потом фабрика развалилась, газовики оптимизировались — и началась активная политическая жизнь.

— Мы сначала занимались мирной общественной работой, никого не трогали, — вспоминает истоки своей революции Татьяна Тарарышкина. — Рассылали поздравления ветеранам и военнослужащим, и тогдашний мэр помогал нам на конверты и открытки. Но потом ветераны стали на наши письма отвечать. Они жаловались на всякие беззакония, и мы стали вникать. Начали ходатайствовать по некоторым случаям. Одному ветерану газ в дом провели, другому квартиру выбили. А потом мэр сменился, пришел Барышев и сразу нас невзлюбил. Он перестал давать деньги на конверты, а мы начали более внимательно интересоваться тем, что происходит. Как-то раз написали губернатору жалобу на махинации с квартирами. Барышев взял и подал на нас в суд за клевету. Но проиграл. Тут война уже перешла в открытую стадию.

Евгений Барышев — молодой зять главного финансиста соседнего города Обнинска. Начинал карьеру юристом в обнинской администрации, потом благодаря связям стал мэром Белоусова — не в результате всеобщего голосования, а по новой путинской схеме: кандидатура представляется местному совету губернатором, а там дружно за нее голосуют. Не сказать, что народ был особо против зятя: все надеялись, что с помощью высокопоставленной тещи и благодаря поддержке губернатора в городок потекут деньги. Они действительно потекли — бюджетные цифры стали радовать глаз, но на улицах и в карманах белоусовцев лучше не становилось.

У его предшественников было железное алиби: в стране разруха, плохо всем. Во времена Барышева в стране был вроде как экономический подъем, поэтому глаз Тарарышкиной стал воспринимать огрехи администрации еще строже. Каждое решение мэра пристальнейшим образом рассматривалось на предмет юридических и нравственных вшей. Первым громким делом «Народного слова» стал активный протест против закрытия школы № 3. По поселку прокатилась волна митингов, а по калужским кабинетам — бумажный ветер жалоб и обращений. Школу все-таки закрыли, но в этом бою Тарарышкино движение закалилось и вышло на новый уровень.

— Сначала мы назвали свою организацию «Единство народа», — берет слово второй человек в организации Мария Бугаренко. — Но потом слово «единство» испоганилось окончательно, и мы придумали «Народное слово». Наше ядро — это человек пятьдесят. Активных сторонников — сотни. А молча нас поддерживает почти все население поселка.

Мария Ивановна — женщина лет шестидесяти со здоровым цветом лица и большой грудью. Каждый вечер ее можно увидеть на полянке возле пруда, где она любит пасти своих коз. Мария сидит на стульчике и читает самую популярную газету России — «ЗОЖ» («Здоровый образ жизни»). Во вражеском лагере у нее родная сестра — жена директора управляющей компании «Город Белоусово» Дмитрия Куракина. У той вид совсем не здоровый. Но так было не всегда. Мария Ивановна охотно рассказывает на диктофон, как еще лет десять назад ее родственница состояла в романтических отношениях с тогдашним мэром — товарищем Якиным. Тем самым, который помогал мирным еще тарарышкинцам конвертами и открытками. В общем, все очень переплетено в маленьком городе Белоусово. Трудно здесь делать революцию.

Порча как оружие политической борьбы

На двери председателя городской думы Андрея Ковалева висит табличка «Общество инвалидов». Со здоровьем у него все в порядке, просто другого кабинета для лидера народной власти не нашлось. Внутри на стенах вырезки из «Новой газеты», «Правды», «Белоусовского вестника». Заголовки бодрят: «Баба Нина отсудила 12 тысяч рублей за холодную квартиру», «Власть впервые ответила за козла», «Что делать? Сопротивляться».

Общественная сила Тарарышкиной и политическая воля Ковалева нашли друг друга года три назад. Андрей из бывших военных, но в его внешности нет и намека на психологию силовика. Родился в Грозном, служил во Владивостоке, попал под сокращение, приехал в Белоусово, на родину жены, и устроился на газокомпрессорную станцию. Типичный стройбатовский штабник: все время ходит и о чем-то думает, пиджак коричневый, ботинки дешевые, голос робкий, характер настойчивый. Он чем-то напоминает послушного, но знающего себе цену ребенка — психотип, наиболее расположенный к жажде власти, поскольку готовность подчиняться — обратная сторона желания командовать. Противники говорят, что Ковалеву даже деньги не очень-то нужны, главное — статус. Формально главой района считается председатель местной думы, и это Ковалева вполне устраивает, хотя фактически вся полнота исполнительной власти — у назначенного вчера «сити-менеджера» Олеринского.

— В политику меня попросил пойти мой начальник, — честно признается Ковалев. — Вызвал и говорит: «В городе бардак, надоело. Пора порядок наводить. Это же наш город!» Ну, я и пошел. Избрался в депутаты, стал председателем думы, начал всерьез менять ситуацию, и тут меня мой начальник снова вызывает: «Ты чего это делаешь?!» — «Как чего? Порядок навожу, это ведь наш город!» В общем, поперли меня из газовиков. Пришлось совсем уйти в политику. А затем и в подполье.

Это случилось после того, как один-единственный раз Ковалеву изменило самообладание. Депутат Аносов сказал ему нехорошее, но юридически безупречное слово. Ковалев рассердился и назвал обидчика подонком. Тот добавил от себя «сволочь и мразь» и написал заявление в полицию. В результате — уголовное дело, обвинительный приговор, шесть тысяч рублей штрафа и лишение депутатского значка. Ковалев уверен, что за действиями Аносова стоял глава муниципалитета Евгений Барышев. Поэтому выиграть очередные выборы стало для него делом чести. А так как Барышев — единоросс, то пришлось вместе с ним побеждать и «Единую Россию».

— В принципе, принадлежность к той или иной официальной партии у нас тут очень условна, — говорит Ковалев. — В Белоусове давно сложилась своя политическая палитра. Помните, вчера на заседании думы в зале кричали: «Долой совет директоров!» — когда слово брал беспартийный Афонин? До сих пор вся власть была в руках этого самого совета. Туда входят в основном единороссы, а точнее, представители местного крупного бизнеса и руководящие работники. А теперь победила так называемая инициативная группа. Это мы. Пенсионеры, бюджетники — короче, народ.

Во время предвыборной кампании именно эти два политических бренда — инициативная группа и совет директоров — и воевали между собой. Инициативщики утверждают, что на их стороне был только человеческий энтузиазм, а на стороне единороссов-советчиков около миллиона рублей бюджетных денег.

— Под видом расходов на празднование Пасхи Барышев закупал агитационные материалы — на одни только шарики потратил 100 тысяч рублей, — говорит Ковалев. — Когда мы пришли к власти, все эти документы попали к нам в руки, поэтому мы знаем точно, что говорим.

Впрочем, деньги стали как раз тем кормом, который пошел не в коня. Более того, корм сыграл против коня.

— Из Калуги на Барышева давили: выборы надо выигрывать! — продолжает жена Ковалева Ольга, которая теперь тоже депутат. — С перепугу он выписал из Москвы каких-то чумных пиарщиков — они жили тут неподалеку в пансионате завода «Сигнал». Чтобы оплачивать их услуги, пришлось взять кредит. А услуги оказались медвежьими. Вот, почитайте, как они тут наагитировали.

Ольга дает мне пеструю листовку. Читаю. Текст действительно чумной. Стиль параноидальный. Называется: «Ковалевщина — самая страшная порча». Про Тарарышкину, например, написано вот что: «Старуха-клюка. Как посланница беды, болезни и смерти, ходит она из дома в дом, разнося свою порчу. Кто за нее проголосует, беду наживет. На того ее порча перейдет, и на детей, и на внуков».

И такого вот хтонического текста — целый лист формата А4 с обеих сторон.

Когда стало ясно, что листовка окончательно подорвала репутацию действующей власти, люди Барышева стали утверждать, что ее написали сами инициативщики. Но это вряд ли. Достаточно проанализировать другие агитационные материалы единороссов, чтобы понять: рука та же самая. Вот, к примеру, листовка в поддержку кандидата Нины Антоновой: «Антонова — в отца. Прямая, справедливая, требовательная, неподкупная — светлая. Такой ее люди знают и любят. Сильный она человек. Слово ее крепко».

Очень хочется верить, что автор сбежал из психушки, потому что иначе придется признать, что столичные бойцы невидимого фронта совсем перестали понимать, как выглядит страна, в которой они живут.

Охота на медведя

В итоге члены совета директоров стали чураться соседства с едроссовским медведем, как черт ладана. Борьба уже шла лишь за то, как бы поудачней закосить под своего, то есть под члена инициативной группы.

— Они стали играть словами, всячески пытаясь выдать себя за нас, — вспоминает жена Ковалева. — В листовках, например, писали так: «Входит в инициативную группу, требующую очистить наш город от мусора». Люди думали, что речь идет именно о нашей группе, и начинали этим кандидатам верить. Нам приходилось ходить по квартирам, оставлять свои визитки, разъяснять, кто настоящий инициативщик, а кто липовый. Но все равно — если бы борьба была честной, мы бы заняли в думе не восемь мест, а все десять. Ну да ладно, мы не в обиде. Победили — и слава богу!

Свою победу инициативщики выковали из темы ЖКХ. Вокруг коммуналки тут вертится вся политическая жизнь, потому что больше нет ничего такого, вокруг чего ей вертеться. Людям уже давно плевать на идеологию, их интересует только прагматика: цены, порядок, снова цены, чистота, опять цены, безопасность и в очередной раз они — цены.

Коммунальная реформа в Белоусове прошла, как и везде, с нарушениями. Муниципальное предприятие «Белоусовский коммунальный комбинат» (БКК) было обанкрочено при загадочных обстоятельствах, а весь коллектив вместе с фондами, мощностями и средствами производства перешел в частную управляющую компанию «Город Белоусово». Конкурс на обслуживание города она выиграла на безальтернативной основе, а совладельцем компании стал директор БКК Дмитрий Куракин (тот самый, чья жена — бывший близкий друг уже основательно забытого мэра Якина). Все это происходило на фоне неоднократного и неизбежного повышения тарифов, в результате чего среди разгневанного населения сложился миф о том, что если бы не обанкротили прежнее муниципальное предприятие, то было бы всем счастье. Лозунг «Возродим МП БКК!» стал главным в предвыборной кампании инициативной группы. Причем, в отличие от обоих Ковалевых, святая пенсионерка Тарарышкина, похоже, искренне верила в его осуществимость.

Узнав о своем поражении, Евгений Барышев сначала назвал это дело «государственным переворотом». Но ему не поверили даже в Калуге. По неофициальным данным, губернатор сказал так: «Не справился с ситуацией — пиши заявление по собственному». Барышев написал. Потом, правда, передумал, но было поздно: гвардейцы Тарарышкиной уже накопали на бывшего мэра серьезный компромат — завышенные премии, проданные по сомнительной схеме участки земли, несколько джипов — в общем, столько, что правоохранительные органы возбудили в отношении Барышева уголовное дело, доставили его в наручниках в суд и наградили подпиской о невыезде. На предложение «РР» пообщаться он отреагировал странно: сначала попросил полчаса на раздумье, потом сказал, что согласен, и даже назначил время и место, но на встречу не явился и отвечать на звонки перестал. В общем, по всему видно, что человеку очень плохо, и даже теща из Обнинска может уже не помочь.

Возвращение в вертикаль

— Мы сейчас как молодая советская республика, — говорит мне Ковалев.

— В смысле?

— Для нас теперь главное — признание.

Придя к власти, инициативная группа первым делом поехала в райцентр Жуков. Засвидетельствовать свое почтение и адекватность. Подать сигнал: с нами можно работать. Три недели новую белоусовскую власть не приглашали на планерки, районное начальство раздумывало, как поступить. Наконец была дана отмашка: работайте.

И тут революция кончилась. Началась дискотека.

Олеринский Андрей Александрович, которому вчера депутаты назначили зарплату в 21 тысячу рублей, сидит за своим рабочим столом, обхватив голову руками. Еще месяц назад он, как и предыдущий мэр, работал юристом и, по собственному выражению, плодотворно бездельничал. Зачем сюда пошел — сам не понимает. В зарплате не выиграл ни копейки. Наверное, из патриотического тщеславия.

За его спиной вместо Путина с Медведевым — портрет Жукова. Маршал родился тут неподалеку. Его офицерская выдержка и солдатская смекалка Олеринскому теперь очень даже пригодились бы. Собственных доходов у Белоусова — 12 миллионов. Долгов Барышев оставил на 5,5 миллиона. Дотации выбрал на два месяца вперед. Через пять минут первая планерка.

Главный герой на ней — зам по ЖКХ. Вопрос номер один — подготовка котельной к отопительному сезону. Своими силами это уже не сделать никак. Единственный выход — сдать ее в аренду какой-нибудь профильной коммерческой фирме. Но это значит, рост цен на тепло неизбежен. А предвыборный лозунг был какой? «Остановим рост цен на ЖКХ!» Олеринский вздыхает и мнет рукой лицо. Потенциальный арендатор котельной уже есть. Откуда? В районной администрации посоветовали. И хорошо, что посоветовали: если что, будет с кем разделить ответственность.

Вопрос номер два — ТБО. Твердые бытовые отходы. Белоусовские помойки с ними давно не справляются: мусор на дорогах, на газонах — везде. Управляющая компания требует поднять тарифы на вывоз и нормативы накопления, говорит, что они не менялись одиннадцать лет, а люди за это время стали гадить гораздо больше. Но это снова повышение цен.

Ну и по мелочи: еще одну зебру нарисовать, встретить по распоряжению области четырех писателей земли русской, дорожку к школе забетонировать — а то ее все время водой заливает. Все?

— Андрей Александрович, — умоляюще заводит директор дома культуры, — я все о том же… Крыша у нас течет, потолок в актовом зале отваливается — в день по плитке падает. Ладно, бог с ним, с ремонтом, но давайте хотя бы всю плитку с потолка отдерем, а то еще прибьет кого-нибудь… Тех же писателей.

Предложение нанять рабочих на такую пустячную работу единогласно признается расточительством. Один из участников совещания вспоминает, что у него есть знакомый десантник. Он справится.

Директор ДК передает Олеринскому пачку детских рисунков. Тот блаженно улыбается. Это мечта. Фонтан перед Домом творчества. Даже в Жукове такого нет, а в Белоусове будет. Обязательно будет. Непонятно только когда.

— А что, господа, может, потрясти на эту тему местных предпринимателей? — прищуривается Олеринский.

В ответ все тоже прищуриваются. Я ловлю себя на мысли, что давно уже не слышу в Белоусове музыки революции.

Бешеная бригада

В зале с отваливающейся плиткой аншлаг. Инициативная группа пришла держать слово. По ее призыву жители микрорайона Горка уже несколько месяцев не платят за коммуналку. Это была такая акция гражданского неповиновения. Она началась накануне выборов и продолжается до сих пор. Но цель достигнута, и теперь надо решать, что дальше.

Из оппонентов — только директор управляющей компании «Город Белоусово» Дмитрий Куракин с супругой.

Слово берет жена Ковалева Ольга. Она говорит, что муниципальное предприятие «БКК» было обанкрочено искусственно, а новая, куракинская компания создана незаконно. А значит, надо расторгнуть договор с Куракиным и вернуть БКК. Но вернуть БКК пока невозможно, потому что идет процедура банкротства, поэтому надо временно создать другую управляющую компанию — свою, родную, которая будет работать до тех пор, пока БКК не оживет. Люди улыбаются и кивают. Людям это нравится. Люди понимают только одно: во времена БКК платили меньше. Им кажется, что, если вернется БКК, вернутся и прежние цены.

Один за другим вскакивают пенсионеры и пенсионерки. Они говорят, как плохо работает УК «Город Белоусово». Подъезды не моют, дворы не метут, мусор вывозят неэнергично. Наконец дают слово Куракину, но лучше бы не давали. Он не понимает, что людьми владеет тот, кто умеет с ними разговаривать. Куракин произносит, в общем-то, дельные вещи, но слишком громко, честно и грубо — его тут же освистывают. В итоге решение принимается такое: договор с «Городом Белоусово» разорвать. Новую компанию создать. Долги заплатить — но не через куракинскую компанию, а через почту. Чтобы враги свой процент не снимали.

— Мы-то берем полтора процента, а почта — три, — говорит мне после собрания Куракин. — И не стыдно им ради своих амбиций людей разорять! Все, что здесь было сказано, — популизм чистой воды. БКК не вернешь, а банкротство было абсолютно оправданно, и причина тут только одна — игрушечные тарифы.

Инициативную группу Куракин называет «бешеной бригадой».

— Это они в свое время ткацкую фабрику развалили. Предприятию больше ста лет, мы две войны и две революции пережили, а одно самоуправление пережить не смогли. Я ведь тоже на ней работал и тоже мастером, как Тарарышкина. Все прекрасно помню. Все передрались за правое дело, а фабрике — хана. Но я готов инициативной группе все простить. Все, кроме одного — что из-за их выкрутасов мы теперь не попали в федеральную программу по проведению капремонта. Шестьдесят миллионов просрали. Ненавижу! А компания «своя, родная» — никакая не наша и не родная, а московская: «Домстрой» называется. Мы все здесь живем, нам самим повышать себе квартплату невыгодно, а этих только прибыль интересует — им плевать и на совет директоров, и на инициативную группу. Пусть приходят, пусть! Я посмотрю, как они через полгода запляшут.

Всем спасибо. Все свободны

Мы с Ковалевым и Олеринским стоим на крыше дома по адресу Лесная, 5. Под нами — квартира пенсионерки Валентины Гончаровой. У нее уже десятилетие капает с потолка. Капало при БКК, капало до БКК, капает после. А началось все с того, что на крыше от парапета оторвался кусок рубероида, и под него стала затекать дождевая вода. Тогда было достаточно просто его приклеить — и дело с концом. Теперь надо менять всю крышу. Цена вопроса — 54 тысячи рублей, из которых на лицевом счету дома накоплено на капремонт только 2 тысячи. Остальное, по мнению коммунальщиков, нужно собрать жильцам. Но ни у кого, кроме Гончаровой, пока не капает, поэтому всем плевать.

Я пытаю Ковалева на тему «Домстроя». И он раскалывается. Только просит жене не говорить. Да, БКК действительно не вернуть, да, «Домстрой» придет всерьез и надолго. Это крупная строительная компания, которая, как и многие другие компании того же профиля, в кризис устремилась из рухнувшего строительного бизнеса в коммунальный. Но ничего такого Ковалев в этом не видит: у «Домстроя» своя серьезная техническая база — тот же мусор они будут вывозить своими машинами, а значит, дешевле. Да и что плохого в том, что в городе будут две конкурирующие компании? Почему людям врали? Потому что всех этих тонкостей они все равно не поймут.

Я, в общем-то, согласен. Все будет хорошо. Директором белоусовского отделения, скорее всего, будет работать Ковалева Ольга. Ее муж станет лоббировать нужные решения и купит наконец себе хорошие ботинки. Кризис кончится, «Домстрой» снова захочет строить жилье, а от Белоусова до Москвы всего ничего, и администрация дружеская. Олеринский слепит фонтан и, может быть, даже подружится с Барышевым, если того не посадят. А инициативная группа исчезнет. Потому что совет директоров победит. Уже победил.

С крыши очень хорошо видно весь город. Вон там, где черный дым столбом, тапкодел Афонин снова жжет обрезки от подошв, чтобы не платить за утилизацию. Вон гордость белоусовцев — большой и красивый пруд, в котором теперь нельзя купаться и ловить рыбу, потому что один обнинский завод нечаянно слил туда химикаты. Теперь в чиновничьих недрах идет усиленная работа по бумажному занижению объемов слива — чтобы владельцу завода отделаться штрафом, потому что он хороший человек. Недалеко от пруда двухэтажная многоквартирка, в которой живет Тарарышкина. Она сидит на кухне у окна, вокруг нее по газетам «Правда» бегают цыплята, в соседней комнате — дочь с ребенком, в соседней квартире — дверь выломана и живут бомжи: Ковалев уже приходил, смотрел и обещал создать комиссию.

Татьяна Дмитриевна смотрит в окно на загаженный пруд и вещает мне что-то о прекрасной земле, которую мы должны передать своим потомкам. В ее голосе интонации советского радио. Из ее глаза скатывается слеза и падает на голову желтому вонючему цыпленку.

А вон на другом берегу пруда соратница Мария Бугаренко идет со своими козами на полянку. Она садится на стульчик и читает газету «ЗОЖ». «Чтобы меньше нервничать, нужно больше есть», — пишет газета. Мария Ивановна не согласна.

Профессиональные соображения

Это соображение о том, что самое трудное в написании репортажа.

Самое трудное в написании репортажа — это самое простое. Я бы назвал эту степень мастерства так: умение провести прямую линию.

Или ровный круг.

Или овал.

В общем — твердость руки при изображении простых фигур.

Попробуйте взять карандаш и провести от руки идеально прямую длинную линию. Ни фига не получится. А изобразить что-нибудь неправильное и выразительное — это запросто. Особенно при современном богатстве художественных стилей, эксплуатирующих разные способы выражения.

По той же причине очень часто журналисты пишут репортажи яркие, но кривые. В них очень красивые образы, стилистические фигуры, непредсказуемые ходы — всем этим хозяйством начинающие авторы, как правило, очень гордятся и пытаются доказать редактору, что раз гениальна часть, значит, гениально и целое. И не верят, когда им говоришь, что реп хромает на все четыре ноги. А все от того, что репортер не умеет рисовать простые фигуры. Прежде чем выдавать за искусство супрематическую конструкцию, надо научиться рисовать простое человеческое лицо. Пикассо умел создать на холсте и бардак, и гармонию, поэтому его бардак — это гармония, а сам он художник. Я тоже могу изобразить на холсте бардак, но это единственное, на что я способен, поэтому я не художник, а дурак с кисточкой.

Твердость руки применительно к репортажу — это элементарная способность изложения. Умение легко высказываться. Выражать сложное в простом. Излагать фактуру не в себя, а из себя. Понимать, как она звучит за пределами твоего уже плохо слышащего от глубины погружения в тему сознания. Держать стройность мысли и композиции от начала до конца. Помните знаменитую первую фразу па-де-де из балета «Щелкунчик»? Знаете, что это такое? Это обыкновенная гамма (если мне память не изменяет, элементарная соль-мажор), сыгранная сверху вниз с определенным набором длительностей нот. А знаете, что такое большинство сонат Бетховена? Это гениальные конструкции из обыкновенных арпеджио, которые в музыкальной школе играет любой ребенок.

Вся сложность вашего репортажа обязательно должна укладываться в простоту. И чем сложнее сложность, тем проще простота. Как-то так.

* * *

Если вы от рождения человек тихий и комплексуете, что по этой причине репортером вам не быть, то это вы зря. В данной профессии гораздо больше шансов на провал у людей буйных и говорливых. Хотя бы потому, что репортеру гораздо важнее уметь слушать, нежели говорить.

Все талантливые репортеры, которых я знаю, — как будто в голову укушенные. А если вы душа компании, то вам — на радио или на ТВ.

* * *

Это соображение касается только мужчин, поскольку брать ответственность за женщин я не рискну.

И звучит оно так: репортеру таки лучше быть женатым. И очень желательно — удачно женатым. На то есть три причины.

1. Женатый человек более активен и адекватен, ему надо кормить жену со всеми ее последствиями.

2. Женатый человек лучше понимает действительность, у него стихает идеологический зуд в голове, он утрачивает многие иллюзии, которые обязательно нужно утратить.

3. Женатый и счастливый в браке человек едет в командировку только для того, чтобы выполнить задание, и рискует вернуться гораздо раньше, нежели человек, неприкаянный по части полового вопроса.

Да, я хочу сказать, что хороший репортер — женатый репортер. Но торопиться не надо. Торопиться вообще никогда не надо.

* * *

То, что персонаж вам говорит, — это не всегда то, что персонаж вам говорит.

Можете провести творческий эксперимент. Попробуйте взять у кого-нибудь интервью на серьезную тему и воспроизвести на бумаге все сказанное в точности — ну кроме всяких там «бе-ме» и прочих заусенцев, а потом покажите интервьюируемому. В лучшем случае он будет не в восторге, в худшем — скажет, что он вообще такого не говорил.

Это свойство человеческого сознания — оно запоминает не то, что было сказано, а то, что было подумано в процессе говорения. Не все люди обладают риторическими способностями, большинство из них выражают свои мысли не до конца. Но при этом в голове их остается именно то, что в этот момент было в сознании, а не на языке.

Конечно, иногда профессиональная задача — поймать человека на всех его «бе-ме» и оговорках по Фрейду. Но если ваша цель — реально проникнуть в его речь и сознание, то очень важно не просто слушать, что персонаж сказал, а стараться понять то, что он хочет сказать. Очень полезно вовремя подкидывать ему формулировки, которые он сам никак не может найти. Сверх того, я не считаю зазорным иногда уже задним числом написать более точную и яркую формулировку своими словами, а потом показать человеку — в девяносто девяти случаях из ста он будет уверен, что именно это он и говорил.

Искусство слышания человека — это искусство перевода. Сравните «Сплин» Верлена и «Хандру» Пастернака. А теперь попробуйте просто в точности изложить французский оригинал. Что будет точнее?

* * *

Репортеру часто приходится задавать самые неприятные вопросы. Как сделать это так, чтобы не спровоцировать зажим собеседника или даже досрочное окончание разговора?

Есть прием. Даже два.

Первый предельно простой — УЛЫБАТЬСЯ. И чем неприятнее вопрос — тем шире. Улыбка, особенно на лице противоположного пола, ослепляет собеседника и очень хорошо маскирует заложенный в словах негатив. На бумаге улыбки не видно, поэтому в письменном изложении интервью получается драматичным и напряженным. Очень часто собеседники потом удивляются: «Как же так? Ведь разговор прошел в теплой и дружеской обстановке?!»

А вот так.

Второй прием — собственное обезличивание. Очень нежелательно начинать неприятные вопросы с оборотов типа «А мне кажется, что…» или «А я считаю, что вы…» Таким образом вы переводите разговор в личную плоскость, собеседник увидит в вас оппонента и может замкнуться.

Гораздо лучше сказать что-нибудь типа: «Но ведь вам могут возразить следующее…» или «Но ведь с точки зрения закона это…» И улыбнуться.

* * *

Бывают репортажи ненависти и бывают репортажи любви. Это не значит, что одни — про негатив, а другие — про все хорошее.

Это скорее значит, что в одних репортажах автор самоутверждается за счет описываемого, а в других — утверждает его за счет себя.

Можно написать репортаж ненависти про героя, накрывшего своим телом новобранца, который на учениях выронил из рук гранату. А можно написать репортаж любви про убийц, отбывающих пожизненное наказание.

Лучше, конечно, писать репортажи любви. Но тут никакие советы не помогут, потому что сердцу не прикажешь.

* * *

Я вообще считаю, что девяносто процентов успеха журналиста — это его уникальная интонация. Литературный дар, пробивные способности, даже мужество и героизм — все вторично. В российской журналистике есть много литературно одаренных, бойких, смелых авторов, но по совокупности заслуг — весьма заурядных.

Журналист без интонации — это все равно что исполнитель регги, который никогда не пробовал курить траву. Теоретически такое возможно, но даже наркополицейскому понятно, что этот человек никогда не станет Бобом Марли.

Интонация — это то, что либо человеку дается вместе с характером, либо приходит вместе с усвоенным жизненным опытом. Интонацию невозможно выработать искусственно, автор может лишь позволить ей собою овладеть.

У меня, например, первые пять лет ее не было вовсе. Я просто был энергичным журналистом, много ездил в командировки, писал и вовремя сдавал неплохие тексты, старался соответствовать формату изданий, на которые работал. Моя голова была похожа на большую коробку для «Лего», в которой не самый аккуратный ребенок безнадежно смешал детальки от разных наборов, и теперь почти невозможно собрать из них хоть что-нибудь.

Но в какой-то момент количество наблюдений за людьми переросло в качество, в голове что-то замкнуло, и все срослось. Это нельзя было назвать устойчивой картиной мира или даже просто ясностью. Скорее, так — доминирующее мироощущение. Как его назвать? Понятия не имею. Если бы я его как-нибудь назвал, наверное, перестал бы это чувствовать.

Просто мною вдруг овладело подозрение, что этот мир очаровательно неисправим, и его — как сварливую, но все-таки добрую жену — проще полюбить, чем переделать.

Что ненавидеть людей смешно и глупо — они и так все поголовно страдают в той или иной степени. Гораздо интересней их понять — заодно лучше поймешь себя самого.

Что даже когда люди чинят друг другу зло, даже когда они убивают друг друга — эти идиоты все равно процентов на восемьдесят состоят из любви и интересны именно в этом качестве.

Что мнить себя барином, который приехал на место события и сейчас всех рассудит, — это не журналистика, а психиатрия. Прикладной гуманизм во всех отношениях эффективней «святой злобы». Беспощадно выводя людей на чистую воду, ты сам останешься в грязной.

Интонация, которую я сегодня исповедую, — это интонация теплых слов. Она вытекает из глубокого чувства самоиронии, которое есть самая симпатичная разновидность смирения. Звучит смешно, но как автор я больше всего на свете боюсь впасть в чувство собственного достоинства. Я исхожу из презумпции превосходства этого мира над моей скромной личностью. Опыт общения с людьми научил меня тому, что они — лучше меня.

Когда меня заносит в сторону, я размышляю так: «Ну, хорошо — Соколов такое мог бы написать. А вот мог бы такое написать Митрич?» И если понимаю, что не мог, — сажусь и переписываю. В этом смысле «Митрич» — камертон. Хотя когда это слово ко мне прилипло, я ни о чем таком и думать не думал.

10

2013 год, декабрь

ЗАБОРОБОЙ

Что значит «Сюда нельзя!» и как с этим бороться

«Продается дом, недалеко от города, в шаговой доступности сказочное озеро». Раньше так выглядела формула счастья, теперь — рецепт унижения. Миллионы граждан России не могут выйти на ближайший берег реки, озера, моря. Любая прогулка на природе очень скоро упирается в непреодолимое препятствие. Длина этих оборонительных сооружений с каждым годом растет, а вместе с ней крепнет социальная напряженность. Бытовая проблема рискует стать политической. Кто эти нехорошие люди, которые отбирают у нас нашу собственную страну? Ответ на вопрос оказался неожиданным: мы сами. Корреспондент «РР» исследовал масштабы бедствия на примере Ленинградской области

Охота на кабанчика

Поселок Удальцово, озеро Суходольское, камыши.

— Толик, Вадик, вы стойте там, со стороны воды. Митя, Даня — караульте по ту сторону забора. Сергей, Катя — поднимайтесь на берег, наблюдайте оттуда. Остальные — внимание! — никуда не уходим. В случае опасности обороняем меня, а я продолжаю пилить. Ну все, поехали!

— Илья, а на тебя вон видеокамера со столба смотрит!

— Да и х… с ней… — бормочет себе под нос Пинигин, потому что при дамах он не выражается.

Илья Пинигин надевает огромные, как у Ихтиандра, темные очки и сладострастно погружает лезвие болгарки в стальную плоть шикарного кованого забора. Искры разлетаются красивым масонским треугольником. Бензорез тяжелый, работа с ним требует физической силы и профессиональной подготовки, но и того и другого у Ильи в избытке. В рабочие дни он собственными руками строит корабли на Адмиралтейской верфи в Питере. А в выходные для души сокрушает незаконные ограды, перегораживающие мирным гражданам доступ к рекам и озерам.

Группа силовой поддержки насчитывает человек тридцать и выглядит не слишком интеллигентно. Наряду с задротами-пассионариями, которые тяжелее собственных мыслей ничего в жизни не осилили, здесь хватает людей попроще и помощней. Их присутствие очень кстати, когда наконец-то поступает сигнал тревоги. К забору подбегает сначала один мужик в форме охранника, потом второй, с собакой. Но, обнаружив на своем пути грубую мужскую силу и поняв, что одной собаки на всех не хватит, они начинают энергично переминаться с ноги на ногу.

— Сюда нельзя! — звучит дежурная мантра. — Это частная территория.

— Митя, давай покажем им, где у них частная территория. — Ира Андрианова, хрупкая девушка с пышным рюкзаком, тянет за руку боевого товарища и фиксирует его возле кромки воды. Решительным шагом она тянет вглубь «частной территории» рулетку. От такой наглости даже овчарка перестает нервничать.

— Вот видите? Двадцать метров! — говорит охранникам Ира и лепит на опору ограды заготовленный стикер с надписью: «Забор установлен незаконно. Немедленно убрать!»

Пинигин продолжает сладострастно пилить. На происходящее он обращает внимание не больше, чем женщина на мужа во время сложных родов.

— Вы Водный кодекс когда-нибудь читали? — Андрианова обращается к умной собаке, а заодно к ее хозяину.

Чуваки в полном ауте. У них вид такой, будто перед ними инопланетяне, которые настойчиво интересуются, знают ли они марсианский язык.

— У нас приказ никого не пускать, — кое-как выдавливает из себя тот, что с собакой. — Мы сейчас полицию вызовем.

— Статья шестая, — невозмутимо продолжает Ирина. — «Ширина береговой полосы водных объектов общего пользования составляет двадцать метров… Каждый гражданин вправе пользоваться береговой полосой водных объектов общего пользования для передвижения и пребывания около них, в том числе для осуществления любительского и спортивного рыболовства и причаливания плавучих средств».

Забор наконец падает. Пинигин снимает очки и с маниакальной деструктивной страстью устремляется вдоль берега озера к следующей ограде. Но тут все гораздо хуже. Нас встречает человек с признаками хозяина: руки в глубоких карманах, пузо свисает по всей окружности талии, лицо заплыло от негармоничного потребления. Постоянные участники акций для таких персон уже давно придумали универсальное слово «кабанчик». Вид у Кабанчика злой, но добрый.

— А на моей территории Водный кодекс не действует. — Глядя в небо голубое, дядя улыбается, дядя типа шутит.

— Все правильно, на вашей не действует, потому что ваша территория вон там, в двадцати метрах. А это земля общего пользования.

Дальше разворачивается длинная дискуссия, в ходе которой оппонент обнаруживает ярко выраженный кризис самоидентификации. То он начинает наезжать по-современному, по-пацански. То пышет красноармейской ненавистью в духе «Сталина на вас нет!». То вдруг впадает в аристократическую обиду и призывает на помощь тени дореволюционных предков, намекая, что перед ним в очередной раз распоясавшаяся челядь.

Под честное благородное слово убрать забор самостоятельно оставляем недобитого буржуя в покое и перемещаемся на другой участок Суходольского озера, где еще на километр растянулась вереница береговых самозахватов. Тут начинается самое интересное. Как только Ихтиандр-Пинигин сносит первую секцию очередного препятствия, из камышей выныривает полиция в подозрительно многочисленном составе. Активисты тут же грамотно сцепляются в одну неподъемную кучу людей, чтобы никого нельзя было выдернуть поодиночке. Впрочем, стражи порядка работают в плюшевом режиме, никого не трогают, просто не подпускают к забору. Через пару минут появляется руководство районного отделения и еще какие-то люди в штатском. Разговор получается какой-то несерьезный.

— Предупреждаем вас об ответственности за сопротивление требованиям сотрудников полиции!

— Вы забыли одно слово. Законным требованиям сотрудников полиции. Скажите, пожалуйста, на каком основании вы пытаетесь нас задержать? — спрашивает Ира товарища майора, которая представилась как «замначальника полиции Калашникова Инна Валентиновна».

— Вы проникли на огороженную территорию.

— Нет такого юридического понятия «огороженная территория». Есть либо частная территория, либо государственная. Мы сейчас находимся на земле общего пользования, которая незаконно перегорожена чьим-то забором.

— Откуда вы знаете?

— Потому что в нашей стране частному лицу не может принадлежать береговая линия шириной двадцать метров. Ни при каких обстоятельствах. Проверьте у этого гражданина документы на землю, убедитесь, что он не прав, и разбирайтесь с ним, а нас отпустите.

— Не могу.

— Почему?

— Вы проникли на огороженную территорию.

Появляется хозяин участка — еще один Кабанчик в голубых штанишках, в протоколе он будет обозначен как Козьмин Николай Тихонович, гендиректор ООО «Русьэлектромонтаж». Полиция почему-то даже не пытается потребовать у гражданина документы на собственность.

— А вон там попилить у вас очко не треснет?! — Козьмин вдруг меняет гнев на провокационную милость. Его перст указывает куда-то в береговую даль, где среди прочих впившихся в озеро заборов, по всеобщему убеждению местных жителей, расположена дача Виктора Зубкова — бывшего главы Приозерского района, а ныне первого зама премьер-министра России.

— Не треснет, гражданин, не треснет. Мы уже и у Путина на даче в кооперативе «Озеро» побывали — и ничего, живы, как видите. — Козьмин слушает и не верит. Я, честно говоря, тоже. — Вот если полиция нас отпустит, мы пойдем и обязательно попилим.

Но полиция не отпускает. Развязка драмы происходит по всем законам жанра. Участники доставлены в отделение, но потом отпущены. Бензорез изъят, но потом возвращен. Административное дело возбуждено, но постепенно разваливается в суде. Забор попилен, но потом восстановлен. Примерно так заканчивается каждая вторая акция, которую ее участники поначалу называли мирно — «Контрольная прогулка». Но чем дальше, тем крепче приклеивалось другое слово — «Заборобой».

Два слова на букву «И»

Илья и Ира — те самые «настоящие буйные», без которых ни в одном пруду воду не разбермудишь. При этом друг от друга они отличаются больше, чем Москва и Питер.

Бородатый и сильный Пинигин — очень редкий в России тип боевого еврея, я таких видел только в ЦАХАЛе. Адская смесь интеллигентской жестоковыйности и шальной пацанской маскулинности дает потрясающий эффект. После знакомства с Ильей я больше никогда не буду смеяться над лживыми белорусскими анекдотами про Абрама в партизанском отряде.

Андрианова — полная противоположность, причем не только по половому признаку. Гуттаперчевая женщина, философ по образованию, журналист по профессии, персонаж из песен Вероники Долиной. Ее дом летает, она живет без затей, ей сын рассказывает сон — в общем, жизнь удалась. На передовую заборобоя угодила, как и все ее соратники, в результате закономерной случайности.

— Я с юности увлекаюсь походным туризмом, карту Ленинградской области могу по памяти нарисовать, — рассказывает Ирина. — И вот где-то с середины нулевых стала замечать этот заборный кошмар: на байдарке зачалиться некуда, по берегу больше ста метров спокойно не пройдешь. Однажды мы с друзьями плыли на катамаране по Рощинским озерам, решили выйти на берег — на нас самозахватчик чуть кавказских овчарок не спустил. С тех пор решили делать это демонстративно и принципиально. Болгарки у нас не было, поэтому поначалу мы просто сносили препятствия руками, а где не могли, перелезали. Потом появился Илья с бензорезом — стало веселей.

У Пинигина дорожка к заборобоям похожая: туристические походы с отцом, первые конфликты с подзаборными жлобами, поиск в интернете единомышленников, многочисленные, но неудачные попытки действовать в юридическом поле, наконец, акции прямого действия.

Питерская группировка была не первой, кто повел непримиримую борьбу с самозахватчиками. Пионерами в этом деле стали саратовские активисты, потом проснулись Псков и Краснодар, сегодня в стране уже десятки очагов организованного сопротивления незаконному и полузаконному заборострою. Большинство инициатив координируется всероссийским общественным движением «Открытый берег».

Есть и первые жертвы: недавно к длительным срокам тюремного заключения были приговорены краснодарские активисты, ведущие борьбу со строительством на береговой полосе в окрестностях Геленджика. Пинигин и Андрианова тоже ходят по краю — они уже оспаривают штраф, к которому их приговорили по административному делу, а недавно по факту очередного заборобоя была возбуждена уголовка. Илья и Ира пока проходят как свидетели.

— Илья, а почему ты решил строить корабли? У тебя ведь лицо интеллигентного человека.

— Оно мне досталось в результате учебы на вечернем отделении Педагогического института имени Герцена. Но пока я учился, приходилось зарабатывать деньги руками — на стройках, на предприятиях, где угодно. После вуза проработал в школе три года, но не выдержал. Там все время думать приходится, а я не люблю, когда голова забита не тем, что мне интересно. На заводе я по крайней мере вижу результат своего труда. Да и не такое это простое дело — выпиливание металлоконструкций. Тут ума требуется ничуть не меньше, чем в школьном классе.

На счету питерского филиала движения «Открытый берег» уже десятки контрольных прогулок и заборобоев. Пилят совершенно безбашенно, невзирая на лица и звания. На «путинской даче» в легендарном дачном кооперативе «Озеро» они действительно побывали — в интернете можно найти видеоролик, где они разгуливают по ней с рулеткой в руках, игнорируя ошеломленных охранников.

Но вопреки собственным ожиданиям активистов борьба с заборами никак не укладывается в стратегию «мир хижинам, война дворцам». Армия самозахватчиков представлена самыми разнообразными личностями — от первых лиц государства до откровенных голодранцев. Например, в том же «Озере» братья Фурсенки как-то обошлись без самозахвата, прямо перед их домом на берегу мирно плещется местное население. А какой-нибудь никому не известный пенсионер Молдасов с Токсовских озер чуть ли не с берданкой бегает за каждым, кто попытается просочиться на прилегающий к его участку берег.

Точно такая же неразбериха и по другую сторону баррикады. Заборобой — это крепкое братство самых непримиримых идеологических врагов. Слезы умиления наворачиваются на глаза, когда видишь, как вокруг Пинигина с бензорезом смыкаются ряды перебесившихся белоленточников, поумневших молодогвардейцев, волосатых скинхедов, остепенившихся лимоновцев, престарелых коммунистов, бывших следователей, раскаявшихся разбойников и просто активных местных жителей, которым до смерти надоела вся эта заборная вакханалия.

— Ира, Илья, а может, все-таки не надо было сразу хвататься за болгарку? Может, сначала стоило помахать шашкой в правовом поле?

— А мы именно этим и занимаемся, — улыбается Пинигин. — Кто сказал, что снос незаконного забора усилиями общественности — это выход из правового поля? В Гражданском кодексе есть статья 14 «Самозащита прав». Она гласит, что в случаях очевидности преступления граждане могут устранять его без обращения в суд и иные органы власти. Если какой-то сумасшедший взял и замуровал вход в подъезд, жильцам вовсе не обязательно жить на улице, пока суд вынесет в их пользу решение, а приставы возбудят исполнительное производство. Надо просто взять лом, разрушить эту стену и идти домой смотреть телевизор. То же самое и с заборами. Зачем нам знать, чей это забор и почему он здесь стоит. Достаточно Водного кодекса и очевидного факта, что перед нами не порт, не рыбное хозяйство и не воинская часть. С точки зрения закона забор в береговой зоне — это мусор. Мы просто убираем мусор.

Ира Андрианова поднимает руку, как адвокат на суде, который хочет приобщить к делу еще одно важное доказательство.

— Через органы власти мы тоже пытались действовать. Лет пять, не меньше. Мы выигрывали судебные процессы, получали из прокуратуры подтверждения, что данный конкретный забор установлен незаконно, но все усилия уходят в песок на стадии исполнения решений. И дело даже не в том, что за заборами большие шишки. Даже когда самозахватчик — человек без денег и связей, а просто наглый тип, против него система тоже бессильна. Государство в этом вопросе занимает пассивную позицию. Для государства кто первый поставил забор, тот и прав. Такое ощущение, что сам факт огороженности территории обладает какой-то собственной магией, которая сильнее закона.

— По большому счету мы выполняем работу судебных исполнителей, — снова вступает Пинигин. — Мы же не просто идем и рубим все подряд. Мы работаем по тем объектам, по которым уже есть неисполненные решения суда или хотя бы определения прокуратуры.

— Поверьте, это единственный способ чего-то добиться, — снова Андрианова. — Органы власти начинают шевелиться только в ответ на сильное общественное сопротивление. Да, нас вяжут, судят, но в конечном счете большинство захватчиков хотя бы формально начинают требования закона исполнять. Некоторые платят копеечный штраф и оставляют все как есть. Другие даже сносят забор, но на его месте возводят какой-нибудь бурелом — дескать, это природа сама накидала. А некоторые и вовсе открывают проход, но от этого не легче.

— Почему?

— Потому что по территории, которая обустроена как чужая, может спокойно пройти лишь человек с очень крепкими нервами. Ну, ты же сам ходил с нами на контрольные прогулки. Неужели ничего не почувствовал?

Немного мракобесия

Московская область, река Злодейка, крапива, малина, репей.

По старинному веломаршруту, описанному в справочнике «Вокруг света», пытаюсь с боем прорваться из Серпухова в Москву. Окончательно застрял в Домодедовском районе. За последние годы на эту туристическую тропу вылезло столько естественных и неестественных преград, что хочется сменить велосипед на бульдозер. Высокие заборы приходится объезжать, невысокие ограды — брать штурмом. Занятие страшно неприятное и унизительное. Пересекая очередную границу и точно зная, что она незаконна, я все равно чувствую сокрушительное внутреннее неудобство и какой-то первобытный ужас. Точно такой же страх я испытывал и на берегу Суходольского озера. Это страх не чужого. Это страх чего-то своего.

— Итак, образ черты, межи или границы имеет очень глубокие корни в славянской модели мира. Родовое мышление русского человека связано с сакрализацией пространства. В нашей мифологии есть целый класс существ — охранителей границ. И главный дух границы, межи — это Чур. Он изображался в виде пограничного столба, идола с прищуренными глазами. Я думаю, вы с легкостью найдете следы этого Чура в нашем современном языке: чураться, чур меня, чересчур.

— Так вот кто щекочет человеческие нервы, когда пересекаешь незаконно возведенные границы? — спрашиваю я кандидата филологических наук Марину Князеву после ее лекции по культурологии студентам журфака МГУ. Она уже третий десяток лет занимается расшифровкой русских сказочных сюжетов. С кем еще, как не с ней, поговорить о магии забора.

— Не думаю. Чур — это не темная сила и уж тем более не средство обороны от внешнего мира. Чур — это охранитель границ, достигнутых в результате договоренности, в некотором смысле инструмент социальной гармонии. Именно поэтому наши предки, тем более на северных территориях, где принято жить общинно, никогда не возводили вокруг своих земельных участков стены. Им было достаточно небольших столбиков, в крайнем случае низенького плетня.

— Почему же так чудовищно неприятно пересекать чужие владения, даже если ты точно знаешь, что они не чужие, а общие?

— Это уже другой культурный код. Тут речь не о святости границ, а о магии огораживания. Если посмотреть на русские народные сказки, то добрые персонажи почти никогда не возводят вокруг своих владений непреодолимых сооружений, стена — исключительно признак зла. А злые силы в наших древних, дохристианских сказках — это не просто какие-то нехорошие люди. Это почти всегда те, кого правильней всего назвать «нежитью». Некие полуживые существа. Живые мертвые. Кощей, Баба-яга, Змей Горыныч, Черномор — все это персонажи из нижнего мира, которым вообще претят любые признаки человечности.

— «Что-то духом запахло человечьим!»

— Вот именно! И препятствия, которыми они огораживаются от внешнего мира, — это не границы частных владений. Это средство табуирования жизни. Почему люди до сих пор так ненавидят высокие заборы? Потому что они сами по себе, всем своим видом символизируют запрет на существование. На уровне своего культурного кода мы чувствуем: по ту сторону живут… мертвые. Именно живут и именно мертвые. И запрещают жить нам. И не только нам. Там внутри — плененное пространство. И, пересекая эту границу миров, ты испытываешь качественную перемену, ты чувствуешь себя уязвимым, униженным, игрушкой темных сил. Здесь не работают законы природы. С тобой тут могут сделать что угодно. Превратить в лягушку, посадить на лопату, украсть сердце, погрузить в вечный сон — в конечном счете ты станешь таким же полуживым-полумертвым. Вот откуда этот страх.

— Но ведь сами обитатели этого зазаборья едва ли ощущают себя живыми мертвыми. Они, скорее всего, тоже рассказывают самим себе какую-то сказку. Вот только какую?

— Они играют в тридевятое царство. Строят свой островок благополучия, где печи сами рожают пирожки, где летают жар-птицы и можно жить не по законам труда, а по каким-то особым, не человеческим нормам. Но у них не получается и никогда не получится. Образ непреодолимой стены в русских сказках — это еще и образ преследования. Препятствия за собой возводит тот, кто убегает. За ним смыкаются леса, загораются реки, рассекаются пропасти. За забором быть счастливым невозможно — это норма нашей культуры. Я уверена, что доминирующее чувство у людей по ту сторону всех преград — страх, чувство неуверенности, неустойчивости. Они боятся, что их права нарушат точно так же, как они нарушают права других. Они в плену собственного инстинкта герметизации. Помните, как в сказках представлена Баба-яга? Зубы на полке, нос в потолок врос. Ничего не напоминает? Это же гроб.

— Ну, мы что-то с вами совсем уж далеко зашли.

— Вы знаете, я ведь и сама выросла на Рублевке — еще той, советской. Это было чудесное место: река, сосны, каждый день гости. А сейчас я туда вообще не приезжаю и не буду там жить ни за какие деньги. Я предпочту самую дальнюю деревушку, но чтобы там были воздух, солнце и пейзаж до горизонта. Для меня теперь все эти Раздоры, Барвихи и Ромашково — самая натуральная тюрьма. Хтоническое пространство, картина нижнего мира, земля в обмороке.

Битва под Ротенбергом

Поселок Токсово, озеро Хепоярви, улица Туристов. Холмы, озера, ленинградская Швейцария.

Стародачное питерское место, гнездо технической и гуманитарной советской интеллигенции. Здесь писатель Алексей Толстой писал свою «Аэлиту», академик Игорь Курчатов рожал атомную бомбу, а теплоэнергетик Владимир Дмитриев разрабатывал план ГОЭЛРО. Сегодня их более скромные потомки изо всех сил обороняются от постсоветских колонизаторов. Но когда «бывшие» рассказывают про «нынешних», в их голосе не слышно злобы. Для них все эти заборостроители и правда какие-то сказочные персонажи, страшные и в то же время комичные. Слово предоставляется Елене Ждановой, дочери лауреата Сталинской премии физика Александра Жданова, одного из отцов советской атомной бомбы.

— Вон там перед заливом раньше прекрасный лесок был. Когда сквозь деревья солнце садилось, это был лучший закат на планете. А теперь там сами видите что — дача миллиардера Аркадия Ротенберга, того самого, который вместе с Путиным дзюдо занимался. Решил он тут как-то форель у себя развести. Насмешил весь поселок.

Стоп, сначала небольшая присказка. Аркадий Ротенберг перегородил не только берег, но и часть озера Хепоярви. Высоченный забор оккупирует небольшую бухточку — здесь он и решил разводить свою форель. Заплыть в бухточку можно через шлюзообразные врата, украшенные какой-то хтонической композицией из толстых кореньев цвета человеческой кости — в общем, все, как культуролог Князева учила.

— Про форель пронюхали выдры, — продолжает Жданова уже наперебой с соседкой, Ольгой Трушовой, прадед которой поселился здесь еще до революции, а бабка была личной швеей балерины Анны Павловой. — А выдры — они ж не знают, кто такой Ротенберг. Прогрызли вот эти водяные ворота и устроили той форели большой геноцид. Вода начала гнить, пошла вонь, и остатки живой рыбы пришлось выпустить на волю — теперь у нас в озере водится форель, раньше никогда не было. Рыбаки, когда ее из воды вытаскивают, приговаривают: «Спасибо Ротенбергу». Но даже без форели водоем продолжал вонять. Чтобы смыть остатки биомассы в озеро, им пришлось соорудить что-то вроде искусственного водопада, он тут целый месяц на весь наш полуостров шумел, спать не давал.

Таких историй в одном только Токсове хватило бы не одной Арине Родионовне. Единственная сила, которая еще продолжает сопротивляться эпидемии огораживания, — живая природа. Законы физики и биологии не поддаются подкупу и лоббизму. В ответ на возведение очередного забора экосистема устраивает бунт: то сосны сохнут, то территория заболачивается, то вдруг начинается нашествие лягушек, которые раньше ходили совсем другими тропами.

Под видом потенциального покупателя захожу в двадцатисоточное тридевятое царство. Территория обнесена со всех сторон забором метра в четыре высотой, а со стороны соседнего дома — все шесть, осталось только накрыть эти двадцать соток сверху гигантской крышкой. По периметру пожухлая зелень и грязь, потому что стены дают затенение и все живое под ними гибнет. Особняк стоит на первой линии Чайного озера, береговая полоса, естественно, захвачена, но даже со стороны воды территория огорожена забором.

— А это вы зачем сделали? — спрашиваю хозяйку, указывая на стену, возле которой только людей расстреливать.

— Воры однажды с воды забрались, вот и поставили.

— Много украли?

— Ничего не украли. Просто высадились на наш берег. Мы их, конечно, прогнали, но с тех пор стали чувствовать себя как-то неуютно. Но вы не беспокойтесь: у нас тут калиточка есть, а из нее выход прямо на собственный пирс.

Заборостроителей всех мастей и пород местные жители с ласковой ненавистью величают городскими невротиками. Понаехавшие и правда с маниакальным упорством воспроизводят вокруг себя убогую среду городского подъезда, в которой соседи друг друга даже по имени не знают. За последние двадцать лет здешнее общественное пространство уничтожено, нет ни детской площадки, ни перелеска, негде даже мячик пнуть. И будь ты хоть тысячу раз миллиардер, гулять за пределами своего участка сможешь только по узкой дороге, уворачиваясь от машин. Наверное, если начнется война, эту местность будет очень легко оборонять, но пока в борьбе за персональное тридевятое царство проиграли все. Надо начинать играть в какую-то новую игру, но как? Кто первый будет водить?

Человек неогороженный

Иван Зорин — человечище не менее редкой породы, чем Илья Пинигин. Его дом в Токсове не огорожен вообще ничем, кроме чур-столбиков, да и то лишь для того, чтобы самому не забыть, докуда можно копать. Зарабатывает Иван стоматологией, а в свободное время гоняет по местным холмам на горном мотоцикле, занимается спортивной стрельбой из лука и обороняет реальность от заблудившихся в своем тридевятом царстве людей. А еще товарищ Зорин финн. Очень хитрый финн.

— Я убежден: чтобы бороться с нехорошими людьми, нужно им помогать. Особенно если эти люди сидят во власти, — изрекает народную мудрость финский Иван и иллюстрирует сказанное собственным опытом: — Когда господа туристы начали гадить на берегах озер, мы просто стали за ними убирать. Каждое лето тысячи по четыре мешков с мусором вывозим. Сначала делали это в гордом одиночестве, потом пришли в администрацию: ну пригоните хоть грузовик, остальное мы сами сделаем. Смотрим — а там вроде не самые плохие люди сидят.

— Они ж небось эти ваши уборки по документам проводят как свои собственные.

— Да и бог с ними, пусть проводят. Нам же не шашечки, нам ехать. Понимаете, одно дело, когда ты приходишь к чиновнику и стучишь кулаком по столу: «Да вы мне должны!» И совсем другое, когда ты уже вложил свои усилия и предлагаешь дальше делать что-то вместе. Чиновнику ведь иногда просто квалификации не хватает. А тут приходишь ты, такой умный, предлагаешь готовое решение да еще убеждаешь его, что это не твоя идея, а его собственная. Он потом идет с этой идеей в район, его там хвалят, он рад и уже сам ищет сотрудничества с тобой. Буйные методы, как у Иры с Ильей, конечно, тоже нужны, но на одном героизме далеко не уедешь. Мы предпочитаем рецепты Шерлока Холмса. Помните, какой у него был замечательный симбиоз с инспектором Лестрейдом из Скотленд-Ярда.

Уборка мусора — борьба с береговыми самозахватами — сопротивление «строительной мафии» — далее везде. Примерно по такому пути идут многие общественники, проснувшиеся в конце нулевых. В сферу их внимания попадает все больше вопросов местной жизни, и если повезло с лидерами, то постепенно в этих очагах общественной активности формируются параллельные структуры местного самоуправления.

В Токсове, например, уже появился альтернативный общественный совет, который просто так не объедешь. И все чаще люди идут со своими проблемами именно к ним, а не в дом под флагом. С прежним главой администрации Леонидом Колесником совет был в жестких контрах, но теперь глава на скамье подсудимых, и в поселке период больших надежд.

Мы стоим между небом и землей, на высоте 70 метров, перед нами уходит вниз бешеная дуга лыжного трамплина, а за ней потрясающая красота осеннего Ленинградья. Человечище Зорин в молодости занимался прыжками, с детства полюбил этот пейзаж, только ради него и помогает нехорошим людям, чтобы с ними самими бороться.

— Дело даже не в том, что мы такие крутые, — поддерживает папу дочь Анна, будущий юрист и уже соратник. — Просто в данный исторический момент на руку нам играет сразу несколько факторов. Во-первых, созрели люди, желающие что-то изменить к лучшему и достаточно обеспеченные, чтобы иметь для этого свободное время. Во-вторых, в нашем государстве худо-бедно заработали какие-то здоровые бюрократические механизмы, такого беспредела, как в 90-е, и дурдома, как в нулевые, уже нет. Ну, а в-третьих, людей просто загнали в угол: все, что можно было уступить, уступлено, остались последние клочки более-менее удобного берега, отдавать которые просто нельзя.

Зорины — старшие и младшие — уверены, что через два-три года процесс самосноса прибрежных заборов начнется сам собой. Но не потому, что окрепнут законы, проснется совесть у Кабанчиков, а Пинигиных с бензорезами станет в десять раз больше. Просто заработает самый мощный пристав-исполнитель из всех возможных — социальная сила. Впрочем, Илья и сам это понимает:

— Вы думаете, в наших акциях только голытьба участвует? — спрашивает у меня через пару дней Пинигин и тут же отвечает: — Общество усложняется, влиятельных людей на озерах все больше, берег нужен всем, и рано или поздно захватчикам придется договариваться с не менее крутыми соседями, которые поселились на второй и третьей линиях. Откуда берутся мораль, нравственность, закон? Они появляются не потому, что сильные мира сего вдруг решают: «А давайте не будем обижать слабых!» Мораль и закон начинают действовать, когда двум, трем, четырем равновеликим силам приходится либо воевать, либо договариваться. В девяностые и нулевые на берегах были сильные и слабые. Теперь — сильные и сильные. Наше дело — ускорять этот процесс… Ира, посмотри по Яндекс.Пробкам, скоро этот кошмар закончится?

Они едут на очередной заборобой. У них сегодня замечательный день. Приозерский район, озеро Ястребиное, камыши.

Профессиональные соображения

Говорят, Хемингуэй считал, что если нечто написанное в тексте удалить, то это нечто в тексте все равно останется.

Не уверен, что Хемингуэй так говорил, но знаю точно, что это правда.

* * *

Что я думаю про джинсу (на профессиональном жаргоне — заказная статья, размещенная журналистом втайне от руководства издания)?

Про джинсу я думаю, что это плохо. И даже не потому, что джинса развращает морально. А потому что джинса развращает профессионально.

Джинса — это просто другой путь. Если ты встаешь на него, ты можешь распрощаться с профессиональным ростом. Ты обрекаешь себя на то, чтобы занять почетное место мелкого деятеля пиар-рынка. Ты будешь время от времени рубить приличное бабло, постоянно рискуя репутацией, и в долгосрочной перспективе все равно проиграешь. Ты теряешь шанс занять такое положение, при котором тебе будут платить это приличное бабло за то, что ты просто классно делаешь свое дело. По той простой причине, что у репортера, который гонит джинсу, умение классно делать свое дело никогда не появится.

Поэтому, если вы не можете устоять против джинсы, лучше сразу идите в пиар, — это будет и перспективнее, и честнее.

Стать успешным и высокооплачиваемым репортером — задача сложная, но выполнимая при наличии таланта и характера. Но от достижения непростых целей больше прет. Репортер, который не разменивается на заказуху, отличается от репортера, выращенного на джинсе, примерно так же, как экологически чистое яйцо — от того, которое произведено на птицефабрике при помощи антибиотиков, стимуляторов и прочей гадости. Первое яйцо труднее продать, но оно стоит дороже и обязательно найдет своего покупателя.

* * *

Вот Юля Гутова спрашивает: «Еще очень интересно, что делать с барьерами и проявлениями цензуры. Когда, например, требуют отправить факс сначала “туда-то”, потом “ой, нет, туда-то”, потом “начальник в отпуске”, а потом “мы узнаем расписание и перезвоним вам через неделю”… Злит все это страшно, хотя злость тут явно бесполезна. Что с ними, этими гадами, делать? Вот почему на журфаке этому не учат? И вообще…»

Попробую ответить, хотя универсальных рецептов тут нет никаких.

В принципе, по закону чиновники обязаны отвечать на письменные запросы СМИ в трехдневный срок. Разумеется, на практике это не соблюдается. Можно, конечно, подавать на чиновников в суд, но тогда придется менять профессию журналиста на профессию правозащитника.

Поэтому приходится идти на всевозможные психологические ухищрения — начиная от гендерных (человек всегда охотнее говорит с тем, у кого приятный голос противоположного пола) и заканчивая легким запугиванием.

Стандартный прием: «Уважаемый Гавриил Херувимович. Дело в том, что эта заметка все равно выйдет. Мы собираем по теме всю возможную информацию и опубликуем то, что успеем собрать. Если вы не хотите, чтобы в ней была представлена ваша точка зрения, это ваше право, но точка зрения ваших оппонентов в ней будет представлена точно, потому что они с нами поговорить согласились. Вы уверены, что это в ваших интересах? Вот, например, ваши оппоненты утверждают, что…» Потом главное — зацепить человека вопросом, на который он не может не ответить.

Еще можно дать человеку почувствовать, что он не комментирует, а консультирует. В этом качестве люди охотнее идут на контакт. Выглядит это примерно так: «Да нет, нам не нужен ваш комментарий, нам просто непонятно, что имеют в виду все эти люди. Мы же не специалисты в этой сфере, а вы — специалист, один из лучших в стране. Вот, к примеру, они говорят, что…»

Но даже если несмотря на все усилия человек отказывается говорить, ничего страшного я в этом не вижу. Отказ от комментария — это тоже комментарий, и иногда даже более красноречивый, чем развернутый ответ. Главное — заставить человека услышать вопросы, а реакцией может быть все что угодно — даже молчание.

* * *

Нужно ли согласовывать текст с его героями и тем более антигероями?

Я понимаю, что этот вопрос имеет смысл лишь в том случае, если СМИ, в котором вы работаете, обладает достаточной независимостью для того, чтобы вообще этим вопросом задаваться. Но именно такое издание я и имею в виду по умолчанию во всем своем мастер-классе.

Закон о СМИ не обязывает вас давать текст на визу кому бы то ни было. Исключение — интервью должностных лиц. Но есть сложившаяся традиция: если речь идет не о репликах в репортаже, а о стандартном интервью, нужно давать интервью на визу любому интервьюируемому. Если не оговаривается иное, то публикация без согласования может восприниматься человеком как подстава, и надо иметь это в виду.

Что касается репортажа, то здесь даже традиций никаких нет, поэтому имеет смысл говорить не о долге, а о целесообразности. Лично я даю на просмотр свои тексты в нескольких случаях.

1. Только прямая речь героя, и только в том случае, если он сам об этом убедительно попросил.

2. Весь текст — только в том случае, если это было непременным условием встречи. Но требуемые поправки я при этом жестко отфильтровываю: если они справедливы или просто никак не портят текст, то соглашаюсь; если же человек предъявляет свои произвольные хотелки, то игнорирую. При этом факт игнора уже никак не согласовываю, потому что никогда не обещаю, что все поправки буду непременно вносить.

3. Если герои — мои хорошие знакомые или друзья. Но про своих хороших знакомых и друзей я стараюсь не писать вовсе, чтобы не испортить с ними отношений.

4. Если тема репортажа настолько специфична, что требует специальных знаний, которыми я не обладаю. Впрочем, в этих случаях я все же стараюсь найти какого-то стороннего, незаинтересованного эксперта, которому можно доверительно этот текст показать. Если же найти такого человека в ограниченное время не представляется возможным, показываю герою.

Впрочем, как человек вполне раздолбайского умосложения, иногда я нарушаю эти правила, но не по злому умыслу, а именно в силу внутреннего неустройства. Но это уже не совет, а чистосердечное признание.

* * *

Поступило много предложений ответить на вечный вопрос: «Как придумать репортажный заголовок?»

Это процесс во многом мистический, но есть в нем и некоторые вполне объяснимые вещи.

1. Репортажный заголовок должен либо взывать к содержанию, либо быть принципиально непонятным, но интригующим. В первом случае цепляет читательский интерес («Крым в стиле Ru», «Уроки Кондопоги: ответ власти», «Уроки Кондопоги: ответ народа», «Растление малолетних за бюджетные деньги»), во втором — человеческое любопытство («Призрак Кырыма», «Людики и Ливвики», «Приключения фуяшки»).

2. Репортажный заголовок в газете и заголовок в журнале имеют некоторые видовые отличия. В газете заголовок одинок — это, как правило, единственное средство привлечения внимания к тексту, поэтому он должен быть более пронзительным и радикальным («Зубы — русские. Палец — азербайджанский», «Убить постмодерниста», «Олимпиада на всю голову»). В журнале заголовок, как правило, делит первое впечатление от текста с сильной фотографией и даже иногда отходит на второй план. Поэтому он может быть более спокойным, чтобы не конфликтовать с картинкой («Операция “Мозг”», «Глазами мента», «Сомали. Диагноз»).

3. Иногда заголовок приходит в голову еще на местности, иногда в процессе написания текста, но чаще всего его приходится вымучивать в финале. Голова уже опухла, адекватный взгляд на текст потерян — в общем, беда. Что делать? Я могу предложить только один способ. Назовем его методом нагнетания смыслов. Задача — создать в голове вихрь из слов, понятий, идиом, которые хоть каким-то боком относятся к теме репортажа. Чем больше их будет, тем лучше. Можно их записывать на бумажку, перечитывать, шевелить губами, подключать к штурму друзей, коллег. Рано или поздно в голове замкнет что-то нужное, и заголовок родится.

4. Если мозгам уже хана, времени на тайм-аут нет, а заголовок так и не явился, надо глубоко вдохнуть, выдохнуть, наступить на горло собственной мании креативности и попытаться придумать что-нибудь не слишком гениальное, но предельно простое и вполне приличное. Типа «Иран устал ждать войны» или «Гаити. Конец света».

* * *

Рассказываю случай из собственной практики. Лет пятнадцать назад я работал в «Общей газете» и написал небольшой репортажик о том, как в Подмосковье сильно честный охотовед во время рейда поймал браконьеров, а один из них сунул ему в лицо удостоверение сотрудника службы безопасности президента. Но охотовед не дрогнул, составил протокол, поимел кучу проблем и пока держится. Я изломал над заголовком всю голову, уже ночь на дворе, дедлайн маячит, домой хочу. Прихожу к заместителю главного редактора Анатолию Костюкову и требую творческого убежища. Мудрый Анатолий Егорович оторвал глаза от бумаги (он тогда еще не дружил с компьютером), посмотрел на меня поверх очков, как дед на внука, и говорит:

— А чего там в репортаже-то?

— Да я ведь уже говорил: охотовед в лесу поймал браконьера, а тот, оказывается, телохранитель президента, и теперь охотоведу предстоит стать героем — возможно, даже посмертно.

— Ну, вот тебе и заголовок: «Охотовед поймал телохранителя», — сказал Анатолий Егорович и снова опустил глаза в бумагу.

А что? Хороший заголовок…

11

2009 год, июнь

БУНТ БОГАЧЕЙ

Можно ли спрятаться от собственной страны в крутом элитном поселке

В подмосковной пятизвездочной резиденции Moscow Country Club на Новорижском шоссе произошло событие, которое взволновало бизнес-сообщество не меньше, чем рост токсичных долгов или падение рынка фьючерсов. Четырехлетний Вениамин, сын ресторатора Вадима Васильева, упал с неогороженной набережной в пруд и утонул. Вместе с ним погибла няня Елена Полищук, которая пыталась спасти ребенка. Действия администрации в момент инцидента поразили жителей поселка халатностью, а после трагедии — равнодушием. Большинство проживающих сплотились в оппозиционный комитет, они требуют наказания виновных и реформ в управлении поселком. Но пока получается все как у простых смертных: требования игнорируют, проблемы забалтывают, лидеров запугивают. Что окажется сильнее — деньги или склад ума? Можно ли решить все проблемы в отдельно взятом оазисе для богатых, или надо начинать со страны, в которой живешь? Корреспондент «Известий» провел несколько дней в неспокойном Moscow Country Club, чтобы ответить на эти вопросы.

Вместо «скорой» вызвали начальника

Въезд в поселок напоминает таможню, только пограничники стройные, в черных костюмах с галстуками, а вместо знаков отличия — бейджики. По ту сторону границы — идеальные газоны, стройные сосны, тихие электромобили, вышколенный персонал, от крутых автономеров пестрит в глазах. Удивляют простотой только коттеджи — обычные бревенчатые домики, выкрашенные в темно-серый цвет, без оград и мраморных колонн. Здесь живут те, кто уже давно переболел большими деньгами и научился ценить скромное достоинство состоявшегося человека. А стоит оно дорого. Аренда одной такой избушки стоит от 15 до 25 тысяч евро в месяц. Плюс 10–15 тысяч евро в год на допрасходы. Для рядового местного жителя эти деньги ерунда, они, как правило, укладываются в проценты с его капитала.

— Я, конечно, могу потратить миллионы на приобретение собственного дома, но зачем? — говорит арендатор Виктор Назаров. — Чтобы топтаться на своих сорока сотках за высоким забором? На Рублевке ведь даже в лесу погулять негде, все застроено. А здесь — огромная территория и все, что нужно для жизни. Во всяком случае, еще недавно нам так казалось.

Отец погибшего мальчика, Вадим Васильев, арендатор дачи № 50 — из потомственной семьи дипломатов. После МГИМО работал в советском посольстве в Исландии, потом долгое время был топ-менеджером компании «Уралкалий», затем появился собственный бизнес. Сегодня Васильев — владелец сети ресторанов, самый известный из которых — «Хиллз» на Рублевке.

— Мы поселились здесь два года назад, — рассказывает Вадим. — Расходы были для нас ощутимы, но очень хотелось, чтобы дети выросли в другом мире. Теперь мы понимаем, что никакого другого мира нет, но за это пришлось заплатить слишком высокую цену.

Тот роковой день был четвергом. Вадим уехал в Москву на работу. Няня пошла гулять с детьми. Она катила коляску с девятимесячной Варварой, а четырехлетний Веня ехал рядом на детском электромобильчике. Тридцатидевятилетняя гражданка Украины Елена Полищук работала у Васильевых всего лишь шестой день, это был ее испытательный срок. Вадим с женой долго выбирали гувернантку, забраковали много кандидатур, но Елена подкупила их умением в считаные минуты найти общий язык с ребенком.

Сосед Вадима Виктор Назаров стал непосредственным свидетелем трагедии. Он возвращался с пробежки, когда ему навстречу вдруг выбежала сотрудница поселка из отдела кадров. Она кричала: «Помогите! Там, кажется, утонул ребенок!»

— Когда я подбежал к берегу, то увидел в воде спину маленького мальчика и плавающий рядом электромобиль, — вспоминая произошедшее, Виктор Назаров то и дело откидывается назад и нервно мнет руками голову, как будто пытается уложить в нее увиденное. — Я свесился с набережной, достал ребенка и сказал сотруднице, чтобы она срочно вызывала врачей. Девушка связалась с кем-то по мобильнику. Тем временем подошла наша соседка с дачи № 7, и мы с ней стали делать искусственное дыхание. В какой-то момент ребенка стошнило, и это нас обнадежило. Прошло минут десять, прежде чем я спохватился — почему до сих пор нет врачей? Рядом уже стоял охранник, и по моему требованию он сделал своему начальству запрос по громкой рации. Ответ шокировал: «А что случилось? Мне никто ничего не говорил». Не помню, сколько еще прошло времени, прежде чем на велосипеде к нам подъехал человек, который, как потом выяснилось, числится спасателем. Его вопрос убил меня наповал: «Вам что, правда врачи нужны или сами справитесь?» Врачи прибежали еще минут через десять. Они, судя по всему, были сами в ужасе — почему их до сих пор никто не вызвал?

Позже выяснилось, что девушка-сотрудница, которая кричала «Помогите!», позвонила не в «скорую» и даже не напрямую к врачам, а своему непосредственному начальнику. У нее такая инструкция: не выносить сор из избы. В результате драгоценное время было упущено. Когда приехала «скорая», врачи смогли лишь констатировать смерть.

В тот же день водолазы достали с четырехметровой глубины труп няни. По предварительному заключению, ее ноги запутались в водорослях: администрация экономила на очистке водоема. Ценой своей жизни Елене удалось вытолкнуть малыша на поверхность воды, но рядом никого не оказалось. Коляска с девятимесячной Варварой осталась стоять на самом краю набережной. Малейший порыв ветра — и она тоже оказалась бы в воде.

Демарш несогласных

Случившееся произвело для жителей МКК эффект выстрела «Авроры». Уже через два дня на общий сход собралось большинство постоянно живущих в поселке арендаторов. Они единогласно отказались считать произошедшее несчастным случаем. По мнению выступавших, рано или поздно это должно было произойти. Буквально в двадцати метрах от неогороженной набережной на возвышении расположена детская площадка, и, как выяснилось, дети в этом месте скатывались в озеро неоднократно, но до сих пор родителям и няням их удавалось спасать. Вопреки всем СанПиНам ни спасательных кругов, ни дежурных по безопасности в этом месте никогда не было.

Вот цитаты из официального протокола этого собрания. Под ним стоят 28 подписей:

«Воеводская Наталия (дача № 8): “Моя дочь в начале весны шла по набережной, а, если вы заметили, она не только без заграждения, но и покатая. Дочь поскользнулась и скатилась под лед. Только благодаря соседке с 65-й дачи, которая ее вытащила, не произошло ничего страшного. Об этом случае руководство МКК знает. И какова реакция? Никакой”».

«Старостина Анна (дача № 66): “Мой ребенок тоже упал с набережной. Я прыгнула в воду и с большим трудом его вытащила, жутко перенервничала. Сделала заявление по этому факту в дежурную службу, но безрезультатно”».

Всего собравшиеся насчитали пять подобных инцидентов. Причем последний произошел уже на следующий день после гибели Вениамина — чуть не утонул пятилетний сын соседей Васильевых с дачи № 51. При этом, по словам собравшихся, администрация, которая не устает делать вложения в новые коммерческие предприятия на территории клуба, с какой-то маниакальной настойчивостью отказывалась ставить копеечную ограду. Что это — обычная халатность или советская традиция относиться к клиенту как к подчиненному? Мнения разделились.

Нашлась и масса других претензий. Когда читаешь протокол собрания, то ловишь себя на мысли, что речь идет не об аквариуме для миллионеров, а о рядовом городском дворе:

«Меркина, дача № 41: “Моя мама, пожилой человек, гуляла с коляской, поскользнулась и упала на открытом льду. В результате — перелом шейки бедра, инвалидность”».

«Волошина Татьяна и Иксанов Эльдар, дача № 13: “На второй детской площадке стало просто опасно, в деревянных конструкциях торчат открытые ржавые гвозди. Продукты на завтраках часто бывают просроченными, наш друг однажды сильно отравился”».

«Калмыкова Наталья, дача № 1: “Мы все видели стаи бездомных собак, бегающих по нашей территории. В прошлом году они напали на мою маленькую собачку и искалечили ее. А когда я забрала ее из ветлечебницы, директор Моторин, зная о случившемся, увидел нас и решил цинично пошутить: “Ваша собачка как будто на минном поле побывала”».

«Виктор Назаров, дача № 15: “Мой дом горел 2,5 года назад. Пожарная сигнализация оказалась отключена. Ни один из десяти огнетушителей не сработал”».

«Кравченко Г.С., дача № 27: “Возле моей дачи директор спорткомплекса Галкин с рупором в руках часто проводит спортивные мероприятия. Разговаривать иначе как с помощью мата он не умеет. На мою просьбу прекратить ругаться он ответил, что своими замечаниями я мешаю его карьерному росту”».

По результатам схода было решено провести еще одно собрание с участием руководства МКК. А также скинуться на адвоката, чтобы донести свои свидетельские показания до следователей прокуратуры. Сами следователи ими почему-то так и не заинтересовались.

Сильные бессильные

Мы с Вадимом сидим дома у Виктора Назарова, которого сход избрал председателем оппозиционного собрания. В гости к себе отец Вениамина не приглашает. Его жена хотя и психолог, но уже полмесяца не может справиться с жесточайшей депрессией.

Я звоню следователю Куприянову. Он отсылает меня к помощнику руководителя Следственного управления СКП по Московской области Юлии Жуковой:

— Проверка продолжается, — выдает стандартный ответ помощник. — Вопрос о возбуждении уголовного дела пока не решен. Мы собираем свидетельские показания и ждем заключения судмедэкспертизы.

Вадим и Виктор лишь горько улыбаются:

— Заключение судмедэкспертизы уже давно готово, — говорит Вадим. — Я сам его читал.

— А по поводу свидетельских показаний мы звонили этому Куприянову, — добавляет Назаров. — Готовы были сами собрать свидетелей, ему нужно было только приехать. Он не захотел. Копию протокола нашего собрания приобщить к делу отказался. Вчера наш адвокат ездил в прокуратуру — ходатайство приняли лишь после скандала. Почему такое сопротивление? У нас только одна версия: гольф — игра очень богатых и влиятельных людей. А здесь — лучшее поле в России. Дальше объяснять или не надо?

Объяснить я прошу лишь одно. Виктор — он ведь и сам очень богатый и влиятельный человек. Номера у него — с тремя буквами «А». Работает на топовой должности в компании, название которой просит всуе не упоминать. И это от него я слышу слова, которые тысячи раз слышал от людей маленьких и беззащитных.

Вместо ответа Виктор дает мне два листочка бумаги. Это что-то вроде эссе, которое он как умел написал в первые дни после трагедии. Говорит, что не мог не написать. Читаю:

«“Разруха — она в головах”, — говорил профессор Преображенский, а потом, задумавшись, добавлял: “Ну, все, пропал дом…” “Разруха в головах”, — повторяем в эти дни мы и просим: дай бог понять нам, и сильным, и слабым, и бедным, и богатым, что и Нахабино, и Питер, и МКК, и вся Россия — это ведь и есть наш дом. Если поймем — наступит порядок. Поймем или снова забудем?»

Текст называется «Особый случай», хотя автор уже понимает, что случай самый что ни на есть обыкновенный. Реальность нашла дырочку в заборе. Реальность — она в головах.

Решающее сражение

Глаз уже адаптировался к роскоши, и, гуляя по поселку, я на каждом шагу замечаю «тараканов». Вот в брусчатке выломлены несколько камней. Вот на протяжении нескольких сот метров дороги нет ни одного «лежачего полицейского». Вот стена для клайминга, а внизу лежат какие-то железки. Сорвешься — и спиной прямо на них. Мы подходим к проклятому озеру, и Вадим зло качает головой. После собрания арендаторов администрация все-таки засуетилась: купальная зона теперь огорожена буйками, вдоль набережной появились спасательные круги, начали возводить ограду.

Сегодня запланирован еще один сход — на этот раз с участием руководства. Сбор — возле ресторанчика Beech House. Здесь уже собралось человек двадцать. По сравнению с первым собранием ряды «несогласных» поредели. На условиях анонимности миллионеры, их жены и тещи рассказывают, что к тем, кого нет, уже приходил главный по безопасности и спрашивал: «В твою фирму УБЭП прислать или сам успокоишься?» Про этого человека миллионеры говорят с опаской. Его боятся, потому что «он из спецслужб» и «с большими возможностями».

Вадим уже не боится. Он уже решил, что съезжает. И дело не только в том, что он не хочет оставаться там, где погиб его сын.

— После любой трагедии очень важно, как ведут себя те, кто пусть косвенно, но в ней виноват, — говорит Вадим. — Прошло уже полмесяца, но никто из администрации даже не пришел, не посочувствовал, не выразил соболезнования. Более того, когда они поняли, что дело принимает серьезный оборот, стали обзванивать арендаторов, проводить разъяснительную работу, говорить, что родители сами виноваты: лучше надо смотреть за детьми. Звонки прекратились лишь после того, как их стали просто посылать: «Ребята, вы вообще в своем уме?!»

Собрание начинается, я сижу инкогнито, на дорогом ковре уже наметанный глаз замечает дырку. Со стороны администрации пришли управляющий Александр Моторин и еще несколько сотрудников МКК. Тот, который по безопасности, по слухам, уехал на охоту. В зале рассредоточена группа поддержки из лояльных арендаторов и членов гольф-клуба. Начинается классический спектакль, который я наблюдал десятки раз. Например, в гарнизоне Видяево, где адмирал Куроедов пытался замирить родственников погибших моряков с подлодки «Курск». Например, в городе Первоуральске, где люди возмутились, когда узнали, что новый завод, на котором им обещали рабочие места, будут строить не они, а турки. Схема проста. Сначала недовольным дают выпустить пар. Потом аккуратно вступает хор своих людей, которые создают иллюзию, что существует альтернативная точка зрения. Наконец, когда все уже устали, предлагается компромисс — и все, цель достигнута, проблема заболтана.

Александр Моторин производит впечатление порядочного человека, который, конечно, хочет как лучше, но не совсем это «лучше» умеет. С поправкой на вежливость (все-таки элитный поселок) его позиция классическая: вас много, а я один.

— Почему по территории с бешеной скоростью гоняют дети на квадроциклах?! В любой момент может снова случиться трагедия.

— Так ведь это ваши же дети. Мы конфискуем ключи, но приходят родители, да еще и ругаются. Я давно хотел попросить подключиться к этой проблеме общественность.

— Какая общественность?! Вы менеджмент или нет? Ужесточайте меры, разрывайте контракты с нарушителями. И надо что-то решать с корпоративами! Это просто какое-то нашествие гопоты. Нажрутся — и давай на капотах наших машин фотографироваться.

— Но что мы с ними можем сделать? Люди деньги платят.

— А мы что — не платим?! Вот только за эти деньги мы даже достучаться до вас можем не всегда.

— Если не получается — значит, я занят чем-то другим. Я же всегда работаю.

Среди «лояльных» — известный адвокат Александр Добровинский, местный житель и член совета управляющих МКК. Он берет слово и очень умело размывает основные тезисы оппозиции, цепляется к формулировкам, а в ответ на возмущенные крики лишь снисходительно разводит руками: мол, как с такими людьми разговаривать. С места вскакивает некто в фиолетовой рубашке и бежевом пиджаке. Имени не называет, представляется девелопером. Очень пассионарная личность.

— Не нужна нам никакая ограда на набережной! И спасательные круги не нужны! Не поможет никакой парапет. Потому что это — Россия. Да, Феликс, здесь никогда не будет порядка, здесь всегда будет базар.

Феликс Кассан — это немец, который сидит напротив. Он живет здесь много лет, он знает русский, но он не понимает, что происходит. Он слышит слова человека в фиолетовой рубашке и морщится. Ему явно неприятно видеть, как человек публично отказывает себе в чувстве собственного достоинства.

После трех часов сотрясания воздуха решено организовать группу из шести активистов, которая будет раз в месяц встречаться с Моториным и рассказывать, что в поселке не так. Это примерно то же самое, как если бы в дорогом ресторане вам предложили приготовить совместными усилиями обед, потому что повар не справляется.

Мы возвращаемся к Виктору. У его жены Екатерины звонит телефон. Вежливый голос просит позвать Артема Викторовича Назарова.

— Артем Викторович — это мальчик семи лет, — отвечает Екатерина. — А что случилось?

— Он заказал у нас по интернету шариков на 27 тысяч. Привозить?

Екатерина дала шародувам отбой, а сыну объяснила, что за пределами поселка 27 тысяч — это хорошая месячная зарплата. Мальчик задумался.

Профессиональные соображения

Не надо путать приключения с темой.

Начинающим репортерам часто кажется, что если командировка — вау! — то и репортаж получится — вау!

Это заблуждение. Лучшие репортажи получаются из самых скучных командировок. Не всегда, но очень часто.

* * *

Вещь банальная, но важная: репортер просто обязан дружить с автомобилем.

Например, если бы я не умел водить, репортажа «Маленькая гражданская война» про приморских партизан могло бы и не появиться. И «Закона Цапка» — тоже.

Просто прилетаешь в регион, садишься прямо в аэропорту на арендованный автомобиль и все успеваешь.

* * *

Самое вредное для репортера слово — это слово «вдохновение». Нет никакого вдохновения и никогда не будет. Есть только усилие творческого человека. И его можно совершать всегда, везде и по любому поводу.

* * *

Иногда репортеру приходится общаться с родственниками погибших. Точнее — только что погибших. Это очень трудно и психологически, и методологически, потому что люди в таких обстоятельствах говорить с журналистами не расположены.

Так нам кажется.

На самом деле они этого хотят. Даже очень хотят. Особенно если говорить с ними правильно.

Стопроцентного рецепта тут нет, каждая ситуация — индивидуальна. Но есть некоторые общие правила поведения, которые чаще всего работают.

1. Перед общением с такими людьми надо обязательно забыть, что ты журналист. И вести себя с точностью до наоборот тому, чего люди ожидают в этот момент от журналиста.

2. Они ждут, что ты сейчас набросишься на них с вопросами, а ты не начинай разговора вообще. Если есть время и возможность, можно просто побыть рядом с ними час, два, день. Психологически легализоваться. Наблюдать. Когда я делал репортаж из гарнизона Видяево, где в тот момент находились родственники погибших подводников «Курска», я первые сутки вообще ни с кем не общался. Просто жил с этими людьми на одном корабле, ходил вместе обедать, смотрел рядом телевизор. На второй день они стали сами подходить и выговариваться.

3. Чаще всего, конечно, никакого времени нет и надо говорить или сейчас, или никогда. Но и тут главное — никакой профессиональной агрессии. Начинать разговор лучше со второстепенных вопросов. А еще лучше — узнать заранее, какая у человека на данный момент может быть заинтересованность, и начать с нее. Чаще всего люди в таком положении хотят добиться справедливости, и надо сделать так, чтобы в тебе они увидели человека, который может им в этом помочь. Именно так я поступил, работая над репортажем «Бунт богачей».

4. Если человек в горе, желательно приходить к нему не одному, а с теми, кто у него вызывает доверие, — друзьями, родственниками, благодетелями. Или хотя бы по их звонку и рекомендации. Для этого надо сначала пообщаться с ближним кругом этого человека, а не сразу ломиться в дверь. Это полезно еще и потому, что такая «разведка» подскажет многие вопросы и правильные способы их задать. Именно так я вышел на родственников жертв в станице Кущевской.

5. Если вы с фотографом, надо убедить фотографа не снимать с ходу, а подождать, пока человек вас «освоит». Опытные фотографы это и сами прекрасно понимают.

Самый глупый вопрос, который можно задать человеку в такой ситуации: «Что вы сейчас чувствуете?» Спрашивать об этом не надо, это надо почувствовать самому.

* * *

Есть такая великая сила — пресс-служба. Она бывает живой и мертвой. Мертвая пресс-служба — это такая структурка, которая специально создается с целью никого не впускать и ничего не выпускать. Классический пример — пресс-служба Московского комитета здравоохранения. За семнадцать лет, которые я в журналистике, несколько раз пытался пробить эту стену — бесполезно. Видимо, такая у этой стены задача.

Но с живыми пресс-службами еще труднее. В живой пресс-службе работают реальные профессионалы, которые понимают, как с журналистом обращаться. Они понимают, что нам надо дать фактов и впечатлений, иначе мы их найдем где-нибудь не там. Их тактика стара как мир: чтобы успешно манипулировать человеком, нужно отсечь его от альтернативных источников информации. Поэтому эти профессионалы будут делать все для того, чтобы вы этих источников просто не заметили. И главный их инструмент в этом деле даже не дружба взасос и не щедрые вечерние пьянки (стиль работы позавчерашнего дня). Главный их инструмент — дать репортеру все, что он ищет, посадить на обратный самолет и помахать ручкой. А что нужно репортеру? Репортеру нужна логичная и яркая картина события. Картина сложилась в голове — и ты, довольный, поехал домой стучать по клавишам. Если, конечно, ты не вполне репортер. А если ты репортер вполне, ты не будешь верить даже самым ярким и самым логичным картинкам. Пресс-служба сделала свое дело? Спасибо, вы молодцы, но я пойду еще погуляю.

* * *

Наверное, надо сказать и про деньги. Как же про них не сказать?

Денег всегда и всем хочется больше. И мне тоже.

Более того, я вовсе не считаю, что мысли о деньгах мешают творчеству. Иногда даже помогают. Особенно если эти мысли — не единственное, что у репортера в голове.

Я даже диплом писал на тему «Андрей Белый и издательство “Мусагет”: деловая переписка и коммерческие отношения». Вот как я люблю деньги!

Но реальный финансовый успех — штука непростая, она не очень-то зависит от успеха как такового. Здесь срабатывает много непредсказуемых факторов — от собственного характера, который не лечится, и до счастливой случайности, которая гуляет сама по себе. Так что повышать личную капитализацию — дело непростое. Я могу подсказать лишь несколько приемов, которые лично мне в жизни пригодились.

1. Никогда не увольняйтесь в никуда. Во всяком случае, без острой необходимости. Каким бы опытным и даже известным журналистом вы ни были, если вы приходите с улицы, ваша стартовая цена — 0 рублей 00 копеек.

2. Не делайте культа из редакции, в которой вы сейчас работаете. Если вам предлагают столь же интересную работу в не менее достойном издании — увольняйтесь. У некоторых начальников есть дурацкая привычка обвинять своих уходящих сотрудников в предательстве. Я не из их числа.

3. Ну и самая главная хитрость. Мир так устроен, что в нем неотвратимо действует принцип равновесия. Поэтому надо всегда работать с избытком — так, как будто вам платят процентов на двадцать-тридцать больше. Вот увидите — очень скоро эти двадцать-тридцать процентов так или иначе вас догонят. Потому что мир не может долго находиться в неравновесии — даже в таких мелочах, как соответствие вашего труда вашим доходам. И как только эти деньги вас догонят — вы снова работайте с избытком. И снова. Это такой легкий шантаж мироздания. Действует безотказно.

А следовать вульгарному прагматизму, требовать у мироздания предоплату за каждый чих — это прямой путь к неудачничеству. Честно-честно.

12

2013 год, ноябрь

МУЖИК РАБОТАЕТ

Что хочет сказать стране Юра Огурец из села Россолово

Власть ворует, народ голодает, мужики спиваются, бабы стервенеют, русских давят, нерусских травят, большой бизнес борзеет, малый загибается, жить честным трудом нельзя, нечестным — тем более. Очень стройная и гармоничная картина мира. Не вписывается в нее только Юра Смирнов по кличке Огурец, который в своей вымирающей костромской деревне имеет 100 тысяч в месяц. Как? Да никак! Просто работает.

Тормозные осенние мухи очень смешные. Они гуляют вразвалочку по оконному стеклу, лапки дрожат и подкашиваются. Берешь ее голыми руками за крыло, а ей даже жужжать лень. Когда выглядывает солнце, дрозофилы и дрозофилки кое-как поднимаются в воздух, но тут же идут на жесткую посадку, издавая звук падающего самолета. Все, не могу больше ждать! Пойду сам, пешком. Подумаешь, какие-то семь километров.

Юра Смирнов по кличке Огурец — это человек, который вечно опаздывает, но все успевает. Ангел-хранитель села Россолово. Неутомимый шабашник. Просто человек, который берется за любую работу. Для профессии, которую он освоил, односельчане названия еще не придумали, но номер Смирнова есть у каждого — как «02» или «03». Просто любой здесь знает точно — по нему можно позвонить в любое время суток, и Юрка: а) никогда не откажет; б) обязательно сделает то, что обещал; в) возьмет недорого, а может и вовсе подождать с оплатой.

Почему же, зараза, он уже на час опаздывает?!

Уважительная причина может быть только одна. Село Россолово рассечено пополам железной дорогой с очень капризным шлагбаумом. Недавно сильно умные люди в РЖД решили построить на станции дополнительный тупиковый путь. Не рассчитали с длиной, а может, сэкономили: теперь, если туда загоняют слишком большой поезд, он перекрывает переезд на несколько часов. Для Смирнова это единственный шанс передохнуть.

— Да ты что, правда пешком сюда явился?! — Юрка округляет глаза, когда я застаю его по ту сторону товарняка. — Там же медведица бродит! Я вчера ее сам видал, прямо на дорогу передо мной вышла.

Ладно, не будем о грустном…

О грустном

В местный диалект, изобилующий северным оканьем, дыканьем и восходящими интонационными завитушками, каким-то чудом вплелось дворянское словечко «полно». В окружении высококачественной матерщины оно смотрится особенно изысканно: «Юран, да полно, не дождемся мы сегодня этого мудака, он вчера весь вечер Юльку топтал, сейчас дрыхнет, сука, попердывает — пошли без него, нам больше бабла достанется».

Собственно, это «полно» — единственная веселая нотка в местной печальной действительности. По крайней мере, на первый взгляд.

— Формально на территории сельсовета 86 деревень, но треть из них уже давно вымерла, а таких, где живут люди, а не дачники, всего четыре, — глава сельсовета Александр Транчуков, бывший моряк торгового флота, мужественно докладывает обстановку на демографическом фронте. — Население — 2613 человек, из них 757 пенсионеры. Молодежь уезжает в Москву, Питер, Кострому, а из городов и с северов приезжают в основном старики — доживать свой век на природе. Еще немного, и станем домом престарелых под открытым небом.

Костромская область вообще аутсайдер почти по всем показателям. В рейтинге регионов по качеству жизни — в первой десятке снизу. Численность населения сползла до зловещих 666 тысяч — впору присоединяться к соседней Ярославской области. Экономика африканского типа, ведущие отрасли — лесное и сельское хозяйство. Полная и безоговорочная депрессия. «Это все потому, — утверждает костромская интеллигенция, — что наша земля — вотчина династии Романовых. Советская власть сюда не вкладывалась принципиально. А постсоветская — вообще никуда не вкладывается».

Александр Транчуков — это человек, который много думает.

— Про русский национальный характер, — уточняет глава сельсовета. — Мы почему-то все время ждем, что придет какой-нибудь сильный вожак и нас организует. Мы почему-то стесняемся сами делать какие-нибудь хорошие дела. На субботник людей уже не выгонишь, еле приучил за вывоз мусора платить. Все жалуются на торговцев паленым спиртом, а как предложишь совершить контрольную закупку, разбегаются по норам. То ли мы потеряли чувство любви к родине, то ли его и не было никогда. А может, просто раньше власть посильней была, заставлять умела?

Сам Транчуков — человек гиперактивный. По правую руку от него стена, увешанная культурными мероприятиями. Конкурс «Коси, коса!», «Папа, мама, я», чемпионат сельсовета по гиревому спорту…

— Я своего сына знаете как научил родину любить? Мы когда с ним на природу выезжали, первым делом весь чужой мусор вокруг себя уберем, в яму закопаем, сверху поставим крестик и прочитаем молитву собственного сочинения.

Юру Транчуков тоже иногда критикует за недостаточную духовную крепость. Юра и правда ни о чем таком не думает. Почему? Да не почему! Просто работает.

Могу копать

В восемь утра, прорвавшись сквозь проклятый переезд, ездим по Россолову, собираем трудовые резервы под необходимость вырыть могилу для очень ответственной старушки Гусевой. Позавчера утром она сказала: «Ну все, сегодня я точно помру!» И слово сдержала, к вечеру умерла.

Трое уже есть: Юрка, его брат Толик и я. На обочине нас ждет здоровый рыжеватый парень Саша, он похож на ирландца. У Саши «модный» характер: всегда себе на уме, любит деньги, почти непьющий. Разыскиваем последнего, Серегу. Он полная противоположность «ирландцу». Хоть и щупленький на вид, но шебутной, любит пиво и поозорничать. То на машине пьяный улетит в кювет прямо под носом у гаишников, то морду набьет кому-нибудь не тому, то женится неудачно. Но есть у него все-таки один недостаток — гиперответственный. Если что-то обещал, сделает. Вот и сейчас, хоть и в весьма потрепанном виде, Серега все-таки присоединяется к рабочему коллективу, и всем этим ласковым маем мы едем копать.

Дорога на кладбище, она же дорога к храму, представляет собой реку грязи, которую даже идущий не осилит — только джип. Параллельно течет еще одна жидкая дорога — река Векса. Там, где эти две магистрали почти соприкасаются, стоит живописный храм, и с каждым годом все шире расползается оно — кладбище.

Копать могилу, оказывается, — занятие очень позитивное. Особенно если ты роешь ее для человека, умершего естественной и достойной смертью, как в случае со старушкой Гусевой. Это почти как принимать роды или провожать ребенка первый раз в первый класс. Чувствуешь себя частью какой-то естественной и непреодолимой силы. Никакого уныния и скорби, копаем, как будто танцуем лезгинку. Попеременно кто-то один выходит в центр и машет лопатой, погружаясь все глубже в землю, остальные стоят по краям и самозабвенно трындят.

— Толик, а помнишь, как мы могилу рыли и на труп наткнулись? Как ты быстро тогда из могилы выпрыгнул! Небось, сейчас так не получится!

— Конечно, выпрыгнул. Он же лицом вниз лежал. Я как представил, что его могли живым закопать, мне аж плохо стало.

— А в Москве сейчас такой аттракцион есть: платишь бешеные деньги, и тебя на полчаса закапывают прямо в гробу. Полежал, подумал о вечном, откопали — и никакой депрессии, как новенький.

— А гроб со связью?

— Зачем?

— Ну как, закапываешь дурака, а потом звонишь ему под землю и торгуешься — почем откапывать будем.

— Саш, а Саш, ты брюки-то сегодня крепкие надел? Не треснут, как в прошлый раз? Он у нас тут отличился: опускаем гроб в могилу, а они у него хрясь — прямо вместе с трусами. Люди аж плакать перестали, ржачка на кладбище была такая, даже отец Валентин из окна выглянул.

— А как он, кстати? Все пьет?

— Сейчас вроде нет уже. А раньше пил — почти каждый день звонил, бутылку заказывал.

— На что он пил-то? Его ведь в служении запретили.

— Знакомый прихожанин из Буя помогал. За былые заслуги. Юран, ты на хрена землю в яму загоняешь — делать, что ли, нечего?

— Че, не видишь? Края выравниваю, красоту навожу.

Старушка вместе с родственниками приезжает в кузове грузовика. Могилой все остались довольны: дно сухое и ровное, края отполированы, отвальная земля лежит по трем сторонам периметра красивым диванчиком. Родные и близкие поплакали, спели «Святый Боже», выпили и начали яростно размечать прилегающую к свежей могиле землю под собственные будущие трупы. Причем безо всякого траурного фарисейства, а наоборот — с большим азартом и жизнелюбием. Раньше так делили ордера на квартиры в только что построенном для трудящихся доме.

Сам себе зарплата

Почему Смирнова стали называть Огурцом, не помнит уже никто, кроме него самого и его родной матери. Да и у них версии разнятся.

— Это все Валька Попова, — говорит мать. — Он однажды рубероид привез на склад, спрыгнул из кабины на землю, смешной такой, как огурец. Вот она первая и стала его так называть.

— Это все Валька Попова, — соглашается Юрка и тут же делает шаг в другую сторону. — Мы однажды сидели где-то вместе за столом, а я все на огурцы налегал. Вот она первая и стала меня так называть.

В этих местах прозвище есть почти у каждого. Обижаться — признак идиотизма. Кличка дается человеку как пропуск в сообщество достойных. Например, крупнейшего местного предпринимателя зовут Штуцер. А есть целое семейство, которое уже на протяжении лет ста от мала до велика зовут Кабанами, Кабанихами, Кабанятами. Живет в Россолове даже один тип, которого все в глаза называют Глупым — и он тоже не обижается. Да Юрка и впрямь похож на огурец. Непонятно чем, но похож. Какой-то весь кругловатый, кривоватый, а главное — всегда в тонусе.

— Выучился на механизатора, работал в колхозе «Объединенный труд», в девяностые начал потихоньку шабашить, — излагает свою биографию бывший Смирнов. — Ну а как еще? В колхозе зарплату по четыре месяца задерживают, а тут день в день живые деньги. В нулевые, когда получше стало, пошел в «Форию» в охранники, но шабашить не перестал. Сутки сторожу, двое — сам себе зарплата.

— Куда пошел?

— В «Форию». Это у нас тут была такая контора финская. Они решили лес заготовлять, им береза была нужна. Навезли техники целую дивизию, огромный холм своротили, построили терминал. А когда дошло дело до рубки, выяснилось, что это только на картах у нас здесь береза. А на самом деле осина. В общем, заплакали финны, забрали свою технику, свалили на родину, а нас сократили. Тогда я решил уже полностью пересесть на шабашку. Купил два убитых трактора, привел их в рабочее состояние — потом, правда, один пришлось продать, деньги были очень нужны. Сейчас опять зовут в охранники, в таксисты, даже главный районный жириновец в помощники к себе идти предлагает. Но я уже не хочу. Я все равно нигде такой зарплаты не найду.

— Какой такой?

— Ну вот смотри. За могилу мы сегодня по тысяче заработали. Сейчас пойдем чубарики грузить, развозить, я с них еще по тысяче имею. Вечером семью одну в Галич повезу на поезд, а другую, наоборот, встречу — еще восемьсот. Плюс так, по мелочи. Меньше трех тысяч в день у меня никогда не бывает, а работаю я без выходных. Плюс пенсия по инвалидности — почти десятка. Ты сам-то в своей Москве сколько зарабатываешь?

Чубарики

Они же шабарики. Весьма ценные отходы лесного хозяйства. Прежде чем просто срубленное дерево станет деловой древесиной, ему отрубают сучья и нижнее утолщение, которое портит калибр. Это и есть чубарик — самая плотная часть ствола, идеальное топливо для домашних печей. Этими отходами завалена целая долина, примыкающая к местной пилораме Костромалесхоза. На ней по договоренности с лесозаготовителем и пасется Юрка Огурец.

Телегу чубариков на пять кубов он продает за две с половиной тысячи. Из них одну платит хозяину долины, пятьсот за погрузку — Сашке, похожему на ирландца, тысячу — себе за доставку. Если заказчик просит порубить чубарики на дрова, еще четыреста. Но дело это трудоемкое, сам Огурец не рубит. Юрка вообще уже почти полностью слез с физической работы, поскольку инвалидом является не только по документам, но и в реальности: врожденный вывих тазобедренного сустава.

— Я сам только за рулем работаю, ну и в гараже по слесарке. Даже когда могилы копаем, я больше дирижирую, чем лопатой машу, — сам видел.

— За что же тебе платят?

— За ум, честь и совесть.

— В смысле?

— В прямом. Иди найди какого-нибудь шабашника. Найдешь, конечно. Но не факт, что он все сделает как надо, не факт, что не попросит лишнего, не факт, что вообще приедет в назначенное время. А я человек, в котором уверены все, у меня репутация — за многолетний и добросовестный труд. Поэтому обращаются ко мне, а я уже собираю людей под конкретную работу. У меня на примете человек десять толковых ребят. Правда, время от времени кто-нибудь из них начинает дурковать, но это быстро лечится: я просто отлучаю его от заказов, и он быстро приходит в себя. Одно дело поругаться с каким-нибудь разовым клиентом, другое — с человеком, на котором фактически замыкается вся шабашка местная.

Это сейчас Огурец такой продуманный, а когда начинал свой бизнес, весь состоял из одних слабостей. Добрый, честный, круглый. Собственно говоря, история его успеха тоже началась с одного большого недостатка: не мог никому отказать.

— Люди просят: сделай то, сделай это. Бабушке какой-нибудь дрова порубить, крышу залатать — ну как тут откажешь? Помогал. Сначала бесплатно, как тимуровец. Потом стали деньги совать. Вот и вся история успеха.

— А почему деньги, а не пол-литра?

— Пытались и пол-литра, но я не пью.

— Принципиально?

— Да какой там! С организмом что-то не то. Иной раз ужас как хочется напиться, а больше бутылки пива не лезет — хоть плачь. И что остается делать? Приходится работать.

Дежурный по территории

Сегодня у Огурца рекорд — четыре тысячи пятьсот рублей. После двух телег с чубариками позвонил сосед, попросил вывезти на свалку хлам, который остался в доме после смерти дедушки, — еще четыреста рублей. Потом отвезли на кладбище одну семейку — отметить сороковины. Вернулись домой, помыли машину. Пока она сохла, Юрка отлучился на пять минут: думал — до ветру, оказалось — успел в бане помыться.

Не успели выехать за пассажирами, чтобы везти их в Галич, — звонок. Дама бальзаковского возраста просит принести ей из магазина бутылку водки. Сто рублей сверху. Еще звонок. Молодой бездельник заказывает продукты с доставкой. Еще сто.

— Ты тут прямо как «скорая помощь».

— Почему «как»? Меня очень часто просят в больницу отвезти. Недавно вон дедушку одного чуть не спас. Если бы врачи его потом обратно домой не отправили, выжил бы.

— А пожары тушить тебя не вызывают?

— На пожары нет, а вот дороги от снега я постоянно чищу вместо дорожников.

— И кто платит?

— Иногда люди скидываются, иногда сельсовет что-то подбрасывает. Но от властей много не дождешься — так, на бензин.

— Зачем же ты чистишь?

— Ну а как тут откажешь? Кроме меня некому.

— Слушай, а почему бы тебе самому не пойти в главы сельсовета? Ты ведь, в сущности, сейчас именно этим и занимаешься — дежурный по территории, решаешь проблемы людей. Станешь начальником — будешь делать то же самое бесплатно, за государственный счет.

— Боже упаси! У меня столько нервов нету.

Берем пассажиров, прорываемся через проклятый шлагбаум. На заднем сиденье пожилые брат и сестра. Оба кораблестроители, всю жизнь проработали в Северодвинске, делали подводные лодки. Брат вышел на пенсию, вернулся в родное Россолово и запил. Сестра приезжала на похороны матери, а теперь возвращается к своим субмаринам.

— Знаешь, какое у нас там вредное производство? Ой, лучше тебе не знать!

Пьяный кораблестроитель крепко садится мне на уши и всю дорогу мужественно сражается с собственной немотивированной агрессией. В ожидании поезда отпрашивается в туалет, а сам идет в магазин, покупает еще пузырь и возвращается добрый и счастливый. Опытная сестра разоблачает брата именно по этому признаку. Пузырь находит с одного касания.

Женщине плохо

Древний город Галич дикий, но симпатичный. Огромное озеро, сколько хочешь деревянного зодчества и всего один светофор — зато с озвучкой для слепых. Юрка делает погромче музыку, чтобы совсем не озвереть от этого писка, пока мы ждем сильно нетрезвую женщину, работницу ресторана «Русский чай».

У нетрезвой женщины случилось большое горе: жизнь в очередной раз бессмысленна и беспросветна. Всю дорогу до Россолова она очень громко матерится, сбрасывает звонки нелюбимого мужа и любимой мамы, названивает подруге, к которой хочет поехать ночевать, потому что все достали, просит остановить возле магазина, чтобы купить сигарет, покупает там все, кроме курева, приезжает наконец к подруге, через пять минут звонит, чтобы ее оттуда забрали, — в общем, плохо женщине, очень плохо. Даже буйный кораблестроитель забился в дальний угол заднего сиденья и затих.

— Юран, а у вас тут что, люди каждый день на работу на такси ездят?

— Вообще-то туда автобусы четыре раза в день ходят. Просто сегодня девушка припозднилась. Да и взял я с нее вдвое меньше, потому что в складчину с этим… кораблестроителем. Но вообще я бы не сказал, что жизнь здесь у нас бедная. Она не бедная. Просто немного бестолковая.

Юркина родная мать Валентина накопала сегодня тринадцать ведер картошки. Соседи просто пришли к ней и сказали: «Что-то неохота нам свою картошку копать. Хочешь — бери бесплатно. Все равно пропадет».

— Это что, бедность называется? — спрашивает меня Валентина. — В советское-то время было гораздо бедней. Зарплата — пятьдесят-шестьдесят рублей, за колбасой в Москву, сено по ночам тайком косили. Такого даже представить было нельзя, чтобы люди себе на дом водку с доставкой заказывали. Причем богаче всех живут бездельники. Вон соседи мои алкоголики — рожают, живут на детские пособия, на такси за справками ездят, а после трех лет, когда пособия больше не положены, сдают детей в детдом. Моя воля — я бы половину всех этих пособий вообще отменила, они портят людей. Мужики стали какие-то беспутные, девки безрукие — даже пельмени магазинные приготовить не умеют. Ох, чем все это закончится, даже не знаю. Я вот газ и воду не стала в дом проводить, хотя предлагали.

— Почему?

— Если у нас все в доме будет, как жить-то после этого? На улицу выходить вообще незачем станет. Одичаем совсем!

То, что жизнь в Россолове не бедная, а глупая, признает даже задумчивый глава сельсовета Александр Транчуков. В среднем люди имеют по 15–20 тысяч в месяц. Если добавить огородную ренту и экономию на общей сельской солидарности, то доход можно смело удваивать.

Изменился лишь народный рейтинг работодателей. Раньше денежно и почетно было работать на железной дороге. Теперь зарплаты на РЖД снизились настолько, что работать туда идут все больше люди никчемные. Зато поднялся статус врачей, учителей и прочих бюджетников. Но и тех, и этих, и всех остальных одинаково гложет какое-то всепроникающее чувство тотальной неправильности жизни. Юрка Огурец — едва ли не последний фактор стабильности.

От работы кони дохнут

Неподалеку от Россолова из тугой земли Мантуровского района торчит одна непростая избушка, которая по совместительству является исследовательской базой факультета государственного и муниципального управления Высшей школы экономики. Построил базу профессор Юрий Плюснин, который возит сюда студентов для более тесного знакомства со страной. Он изучает провинциальное общество уже лет тридцать. У него несколько нестандартный взгляд в том числе и на русскую трудовую этику.

— Прежде всего нужно научиться различать понятия «работа» и «труд», — с ходу интригует Плюснин.

— Научите.

— Работа — это процесс, слабо сопряженный со смыслом. На древнерусском языке это называлось «ломить», «орать». А труд — это действие, изначально обращенное на результат. Труд — это творчество. Чтобы хорошо работать, нужно просто упереться рогом — сила есть, ума не надо. А чтобы хорошо трудиться, нужно быть немного ленивым. Ровно настолько, чтобы не любить лишние усилия.

— А, так вот почему в католических землях Германии экономика развита гораздо лучше, чем в протестантских! Все эти БМВ, «мерседесы» и «порше» появились именно в Швабии и Баварии, а не в какой-нибудь Нижней Саксонии. Католики просто ленивей протестантов.

— Очень даже может быть. Технологии создают такие люди, которые не любят лишней работы. А протестантская этика культивирует работу как процесс: не ленись, все время что-то делай, и Бог будет тебя любить. Результат не важен. И в этом ее слабость. По крайней мере, в современном мире.

— Сейчас вы скажете, что православная трудовая этика ближе к католической.

— Да, скажу. Мы не любим делать бессмысленные вещи, и это очень хорошо. Православный подход к труду — он прежде всего творческий. Русский человек — плохой работник, но хороший труженик. Неслучайно именно это слово активно использовала советская пропаганда. Коммунисты чувствовали, как активизировать человеческий ресурс. В России отлучать труд от смысла нельзя ни в коем случае.

Теория очень красивая и стройная, но упрямый Огурец ни в какую не желает в нее встраиваться. Ко всем религиям мира он одинаково равнодушен, но ведет себя именно как протестант. Просто пашет с утра до ночи, а когда спрашиваешь зачем, пожимает плечами: «Меня так воспитали». Возможно, именно поэтому самая большая Юркина слабость — неумение грамотно распорядиться результатами своего труда. Если монетизировать свой ангельский, безотказный характер Смирнов худо-бедно научился, то инвестировать заработанное хоть в какие-то долгосрочные жизненные блага он не умеет совершенно. Деньги тратит с идиотизмом, достойным лучшего применения. Не то чтобы шикует, а просто опять же никому не может отказать.

— Сыну надо было в больницу ложиться, он говорит: «Пап, купи мне компьютер, тогда лягу, а то мне там скучно будет». Ну, купил ему хороший компьютер. Теперь он в нем торчит круглосуточно, мне вообще не помогает. Дом вот все никак нормальный не приобрету, ютимся в двух комнатах с протекающей крышей.

— А чего так? Зарабатываешь ведь хорошо. Да и дома здесь дешевые.

— Да то одно, то другое. Машина ломается, в долг просят, дочь болеет. Операцию вот себе самому надо делать, а то этот вывих тазобедренного сустава с годами все больше беспокоит. А это триста тысяч — дороже, чем дом.

— Неужели бесплатно нельзя?

— Да можно, у нас многие бесплатно оперируются. Но надо квоту получать, в район ехать.

— Так ты ж там каждый день бываешь.

— Да некогда все как-то.

Эта непрактичность у него тоже от матери. В недобрый для себя час открыла она письмо от компании «Ридерз Дайджест». Теперь покупает наложенным платежом все дорогие и ненужные книги, которые ей присылают хитрожопые маркетологи. Она их даже не читает — просто боится потерять виртуальные баллы, которые ей начисляются за каждую покупку.

— Уже 84 тысячи на эту заразу потратила, не знаю, что и делать, — чуть не плачет тетя Валя и идет на почту за новой посылкой.

Уважаемая компания «Ридерз Дайджест»! Оставь, пожалуйста, бабушку в покое! Ну, или хотя бы пришли ей какую-нибудь действительно умную книжку. Например, «Как правильно инвестировать заработанное».

Лирическое отступление

«Мы вышли на улицу. Буш разразился гневным монологом:

— Это не котельная! Это, извини меня, какая-то Сорбонна!.. Я мечтал погрузиться в гущу народной жизни. Окрепнуть морально и физически. Припасть к живительным истокам… А тут?! Какие-то дзен-буддисты с метафизиками! Какие-то б…ские политональные наложения!..»

Это Довлатов, повесть «Компромисс». Эпизод, который невозможно не вспомнить при посещении местных полумертвых деревень. Вот, например, деревня Кожухово. Кто здесь проживает? Дом первый — семья программистов, оба выпускники мехмата МГУ. Дом второй — православный публицист с четырьмя детьми и супругой-социологом. Дом третий — видный политтехнолог, пиарщик олигарха Прохорова. Никакой народной жизни. Одни политональные наложения.

Одному такому «дзен-буддисту» мы с Юрой облицовываем дом вагонкой. Работа выгодная, подобные заказы не первой необходимости считаются пижонскими. Если у человека есть деньги на архитектурный марафет и к тому же он не в состоянии сделать такую простую работу собственными руками, пусть платит тысяч тридцать, не меньше. Работа и правда проще некуда. Доски уже покрашены и высушены, я пилю, Огурец прибивает: вжик-вжик, тук-тук. В свободную от умственного труда голову лезут всякие глупые мысли.

— Юран!

— А!

— А ты вот эту свою безотказность сознательно используешь как маркетинговый ход?

— Что такое маркетинговый ход?

— Ну вот почему люди идут в «Макдоналдс», например? Потому что они точно знают: бигмак — он и в России бигмак, и в Америке бигмак, и даже во Вьетнаме он точно такой же бигмак.

— Да полно! Не думаю я ни о чем таком. Думать вообще вредно.

Вжик-вжик. Тук-тук. Дом, который мы облицовываем, стоит на холме. Внизу до самого горизонта деревья цвета водорослей: зеленые, желтые, ржавые, черные. В этом море где-то далеко и глубоко гудит поезд. Бродит медведица. Молится трезвый отец Валентин. Похмеляется несчастная женщина из ресторана «Русский чай». Кидает в телегу чубарики Сашка, похожий на ирландца. Лежит в земле ответственная старушка Гусева. Как же все-таки прекрасен этот мир!

— Юран!

— А!

— А ты в детстве кем мечтал стать?

— Кем хотел, тем и стал. Механизатором.

Вжик-вжик. Тук-тук. С верхней притолоки крыльца падает советский пузырек с лосьоном после бритья. «Для ухода за кожей лица. Содержит натуральный сок огурца».

— Юран!

— А!

— А почему одни люди работают, а другие нет?

— Все очень просто. — Огурец, кажется, теряет терпение. — Знаешь, почему одни люди работают, а другие нет? Просто потому, что одни люди работают, а другие нет!

Ну не хочет Юра ничего сказать своей стране! Безнадежный случай. Будем считать, что репортаж не удался. Вжик-вжик. Тук-тук.

Профессиональные соображения

Когда ты живешь в большой стране, трудно в деталях понимать то, что в ней происходит.

Сегодня ты на Урале занимаешься темой наркомании, завтра в Саратове расследуешь коммуналку, послезавтра сравниваешь жизнь на Курилах и в Японии, а вчера и вовсе наблюдал трудовые будни в публичном доме. В голове получаются микс и какофония.

Поэтому федеральному репортеру неплохо бы иметь некий регион-якорь, регион-полигон, регион-объект для особого изучения.

Ведь невозможно изучить целое — особенно если оно так велико, как Россия. Зато можно взять у этого целого характерную часть и исследовать ее, расширяя свои познания о целом.

Завести в этом регионе друзей в самых разных сферах: журналистика, образование, бизнес, политика, церковь, правоохранительные органы.

Часто туда ездить — и в командировки, и просто так.

В общем, вести вялотекущую оперативную работу.

У меня, как, наверное, уже многие успели заметить, таким регионом на данный момент является Тверская область. В девяностых годах моим якорем была Воронежская область. Это не потому, что я волевым образом их себе выбирал. Просто так получалось: завелись друзья, знакомые, одна тема тянула за собой другую.

И у вас будет так же: как только вы начнете регулярно репортерствовать, почувствуете, как тот или иной регион начнет затягивать вас в свою орбиту. Не пугайтесь. Скорее всего, это просто ваш будущий «полигон».

* * *

Если вы общались с человеком полтора-два-три часа, а когда ушли, вдруг вспомнили, что забыли спросить самое важное, — не расстраивайтесь и не перезванивайте.

Это нормально.

* * *

Когда пишешь, очень важно, чтобы каждый абзац не догадывался, о чем будет следующий.

А каждый следующий абзац не помнил, о чем был предыдущий.

* * *

Я, когда сажусь писать, никогда не составляю план текста.

Максимум — накидываю просто инвентарный список того, что есть в наличии: герои, эпизоды, идеи.

Потому что процесс написания — это не техническое исполнение задуманного. Писанина — она одновременно и исполняет замысел, и формирует его. Это похоже на решение задачки, ответ которой неизвестен. Если он будет известен, то это уже не задачка, а если это не задачка, то зачем она нужна?

Хороший текст, написанный по предварительному сговору с самим собой, легко отличить от хорошего текста, написанного без всякого плана. Второй вариант — он пишется, конечно, мучительнее, но получается всегда ярче и парадоксальнее. И при этом, как это ни странно, — логичнее, адекватнее и честнее. Потому что план составляется умозрительно, под воздействием множества внешних факторов. А во время писанины все реально: те элементы, которые в голове автора вроде бы дружили друг с другом, на бумаге никак не хотят этого делать, зато они легко входят в контакт с другими элементами и образуют неожиданные кристаллы.

Но повторяю: не стоит воспринимать мои соображения как прямое руководство к действию. Многие из них слишком тесно завязаны на особенности моей персональной нервной системы.

* * *

Вот Юля Вишневецкая спрашивает: что делать, если пишешь, пишешь, и вдруг — затык?

Насколько я понимаю, затык — это не то же самое, что приступ аграфии. Боязнь чистого листа предполагает наличие чистого листа. А затык — это когда ты уже много чего написал и вдруг понял, что в тупике и дальше продвинуться не можешь.

Если это не банальное обострение лени, то, скорее всего, такой затык означает то же самое, что означает затык в решении математического уравнения. А именно: где-то ранее вы сделали неверный шаг и пошли по ложному пути. Уступили каким-то своим иллюзиям, решили польстить собственному мировоззрению, поддались эмоциям — одним словом, соврали. В этом случае надо просто вернуться назад и внимательно проанализировать узловые смысловые моменты, а еще лучше — проговорить их с другим человеком, желательно не единомышленником.

Но возможен и другой вариант: никакого ложного пути не было, просто на стадии сбора впечатлений и информации вы понадеялись на энергию фактуры, а потом вдруг поняли, что тема гораздо серьезнее и в ее решении вы дошли до того уровня, на котором вам требуются новые знания, а их нет. В этом случае бывает очень полезно отложить писанину в сторону и встретиться с каким-нибудь экспертом, почитать что-нибудь важное на эту тему. Именно такой затык, к примеру, случился у меня при написании репортажа «Саратов должен быть разрушен». Преодолеть его удалось благодаря общению с Владимиром Соколенко — преподавателем местной академии права, кандидатом философских наук, человеком, который изучал проблему угасания и расцветания городов. Он помог мне расширить амплитуду восприятия темы репортажа, в результате тот огромный объем разрозненной информации и впечатлений, которые я получил на местности, обрел и форму, и содержание.

Ну и раз уж здесь было произнесено слово «аграфия», то пусть будет еще два слова о ней.

Наверное, существует много способов лечения этого недуга, но я пробовал только один — тот, который подсмотрел в книге Роберта Персига «Дзен и искусство ухода за мотоциклом» (кстати, рекомендую, очень хорошее чтение). Там главный герой преподает в колледже риторику и в качестве одного из упражнений предлагает ученикам описать вон ту кирпичную стену. Многие тут же впадают в аграфический ступор и не могут выдать ни слова. Тогда он предлагает описать им в этой стене каждый кирпич отдельно. Это задание оказывается выполнимо, более того — по мере работы отдельно над каждым кирпичом студенты в конце концов выходят на описание всей стены.

В случае с репортажем это означает, что не обязательно начинать писать текст с ощущением, что вы начинаете писать текст. Просто берите любой эпизод — тот, который вас больше всего протаращил, — и начинайте с него. Потом другой «кирпичик», и так далее. По мере углубления в работу обязательно придет ощущение, как выстраивать всю «стену», и аграфия отступит.

13

2015 год, март

ГОРА РОДИЛА

Семь историй о том, как кузбасские ватники превратили шахтерский поселок в крупнейший горнолыжный курорт России

Если набрать слово «Шерегеш» в поисковике, то мы узнаем следующее. Шерегеш — это фамилия братьев-охотников, которые сто лет назад обнаружили на юге Кемеровской области железную руду. Шерегеш — это поселок шахтеров, которые стали эту руду добывать. Наконец, Шерегеш — это огромный горнолыжный кластер, который вырос всего за пятнадцать лет и по посещаемости уже переплюнул сочинскую Красную Поляну. Никакой Олимпиады тут не было, никакими государственными миллиардами не пахло. Корреспондент «РР» отправился на место экономического происшествия, чтобы понять, как это у них получилось.

Десять миллионов просмотров

— Чего это у тебя морда обгорела?

— Да зима, знаете ли.

Это был обычный любительский видеоролик. 16 апреля 2011 года. Температура воздуха +25, толщина снежного покрова около метра — да, здесь такое бывает. Герои видео — веселая компания из Новосибирска: бизнесмен Алексей Камерзанов, его приятель Вадим, его дочь Карина и две ее подруги — обе Татьяны. Три прекрасные девушки в купальниках под песню Шакиры Loca, Loca скользят вниз по склону, а суровые сибирские дядьки снимают их на видео — вот и весь сюжет ролика, который взорвал интернет. Через день — тысяча просмотров, через месяц — сто тысяч, а сегодня вместе со всеми кавер-версиями счет пошел уже на второй десяток миллионов.

— Мы назвали это видео «Оочень жаркий день в Шерегеше», — рассказывает Алексей. — Но никто тогда не поверил, что день действительно жаркий. Все залезли в гугл, увидели, что среднезимняя температура здесь –40, и решили, что мы обыкновенные русские сумасшедшие.

После этого шального информационного выстрела курортом заинтересовались в Москве, Питере и дальнем зарубежье. Видео показали на всех федеральных телеканалах, английский таблоид Daily Mail посвятил ему целый разворот, американские блогеры бились в истерике: «Проклятое НАТО! Проклятый Пентагон! Зачем вы врали нам все эти годы, что мы победили в холодной войне?!» Даже премьер Дмитрий Медведев приехал в Шерегеш с официальным визитом, впал в состояние аффекта и тут же распорядился передать прилегающие территории из федеральной собственности в муниципальную — чтобы не мешать дальнейшему развитию.

— На ютубе меня засыпали комментариями «давай еще!», — продолжает Алексей Камерзанов. — Но что значит «еще»? Снять второй такой же ролик? Слишком банально, не выстрелит. Вот если собрать на склоне сотни, тысячи таких же девушек! Есть у меня друзья в местном развлекательном центре «Грелка»: парочка мозговых штурмов — и у нас родилась идея ежегодного массового бикини-спуска. Но, как говорится, действуй локально — мысли глобально. Мы тут же позвонили в Лондон и подружились с Книгой рекордов Гиннесса.

Конечно, первая причина местного экономического чуда — это девушки в купальниках. Но сначала о мужиках.

Причина вторая: начальство заставило

Кузбасс — это 60 процентов российского угля, 14 процентов стали и проката, а Шерегеш — одно из трех месторождений, где для местных металлургических гигантов добывается руда. В советское время отношения местных шахтеров с внешним миром строились по принципу: ваше дело — сталь и уголь, все остальное Родина берет на себя. Горнолыжный курорт? Да сюда даже дороги асфальтовой не было. Двадцать лет назад замышлять в Шерегеше альпийский туризм — все равно что развивать пляжный отдых на Белом море. Именно поэтому никто ничего и не замышлял. Курорт появился в результате цепочки недоразумений.

— Все началось с Валентина Мельникова. Был у нас проходчик такой, он из Нижнего Тагила сюда приехал, горнолыжным спортом увлекался, перворазрядник. Делать после смены нечего, вот он и стал с террикона кататься. Наденет лыжи, вытопчет склон, и вперед. Наверх своим ходом поднимается.

Мой собеседник одет в куртку с надписью «Адам Адамыч» на спине, а фамилия у него Герлейн. Он, вышеупомянутый Мельников и еще с десяток «апостолов Шерегеша» — это еще советское поколение местных инвесторов. Они пошли в гору по приказу начальства, но сначала сами заставили начальство заставить их в эту гору пойти. Пришли к директору рудника Гарри Генриховичу Монингеру и убедили его в том, что кататься на лыжах с терриконов все-таки некошерно. Кругом вон какие горы, а у нас в поселке ни одного подъемника.

Еще одного апостола звали Павел Черенков. Его сын Артур теперь по уши в горнолыжном бизнесе, хотя образование успел получить горнорудное. На такой случай у местных жителей теперь есть специальная народная мудрость: «Я чужого не беру, а туда, под землю, я ничего своего не клал».

— В 1978 году после той встречи у Монингера в Шерегеше появился первый подъемник, — вспоминает Артур. — Вон на том пригорке. Обычный трос с веревочками, за которые мы хватались. Катались на обычных беговых, потом стали появляться горные лыжи из Югославии марки «Елан» — это была вообще фантастика. Одни только ботинки сто пятьдесят рублей стоили — смешные такие, на шнурках. Шахтеры тогда много зарабатывали, только они и могли себе такое позволить.

Глядя на все это дело, Гарри Генрихович Монингер раздухарился и закинул наверх идею провести в Шерегеше Спартакиаду народов РСФСР. План по подготовке к соревнованию состоял из двух пунктов. Пункт первый — сформировать из шахтеров строительную бригаду и провести два бугельных подъемника на гору Зеленая. Пункт второй — вытаптывание трассы. Для этого непосредственно перед Спартакиадой на склон выгнали всех школьников, врачей, учителей и даже зэков из местной колонии. У кого есть лыжи — пусть вытаптывает в лыжах, у кого нет — хватит и валенок.

— Это сейчас тут целые стада ратраков пасутся, а тогда мы себе луноход лучше представляли, чем ратрак, — вспоминает Адам Адамыч. — Но ничего, как-то справились. Спартакиада прошла на отлично, был даже поставлен рекорд скорости — 105 километров в час. И знаете что? Не в курсе, как другие, а я склон вытаптывал с большим воодушевлением.

Тест-драйв

Рекорды скорости в Шерегеше бьются легко. Даже для человека, который уже изутюжил Альпы, Балканы и Кавказ, местный снег — это открытие. Первое ощущение — как будто пересел с «жигулей» на «ауди» или с «писюка» на «мак». Низкая влажность воздуха делает скольжение мягким и стремительным, я с непривычки даже пару раз упал. Кроме того, сухой снег не так быстро скатывается в бугры, даже при большом скоплении народа трасса остается ровной до самого вечера. А если вы чайник и больше падаете, чем катаетесь, то к вечеру вас ждет еще один сюрприз: вам решительно нечего сушить. Сухой снег — как с гуся вода.

Шерегешский пухляк настолько уникален, что даже не годится для профессиональных спортсменов. К хорошему быстро привыкаешь — а ведь рекорды потом придется ставить в совсем других условиях.

— У нас тут есть неподалеку гора Туманная, мы ее специально выделили для профессионалов, — говорит глава Таштагольского района Владимир Макута. — Поставили там целую батарею из снежных пушек.

— Чтобы снег портили?

— Ну да, чтобы снег портили. А что делать!

Разговоры на подъемнике

— Ну как, нашли вчера где переночевать?

— Издеваешься?! В десять мест сунулись — все забито. Серега с Катюхой в машине спали, а меня в пункт информации для туристов дежурная пустила. Хорошо, что эта штука круглосуточно работает.

— Ну и как спалось?

— Нормально. Только в три часа ночи какие-то придурки завалились. Стали спрашивать, где тут можно струну купить. «Ля» для шестиструнной гитары. Тетка им отвечает: «Струну — нигде, могу предложить бубен». Но зато эти ребята подсказали, что в их гостинице сегодня номер освобождается.

— Ну чего — как в этот раз покатимся? По трассе или жопой леса?

— Давай жопой леса.

Причина третья: жить захочешь — не так раскорячишься

Шерегеш — это Горная Шория. Здесь живут горные шорцы. Они же — тадар-кижи, что в переводе с шорского означает «человек-татарин». Самые известные в России шорцы — двукратная чемпионка мира по сноуборду Екатерина Тудегешева (теперь понятно почему) и десятикратный чемпион мира по боксу Юрий Арбачаков.

Когда Юра был маленький и ходил в школу, одноклассницей у него была Марина Козулина из деревни Большая Суета. А когда он завоевал свой первый чемпионский титул, Марину сократили с шахты по причине наступления «величайшей геополитической катастрофы». Следующее, перестроечное поколение шерегешских инвесторов — это люди, которые пошли в гору, потому что им некуда было больше идти.

— Два подъемника, которые остались еще от Спартакиады, двухэтажная бытовка — вот и весь курорт, — вспоминает Марина. — Но в какой-то момент сюда по старой советской привычке стали приезжать на выходные туристы из Новокузнецка, Кемерова, Новосибирска. Это ж все традиционные места походов для сибирской интеллигенции, целые поколения из того же Академгородка местные тропы протаптывали. Гляжу, они ходят и глазами рыскают — чего бы такого купить. А купить нечего. Ну, я взяла ящик деревянный и стала здесь торговать всем, что под руку попадалось. Мед, кедровые орешки, сердечки какие-то из заячьего меха, деревянные тарелочки. У меня такая особенность характера: когда положение безнадежно, с перепугу начинаю наступать по всем фронтам. Смотрю — есть спрос, даже конкуренты появились. Поехала в Большую Суету, у меня там дядька охотник, мы с ним всем медвежьим шкурам когти поотрывали, зубы выдрали, амулетов понаделали. Потом в ход пошли зайцы, рыси, лисы. Однажды сделала себе сумочку из медвежьей лапы — мимо идет туристочка: «Ой, продайте, а то у меня телефончик мерзнет». А сестра моя вообще гений. Пришла на звероферму и говорит: «Вы ведь тут хвосты от песцов выкидываете?» — «Выкидываем». — «А давайте я их буду у вас оптом скупать?» — «Давайте». Теперь песцовый хвост здесь самый ходовой сувенир. Лыжницы пристегивают его к шапкам. Им нравится, когда они с горы летят, а он сзади развевается. Кто бы мог подумать!

Сегодня у Марины уже не деревянный ящик, а большая кедровая юрта, 70 квадратных метров торговой площади, ассортимент исчисляется сотнями наименований. Ее конкуренты пока продолжают торчать на холоде, но даже их местные власти загнали за красивые однотипные прилавки. Местная сувенирка стала постепенно оформляться в целую индустрию. Загнивающие художники вдруг вспомнили, что они художники, а вымирающие шорцы вдруг осознали, что они шорцы. Завалили торговцев дарами тайги. Шерегеш теперь — одно из немногих мест на планете, где практически вся сувенирка местная, китайский ширпотреб не востребован.

Следующая мечта Марины — построить мастерскую, посадить туда всех художников, чтобы работали за зарплату, и вырастить из этой мастерской маленький сувенирный заводик. Но художники тоже не дураки, у многих уже и собственные заводики имеются. А в торговых рядах конкуренция такая, что все женщины побросали курить.

— Раньше вон там, за углом, дым коромыслом стоял, — смеется Марина. — А теперь только одна курящая осталась. Самая бескорыстная.

— Почему?

— Да потому что один перекур — два-три упущенных покупателя. Слишком дорогое удовольствие. А курить за прилавком нельзя — травяной чай потом никотином воняет.

Разговоры на подъемнике

— Слыхал, чего мне на ресепшене рассказали?

— Чего?

— Приезжал тут певец Сюткин. А народу возле подъемника — уйма. Он, естественно, прет без очереди, даже маску не снял. Его отодвигают: «Мужик, ты куда?» Он снимает очки: «Ребята, вы чего — я же Сюткин!»

— Подумаешь, Сюткин!

— Вот и они ему так же: «Подумаешь, Сюткин! Мы видим, что ты Сюткин. Иди в конец очереди, Сюткин».

— А он чего?

— Обиделся. Ушел в гостиницу.

— Да… Все-таки Россия встает с колен.

Причина четвертая: все друзья — сволочи

Сидят как-то раз в бане Игорь Аркадьевич и Сергей Юрьевич. «Хорошее место Шерегеш, мне понравилось, — говорит один, — надо бы тут дачку построить». — «Да не вопрос, местный глава вменяемый, он только рад будет — давай сообразим на двоих». — «Ну, давай тогда посчитаем: мы, жены, дети, тещи — это сколько, двенадцать комнат? Плюс кухня, гостиная, баня, гараж для снегоходов. Чего-то многовато получается, это ведь все еще и содержать надо, а приезжать мы будем в лучшем случае на месяц в году». — «Да, многовато. Слушай, а давай тогда уж сразу гостиницу сделаем. Заодно и жене будет чем заняться — она у меня давно стонет от слишком хорошей жизни». — «О! А у меня дочь неприкаянная. Пусть действительно тут пашут, меньше будут глупостями доставать».

Местные гостиницы с женскими именами — это наследие конца девяностых. Сибирский ватник к тому времени пошел состоятельный, нагулял вес и ликвидность. Многие выходцы из металлургии и угледобычи дотянулись до премьер-лиги российского бизнеса. Щеголяние по зарубежным курортам быстро надоело, захотелось чего-нибудь своего. Но мотивация их инвестиций на тот момент была все-таки сугубо жлобской: домик на Рублевке уже есть, домик на Кипре тоже имеется, неплохо бы теперь и на малой родине чего-нибудь состряпать. Местные отели тех времен легко опознать даже по интерьеру. Один из местных предпринимателей в разговоре со мной назвал его так: день открытых дверей на даче олигарха.

— А дальше сильное воздействие на развитие курорта оказал, как бы это помягче выразиться, неблагополучный социальный климат, — смеется Юрий Сухарев, один из крупнейших в Шерегеше организаторов снегоходных туров.

Все это новоявленное имущество — дачи, гостиницы, снегоходы, ратраки — нужно было кому-то обслуживать или хотя бы стеречь, объясняет Сухарев. У самих хозяев не было ни времени, ни сил. У них многомиллиардные бизнесы, эти шерегешские игрушки им нужны были так, для души. Жены тоже быстро в них наигрались. Если бы здесь жили кристально честные и дисциплинированные люди, Шерегеш постепенно превратился бы в богатый дачный поселок с несколькими подъемниками. Но сторожа из местных слишком креативные. В лучшем случае без спросу будут гонять на хозяйских снегоходах, а в худшем — и пожар по пьяни устроят. Если всерьез этим имуществом не заниматься, его попросту разломают и разворуют.

В результате пришлось все-таки напрячься и подумать о развитии. Кто-то притащил сюда из больших городов своих преданных управляющих-надсмотрщиков, а кто-то пошел по более рациональному пути: стал оформлять самые уязвимые участки местной собственности в самостоятельные бизнес-ячейки и сдавать их в субаренду местному среднему бизнесу. Сначала гараж со снегоходами, потом ресторанчик при отеле, а потом и сам отель.

Сохранность домохозяйств после этого моментально повысилась: одно дело — портить чужое имущество, другое — собственные средства производства. Юра Сухарев — один из таких субарендаторов. Жил себе спокойно в Кемерове, рулил собственным заводиком по производству окон, никого не трогал. Потом приятели вытащили его в Шерегеш, и после этого он уже не мог спать спокойно.

— Все с друзей начинается. Это они, сволочи, заставляют ввязываться в драку, — смеется Юра. — А потом уже приходится как-то вертеться, покрывать издержки — так и получается бизнес.

Причина пятая: инициатива наказуема

Хаотичное развитие снизу — это то, чем Шерегеш принципиально отличается от той же Красной Поляны, которая развивалась в результате высадки десанта инопланетян из Москвы. Государево око заинтересовалось местной движухой лишь в конце девяностых, и то лишь на областном уровне.

— Одно из первых совещаний Амана Тулеева в этой должности было именно по Шерегешу, — рассказывает глава Таштагольского района Владимир Макута. — Наверное, со стороны это выглядело как чиновничья причуда. Тогда эти места посещало всего лишь 4 тысячи туристов в год. Если бы в тот момент кто-нибудь потребовал, чтобы через пятнадцать лет тут было 58 гостиниц, 18 современных подъемников и больше миллиона туристов за сезон, его бы сочли ненормальным. Где государство возьмет столько денег? Но мы с самого начала исходили из того, что главный ресурс власти — это не финансы, а организационные усилия. С нашей стороны была только административная и моральная поддержка.

Владимир Николаевич, конечно, скромничает. Достаточно немного пошушукаться с местными отельерами, чтобы понять: моральная поддержка порой была очень даже настойчивой. Когда областное начальство заметило, что в Шерегеш естественным образом потекли «дачные инвесторы», оно стало стимулировать этот процесс уже искусственным путем. Методы хорошо известны. В любой ситуации, когда неравнодушный к админресурсу предприниматель испытывает приступ социальной ответственности, его внимание обращается на территорию опережающего развития: а не хочешь ли вложиться в перспективный проект? Мы очень ценим такое партнерство.

— Ну, еще мы автомобильную дорогу построили, — продолжает гнуть свою линию Владимир Макута. — Теперь от аэропорта Новокузнецка можно за два-три часа доехать. Освещение провели, газ, канализацию, мощностей по электричеству добавили. Установили некоторые налоговые льготы. Открыли в 2000 году первый кресельный подъемник. Вот, собственно, и все.

Но все-таки главный стимул развития по-русски — это не деньги, а понты. И шерегешский опыт это лишний раз доказывает. Аргумент «а чем я хуже?!» действует лучше, чем «а что я на этом поимею?!». Введение в строй государственного современного подъемника спровоцировало массовое строительство подъемников частных. Первые канатные дороги поползли к вершине горы исключительно из соображений «у кого длиннее». Первопроходцем тут был Игорь Прокудин, гендиректор Кузбасской топливной компании и хозяин шерегешского отеля «Елена».

— В какой-то момент постояльцы стали жаловаться на большие очереди к единственному подъемнику, — рассказывает Артур Черенков, который не пошел в шахтеры, потому что ничего под землю не клал. — Тогда хозяева «Елены» пришли к директору канатки: «А давай мы тебе кучу денег заплатим за наших туристов. Вперед на весь сезон. Но с одним условием — чтобы их пускали без очереди».

«Извини, дорогой, не могу, — ответил директор канатки, — ты же понимаешь, как только тут появится VIP-проход, набегут все: прокурор, начальник полиции, глава администрации, директор рудуправления, их друзья и родственники — в итоге вторая очередь выстроится, начнутся конфликты, волнения, беспорядки. Оно мне надо?»

Пришлось Кузбасской топливной компании строить собственные подъемники. С VIP-доступом «для своих». Один, другой, четвертый. Потом тем же самым занялась гостиница «Ольга». Вместе с пропускной мощностью канаток стал увеличиваться туристический поток: 10 тысяч туристов в год, 20 тысяч, 50. Видя такие темпы роста, в Шерегеш потянулись инвесторы-романтики. Тоже прикольные ребята.

Тест-драйв

Самая популярная трасса сектора «А» в народе называется «Доллар». Траектория спуска похожа на S, а посередине снизу вверх ее пересекает современный кресельный подъемник. Дневной абонемент — 800 рублей плюс еще столько же за полное горнолыжное снаряжение. На стартовой площадке играет Burning Down the House Дэвида Бирна. По пути невольно наблюдаешь за поведением людей на склоне. Вот два чувака на сноубордах вместо того, чтобы ехать вниз, скачут на досках поперек склона вверх — кто быстрее. Вон целая компания сноубордистов, утомившись ехать по целине, встает на карачки и дружно, давясь от смеха, по-собачьи лижет снег. В тех же Альпах все выглядит намного скучнее. Если по поведению людей на склонах можно судить о национальном менталитете, то у нас очень шебутная, креативная и вполне симпатичная нация. Достаточно ума, сколько хочешь фантазии, склонность к риску и здоровая доля агрессии. Ресторанчики на склонах все как один названы в честь какой-нибудь опасности: «Лавина», «Пуля», «Пуля-2», «Сусанин», «Трамплин», «Горный патруль», «Убежище».

— Пить меньше стали, — жалуются на посетителей в «Лавине».

— И есть, — добавляют в «Убежище». — Здоровый образ жизни, блин.

— У меня икры забились, — жалуется девушка своему парню за столиком в «Пуле-2».

— А у меня квадрицепсы.

Вот и поговорили.

Причина шестая: хотим, чтоб как в Европе

Инвесторы-романтики — это когда человек объездил полмира, покатался в Куршевеле, Целль-ам-Зее, Аспене и понял, что горы везде более-менее одинаковые, разные только люди, которые их обустраивают. А потом этот человек случайно оказался в Шерегеше и решил, что это и есть то самое место, где самому себе можно показать европейскую кузькину мать.

— Первым сюда сын приехал, потом нас затащил, — рассказывает москвичка Татьяна Довольнова, хозяйка небольшого отеля «Альпенхоф», построенного в стиле савойского шале. — Муж у меня тренер олимпийской сборной, мы к тому времени уже весь спортивный мир объездили, и нам всегда хотелось взять оттуда кусочек сервиса, чтобы он здесь прижился. Тут многие этим мотивированы, вы пройдитесь по отелям. В общем, деньги вкладывал сын, а мы воплощали свою мечту. Все делали либо дорого, либо сами. Расчет был на то, что в Сибири богатых людей все-таки много, а в Шерегеше на тот момент отелей класса люкс практически не было. Только мы с Верой Геннадьевной.

Вера Геннадьевна Карпушина — хозяйка соседней гостиницы «Вертикаль». У нее сегодня плохое настроение. Первый раз за бог знает сколько лет клиент выразил претензию. Причем было бы за что. Утром в баре он попросил налить ему чай в термос, а вечером, вернувшись с катания, разразился гневной тирадой: чай оказался неправильный. Вера Геннадьевна так огорчена, что первые пятнадцать минут интервью ни о чем другом говорить не может. Она, конечно, понимает, что просто клиент попался сквернохарактерный, но приступ перфекционизма уже не остановить: кухня — предмет ее особой гордости.

— Мы с самого начала решили для себя, что путь к сердцу клиента лежит через желудок. А пятнадцать лет назад готовить в Шерегеше, честно говоря, никто толком не умел. Найти хорошего шеф-повара — и сейчас огромная проблема. Мы его привезли из Кемерова, он у нас умница и поэт своего дела. Мы даже топ-менеджмент Сбербанка и «Газпрома» удивляли. И вдруг на тебе — чай не тот!

Вера Карпушина всю жизнь преподавала в местном техникуме, поэтому для нее бизнес — это прежде всего кадры и технологии. Она давно бьет тревогу по поводу дефицита правильно обученных людей. Инвестиции, подъемники, импортозамещение — это все прекрасно. Спрос растет, но чьими руками его удовлетворять? Людей приходится переманивать из Новокузнецка, Новосибирска и других крупных городов. Местных жителей, во-первых, катастрофически мало, а во-вторых (и в-главных) — шахтерская психология очень плохо подходит для сервиса. Обслуживание другого человека индустриальное сознание воспринимает как разновидность унижения.

— Сегодня даже официанток приходится брать с высшим образованием, — говорит Вера Геннадьевна. — Потому что в хорошем отеле у всех должны быть умные глаза, определенный уровень культуры общения и английский язык. Я считаю, что такое образование вполне можно наладить на базе колледжей и ПТУ. Сейчас мы ведем на эту тему диалог с местными властями.

Разговоры на подъемнике

Напротив в гондоле сидят два иностранных специалиста, они приехали разрабатывать планы дальнейшего развития курорта. Один из Швейцарии, другой из Канады. Говорят по-английски.

— Удивительные люди. Первый раз такое встречаю.

— Чего?

— Вроде строили тут все как бог на душу положит, а в итоге получилось правильно.

— А что за обезьяна у них возле каждого второго отеля стоит?

— Это не обезьяна, это йети. Он тут типа живет где-то неподалеку.

— Правда?

— Конечно. Хочешь, познакомлю?

— Самка или самец?

— Похоже, самец.

— Тогда не хочу.

Причина седьмая: духи не дремлют

— Йети? Да, действительно жив, здоров, обитает в Азасской пещере, это в ста километрах отсюда. Пять лет назад — отставить! — шесть лет назад ученые из Москвы ее обследовали, нашли даже след и образцы шерсти.

Глава района Владимир Макута — из тех людей, которые умеют грамотно командовать не только окружающими, но и собой. На самом деле никакого йети, конечно же, не существует, но запрячь снежного человека в местную экономику таки удалось. Когда в 2010 году губернатор Тулеев официально его здесь прописал, реакцией было добродушное похихикивание: политический тяжеловес развлекается. Но сегодня йети на каждом втором местном сувенире, его статуй в Шерегеше больше, чем памятников Ленину во всем Кузбассе, а самый крупный местный отель «Альпенклаб» уже начал строительство детского «Йети-парка» — с аттракционами, водопадами и ряженым лесным чудовищем.

Явление снежного человека удачно совпало с наплывом в Шерегеш самых важных инвесторов. Их даже непонятно как назвать. Инвесторы обыкновенные, инвесторы разумные. Люди из больших городов — владельцы гостиниц, ресторанов, ночных клубов — не с самыми большими капиталами, но зато с четкой фокусировкой именно на туристическом бизнесе. Это уже не забавы олигархов, не подвиги энтузиастов, не мечты романтиков, а просто бизнес, ничего личного.

— Благодаря этим людям в Шерегеше сложилась уникальная атмосфера. Тут чрезвычайно обострена конкуренция, ни у кого нет доминирующего положения, завоевать место под солнцем можно лишь за счет креатива и поиска новой ниши, — считает инвестор обыкновенный Константин Кошкин. — Отсюда тот позитив, который здесь прет изо всех щелей. Ну, и мы, конечно, свою руку прикладываем.

С Константином Кошкиным мы сидим в апре-ски-баре «Грелка», совладельцем которого он является, и пьем чай на травах. В Шерегеше бесконечный ассортимент чая из местных трав. Тут как-то сразу становится очевидно, что переход России на китайское сено, которое мы все теперь хлебаем, был большой и непростительной цивилизационной ошибкой.

Костя и его скромный компаньон, который предпочел остаться неизвестным, оба из Новосибирска, там у них ресторанный бизнес. Приехали как-то раз в Геш (так теперь его называют по всей Сибири), увидели, что тут нет убойного апре-ски и не занята ниша сверхдешевого проживания. В итоге появилась «Грелка», при ней — хостел по 400 рублей за кровать. А главное — Кошкин и компания стали организаторами ежегодного бикини-спуска, историю которого в начале этого репортажа мы прервали на самом интересном месте.

— Самый массовый в истории человечества бикини-спуск таки состоялся в 2013 году, — продолжает Константин. — Сначала все было ужасно, потом все стало прекрасно. Книга рекордов Гиннесса прислала своих комиссаров, а с ними драконовские требования: сколько камер и с каких точек должны вести съемку, как обеспечить меры безопасности, как должны выглядеть участники акции. Еще и погода в тот день с утра была отвратительная. Но как только все сбросили с себя пледы и покатились вниз — выглянуло солнце.

— Я потом насчитал на видео 807 участников, — подхватывает рассказ автор ролика «Ооочень жаркий день в Шерегеше» Алексей Камерзанов. — Но заявка была подана на пятьсот человек, поэтому засчитали только пятьсот. Но это все равно мировой рекорд. Вот только с тех пор уже прошло два года, и нам опять неймется. В этом году планируем взять планку в тысячу участников.

Напоследок — предупреждение от местной администрации жителям европейской части России. Ни в коем случае не приезжайте в Шерегеш в праздничные дни. Даже если вы Сюткин. Курорт не справляется с наплывом туристов, на подъемник большие очереди.

А совсем напоследок — напоминание от Книги рекордов Гиннесса. Купальные костюмы — это именно купальные костюмы. Мужики в семейных трусах и тетки в кружевном нижнем белье не засчитываются. Потому что причина первая — это девушки в красивых купальниках.

Профессиональные соображения

Просто написать хороший репортаж — это на каком-то этапе карьеры становится уже неинтересно.

Даже блестящий, крышесносящий, наиэксклюзивнейший репортаж — уже не то.

Становится интересно написать такой текст, который бы либо открывал тему, либо закрывал тему.

То есть вот витает что-то в воздухе, вызревает какое-нибудь новое явление, большая проблема, всеобщая потребность, а все ходят мимо и уже чувствуют, но еще не замечают. А ты взял и заметил. И все прочитали и сказали: «О! Точно!»

Или наоборот — все уже тысячу раз заметили, оттоптались, отписались, но как-то поверхностно, в пределах эффекта присутствия. А ты поехал и сделал это совсем всерьез. Не на тридцать пять градусов, а на все сорок. Понял не только как произошло событие, но и почему оно произошло и отчего оно ни в коем случае не могло не произойти. И все прочитали и сказали: «О! Точно!»

А совсем хорошо — когда один и тот же репортаж и открывает тему, и сам же ее закрывает. Это уже высший пилотаж.

Только ни в коем случае не надо прямо сейчас вскакивать с места и совершать подвиги. Можно растянуть мышцы, обломать зубы, расстроить нервную систему.

Каждому отмерено разное количество просто хороших репортажей, которые надо написать, чтобы научиться без промаха открывать и закрывать темы.

* * *

Репортер — профессия смыслозависимая.

Если вы работаете репортером всерьез, то рано или поздно перед вами в полный рост встанет вопрос о цели существования и смысле жизни.

Есть много профессий, которые не возбуждают мыслей на этот счет, но полевая журналистика не из их числа. Репортер видит жизни слишком много для того, чтобы не думать о ее смысле.

А так как в пределах материализма никакого смысла у жизни нет, то репортера, скорее всего, неудержимо потянет в пределы религиозные, в мир идеальных мистических конструкций.

И дальше у него есть три пути.

1. Уйти в эти пределы целиком и перестать быть репортером.

2. Задушить в себе эту тягу и перестать быть человеком.

3. Так и мучиться всю оставшуюся жизнь между желанием уйти и остаться.

Чаще всего люди выбирают третий путь, но находиться в таком психологическом состоянии долго невозможно, очень хочется соскользнуть в первые два.

Именно поэтому мы так редко видим стареньких репортеров.

* * *

Понравилось из комментариев чье-то выражение: «Мастерство не проешь».

Хотя, конечно, проесть мастерство очень просто, гораздо проще, чем пропить.

* * *

Есть такое мнение, что чем чаще репортер судится, тем он смелее, честнее и репортеристее.

Это не так. На самом деле частые вызовы в суд — элементарный признак профессионального несовершенства.

Вопреки расхожему заблуждению, чтобы на вас подали в суд, написать смелую и правдивую статью чаще всего недостаточно.

Для этого статья должна быть:

- оскорбительной;

- огульной;

- юридически уязвимой;

- а чаще всего — еще и бездарной.

Дело в том, что, принимая решение идти или не идти в суд, потенциальный истец руководствуется разными соображениями, в том числе и вполне эмоционального свойства. Если он видит перед собой публикацию, причиняющую ему ущерб, это еще не значит, что он тут же побежит в суд — тем более в России, где надеяться на полноценное возмещение нематериального ущерба наивно.

Тем более он не побежит в суд, если видит, что журналист искренне пытался разобраться в ситуации, общался с разными сторонами конфликта и не руководствовался желанием навредить, то есть не выступал агрессором.

Тем более потенциальный истец не станет истцом реальным, если видит, что доказать свою правоту будет юридически непросто.

И в глубине души понимает, что журналист, в общем-то, прав и, даже если юридически его можно задавить, моральные и репутационные издержки от дальнейшей огласки будут слишком велики.

Ну и наконец, серьезной защитой, как это ни странно, является талантливость текста. Потому что талант всегда вызывает уважение, даже если это талант врага.

На меня за шестнадцать лет моей журналистской карьеры подавал в суд всего один человек — и тот Грабовой.

И я нисколько не стыжусь такой мирной творческой биографии.

* * *

Интересуйтесь смыслом всяких иноязычных слов, которые вы узнаёте на местности. Иногда это подсказка.

* * *

Отращивайте себе длинный язык.

В мире много людей, которые говорят и думают очень нестандартным образом. Работая репортером, вы будете таких людей встречать постоянно. Воруйте у них все, что блестит, внедряйте украденное в свою речь. Какой-нибудь зэк из колонии Мордовлага иногда даже не подозревает, что сформулировал нечто, о чем мается полстраны.

Вот пример: «Бралку все себе отрастили, а давалку — не вырастили!»

Где услышал? Не скажу.

И никогда не верьте тем, кто говорит, что вы таким образом портите великий русский язык. Великий язык может испортить только молчание.

* * *

— Мы недавно на занятиях по стилистике русского языка разбирали два текста. Один — образец грамотной и правильной речи. Другой — пример издевательства над русским языком. Угадайте, какой из этих двух текстов был вашим репортажем?

Это меня спрашивает студент журфака. Подобный вопрос я слышу уже не в первый раз, поэтому ответ готов заранее.

— Конечно, тот, где издевательство!

Я вообще люблю портить русский язык. Я тащу в него криминальный жаргон, молодежный сленг и даже вражеские американизмы делового мира. Мне больше нравится «накосячить», чем «набедокурить», я иной раз предпочту «пичальку» старомодному «увы», а чужеродное «стартап» я ни за что не променяю на родное «почин». И никто меня не убедит в том, что русскому языку сегодня грозит смертельная опасность. Наоборот — давно он не переживал такого расцвета, как сейчас. Тектонические стилистические сдвиги, великое переселение слов, лавинообразное появление новых фразеологизмов — все это неизбежно во времена больших исторических событий. Нам страшно повезло — и тем, кто творит язык, и тем, кто его изучает, — что мы живем и разговариваем именно здесь и сейчас. Наши потомки будут нам благодарны, вот увидите.

Да, я тоже слышу все эти истерики о неминуемой погибели языка Пушкина и Толстого. В их времена, кстати, эти истерики звучали еще громче. Пушкин варварски ломал язык Ломоносова и Тредиаковского, а Толстой свою «Войну и мир» и вовсе процентов на пятнадцать слепил из французского. И ничего — вроде не сильно они нам навредили, правда?

Человек, который всю жизнь прожил на асфальте и в сельском хозяйстве ни в зуб ногой, — он тоже, наверное, сходит с ума, когда видит, как глупый крестьянин везет на свой огород полную тележку дерьма и начинает портить им прекрасную почву. Он ни за что не поверит, что в умеренных дозах чужеродное вмешательство не убивает, а обогащает.

Блюстители чистоты языка — это артисты той же оперы. У них к окружающему миру типичный шаманский подход: все, что создано до нас, — создано богами. Стоять, бояться, ничего не трогать! Причем среди этих «блюстителей» настоящих филологов не так уж и много. Филологи — они все-таки умнее.

По своему складу личности «полицейские русского языка» больше всего похожи на борцов с глобальным потеплением. У них тоже ярко выражен синдром гиперопеки над человечеством. Они искренне верят, что естественные температурные колебания планеты перестанут естественно колебаться — надо только дружно прекратить дымить заводскими трубами, которые все вместе взятые не способны передымить извержение даже одного вулкана. Увы! (Кстати, слово «увы» тоже в свое время было заимствовано из греческого.) Даже если тысячи Соколовых-Митричей начнут изгаляться изо всех сил, даже если сотни тысяч хипстеров выгрузят в наш словарь еще один самосвал англицизмов и молодежного сленга, даже если Госдума узаконит смайлик в качестве знака препинания — русскому языку это всего лишь очередная тележка удобрения. Причем не такая уж и большая.

Русский язык — это не витамин, а вирус, не оранжерейная роза, а сорняк. Грош цена такому языку, который требует ежедневного полива и почвы с подогревом. Настоящий, великий и могучий — он живуч, как ромашка: чем больше ее топчешь, тем пышней она растет.

Русский язык — это обстоятельство непреодолимой силы. Он является средством общения многочисленного, жизнеспособного, хитропопого народа, который на данном историческом этапе умирать не собирается. Есть только три способа уничтожить язык. Первый — убить всех его носителей. Поголовно. С нами такое уже пробовали — не получилось. Более того, после каждой такой попытки случается лингвистический ренессанс — недобитые народы почему-то начинают с новой силой писать, читать и говорить. Способ второй — каким-то образом погасить в языковой общности цивилизационную прыть, посеять самоубийственную страсть к ассимиляции. Я сам был свидетелем того, как филологи-энтузиасты самоотверженно едут за кудыкину гору срочно спасать какой-нибудь вымирающий изолят — трижды не нужный самим его носителям. Филологи-энтузиасты составляют этому малому народу словарь, пишут букварь, переводят Библию — все тщетно. Таинство этногенеза человечество разгадывать пока не научилось. Никаким домкратом не поставишь на ноги народ, если он твердо решил умирать. Но и эта опасность нам пока не грозит. Слишком много поводов для национального единства.

Наконец, третья угроза любому языку — это террор ее величества Нормы. Разумеется, все народы мира, кроме самых диких, говорят и пишут по определенным правилам. Разумеется, эти правила выстраданы тысячами добросовестных и фанатично преданных своему делу ученых. Они досконально изучили структуру, логику и дух нашего языка — и могут написать монографию о том, почему частицы «то», «либо» и «нибудь» пишутся через дефис, а «будто» — без дефиса. Я и сам готов выйти на площадь, если завтра Госдума попытается нас заставить писать слово «ветреный» с двумя «н», а «оловянный» — с одной. Морфология, орфография, пунктуация — это незыблемый языковой хребет, вмешиваться в эту сферу языка нужно очень редко и крайне аккуратно, а лучше вообще не вмешиваться.

Но норма — хороша в меру. Правила игры имеют смысл лишь до тех пор, пока они не убивают саму игру. Если по футбольному полю игроки начнут ходить строем, а круглый мячик заменят квадратным, чтобы далеко не укатывался, — трибуны опустеют. Лексика, стилистика, словообразование — эта сфера языковой жизни принадлежит народу, здесь наука должна занять позицию не судьи, а комментатора.

Люди творят свой язык каждый день, бешено и самозабвенно. Еще позавчера мы говорили «не утомляй меня», вчера — «не напрягай!», а сегодня уже — «не выноси мне мозг!». Еще совсем недавно мы мучительно думали, как бы выразить коротко и ясно то, что делают чиновники по отношению к бизнесу. Создают проблемы? Осуществляют юридический террор? Нет, все не то. И вдруг появляется прекрасный русский глагол — кошмарить! Да, он вылезает откуда-то из полукриминального мира. Ну и что? Слово «беспредел» вылезло оттуда же — а сегодня оно уже употребляется на Совете безопасности ООН. А чем «наезд» хуже «набега»? Да ничем. Просто тысячу лет назад вооруженные люди бегали, а теперь ездят.

А если что и не так — язык сам отбросит все лишнее, он сам себя вылечит. Помните, в 90-е было такое дурацкое слово — «складировать»? Все предприниматели просто помешались на нем. Ну и где теперь это «складировать»? Нету. А куда сгинуло знаменитое «пипл хавает»? Сошло со сцены вместе с Богданом Титомиром. Сейчас вот новая аномалия — эпидемия кавычек. Обратите внимание — все более-менее образные выражения люди почему-то стали брать в кавычки. Особенно молодые. Особенно будущие чиновники и предприниматели. Есенинские строки периода его увлечения имажинизмом сегодня выглядели бы так: «Изба-старуха “челюстью” порога “жует” пахучий “мякиш” тишины».

Но ничего — пройдет и это. Не надо паниковать и биться головой об стены. Наше дело — разговаривать. Просто разговаривать. Вот как мы с вами сейчас.

14

2015 год, апрель

НИ ШАГУ НАЗАД

Как украинские беженцы оказались на Камчатке и зачем они все время улыбаются

В Киеве полночь, в Петропавловске-Камчатском девять утра. Улица Молчанова и ее окрестности — это серые пятиэтажки, натянутые между ними веревки с мокрым бельем, сугробы высотой два метра и дорожки, больше похожие на окопы: справа снежная стена, слева снежная стена. Из окна общежития для беженцев открывается шикарный вид на сопку Мишенную. Она очень похожа на гигантский угольный террикон — а если провести прямую дальше на восток, то через 690 километров начинается Северная Америка. «Успели добежать почти до канадской границы», — смеются беженцы на пятом этаже общежития. «В результате Евромайдана мы оказались ближе всех к Западу», — прикалываются на третьем. «Мы с ними больше не живем в одной стране, и даже время суток у нас разное», — улыбаются на втором. Здесь вообще все почему-то смеются и улыбаются. «Слезы остались на родине», — мрачно шутят в курилке на первом.

— Когда я был маленький, очень любил программу «Клуб кинопутешественников». Однажды там показывали Камчатку. Вулканы, лавовые поля, долина гейзеров. Вот это красота, думаю, вот бы там побывать. Лет пять назад даже поинтересовался, сколько сюда билеты стоят — нет, думаю, не в этой жизни. И вот на тебе, пожалуйста. Мечты сбываются.

На кухне дружный хохот. Михаил Святенко из Артемовска затягивается сигаретой и прямой наводкой выдыхает струю дыма в сторону окна. Дым растекается по стеклу, на несколько секунд сопка Мишенная извергается никотином.

— Я до сих пор не могу осознать, — уже без шуток продолжает Михаил. — Мне сны хорошие снятся, как будто все по-прежнему. А просыпаюсь — и опять приходится привыкать к мысли, что какие-то люди, мои соотечественники, превратили процветающий регион в руины, а нам пришлось спасаться от них на другой стороне земного шара.

Еще одна затяжка, над сопкой за окном снова поднимается столб табачного дыма.

Михаил полжизни проработал на шахте № 10 имени Артема, потом ушел в частное строительство. На новом месте он быстро освоился: рукастые люди везде нужны.

— Мы уехали 11 июля, после того как наша семья попала под перестрелку и стало ясно, что война эта всерьез и надолго, — продолжает жена Михаила Марина. — Но бежали мы даже не от войны, а от разрухи: работы больше нет, электричества нет, банки закрыты, в магазинах все пропало, а если что и найдешь — то втридорога. Миша сначала нас отправил в Одесскую область к родственникам, а сам еще месяц пытался в Артемовске как-то устроиться — бесполезно.

В Одесской области семья Святенко научилась молчать. Первый же случайный разговор о политике моментально превратился в Хиросиму. Дед — человек старой закалки, депутат местного районного совета, считает происходящее в стране безумием. Два брата-внука обзывают друг друга ватником и фашистом. Бабушка и мать стараются всех мирить, но не получается. Не сегодня, так завтра кто-нибудь настучит в СБУ, что в поселок приехали сепаратисты. В общем, через пару недель семья Святенко решила бежать дальше. Куда? Туда, где нет Украины и есть хоть какие-то условия для беженцев. Ближайшее такое место — Крым.

— Мы хотели там и осесть, но не тут-то было, — вспоминает Марина. — Квот на беженцев в Крыму уже не было, а если оставаться на нелегальном положении — работу не найдешь, детей в школу не устроишь. Поселили нас в пункте временного размещения недалеко от Симферополя. А в конце августа ФМС сообщила, что для украинских беженцев есть только два пути: либо в Читу, либо на Камчатку. Причем последний борт улетает через два дня. Мы подумали и выбрали Камчатку, здесь возможностей больше. Да и звучит как-то романтичней.

Цой жив

На Камчатке сегодня проживают 874 беженца с Украины. Подавляющее большинство из них попали сюда из пунктов временного размещения в Крыму. Война — приют у родственников — конфликт на идеологической или бытовой почве — переезд на полуостров — а дальше слепая бюрократическая логика миграционных чиновников забрасывает беженцев на другой край земли.

— У нас много родни в Красноярском крае. Мы им говорим: отправьте нас туда, нам будет где жить, для государства одной проблемой меньше, — говорят Марина и Андрей Тулюк из станицы Ясиноватой. — А нам отвечают: в Красноярск отсюда борта нет и не будет, здесь мы оформляем только на Камчатку и в Читу. Выбирайте.

Артур Жердев из соседней комнаты еще год назад жил в Луганске на улице Димитрова, работал монтажником электросетей в Министерстве топлива и энергетики. Про Камчатку он тогда слышал лишь песню Виктора Цоя, а про Читу — песню Владимира Кузьмина. Песня Цоя нравилась больше, поэтому он здесь. Теперь живет со своей девушкой в комнате под российским флагом.

— Мы решили бежать после того, как в наш квартал попала ракета РСЗО, — говорит Артур. — Возвращаться не собираемся. Даже если завтра на Донбассе закончится война, в ближайшие десять лет делать там будет нечего. А главное — я не знаю, сколько раз Киев должен извиниться перед нами, чтобы мы захотели вернуться в эту страну. Сейчас меня от одной только украинской речи трясет.

Здесь и далее градус антиукраинских настроений, который царит на улице Молчанова, мы делим на шестнадцать — чтобы избежать разжигания ненависти и ненормативной лексики. Просто констатируем факт: подавляющее большинство обитателей общежития даже слышать не хотят о том, что происходит в Киеве. Украины для них больше нет — по крайней мере, сегодняшней Украины. В ответ на вопрос о возвращении нервно смеются и яростно мотают головой. Артур — один из двухсот украинских беженцев, которые уже подали заявление на участие в российской программе возвращения соотечественников. Большинство его соседей занимаются сбором документов. В течение полугода почти все эти люди получат по упрощенной процедуре российские паспорта и подъемные из расчета 240 тысяч рублей на участника программы плюс по 120 тысяч на каждого члена его семьи. С этого момента для Украины они будут окончательно потеряны.

Оксана Чайкова с того же пятого этажа жила в Донецке на улице Боженко, работала в столовой Завода имени 15-летия Украины. Вышла замуж, родила сына, развелась, снова вышла замуж, родила дочь, снова развелась — все как у людей. Бежать решилась 24 августа, в День незалежности.

— Нам тогда устроили праздничный салют, очень хорошо наш Ленинский район обстреляли, много людей погибло и в частном секторе, и в квартирах, и родственников, и знакомых, — Оксана говорит об этом так, что, если бы рядом со мной был иностранец, он бы подумал, что женщина просто немного расстроена плохой погодой за окном. — Мы поехали в Константиновку, сели там на поезд — и в Крым. Первая граница была в Днепропетровске.

— Граница?

— Может, и не граница, но шмонали нас так, будто мы въезжаем в другое государство: зашли люди с автоматами, у всех проверили паспорта, некоторых обыскали. Мы не стали им ничего про войну объяснять, сказали, что просто едем отдыхать на море. Но они сами спросили: «Чего у вас там?» — «Убивают нас там». — «Да ладно, это вы все выдумываете». Тут я не выдержала: «Да?! Ну приезжай ко мне в гости, сам увидишь».

О возвращении всерьез думают в основном беженцы из регионов, не охваченных войной: Днепропетровской области, Харьковской, Запорожской, Херсонской. Это люди, которые убежали от мобилизации и общей экономической разрухи. Их тут тоже хватает, но говорят они гораздо более осторожно и своих имен не называют.

— Нас тут местные недолюбливают, — признается мне Александр из Днепродзержинска.

— Местные — это камчатские?

— Не, вот эти — с Донбасса. Считают, что мы к ним примазались. Один тут ко мне постоянно докапывается, называет колбасником, думает, что мы сюда приехали что-то себе выгадывать. Я ему говорю: а ты-то почему не воюешь за свою непризнанную республику? Не хочется умирать? Ну так и моему сыну не хочется. И мне не хочется. Никому не хочется. Убили бы мы друг друга где-нибудь под Чернухином — кому бы от этого лучше стало?

Очень восточная Украина

— На Дальнем Востоке, оказывается, очень много наших земляков, — делится своими впечатлениями Сергей Костин из Славянска. — Украинские фамилии на каждом шагу. Я тут устроился на работу физруком в детский сад, стал искать, где временно зарегистрироваться, чтобы начать процедуру оформления гражданства. Прописала меня к себе одна бабушка, у нее западноукраинские корни. Вы представляете себе ситуацию? Западенка прописывает москаля из Донбасса в свою квартиру на Камчатке! Я тут понемногу начинаю снова обретать веру в людей.

Малоизвестный исторический факт: первые волны массовой миграции славян на Дальний Восток почти сплошь состояли из этнических украинцев. О Камчатке речь тогда не шла, ехали в основном во Владивосток, а потом уже расселялись по всему региону. По своей массовости это великое украинское переселение ничуть не уступало миграции в Канаду. С 1858 года по 1914-й в Приморский край прибыло 22 122 крестьянские семьи, из них почти 70 процентов были выходцами из Украины. В Южно-Уссурийском крае этот процент достигал 81,26. До сих пор на Дальнем Востоке можно встретить села Черниговка, Прилуки, Хорол, Киевка, Гайворон, Васильковка, Монастырище, Нежин, Ливадия. С тех пор еще миллионы украинцев оказались на Дальнем Востоке по комсомольским путевкам, по приговорам суда, по долгу воинской службы, в погоне за длинным рублем. Многие потомки тех людей уже привыкли считать себя русскими, поэтому в официальной переписи процент украинцев невелик. Об их происхождении напоминают лишь фамилии. Вот и зампреда правительства Камчатского края, который отвечает за прием беженцев с Донбасса, зовут Валерий Карпенко.

У Валерия Николаевича непростая задача. С одной стороны, надо рассказать корреспонденту о том, что власти по части гостеприимства сделали все возможное и невозможное. С другой — дать понять, что край не резиновый, местный бюджет глубоко дотационный и лишняя реклама по приему новых беженцев Камчатке совершенно не нужна.

— Люди прилетели сюда ночью, в тапочках, в шортах, дети были завернуты в полотенца. Из всего имущества — только набитые битком баулы, с какими раньше челноки ездили, — рассказывает чиновник. — Мы их встречали прямо у трапа, заворачивали в одеяла, чтобы не замерзли.

— Сначала мы поселили всех на базе отдыха «Альбатрос», там они жили три месяца, питались бесплатно, получили единоразовую помощь в пять тысяч рублей, мы их вывозили в поля на временные подработки, — продолжает Наталья с не менее украинской фамилией Ниценко, руководитель краевого Агентства по занятости населения и миграционной политике. — За эти три месяца мы отремонтировали несколько муниципальных общежитий в Петропавловске и Елизове, сделали из них пункты временного размещения. Сейчас все беженцы живут там абсолютно бесплатно, ежемесячно получают набор продуктов, достаточный для того, чтобы вообще не ходить в магазин, а также проездной на все виды транспорта. Параллельно мы решаем вопрос их трудоустройства: из 579 человек трудоспособного возраста сейчас работают уже 378.

Тот редкий случай, когда чиновники почти ничего не приукрашивают. Общежития действительно отремонтированы, дети вне очереди устраиваются в сады и школы, а местным работодателям в негласном порядке строго-настрого запрещено отказывать беженцам в трудоустройстве. С командно-административными мерами даже слегка переборщили, эффект местами получился обратный. Некоторые предприниматели стали всеми правдами и неправдами избегать работников из числа беженцев: кому нужно излишнее внимание к бизнесу? Работник еще потом пожалуется на что-нибудь — и добро пожаловать прокуратура, налоговики, трудовая инспекция.

Немного перегнули и с пиар-кампанией в местных СМИ. Однажды по телевизору мимоходом сказали, что на каждого беженца власти тратят по 800 рублей в день. Речь шла о том, что это деньги, которые Москва выделяет в краевой бюджет целевым образом, и тратятся такие человекорубли по совокупности — и на питание, и на проживание, и на проездные. Но без уточнений новость прозвучала так, будто украинцы получают на руки по 800 рублей в день — по крайней мере, теперь на Камчатке все в этом поголовно уверены. По полуострову поползла зависть, беженцев стали называть нахлебниками, старушки на лавочках судачат о том, что и цены в магазинах растут из-за них.

— А поначалу люди очень радушно к нам отнеслись, — вспоминает Сергей Костин из Славянска. — Тут очередь стояла из желающих помочь. Одежда, посуда, мебель, техника, игрушки для детей — нам ничего этого не пришлось покупать, все подарили местные жители. Люди на Камчатке вообще аномально добрые, нигде таких не встречал.

— Почему?

— Я тут вижу три причины. Во-первых, островная психология: на островах люди всегда добрее. Во-вторых, природа красивая — она облагораживает. А в-третьих, интернет тут слабый, он весь идет через спутник, кабель из Магадана все никак не дотянут.

— А интернет-то тут при чем?

— А вы давно туда заходили?

Холодный душ

Вопреки общественному мнению, местная администрация заняла в отношении беженцев достаточно жесткую позицию: будьте как в гостях, но не забывайте, что вы дома. Власти понимают, что большинство беженцев настроено получать российское гражданство — и как только это произойдет, никаких привилегий для них уже не будет.

— Мы не хотим создавать для них тепличные условия, — зампред краевого правительства Валерий Карпенко выражается аккуратно, но недвусмысленно. — Если идти по этому пути, то мы попадем в порочный круг иждивенчества, а они — в ловушку бедности. Мы приняли этих людей достойно, дали им прийти в себя после того ужаса, который они испытали, создали им хорошие стартовые условия. Но этот тепличный период не может быть вечным. Если ты приехал не просто пересидеть бурю, а собираешься начинать здесь новую жизнь — становись самостоятельным человеком. По мере обретения беженцами общих с местными жителями прав у них появятся и общие обязанности. И главная обязанность — самостоятельно отвечать за свою жизнь.

Сегодня в общежитии на улице Молчанова царят романтические пророссийские настроения. Но потихоньку тлеет конфликт. Разумеется, людям хочется, чтобы их прописали во временном жилье насовсем. И они пока не верят, что в какой-то момент их могут вот так взять и попросить с вещами на выход. Не исключено, что мы еще услышим новости с Камчатки: «Украинских беженцев выселяют на улицу с малолетними детьми!», «Дончане устроили пикет у стен камчатской краевой администрации», «Бывшие жители Донецка: “Мы поверили России, а она нас обманула!”»

— Эти общежития — всего лишь пункты временного размещения, такие же, как палаточные городки, — говорит Наталья Ниценко, глава Агентства по занятости и миграционной политике. — Зарегистрировать в них людей невозможно. В них можно жить лишь в статусе временного убежища, который выдается на год. Но если человек решил стать гражданином России и получил разрешение на временное проживание (РВП), то он уже не беженец — со всеми вытекающими отсюда последствиями. Конечно, его не попросят освободить помещение сразу. Статус убежища действует год. Но как только этот год кончится — да, им придется найти себе другое жилье.

— Зарплата 30–40 тысяч, цены на Камчатке московские. Это будет непросто.

— Они будут решать свою жилищную проблему так же, как решают ее все граждане России. Одни снимают квартиры, другие берут ипотечные кредиты, третьим предоставляет жилье работодатель. Беженцы по сравнению с прочими находятся даже в более выгодном положении: подъемных по программе возвращения соотечественников вполне достаточно для первоначального взноса по кредиту. Семья из четырех человек, например, получит 600 тысяч рублей.

— А те, кто не подаст на российское гражданство, — они, получается, смогут жить в этом общежитии и дальше?

— Это уж как решит правительство. Посмотрим, что будет на Донбассе к концу лета. Если война там продолжится и возвращение будет связано с риском для жизни, тогда статус убежища, скорее всего, продлят. Если же ситуация нормализуется, то беженцам, которые к тому моменту не подадут на гражданство России, придется вернуться.

Приключения святого Вонифатия

Когда ездишь на автобусе по Петропавловску-Камчатскому (здесь его называют Питером), все время хочется жрать. Сугробы на обочинах похожи на два бесконечных шматка сала. После очередного снегопада снег покрывается слоем вулканического пепла, потом снова снегопад, затем снова пепел, снегопад, пепел, снегопад, пепел — в результате на срезе, который оставляет снегоуборочная машина, сугроб становится похож на аппетитный шпик с черными прожилками. Ужасно хочется выпить и закусить. Молодой парень Виталик из Тореза, бывший проходчик шахты «Прогресс», в этом удовольствии себе сегодня не отказывает: все-таки девятое марта, разгрузочный день.

Виталик по складу ума и характера очень похож на святого Вонифатия Римского. Тот тоже любил выпить, вел разгульный образ жизни, даже состоял в любовной связи со своей госпожой, но при этом нрава был доброго и щедрого. Однажды он брел мимо амфитеатра, где на глазах у толпы истязали двадцать христиан, и, что называется, не смог пройти мимо. Присоединился к ним, принял мученическую смерть.

Виталику с мученической смертью пока не везет: он уже несколько раз пытался ее принять, но каждый раз мученическая смерть почему-то спасается от Виталика бегством.

— Я прошлым летом иду по Торезу домой пьяный, звоню в ополчение, ору на них: «Возьмите меня к себе! Я так больше не могу! Возьмите сейчас же, а то уеду на хер в Россию!» Они отвечают: «Ты пьяный, нам такие не нужны, иди, сука, домой, а то вышлем патруль». До дома я тогда дошел не сразу — меня ограбили двое глухонемых. Они сначала руками махали, потому что разговаривали, а потом стали меня бить, а я не успел перестроиться. Отобрали пустой кошелек и телефон. Дошел до дома злой, как собака. А в моем подъезде живет один видный ополченец. Смотрю — машина его стоит. Стал долбить по колесу ногой и орать: «Я пьяный, возьмите меня хотя бы окопы рыть!» А пьяным по улицам ночью тогда уже нельзя было ходить, тут же забирали на принудительные работы. Перебудил весь подъезд. Ополченец этот вышел, но, вместо того чтобы вызвать патруль, дал мне еще раз в морду и отправил домой спать.

Второй раз мученическая смерть прошла мимо уже на следующий день, когда Виталик все-таки обиделся и поехал в Россию. На украинском блокпосту Виталика обыскали нацгвардейцы, очень удивились, что тот без мобильника. Спасибо тем двум глухонемым, которые накануне его отобрали, а вместе с ним — следы звонков на сепаратистские номера. Виталику вообще феноменально везет. В Петропавловске работу он тоже нашел одним из первых, прямо на базе отдыха «Альбатрос», где беженцы жили первые три месяца. Но самым первым оттуда и ушел — по искреннему собственному желанию.

— Обидели?

— Почему обидели? Наоборот! Все было как-то уж слишком хорошо — и деньги вовремя, и отношение человеческое. Я так не привык. Я все искал, где же они меня дурят. Не нашел. Поэтому уволился.

А еще Виталик — единственный из всех украинских беженцев, который имеет серьезную претензию к российскому государству:

— Почему по всем телеканалам Дебальцево называют неправильно?!

— А как его надо называть?

— Дэбальцево! Через «э»! Вы бываете на российском телевидении? Попросите их больше не безобразничать. Скажите, что Виталика от буквы «е» в слове «Дэбальцево» тошнит. Особенно в субботу утром.

Почему они не остались воевать

Любой разговор, который длится более пятнадцати минут, сам выруливает на эту тему.

— Я в дверях стеной стояла, чтобы его не пустить! — говорит Марина Тулюк про своего мужа. — Да, мужчина должен защищать свою землю, но у нас четверо детей. Кто их защитит? Мы много спорили на эту тему — все бесполезно. Он бы все равно ушел, если бы не брат, который тогда уже был в ополчении. Брат с ним очень серьезно поговорил. Не знаю, какие слова нашел, но только после того разговора Андрей остался.

Андрей Тулюк — здоровый, добродушный, немногословный мужик. На родине работал кузнецом, здесь тоже быстро нашел хорошую работу. В станице Ясиноватой у них был собственный дом на улице Щорса. Когда заводы закрылись и жить стало не на что, перебрались в Мелитополь, но потом пришлось бежать и оттуда: старшего сына попытались забрать в армию. Так оказались в Крыму, потом здесь. Дом в Ясиноватой цел, но возвращаться они не собираются.

Сергей Костин из Славянска, молодой, крепкий парень, тоже сам выруливает на разговор о том, почему он не погиб за родину.

— Мы с друзьями пришли на андреевский блокпост 9 мая, стали проситься в ополчение. Нас не взяли — говорят, мы пока берем только тех, кто служил в армии, а еще лучше — если есть боевой опыт. Потом уже начали всех брать, но мы к тому моменту уехали. Я не боялся рисковать жизнью. Чтобы навещать маму, мне нужно было регулярно ходить мимо блокпоста с нацгвардейцами. А там — на кого нарвешься. Они то пускали, то вдруг начинали отгонять выстрелами поверх головы — приходилось пробираться в обход, где мины и снайперы. Уехали мы потому, что какой смысл просто так торчать под снарядами? Вот эта низкая вибрация — она сама по себе людей загоняет в войну, от нее реально можно с ума сойти, если просто сидеть и ничего не делать. Когда тебя бомбят и ты знаешь, что в любой момент можешь погибнуть ни за что, — психологически комфортней воевать, чем сидеть дома. Там от тебя хоть что-то зависит. Воевать нас не брали. Пришлось уезжать.

В Петропавловске Сергей первым делом пошел в военкомат. Там его кандидатуру одобрили. Теперь нужно получить российский паспорт — и на контрактную службу. Говорит, что будет служить пограничником здесь, на Камчатке, но глаза при этом бегают, похоже, чего-то недоговаривает.

— Понимаете, нельзя проводить такую линию, что если человек пошел воевать — он герой, а если не пошел — трус, — говорит Ольга Голостнякова из Макеевки. — У всех разные обстоятельства: семьи, дети, больные родители. Многие рвались на войну, но их сами же ополченцы отбраковывали именно по этим вот соображениям: а детей своих ты на кого оставишь, придурок?!

Ольга пять раз собирала вещи и пять раз разбирала. Утихнет артобстрел — вроде жить можно. Опять стреляют — бросай все и беги. На шестой раз уехали, даже ничего толком не собрав, — в дикой панике. На следующий день позвонила папе: «Папа, мы дома!» — «Что?! Опять передумали?» — «Нет, папа, мы дома, мы в России! Я больше никогда туда не вернусь!» — «Ну и правильно! Ни шагу назад, доня, ни шагу назад!»

— А еще через день в наш дом снаряд попал, — продолжает Ольга. — И знаете — мне даже как-то легче от этого стало. Оттуда надо или уезжать, или оставаться и драться. Просто так жить там нельзя. Я и сама, если бы не дети, пошла бы в ополчение. Я ведь полжизни склад с динамитом охраняла, из карабина и пистолета ТТ стрелять умею очень хорошо. Но у меня трое детей, один из них совсем малой: родить в 44 года ребенка — это тоже кое-что значит. Так что не надо никого ни в чем обвинять, тем более если сам ты войну только в кино видел.

Старший сын недавно заявил Ольге: «Мама, я не хочу учиться в техникуме. Я хочу в армию наемником. Хочу вернуться домой и воевать». Сошлись на том, что техникум все-таки надо окончить, а там — хоть обвоюйся.

— Надеюсь, за два года либо он женится, либо война закончится, а может, здесь случится наконец девятибалльное землетрясение, которое уже двадцать лет обещают, — улыбается Ольга. — Лично мне последний вариант нравится больше всего.

На кухне второго этажа очередной взрыв хохота.

— Мы прилетели на Камчатку ночью, а утром просыпаемся — кругом вулканы, — говорит Виталик, которому так и не удалось принять мученическую смерть. — Это ведь те же терриконы, только природного происхождения. Я говорю: «О, ребята! Да мы как будто и не уезжали!» Потом еще землетрясение было, тряхануло нас как следует, баллов под шесть. «Ну, все, — говорю, — теперь прямо совсем как дома».

Профессиональные соображения

Как отличить правду от лжи?

Прежде чем отвечать на этот вопрос, я бы хотел обратить внимание на одно важное свойство правды и лжи.

Это очень простое свойство — и тем удивительнее, что подавляющее большинство людей его не видит и даже не чувствует.

ЛОЖЬ — ЭТО НЕ ТО ЖЕ САМОЕ, ЧТО ВРАНЬЕ. А ПРАВДА — НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО ИСКРЕННОСТЬ.

Человек может говорить неправду и при этом не врать. И наоборот — он может быть предельно откровенным и при этом его слова не будут правдой.

Более того, чаще всего именно так и происходит. Именно поэтому есть словосочетание «откровенная ложь», и употребляется оно не так уж и часто.

Разговаривая с людьми, журналист не должен забывать, что вот этот абсолютно искренний человек, который, глотая слезы, рассказывает вам все, что знает и думает по поводу произошедшего, может сам быть введен в заблуждение, может принять ту или иную версию ради морального самооправдания, наконец — у него свой жизненный опыт, который формирует тот или иной взгляд на реальность помимо воли.

И наоборот — вот этот циничный тип, который явно пытается вами манипулировать, может, действуя в собственных эгоистичных интересах, выдать вам кроме откровенного вранья достаточное количество объективной информации о своих противниках (они потом с таким же энтузиазмом ответят ему тем же).

Но вернемся на исходную позицию. Предположим, вам пришло письмо, автор которого описывает ужасы своего городка и молит о помощи. Или вы сняли трубку и вот уже полчаса выслушиваете крик души униженного и оскорбленного. Тема, в принципе, вас заинтересовала, но что-то настораживает.

Даже на этапе, когда вы еще не приступили к проверке, можно обратить внимание на некоторые маячки.

Маячок первый: эмоциональный накал изложения. Очень часто манипуляторы стараются слабость своих позиций компенсировать мнимой искренностью и драматичностью повествования. Но даже если у вас нет сомнений в том, что перед вами абсолютно искренний человек, эмоциональное напряжение его речи может означать лишь то, что он сам является объектом чьей-то манипуляции.

Маячок второй: резко континентальный оценочный климат. Есть только ангелы и черти. Одни герои демонизированы, другие героизированы, и у первых нет никаких оправдательных моментов, а у вторых — ни малейшего изъяна. В жизни так не бывает, и если источник информации не принимает в расчет полутона, значит, он либо грубо вами манипулирует, либо чистосердечно необъективен.

Маячок третий: источник информации не склонен к самокритике. Ему говоришь: «Ну, смотрите, вот здесь вы же явно лажанулись, а вот здесь повели себя не совсем красиво». «Да вы что! — обижается источник. — Вы за кого меня принимаете! Я, слава богу, не первый день на свете живу. Да я знаете на какую тему диссертацию писал?!»

Маячок четвертый: болезненная реакция на ваше намерение встретиться с оппонентами источника. Попытка с самого начала вас оккупировать и причислить к лику Своих. Отсечение от иных источников информации — явный признак манипуляции, как намеренной, так и инстинктивной.

Маячок пятый: наличие в рассказе маловероятных деталей и дефицит логики. Людям, конечно, свойственно поступать иррационально, но чаще всего они все-таки действуют как существа разумные.

Однажды, к примеру, мне пришлось выслушивать от одного юного журналиста «сенсационный» рассказ о том, как некий хирург отправляет на операцию людей только для того, чтобы их изувечить. Он якобы даже денег с них не брал, а только отрезал руку-ногу и отпускал — вот такой извращенец. Все это происходило в одном весьма престижном районе Подмосковья, и, по версии излагателя, ни один из проживающих там влиятельных людей не воспрепятствовал беззаконию: все боятся. Разумеется, весь этот рассказ был почерпнут из одного-единственного источника. Журналист готов был прямо сейчас садиться и писать нетленку. Я предложил ему все-таки побывать на месте события и расширить круг общения вокруг этой темы. С тех пор прошло года три, нетленка так и не появилась.

Наверное, есть еще какие-то маячки (если знаете — добавляйте), но пока хватит и этих. Их наличие вовсе не обязательно признак лжи, но всегда — повод задуматься и кое-что прямо с ходу уточнить. Возможно, в результате этих попыток опасения рассеются, а может, и, наоборот, окрепнут. В любом случае, если вы займетесь темой всерьез, вы будете на местности работать с информацией еще более тщательно — и об этом будет следующее соображение. Но иметь общие навыки инстинктивного отличия правды от лжи тоже не повредит.

* * *

В предыдущем соображении я пытался вывести первичные признаки лжи и обещал рассказать, как так работать на местности, чтобы не стать жертвой манипуляции.

Этот момент столь же важен, сколь и банален. Никаких чудесных открытий не будет.

1. Есть древний, как органы правопорядка, метод выявления правды — параллельный допрос. Это когда нескольких подозреваемых разводят по разным комнатам и задают одни и те же вопросы, а потом сверяют ответы. Как бы хорошо ни подготовились сообщники, всегда можно уточнить некоторые детали, по поводу которых сговориться заранее просто не придет в голову. Расхождения в показаниях — признак лжи, а если эти расхождения неоднократные и касаются принципиальных вещей, то это может быть серьезным инструментом для разоблачения и получения чистосердечного признания. Разумеется, журналисту никто запирать людей в разных помещениях не даст, но по сути репортер на местности совершает ту же самую процедуру. Разница лишь в том, что он сам приходит к «допрашиваемым», а не их приводят к нему под конвоем. Вокруг любого события есть ближний, средний и дальний круг людей, так или иначе в него вовлеченных. Между собой эти люди, как правило, слабо контактируют, поэтому вероятность крепкого сговора минимальна. Кроме того, всегда есть люди, которые не имеют к произошедшему прямого отношения, но являются сторонними наблюдателями и экспертами. С каждым новым опрошенным становится ясно, где правда, а где ложь, кто врет, а кто говорит правду. Просто потому, что правда повторяется разными собеседниками и с каждым разом обрастает все новыми убедительными деталями. А ложь становится все противоречивее. Чтобы уж совсем убедиться, что ложь — это ложь, можно в какой-то момент снова вступить в контакт с совравшим, но на этот раз уже с неопровержимым доказательством, и посмотреть, как он будет реагировать и выкручиваться. И наоборот — если в результате проделанной работы вы убедитесь, что такой-то человек достоин полного доверия, можно вернуться к нему и задать еще какие-то вопросы, на которые у вас пока нет ответов.

2. Еще один метод, который у репортера должен быть доведен до инстинкта, — это устремленность в детали. Ложь похожа на красивый автомобиль — она почти всегда имеет эффектный вид и обтекаемые формы. Ложь рассчитывает на то, что человек примет ее просто потому, что она ему понравится. Ложь не любит уточнений. Очень часто она к ним просто не готова. «Да этот человек — коррупционер, каких свет не видывал, на нем клейма негде ставить! Я про него вообще все знаю». — «Ой, как интересно! А расскажите, пожалуйста, хотя бы одну историю, в которой он замешан». — «Э-э-э-э-э… Ну, мне не хотелось бы за его спиной…»
Интересуйтесь подробностями, деталями, цифрами — чем больше человек расскажет конкретики, тем шире фронт проверки, тем проще потом будет либо убедиться в его честности, либо уличить его во лжи. Во время беседы интересуйтесь кругом людей, которые могут подтвердить слова вашего собеседника, просите их координаты и смотрите, как человек реагирует. Просите документы, подтверждающие его слова, если их наличие очевидно. Систематический отказ в предоставлении заведомо имеющихся у него доказательств — повод для недоверия.

3. Проверка логикой. Выслушав очередную версию произошедшего, постарайтесь прямо вместе с рассказчиком сплести ее в логическую нить. Вы должны понять смысл тех или иных поступков, мотивацию действующих лиц, их психологические особенности, сильные и слабые стороны. «Вот вы говорите, что “Город без наркотиков” сам торгует наркотиками. Что они давят цыган, чтобы просто вытеснить их с рынка. Но зачем Ройзману, человеку не бедному и амбициозному, рассчитывающему на политическое будущее, мараться об этот грязный бизнес? Это же все равно что вам после работы бутылки по улицам собирать. В чем логика?» — «Э-э-э-э… Ну, вот такой он авантюрист, нравится ему криминал, ничего тут не поделаешь». — «Хорошо, пусть авантюрист. “Город без наркотиков” существует уже семь лет. Неужели все это время екатеринбургская полиция, ФСБ, ГНК просто сидят и смотрят, как круто у всех на виду авантюрист Ройзман ворочает тоннами героина? Ведь при такой заинтересованности его на этом поймать его бы уже давно на этом поймали. К тому же авантюристы — они, как правило, очень неосторожны». — «Э-э-э-э-э… Ну…»
Примерно такой разговор состоялся у меня когда-то с майором Чкаловского ОБЭПа Надиром Салимовым. Именно катастрофический дефицит логики в его словах окончательно убедил меня в том, что он говорит неправду. Спустя пару лет Салимова поймали на взятке от наркоторговцев, его посадили на четыре с половиной года.

Нетрудно заметить, что методика расследовательской работы репортера очень похожа на элементарные следственные действия. Будь моя воля, я бы вообще ввел на журфаках курс «Основы оперативно-разыскной деятельности» вместо какого-нибудь «Введения в теорию журналистики». Но едва ли это когда-нибудь случится. Поэтому, если у вас есть друзья или родственники из числа силовой интеллигенции, очень рекомендую обогатиться полезными знаниями.

* * *

Есть такое словосочетание: «неангажированный журналист». Громко произносится оно гораздо чаще, чем правильно понимается.

У глагола «ангажировать» есть множество значений, но применительно к журналисту самым точным, на мой взгляд, является определение, которое я вычитал в Викисловаре, — «склонить к услугам».

Склонить к услугам можно разными способами, и прямой подкуп — самый вульгарный и редкий из возможных вариантов. Людей, которым платят в конвертике за то, чтобы они писали, что скажут, не так уж и много — во всяком случае, в журналистской премьер-лиге. Вместе с тем по-настоящему неангажированных журналистов единицы. Большинство журналистов продажны, и сегодня они продажны как никогда. Вот только продаются они не за денежные купюры, а за более эфемерные вещи. И поверьте — выглядит это не менее отвратительно.

Люди вообще продаются не за деньги в чистом виде. Люди продаются за ценности. И для всех они разные. Для одних это денежные знаки, для других — почетная грамота, а для третьих — «общечеловеческое достояние». Ловушек ангажированности гораздо больше, чем вы думаете, совсем не вляпаться в них невозможно, но нужно хотя бы стараться все время быть начеку.

Журналиста очень легко купить за «передовые идеи», за «святое дело», за «помощь униженным и оскорбленным». У журналиста, как правило, ярко выражен синдром сироты — ему очень хочется примкнуть к какой-то большой и красивой силе, стать причастным к той или иной социальной группировке. Проклятие объективности страшно давит на голову журналиста, его все время хочется сбросить. Но надо понимать: как только вы сбрасываете это иго, вы подписываете договор о собственной купле-продаже.

Принципиальность — красивое слово, но в журналистской работе она является лишь разновидностью ангажированности. Как только при подготовке репортажа вами начинают руководить какие бы то ни было иные принципы кроме профессиональных — все, вы разменяли возможность докопаться до истины на бисер для боевых свиней. Очень скоро вы станете скучны и предсказуемы — и вас просто перестанут читать. Потому что это только в песне поется, что правда всегда одна. На самом деле это ложь всегда одна, а правда — она разная, непредсказуемая и всегда интересная.

* * *

Я, наверное, совсем тупой, потому что вообще не понимаю, почему принципиальные люди так гордятся своей принципиальностью? По-моему, неспособность менять свои убеждения в течение жизни свидетельствует лишь о слабоумии их носителя. И, наоборот, умение отказываться от своих принципов под воздействием опыта — один из важнейших признаков интеллекта.

«Я никогда не менял своих убеждений!» — каждый раз, когда я слышу что-нибудь в этом роде, у меня замутняется сознание, даже не знаю, как реагировать. Ведь по большому счету это звучит примерно так же, как «я никогда не выезжал из родного города» или «я никогда не летал на самолете и не собираюсь». Вот только почему одни люди произносят подобные фразы с воинственной гордостью, а другие с таким уважением их воспринимают?

Даже эволюция видов в природе не работала бы, если бы все животные были такими же упертыми, как некоторые люди. Представляете себе картину: 360 миллионов лет обитатели океана, обнаружившие в себе признаки земноводности, вдруг все как один отказываются выходить на сушу: это противоречит нашим принципам! Наши отцы жили в океане, деды жили — и мы будем жить! Правда, смешно?

Это вовсе не призыв к конформизму. Человек развивающийся не может быть конформистом. Конечно, естественный процесс смены убеждений можно имитировать в угоду обстоятельствам. Но точно так же в корыстных целях можно имитировать и принципиальность. Это намного проще и происходит гораздо чаще.

Не знаю, как у вас, а у меня «измены самому себе» случаются регулярно. Последний раз я, например, полностью пересмотрел свои взгляды на то, что такое бизнес. Это произошло в результате работы над книгой про Яндекс. Общение с людьми IT-бизнеса, знакомство со спецификой «экономики знаний», поездка в Кремниевую долину — все это в корне поменяло мои представления о том, что такое деньги и как они зарабатываются.

А чуть раньше у меня значительно поменялись взгляды на природу власти. Это случилось после моих командировок в Японию, Южную Корею и Калужскую область. Я стал по-другому относиться к демократии и диктатуре, теперь эти понятия для меня вовсе не являются синонимами добра и зла.

А после того как я еще в середине нулевых написал серию репортажей о межнациональных конфликтах, у меня сильно поменялся взгляд на национальную проблему — может быть, даже чересчур сильно. Потом, под воздействием не менее важных событий в моей жизни, он значительно скорректировался.

А после того как я стал много ездить по миру, я стал совсем по-другому смотреть на свою собственную страну. Как ни странно, отношения с родиной в результате этих поездок значительно улучшились.

А после того как у меня появились дети, мои ценности и вовсе пережили маленькую Хиросиму.

И это не метания и колебания. Это нормальный путь развития личности. Только идиоты не меняются. Живой, мыслящий человек отличается тем, что он способен употреблять глагол «заблуждаться» в первом лице единственного числа прошедшего времени.

Именно такое отношение к ценностям и позволяет всю жизнь быть свободным, оставаться самим собой. Потому что, держась мертвой хваткой за свои юношеские убеждения, невозможно не впасть в ложь. Реальность все равно сильнее, рано или поздно вы поймете, что уже давно и глубоко неправы, но будет поздно. Вы уже в капкане собственного имиджа, на вас — такого убежденного-преубежденного — смотрит как на свою собственность слишком много людей, которые не простят вам перемен. Придется врать, изворачиваться или же окончательно впасть в анабиоз, поверить в то, во что можно поверить только ценой утраты способности мыслить.

* * *

И возможно, самое важное.

Главный навык репортера — это то, чему научить невозможно. Это скорее сфера духовной практики.

Репортер должен исходить из такой картины мира, в которой все взаимосвязано. Реальный репортер презирает случайность. Есть такая хорошая французская поговорка: «Случайность — божество дураков».

Символ веры репортера можно сформулировать так: мир — единый организм, и если где-то что-то произошло, значит, это не могло не произойти. Значит, это сначала как-то зародилось, потом долго развивалось и наконец вышло на поверхность в виде события. Миллионы событий и фактов — это грибы, которые выросли лишь потому, что под землей уже давно образовалась огромная грибница. Гриб — это лишь качество, в которое перешло давно назревшее количество.

Если исходить из презумпции вселенской гармонии, если не верить в случайность, то вы всегда будете искать корень события, смысл произошедшего и всегда будете его находить, потому что он всегда есть. И этот смысл всегда интересен, и он будет держать репортаж как единое целое, не даст распадаться ему на сотни разных грибов.

Это мироощущение одним дается от рождения, другие приобретают его по жизни, но без него репортер никогда не станет репортером. Без него он везде будет видеть тупую случайность, хаотичный набор из бессмысленных фактов. С такой картинкой мира в репортеры лучше не соваться. Да и просто жить с такой картинкой мира не хочется.

* * *

Немного о репортаже вообще. Точнее — о репортаже нового поколения.

Мне кажется, сейчас в этом жанре происходят глубинные перемены. Еще недавно репортер — это был такой человек, который быстро бегает, быстро думает и быстро пишет. Репортаж был методом добывания информации: пришел, увидел, передал. Кто первый добежал до цели и успел попасть туда, куда другие не попали, тот и молодец. Автор — глаза, уши и нервы читателя. Больше ничего.

Сейчас репортер, да и вообще журналист, все меньше интересует аудиторию как добытчик информации. Новости перестают быть произведенным продуктом. Новости становятся явлением природы. Новости растут сами, как трава. Кто первый оказался на месте события с айфоном в руках — тот и репортер. И все больше СМИ — это вообще не коллектив журналистов, а три-четыре-пять контент-продюсеров, которые рыскают по интернету, мониторят соцсети и собирают новости, как грибы. Конечно, добыть реальный эксклюзив — это еще пока требует профессиональных усилий журналиста, но сфера регулярных новостей уже безвозвратно нашей профессией утрачена (и слава богу).

Значит ли это, что профессия репортера загибается? Нет, не значит.

Много информации — это, конечно, хорошо, но у любого избытка есть побочный эффект. И главная болезнь наступившего информационного века — дезориентация. Люди все больше знают и все меньше понимают. Люди готовы платить уже не тому, кто генерирует информацию, а тому, кто ее должным образом фильтрует. У людей информационная подагра — утрата ясности, сначала в большом, а потом и в малом. И в этой ситуации именно ЯСНОСТЬ, а вовсе не информация становится главным журналистским продуктом. Средство Массовой Ясности — я бы так выразил формулу успеха востребованного сегодня журналистского продукта. Мне мешает это сделать только то, что в итоге получается очень смешная аббревиатура (можете предложить другую).

Одна из ключевых функций СМЯ — это социальная навигация. Для той или иной социальной группы СМЯ становится ориентиром, точкой доверия. Пусть в этом СМЯ не будет всего, что можно было узнать, но там обязательно должно быть все, что нужно понимать и чувствовать. Именно в этом, кстати, успех журнала «Русский репортер», в котором я имел удовольствие работать почти семь лет.

А журналист нового типа — не столько добытчик информации, сколько ее преобразователь. Это вовсе не значит, что надо просто сидеть за компом и заниматься исключительно мыслительной деятельностью. Хотя жанр публицистической колонки сегодня тоже переживает ренессанс — в силу тех же самых причин. И конечно, репортер, как и раньше, должен бегать, смотреть, слушать и щупать. Но при этом понимать: какую бы эксклюзивную информацию ты ни надыбал — этого уже недостаточно для успеха. Ты должен дать читателю не только дозу новой информации, но и сильный заряд ясности. Теперь катарсис журналистского текста — не просто изложенная в нем шокирующая новость. Чтобы сотворить сенсацию в новом, информационном веке, надо суметь преобразовать разрозненную информацию в сущностное знание о том, что произошло. Во всяком случае, репортеру.

Это намного труднее, но и намного интереснее. По-моему, мы родились в нужное время и в нужном месте.

15

2012 год, июль

ЖИЗНЬ ПОСЛЕ ЛУМУМБЫ

Почему врачи в Шри-Ланке ругаются матом, мечтают о снеге и скучают по скинхедам

«Меня в Питере четыре раза избили бритоголовые, а один раз реально чуть не убили». «Я очень скучаю по России, это были лучшие годы в моей жизни». Эти слова говорят одни и те же люди в одном и том же месте — городе Валайчченаи, Республика Шри-Ланка. Местная больница почти полностью укомплектована бывшими студентами российских вузов. На восточном побережье острова только что закончилась гражданская война, правительственные войска наконец-то усмирили «Тигров освобождения Тамил-Илама». Но русскоязычные тамилы и сингалы ценят свои белые халаты больше, чем национальные обиды. Россия вылечила их от ненависти друг к другу, но заразила другой болезнью, от которой не избавиться уже никогда.

Жириновский разрешил

— Вот долбо…б, а?! — Дилан с наслаждением заочно материт худосочного парнишку на тук-туке, который не так уж и сильно нас подрезал. Дилану просто очень хочется вспомнить любимые слова. Следующие секунд сорок они звучат в самых разных сочетаниях. От несоответствия устойчивых русских выражений интонационному рисунку сингальского языка в голове немного щекотно.

— После России я никак не могу привыкнуть к нашему хамству на дорогах, — интеллигентно финиширует Дилан.

Мы познакомились с ним вчера, стоя по колено в теплой, как глинтвейн, воде Индийского океана.

— Друг, а ты почему босиком, а не в солдатских сапогах? Ты что, Жириновского не читал?

Человеком, столь хорошо знакомым с российской политической риторикой, оказался Дилан Коттахаччи, заведующий детским отделением местной городской больницы, жизнерадостный сингал со взрослым брюшком и детскими глазами. А его шутка юмора была вовсе не попыткой разжечь легкую межнациональную рознь, а наоборот — заявить об общих ценностях. Дело в том, что по части солдатских сапог и Индийского океана у правительства Шри-Ланки политическая риторика схожая: в течение почти тридцати долгих лет северное и восточное побережья острова находились под контролем тамильских сепаратистов, и солдаты ланкийского правительства лишь пару лет назад смогли осуществить мечту Жириновского.

Город Валайчченаи, да и весь округ Баттикалоа, теперь очень напоминает послевоенную Абхазию середины 90-х: шикарное море, изумительная природа, свободные пляжи, разрушенные дома, бдительные мужчины, каждый первый — воевал. В отелях, магазинах да и просто на улицах туристу радуются как родному. Вообще-то мы находимся на территории, где преобладает тамильское население, но ощущения поражения что-то не заметно. Тридцать лет войны — слишком много, чтобы и дальше разбираться, кто кому сколько трупов остался должен.

— А это что за портрет? — спрашиваю я Дилана, когда он приводит меня на свое рабочее место. В палате зависает многозначительная пауза.

— Это господин Чандракантан, местный тамильский бандит, — выручает Дилана его пациент. — Бывший. А теперь он губернатор всей Восточной провинции. У нас очень мудрое правительство: главных тамильских террористов оно поубивало, а неглавных поставило большими начальниками…

— Да, да, я читаю русские сайты! — смеется Дилан, поймав мою политически окрашенную ухмылку. — У вас в Москве тоже очень мудрое правительство.

Тигры замяукали

— Тут не врача надо вызывать, а полицию! — говорит Кришнен. Сначала по-тамильски — своему коллеге, потом по-русски — мне. Кришнен Манужкумав — стройный сильный парень, очень похож на молодого Аль Пачино. Сегодня Кришнен дежурит в экстренном отделении, а его очередная пациентка — женщина с многочисленными следами побоев. Побить замужнюю женщину в этих краях может только ее собственный муж, другие не осмелятся. Поэтому через полчаса пациентку уже допрашивают полицейские.

— Как только кончилась война, сразу пошел всплеск семейного насилия, — жалуется Кришнен. — Ну что за люди у нас такие?! Почему им обязательно нужно кого-нибудь бить, если не чужих, то своих?

Пока шла война, жизнь в городе Валайчченаи была понятной и стабильной: до 12 часов дня люди свободно гуляли по улицам, заходили в магазины и учреждения, делали свои дела, решали проблемы, а после полудня брали в руки автоматы и начинали делать всякие глупости. Тамилы убивали сингальских военных, а сингалы убивали тамильских повстанцев. Лишь на том основании, что тамилы исповедуют индуизм, а сингалы — буддизм. Ну, и еще у них немного разные взгляды на мировую историю: тамилы считают, что они чуть раньше заселили остров, поэтому им здесь и жить, сингалы же придерживаются прямо противоположного мнения. Умнее всех вели себя мусульмане, которых на острове всего семь процентов. Все это время они жили по принципу «Иван в окопе, Абрам в райкоопе» — и в результате за тридцать лет неплохо поднялись. Теперь их тут недолюбливают и сингалы, и тамилы.

— В 2007-м я работал в больнице города Джафна, то есть в самом пекле, — рассказывает еще один бывший русский студент Марзук Ибрагим. — Однажды нам привезли на корабле больше тысячи раненых. Мы работали месяц почти без сна и отдыха. Но вообще-то я гинеколог. Это очень интересная профессия, особенно во время войны: все вокруг убивают, а мы рожаем.

Аббревиатура ТОТИ в России на слуху, но что она означает, мало кто вспомнит. Между тем «Тигры освобождения Тамил-Илама» — самая кровавая террористическая организация в новейшей мировой истории. Именно «тигры» ввели в мировую террористическую практику использование смертников, начиненных взрывчаткой. Тот факт, что тамильский терроризм значительно уступает в известности исламскому, объясняется лишь локальностью тамило-сингальского конфликта: почти все теракты совершены ТОТИ в самой Шри-Ланке и сопредельных государствах.

— Знаете, кто нам тут развязал войну? Англичане, индусы и норвежцы! — просвещает меня местный продавец мороженого на велосипеде. Мобильные торговцы тут очень прикольные — у каждого свой сигнал. Продавец мороженого едет по улице на велосипеде и пиликает клаксоном одну мелодию, продавец хлеба — другую, продавец соков — третью. И список врагов отечества у каждого тоже свой.

— В колониальный период английское правительство отдавало преференции тамильскому меньшинству, — рассказывает краткую предысторию войны Борис Волхонский, старший научный сотрудник Российского института стратегических исследований, один из ведущих российских экспертов по Шри-Ланке. — А после того как в 1948 году Шри-Ланка обрела независимость, главной политической силой стали сингалы, а тамилы были лишены реального политического влияния. Но, будучи этническим меньшинством на острове — их всего 18 процентов населения, — тамилы многократно превосходят сингалов в планетарном масштабе: численность мировой тамильской диаспоры превышает 80 миллионов человек — именно она все эти годы и финансировала ТОТИ.

Впрочем, многие эксперты склоняются к конспирологической версии возникновения «тигров»: якобы им с большим энтузиазмом помогали индийцы, желающие усилить свое влияние на острове; англичане, надеющиеся вернуть свои потерянные активы; американцы, стремящиеся получить в Индийском океане свою военную базу, и прочие мирные народы.

— Но это все спорные утверждения, — считает Борис Волхонский. — Не вызывает сомнений лишь тот факт, что мир в Шри-Ланке наступил при политической поддержке Китая. С тех пор как Пекину понадобился дружественный торговый порт в Хамбантоте, на мятежном севере острова, конфликт стал угасать, и в конце концов война прекратилась.

Впрочем, у тамильского фермера Ива Манохра, который поступил в отделение экстренной помощи с укусом гадюки горбоносой, более простая версия «сотворения мира»:

— Отец моего соседа собирал хворост, возил его в город на двух волах, продавал, на это кое-как жил. Однажды по дороге он повстречал то ли «тигров», то ли просто бандитов — кто их разберет! Они отняли у него волов и сказали: принесешь тысячу долларов — отдадим. Он влез в долги, кое-как набрал эту сумму, пошел отдавать. Бандиты деньги взяли, отца убили, волов сожрали. И таких историй — тысячи. Тридцать лет назад это была действительно война, у нее были благородные цели. А потом она превратилась в разгул бандитизма. Люди просто устали от крови, захотели мира. Мир наступил — и это уже победа.

Русско-масонский заговор

Больница в Валайчченаи, честно говоря, хреновая. Снаружи она больше всего похожа на некогда шикарный советский пионерлагерь, который лет двадцать простоял заброшенным, а теперь его под завязку заселили гастарбайтерами и членами их семей. На 200 тысяч населения здесь всего 18 врачей, и практически все терапевты. Из узкопрофильных специалистов есть лишь гинеколог и дантист — его крутой джип припаркован возле главного входа. Если случай серьезный, местные врачи направляют больного в вышестоящую больницу. Но там огромные очереди, приходится обращаться к частникам, то есть к тем же врачам государственных больниц, которые открывают вокруг госпиталя коммерческие лавочки. Служба «скорой помощи» отсутствует вообще, все больные — даже полумертвые — добираются самостоятельно.

Но есть три положительных момента. Первый — новый роддом с детским отделением, подарок ЮНИСЕФ. Второй — начищенные до блеска таблички с названиями кабинетов и подписью: Sponsored by doctor H. M. Mustaffa. Для нас, наивных, Дилан поясняет: доктор Мустафа — спонсор не оборудования и даже не ремонта в палатах, доктор Мустафа — спонсор табличек. «Местный менталитет, ничего не поделаешь», — извиняющимся тоном говорит Дилан. Наконец, третий положительный момент — почти полное отсутствие бумажной бюрократии: от пациента не требуют ни прописки, ни полиса — приходи сюда лечиться хоть жучок, хоть паучок, хоть медведица.

— С оборудованием у нас тоже большие проблемы, но зато все наши возможности мы используем по максимуму, — гордо заявляет мистер Тадчанамурти, главврач больницы и счастливый обладатель единственного кабинета с кондиционером. В кабинете всегда звучит медитативная музыка и стоит портрет основателя одной из многих тысяч буддийских сект, последователем которого главврач является. Мистер Тадчанамурти похож на позднего Ельцина. Духовное опьянение — то немногое, что остается ему в его положении. Реальную власть в больнице давно захватила «русская мафия» во главе с Диланом Нилакой.

— Дело в том, что в бывшие мятежные регионы мало кто из врачей хочет ехать, — объясняет секрет своего политического успеха Дилан. — Те, кто получает образование на родине, имеют право выбора места работы. А те, кто учился за границей, должны сначала трудиться по распределению. Но в любой момент мы можем попросить перевести нас из одного неблагополучного региона в другой. Поэтому в один прекрасный день мы, русские, объединились, пришли к главврачу и сказали: если вы хотите, чтобы мы у вас работали, не лезьте в наши дела, мы будем работать так, как считаем нужным.

Тут есть еще один маленький, но очень важный политический момент. Дело в том, что на острове выходцы из российских вузов имеют огромное влияние не только в медицинской сфере. Бывшие студенты советских и российских университетов занимают ведущие посты практически во всех министерствах и ведомствах. Британская привычка объединяться во всевозможные клубы влияния удивительным образом получила на Шри-Ланке русское содержание. Сначала советско-, а затем российско-ланкийское общество дружбы — что-то типа местной масонской ложи. В нем состоят тысячи людей, среди которых и врачи больницы города Валайчченаи. Как раз в этот момент Дилану пришла на мобильный эсэмэска, приглашающая всех членов клуба на чемпионат по крикету среди своих. Буквы латинские, слова русские.

Новое свойство бесконечности

Но пора уже выговорить эти четырнадцать труднопроизносимых слов: Дилан Коттахаччи (сингал, буддист), Саманте Гамаге (сингал, буддист), Кришнен Манужкумав (тамил, индус), Ришад Абдулгани (тамил, мусульманин), Марзук Ибрагим (тамил, мусульманин), Джани Ранасинхе (женщина, замужем), Ниванти Наваратна (девушка, незамужняя). Еще трое бывших русских студентов в отпусках или командировках.

А теперь немного поработаем головой. Изобразим ею жест, названия которого нет и никогда не было в русском языке. Сначала просто качаем головой влево-вправо, как будто говорим «ай-ай-ай». А потом медленно выходим на траекторию лежачей восьмерки: справа петля головой, слева петля головой. Получается? Вот примерно так реагируют наши новые ланкийские друзья на вопросы о России — рисуют в воздухе головой знак бесконечности.

— Это у нас означает что-то типа «не знаю даже, что сказать», но не в негативном смысле, а в позитивном, — мучается с переводом Ришад Абдулгани. — Вот погладишь девушку по спине, и она сразу начнет именно так шевелить головой.

— А с мужчиной что надо сделать?

— А мужчину для этого должны переполнять положительные эмоции, и их должно быть так много, чтобы он не знал, как их выразить другим способом.

Отделение экстренной помощи в местной больнице напоминает гостиничный лобби-бар. Сюда поступают все пациенты с серьезными проблемами, а для врачей это место непринужденного общения в перерывах между поступлениями новых пациентов. Здесь даже есть Wi-Fi, которым, правда, мало кто пользуется, но все гордятся. В первый день мы застаем тут Ришада, Ибрагима и Саманте. Но как только они слышат нашу русскую речь, тут же звонят остальным, распахивают свои фотоальбомы и наперебой показывают свои русские фотографии: а вот Фролов, декан медицинского факультета, очень хороший мужик, а вот Альпедовский, а вот Радзинский, а вот Михайлов, Моисеев. А это Кузнецова — ненавижу ее. А это Юлия Георгиевна Овсиенко, она к нам всегда обращалась: «Дети мои…» И еще очень советовала завести интернациональный роман — иначе, говорит, вы никогда не заговорите по-русски.

— Судя по тому, что с языком у вас все в порядке, совет был усвоен.

Отделение экстренной помощи смущенно замолкает, только тихо шуршат знаки бесконечности над головами.

Рабочая пауза. Поступил новый пациент: мужик траванулся пестицидами. С тех пор как война закончилась, в Валайчченаи почему-то неуклонно растет число мужских суицидов. За неимением другой гадости травятся удобрениями. Дилан и Марзук начинают отчаянно бороться за жизнь маленького тамила с открытым ртом и острыми верхними зубами.

— А вот Сашка Гончаров, а вот Иван, а вот Мишка — они мне как братья, — заводит свою арию Ришад Абдулгани. — Меня со второго курса чуть не отчислили за неуспеваемость. А стал с ними дружить — сразу все наладилось, отличные ребята, можно я через тебя им подарок передам?

В отделение заходят упакованные по-мусульмански женщины, приводят полусогнутого мальчика с гноем в пупке. Мальчика осматривают и отправляют вместе с пупком в вышестоящую больницу.

— А это я в Склифе, после того как меня избили скинхеды, — продолжает листать свой фотоальбом Саманте.

— А вот мой друг Нашид, мы с ним вместе учились в Институте Мечникова, его бритоголовые забили до смерти. — Это Кришнен.

На стул перед Кришненом плюхается еще один пациент — крестьянину товарищ саданул тяпкой по ноге, чуть не отрубил палец. Спортсмен идет с ним в перевязочную штопать ступню.

— А вот Нина, доцент! — возвращается Дилан, воскреситель зубастого самоубивца. — Мы однажды у нее на даче зависали, она уехала по делам, а мы нечаянно спьяну ей дом спалили. Она звонит — ну все, думаем, сейчас будет нас убивать. А Нина первым делом спрашивает: «Все живы?! Все? Ну и слава богу». И положила трубку. Б…дь, ну как же я все-таки люблю Россию!

Песня о родине

Патриотическая риторика бывших российских студентов — это не знак вежливости по отношению к русским гостям. Дилан, Саманте, Ришад, Кришнен, Марзук, Джани и Ниванти действительно какой-то нездоровой любовью любят Российскую Федерацию. Их тоска по Москве, Питеру и даже Твери со Смоленском сравнима разве что с ностальгией, которую испытывала белая эмиграция. Одна доля обиды, три доли любви и верности и еще две — надежды на возвращение.

Больше всех убиваются по чужой родине Дилан, Ришад и Марзук. Кришнен чуть более сдержан: у него все-таки друга убили. Ниванти в плену у более сильного чувства: она через месяц выходит замуж. А Джани и Саманте, которые познакомились в Лумумбе, с тех пор успели пожениться, и поэтому о годах, проведенных в России, им приходится многое недоговаривать. Но Дилан им помогает.

— Джани — очень либеральная девушка… — выдает он сквозь приступы озорного хохота…

— Что ты сказал?!!

— …Там, в общежитии, она прикинулась домашней, покорной. А Саманте — он такой доверчивый…

— Да ладно! Он мне первые три года вообще не нравился.

— …А ведь у Саманте тогда уже и без Джани все было в порядке. Его такая девушка любила! Саманте, вот на хера ты связался с этой Джани? Оставался бы в России. Вы с ней вообще друг другу не подходите. Она Скорпион, а ты Близнец.

— Ах ты сволочь! — Джани не выдерживает и начинает наносить Дилану легкие телесные повреждения. Реанимируемые на койках приподнимаются и с любопытством смотрят на дерущихся врачей.

— А ты смотри и учись, тебе замуж скоро, — под градом тумаков обращается Дилан к невесте Ниванти, ни на секунду не переставая хохотать. Вокруг головы Ниванти расцветает знак смущенной бесконечности. Над ее головой он вообще расцветает чаще всего. Ниванти Наваратна — отличница, совсем не либеральная и очень правильная девушка с огромными глазами и параллелепипедной улыбкой. Она очень похожа на героическую учительницу из советского кино: все время прижимает к груди какие-то книги, ходит строгой походкой, смотрит только прямо.

— Здесь, в Шри-Ланке, я живу очень бедной жизнью. — Вечером того же дня мы с Диланом один на один пьем смородиновую водку из его холодильника, смотрим в окно на здание морга, и мой собеседник уже совсем не весел.

— Да ладно, у тебя зарплата почти шестьсот долларов! Это даже в Коломбо неплохо, а здесь и вовсе средний доход — восемьдесят долларов.

— У нас, когда говорят про бедную жизнь, имеют в виду не деньги, — еще глубже вздыхает Дилан. — Вот в Питере — там мне иногда не на что было продуктов купить, но жил я богато. Россия дала мне все: и образование, и смысл жизни. Туда меня позвал мой друг Раджита Хендахева, он уже учился в питерском Первом меде. У нас в Шри-Ланке учеба в вузах бесплатная, но поступить очень трудно. А в России тогда учиться стоило дешево — это сейчас цены выросли, и дешевле стало ездить в Бангладеш или Латвию. В общем, прилетаю я в Москву, как на Марс: мне 22 года, кругом снег, мороз страшный, а я в одной куртке. Сначала поселился в общаге для иностранцев, но потом понял: здесь я никогда не выучу язык — и переселился в русское общежитие, в Купчино. Как сейчас помню: на 62-м трамвае двадцать минут от метро. Там у меня русские друзья появились, они меня Димой звали, и я им был как брат. Русские — они вообще очень честные, меня даже проститутки не обманывали. Я ухожу в душ, возвращаюсь — а кошелек как лежал на столе, так и лежит. И даже не выпрашивали ничего лишнего. Ну, разве что когда узнавали, откуда я, говорили: «О! Дай чаю попить».

— Россия — великая страна, поэтому в ней не может быть все идеально, — на следующий день песню о родине продолжает Ришад. Сегодня он ведет прием больных в поликлинике. Мы сидим в кабинете, выкрашенном темно-зеленой краской (у нас в таких следователи допрашивают преступников), и решаем проблему Востока и Запада. А посетители, судя по их снисходительным улыбкам, уверены, что мы говорим о бабах.

— Ришад, ну чего ты такого нашел в России! У нас тебя били и оскорбляли. У нас холодно и грязно. У нас бардак и коррупция.

— О, барда-а-ак! — сладострастно стонет бывший студент Лумумбы, и очередная посетительница, будучи уверена, что история о супружеской измене достигла своей кульминации, крутит головой восьмерку. — Как я люблю ваш бардак!

— Ты говоришь, как будто мы с тобой сейчас находимся в Европе и у вас тут скучный идеальный порядок.

— Нет, у нас тут никакого порядка нет. У нас тут порядка гораздо меньше, чем в России. Но у нас тут… как это по-русски… гармоника.

— Гармония?

— Да, гармония. Даже во время войны одна гармония. Страшно скучная вещь. Ты точно знаешь, как жить при жизни, и ты знаешь, что с тобой будет после смерти. Ты родишься снова и опять будешь все знать. Просто ужас. А в России бардак, в России ты ничего не знаешь, в России круто.

На слово «круто» больная почему-то реагирует так, будто ей сказали: «Не дышите». С нее моментально спадает веселость, она напрягается и зачем-то прячет под юбку босую ногу с кольцом на безымянном пальце — признак замужней тамильской женщины. Впрочем, на третий день жизни в Валайчченаи мы уже без подсказок научились различать сингалов и тамилов: сингалы — черненькие, широколицые и вальяжные; тамилы — еще более черненькие, худенькие и слегка напряженные. Разница между ними примерно такая же, как между грузинами и таджиками.

— Дилан, вот ты говорил, что Россия дала тебе смысл жизни. А что это за смысл? — На следующий день мы сидим в том же кабинете с Диланом, перед ним мужик, который жалуется на стрельбу в ухе. Взгляд у него испуганный, как будто стреляют боевыми.

— Этот смысл в том, что нет никакого смысла, — кажется, Дилан продолжает тезис Ришада о Великом Бардаке. — И не надо его искать. Как только ты найдешь смысл жизни, все тут же потеряет смысл, — последнюю фразу он произносит с решительностью доктора, ставящего окончательный диагноз. А я мысленно предъявляю обвинение интеллигенции всего мира — в преступной ксенофилии. Русская интеллигенция ненавидит свой шальной народ и страшно завидует западному порядку. Западная интеллигенция ненавидит свой скучный порядок и пускает слюни, глядя на духовные богатства Востока. Теперь вот выясняется, что интеллигенция Востока сыта по горла своими духовными богатствами и мечтает о русском бардаке и бездуховности как единственном спасении от бесконечной гармонии. Приговор — три года словесного поноса с последующей конфискацией высшего образования.

Мужика с перевязанным ухом сменяет покорная мусульманская женщина в хиджабе. Дилан с ней долго разговаривает, а потом заговорщицки обращается ко мне.

— Вот ты думаешь, чего она сюда пришла? Ты думаешь, у нее что-то болит? Ничего у нее не болит! У половины замужних женщин, которые приходят в поликлинику, не болит абсолютно ничего. Им просто надоело быть замужними женщинами. Они целыми днями сидят дома, а чтобы выйти на улицу без мужа, нужен весомый повод — например, визит к врачу. А ты спрашиваешь, почему я люблю Россию.

Студенческая вечеринка

От избытка чувств мы приглашаем всю русскую фракцию райбольнички на вечеринку в наш крутой отель Maalu Spa & Resort. Пока это один из трех пятизвездочных отелей на восточном побережье, но скоро их будет четырнадцать: правительство решительно настроено сделать из бывшего боевого ада туристический рай. Соломенные бунгало с европейской начинкой, спокойное и безопасное море, круглосуточный бассейн с лазерной подсветкой — отель действительно классный. Единственное неудобство — легкая русофобия. Когда администратор узнал, что к нам придут гости на «русскую вечеринку», он страшно испугался, сложил ладошки на груди и слезно попросил не заниматься сексом на пляже. Видимо, о великом русском бардаке у него особое мнение.

Студенты пришли в полном составе за исключением советской учительницы Ниванти, которая не явилась по морально-этическим соображениям: скоро свадьба. Вместо нее на вечеринку пришел доктор Денеш — блюститель палаты номер шесть, которая здесь тоже принадлежит сумасшедшим. С доктором Денешем мы познакомились накануне — смурнейший тип без малейших признаков чувства юмора. Если бы мы встретили его не в больнице, а на улице, были бы уверены, что этот человек только сегодня утром перестал получать боевой опыт.

— Дети мои! — с многозначительной улыбкой начал Дилан, и все, кроме командующего психами, тут же уловили рефлексию на тему речей далекой Юлии Георгиевны Овсиенко, разработчика самого сексуального метода изучения языков. — Дети мои! — сладострастно повторяет Дилан и заряжает длинный-предлинный тост, в котором вспоминает все: и преподавателей, даже самых противных, и Кремль, и Медного всадника, и чистые московские улицы, и великую русскую культуру, и свою пересдачу по химии, и содержание последнего выпуска передачи «Пусть говорят», которую он продолжает смотреть в интернете, и «любимый всеми нами» мультфильм «Ну, погоди!» (Rabbit, just wait me!), и даже одного бывшего скинхеда, которого его приятелю-индусу удалось перевоспитать. При этом он дважды постучал по дереву, один раз перекрестился и даже попытался спеть песню «Мы так давно, мы так давно не отдыхали».

— А теперь я от всего сердца — от своего и вашего! — хочу закончить этот тост самыми важными в моей жизни словами… — Дилан немного помедлил и вдруг выстрелил: — Слава России!

— Слава России!!! — еще громче выстрелила публика. Промолчали только красные лобстеры на тарелках и доктор Денеш, который ничего не понял.

— Хорошо пошутил, — шепчу я на ухо Кришнену, кивая в сторону тостующего. Но Кришнен чуть не обижается: «Что значит пошутил? Зачем так говоришь?»

Уже через двадцать минут вечеринка переходит в самую решительную стадию. Каким-то удивительным образом больше всего умудряются напиться те, кто не пил вообще. Командующий психами глотает арак (местный самогон) «шот» за «шотом» и остается невозмутимым, как медуза. Зато мусульмане Ришад, Марзук, которые пили только в России, и спортсмен Кришнен, не пьющий вообще ничего и никогда, впадают в такое состояние аффекта, что хоть полицию нравов вызывай.

— Я понял, что со мной сделала Россия! — хватает меня за руку возбужденный Ришад. — Россия сделала из меня настоящего мужика!

— Представляешь, я до сих пор не разучился быть пунктуальным! — перекрикивая музыку, орет мне в ухо Кришнен. — Родственников это страшно бесит!

А Марзук с фотографом Сергеем Савостьяновым и вовсе углубляются в долгий и подозрительно серьезный разговор о насекомых, а точнее — богомолах. Выясняется, что на тамильском и русском языках это слово сконструировано одинаково: молящийся богу. Далее идут длительные лингвистические рассуждения о братских отношениях русской и тамильской культуры, заканчивающиеся страшной клятвой Марзука завтра же утром предоставить Сергею местного молодого богомола, а может быть, даже двух.

Когда Серега утром включает телефон, то видит сообщение о шести неотвеченных вызовах.

— Ты еще в отеле?! — взрывается мобильник, когда седьмой вызов принят. — Я нашел тебе богомола! Куда везти? У тебя телефон принимает эмэмэски? Я тебе сейчас его фото пришлю!

Через минуту с дисплея на нас в упор смотрит очень серьезное насекомое. Судя по выражению лица, оно тоже страдает от переизбытка гармонии.

Вечером того же дня огромный ланкийский богомол танцует на русской клавиатуре американского макбука под музыку британской группы с французским названием La Roux. Богомолу явно нравится большой культурный бардак. Он раскачивается вперед-назад и даже крутит туловищем восьмерки. Не верите? Наберите в ютубе Dancing Mantis sava2727. Ну как?

Утром богомол куда-то сгинул. Но было уже поздно. Теперь он бессмертен.

* * *

Ну и вместо энергичного финала — последнее соображение.

Если, прочитав эту книгу, вы решили, что никогда-никогда, ни в коем случае, ни за что на свете не хотите быть репортером — я вам страшно завидую.

У меня такой возможности уже не будет.

Содержание

---Что все это значит

-1. Журналист не меняет профессию.
Как стать реальной четвертой властью в маленьком дальневосточном городке

-2. Мужики летят на биеннале.
Кто такой дядя Коля и зачем он уговорил жителей села Звизжи стать великими художниками

-3. Маленькая гражданская война.
Почему шестеро патриотически настроенных юношей решили убивать полицейских

-4. Душа фээсбэшника.
Разговор с человеком, который никто и звать его никак

-5. Екатеринбург рулит.
Откуда в Россию придут свобода и демократия

-6. Бразилия такая Бразилия.
Что должен знать об этой стране человек, которому футбол по барабану

-7. Криминальное чтиво.
Справедливость по-американски: от наказания до оправдания

-8. Архипелаг никак.
Почему мы можем потерять Шпицберген, так и не поняв, что он у нас есть

-9. Тарарышкина революция.
Жители города Белоусово свергли власть «Единой России». Что дальше?

10. Заборобой.
Что значит «Сюда нельзя!» и как с этим бороться

11. Бунт богачей.
Можно ли спрятаться от собственной страны в крутом элитном поселке

12. Мужик работает.
Что хочет сказать стране Юра Огурец из села Россолово

13. Гора родила.
Семь историй о том, как кузбасские ватники превратили шахтерский поселок в крупнейший горнолыжный курорт России

14. Ни шагу назад.
Как украинские беженцы оказались на Камчатке и зачем они все время улыбаются

15. Жизнь после Лумумбы.
Почему врачи в Шри-Ланке ругаются матом, мечтают о снеге и скучают по скинхедам

Максимально полезные книги от издательства «Манн, Иванов и Фербер»

Если у вас есть замечания и комментарии к содержанию, переводу, редактуре и корректуре, то просим написать на be_better@m-i-f.ru, так мы быстрее сможем исправить недочеты.

Наши электронные книги:
http://www.mann-ivanov-ferber.ru/ebooks/

Заходите в гости:
http://www.mann-ivanov-ferber.ru/

http://blog.mann-ivanov-ferber.ru/

http://www.facebook.com/mifbooks

http://vk.com/mifbooks

https://twitter.com/mifbooks

Дерево знаний

Предложите нам книгу

Ищем правильных коллег

Для корпоративных клиентов:

Полезные книги в подарок

Корпоративная библиотека

Книги ищут поддержку

Над книгой работали

Главный редактор Артем Степанов

Ответственный редактор Мария Красовская

Верстка Вячеслав Лукьяненко

Дизайн переплета Сергей Хозин

Корректоры Ярослава Терещенкова, Юлия Молокова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2016