Annotation

В этой книге исследуются ситуации, в которых деятельность на национальном и международном уровнях приводит к катастрофическим последствиям, а сложные аналитические модели общественной науки оказываются при этом совершенно бесполезными. Автор исследует такие примеры, как глобальный финансовый кризис, провал попыток добиться быстрых системных изменений в странах бывшего СССР, а также неспособность достичь развития в странах третьего мира. Анализируя многовековую российскую историю и недавний опыт столкновения России с ничем не ограниченным капитализмом, автор призывает к разработке подхода, основанного на так называемом новом институционализме. Он показывает, что для понимания причин системного провала требуется подход, который объединял бы разобщенные подразделы общественной науки, тяготеющие ко все большей специализации. Утверждая, что ради роста теоретической утонченности общественным наукам пришлось поступиться широтой подхода и чуткостью к роли культурно-исторической специфики разных стран, книга убеждает нас в необходимости найти новый способ моделировать мотивы человеческой деятельности.

- Стефан Хедлунд

- Предисловие к русскоязычному изданию

- Предисловие

- Введение

- Невидимые руки[13]

- Когда жадность была добродетелью

- Кризисы капитализма

- Опыт России

- План исследования

- I. Возможности и собственный интерес

- Теоретические линии разлома

- Лидеры и отстающие

- Почему некоторые бедняки остаются бедными

- II. Предмет и традиция общественной науки

- Европейское просвещение

- Неоклассическая революция

- От Смита к Маршаллу

- Возражения против неоклассической теории

- «Война племен»

- Экономика и общество?

- Порядок клевания

- III. Рынки условиях централизованного планирования

- Терминологическая путаница

- Строительство социализма

- Утопические проекции

- Управление экономикой

- Командная экономика

- Правила игры

- Механизмы инфорсмента

- Эндогенная адаптация

- Восприятие, приоритеты и способность к реформации

- IV. Историческое наследие России

- Россия – другая

- Матрица Московии

- Возникновение самодержавия

- Условные права собственности

- Правовое регулирование

- Принудительная мобилизация

- Реформа и возврат к старым порядкам

- Петр I

- Послепетровская эпоха

- По направлению к революции

- Советский порядок

- Из пепла

- V. Повсеместные рынки

- Наследие Адама Смита

- Социально сконструированные рынки

- Рост рынка

- Средиземноморские примеры

- Роль хорошего государственного управления

- Неформальный сектор

- Рынки и иерархии

- Вертикальная интеграция

- Внутри иерархической структуры командной экономики

- От Ньютона до Уильямсона

- VI. Институциональный выбор

- История успеха

- Деятельность или эволюция?

- Вехи «восхождения Запада»

- Границы политического вмешательства

- Поведение, управляемое нормами

- Системные изменения

- VII. История имеет значение

- История и экономическая наука

- Неоклассическая парадигма

- Зависимость от пути

- Историческая экономическая теория

- Воскрешение старого институционализма

- Новые институционализмы

- Институционализм рационального выбора

- Социологический институционализм

- Исторический институционализм

- И вновь зависимость от пути

- VIII. Завершая дискуссию

- Жадность и финансовые кризисы

- Проблема долгосрочной перспективы

- Вернемся к опыту России

- IX. Выводы для общественной науки

- Понимание финансовых кризисов

- Проблемы зависимости от пути

- Суть проблемы

- Намечая новый курс

- Библиография

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

- 91

- 92

- 93

- 94

- 95

- 96

- 97

- 98

- 99

- 100

- 101

- 102

- 103

- 104

- 105

- 106

- 107

- 108

- 109

- 110

- 111

- 112

- 113

- 114

- 115

- 116

- 117

- 118

- 119

- 120

- 121

- 122

- 123

- 124

- 125

- 126

- 127

- 128

- 129

- 130

- 131

- 132

- 133

- 134

- 135

- 136

- 137

- 138

- 139

- 140

- 141

- 142

- 143

- 144

- 145

- 146

- 147

- 148

- 149

- 150

- 151

- 152

- 153

- 154

- 155

- 156

- 157

- 158

- 159

- 160

- 161

- 162

- 163

- 164

- 165

- 166

- 167

- 168

- 169

- 170

- 171

- 172

- 173

- 174

- 175

- 176

- 177

- 178

- 179

- 180

- 181

- 182

- 183

- 184

- 185

- 186

- 187

- 188

- 189

- 190

- 191

- 192

- 193

- 194

- 195

- 196

- 197

- 198

- 199

- 200

- 201

- 202

- 203

- 204

- 205

- 206

- 207

- 208

- 209

- 210

- 211

- 212

- 213

- 214

- 215

- 216

- 217

- 218

- 219

- 220

- 221

- 222

- 223

- 224

- 225

- 226

- 227

- 228

- 229

- 230

- 231

- 232

- 233

- 234

- 235

- 236

- 237

- 238

- 239

- 240

- 241

- 242

- 243

- 244

- 245

- 246

- 247

- 248

- 249

- 250

- 251

- 252

- 253

- 254

- 255

- 256

- 257

- 258

- 259

- 260

- 261

- 262

- 263

- 264

- 265

- 266

- 267

- 268

- 269

- 270

- 271

- 272

- 273

- 274

- 275

- 276

- 277

- 278

- 279

- 280

- 281

- 282

- 283

- 284

- 285

- 286

- 287

- 288

- 289

- 290

- 291

- 292

- 293

- 294

- 295

- 296

- 297

- 298

- 299

- 300

- 301

- 302

- 303

- 304

- 305

- 306

- 307

- 308

- 309

- 310

- 311

- 312

- 313

- 314

- 315

- 316

- 317

- 318

- 319

- 320

- 321

- 322

- 323

- 324

- 325

- 326

- 327

- 328

- 329

- 330

- 331

- 332

- 333

- 334

- 335

- 336

- 337

- 338

- 339

- 340

- 341

- 342

- 343

- 344

- 345

- 346

- 347

- 348

- 349

- 350

- 351

- 352

- 353

- 354

- 355

- 356

- 357

- 358

- 359

- 360

- 361

- 362

- 363

- 364

- 365

- 366

- 367

- 368

- 369

- 370

- 371

- 372

- 373

- 374

- 375

- 376

- 377

- 378

- 379

- 380

- 381

- 382

- 383

- 384

- 385

- 386

- 387

- 388

- 389

- 390

- 391

- 392

- 393

- 394

- 395

- 396

- 397

- 398

- 399

- 400

- 401

- 402

- 403

- 404

- 405

- 406

- 407

- 408

- 409

- 410

- 411

- 412

- 413

- 414

- 415

- 416

- 417

- 418

- 419

- 420

- 421

- 422

- 423

- 424

- 425

- 426

- 427

- 428

- 429

- 430

- 431

- 432

- 433

- 434

- 435

- 436

- 437

- 438

- 439

- 440

- 441

- 442

- 443

- 444

- 445

- 446

- 447

- 448

- 449

- 450

- 451

- 452

- 453

- 454

- 455

- 456

- 457

- 458

- 459

- 460

- 461

- 462

- 463

- 464

- 465

- 466

- 467

- 468

- 469

- 470

- 471

- 472

- 473

- 474

- 475

- 476

- 477

- 478

- 479

- 480

- 481

- 482

- 483

- 484

- 485

- 486

- 487

- 488

- 489

- 490

- 491

- 492

- 493

- 494

- 495

- 496

- 497

- 498

- 499

- 500

- 501

- 502

- 503

- 504

- 505

- 506

- 507

- 508

- 509

- 510

- 511

- 512

- 513

- 514

- 515

- 516

- 517

- 518

- 519

- 520

- 521

- 522

- 523

- 524

- 525

- 526

- 527

- 528

- 529

- 530

- 531

- 532

- 533

- 534

- 535

- 536

- 537

- 538

- 539

- 540

- 541

- 542

- 543

- 544

- 545

- 546

- 547

- 548

- 549

- 550

- 551

- 552

- 553

- 554

- 555

- 556

- 557

- 558

- 559

- 560

- 561

- 562

- 563

- 564

- 565

- 566

- 567

- 568

- 569

- 570

- 571

- 572

- 573

- 574

- 575

- 576

- 577

- 578

- 579

- 580

- 581

- 582

- 583

- 584

- 585

- 586

- 587

- 588

- 589

- 590

- 591

- 592

- 593

- 594

- 595

- 596

- 597

- 598

- 599

- 600

- 601

- 602

- 603

- 604

- 605

- 606

- 607

- 608

- 609

- 610

- 611

- 612

- 613

- 614

- 615

- 616

- 617

- 618

- 619

- 620

- 621

- 622

- 623

- 624

- 625

- 626

- 627

- 628

- 629

- 630

- 631

- 632

- 633

- 634

- 635

- 636

- 637

- 638

- 639

- 640

- 641

- 642

- 643

- 644

- 645

- 646

Стефан Хедлунд

Невидимые руки, опыт России и общественная наука. Способы объяснения системного провала

© Stefan Hedlund 2011.

Published by the Press Syndicate of the University of Cambridge, 2011.

© Перевод на рус. яз., оформление. Издательский дом Высшей школы экономики, 2015.

* * *

Посвящается Лилиан – с любовью, как всегда

Предисловие к русскоязычному изданию

Когда в начале 2011 г. увидело свет первое – англоязычное – издание этой книги, глобальная экономика подавала признаки восстановления. Многие верили, что худшая стадия ипотечного кризиса, начавшегося в США, миновала. Мало кто был готов предсказать, что идет вторая волна рецессии, спровоцированная европейским долговым кризисом. Сегодня мы имеем дело с американско-европейским финансовым кризисом, который все еще далек от завершения. Этот кризис дорого обошелся глобальной экономике, а также населению, которое вынуждено жить в условиях программ строгой экономии.

Когда я садился писать предисловие к первому изданию, передо мной была книга, в которой много внимания уделялось глобальному финансовому кризису, начавшемуся в США осенью 2008 г. В центре внимания книги был тот факт, что экономическая теория оказалась не способна ни должным образом концептуализировать причины этого кризиса, ни предложить действенное решение. Я успел написать о кризисе, разразившемся в Греции весной 2010 г. и потребовавшем финансовой помощи в размере 110 миллиардов евро; эта сумма была собрана совместными усилиями Брюсселя и Международного валютного фонда. Однако в то время я не хотел рассуждать о грядущей фрагментации еврозоны и о кризисе самого евро.

Сейчас, когда я пишу предисловие к русскоязычному изданию, для таких рассуждений настало самое время. В ответ на растущий скептицизм по отношению к евро в Великобритании британский премьер-министр Дэвид Кэмерон предложил провести референдум о том, не нужно ли Великобритании просто выйти из Европейского союза. Найджел Лоусон, служивший финансовым секретарем казначейства при Маргарет Тэтчер (с 1983 по 1989 г.), высказался еще резче: он потребовал, чтобы Великобритания вышла из ЕС просто потому, что попытки отвоевать у Брюсселя отданную ему власть обречены на провал. Хотя в 1975 г. Лоусон выступил за присоединение к ЕС, сегодня он считает его «бюрократическим монстром», которого полностью преобразил долговой кризис.

В Германии все чаще можно услышать, что отказ от немецкой марки был ошибкой, и пришло время сделать выводы. Бывший министр финансов Германии Оскар Лафонтен в 1999 г. активно выступал за объединение Европы и общую валюту, а нынче публично отказался от своего прежнего мнения и открыто призвал Германию отказаться от евро. Сегодняшняя траектория развития ведет ни много ни мало к катастрофе.

Хотя пока непонятно, чем ситуация закончится, сейчас происходит поразительная политическая трансформация. Введение евро было, возможно, одним из самых амбициозных проектов в глобальной финансовой истории. Потенциальные преимущества в то время считались громадными, а национальные протестные движения жестко подавлялись. Если спустя менее двадцати лет неспокойного существования этот проект закончится провалом, это приведет не только к колоссальному политическому позору. Это также приведет к громадным затратам для всех европейских стран, которым придется заново воссоздавать свои национальные валюты.

В отличие от понятия «провал» в самом широком смысле, понятие «системный провал», о котором столько написано в этой книге, связано с проблемами системной реакции на события. Прежде всего оно касается способности общественных наук, особенно экономической теории, концептуализировать причины кризисов и находить действенные способы решения проблем. Начиная с момента наступления ипотечного кризиса, экономическая политика и рекомендованные экономистами меры выхода из ситуации выглядят крайне неутешительно. Началось все с отрицания проблемы и надежд на то, что рынки самостоятельно справятся с ситуацией, а продолжилось ad hoc вмешательством в экономику и временными мерами, о последствиях которых мало кто задумывается.

Анализируя произошедшее, мы можем проследить за вирусным распространением греческого кризиса в другие страны Европейского союза. Страны, пострадавшие сильнее всего, стали называться явно уничижительным термином «государства PIIGS» (то есть Португалия, Италия, Ирландия, Греция и Испания). В то время как оказать финансовую помощь Греции было еще подъемно, после принятия решения о ее выкупе многие ясно осознали, что полноценный кризис в крупной стране, такой как Испания или особенно Италия, окажется просто губительным и предположительно способен даже привести к развалу еврозоны.

Однако важно то, что вне этого осознания мало кто задумался о том, что привело к кризису и как можно преодолеть системный провал. Стандартная экономическая наука продолжает настаивать на универсальности своих принципов и на практической неактуальности культурной и институциональной специфики. Хотя все больше людей постепенно понимают, что пострадавшие от кризиса страны, возможно, слишком сильно различались между собой, чтобы успешно интегрироваться в зону единой валюты, однако мало кто понимает, каким образом различия между странами можно концептуализировать, и как это должно повлиять на экономическую политику.

Вплоть до того, как кризис разразился на Кипре, общепринятый подход заключался в том, что страна, нуждавшаяся в финансовой помощи, сначала должна была представить план принятия мер строгой экономии, который бы возлагал бремя корректировки на все население. Очевидная альтернатива – позволить кредиторам взять на себя часть издержек, связанных с выдачей рискованных кредитов, – отметалась как угроза стабильности финансовой системы. Угроза недобросовестности при таком положении дел должна быть очевидной.

По сути, происходило то, что нобелевский лауреат Джозеф Стиглиц назвал приватизацией прибыли и социализацией убытков. Вначале рынки демонстрируют полную готовность наживаться на дивидендах от выдачи рискованных кредитов с высокой процентной ставкой. Затем, когда рискованность этих кредитов оборачивается реальностью, они бросаются к налогоплательщикам, требуя финансовой помощи. Учитывая, что принятие чрезмерно рискованных решений вообще-то было одной из существенных причин глобального финансового кризиса, кажется не слишком мудрым поощрять такое поведение. Институциональное обучение тому, что, по сути, можно свести к прибыльной и лишенной риска деятельности, происходит одновременно быстро и эффективно.

Финансовая помощь, которую в итоге решено было оказать Кипру, была первым случаем отхода от этой практики. Мерам строгой экономии сопутствовал частичный арест средств, находившихся на частных банковских счетах, что стало называться термином «bail-in». Поскольку до кризиса Кипр служил одновременно безопасной гаванью для русских денег и крупным прямым зарубежным инвестором в российскую экономику, России пришлось взять на себя существенную часть издержек кипрской стабилизации. Само собой, Россия не была этому рада.

Одновременно с этим ухудшающаяся обстановка в еврозоне очевидным образом не способствовала крайне необходимому восстановлению американской экономики. Американский государственный долг продолжал увеличиваться, и сегодня его фактическая сумма содержит столько нулей, что ее трудно прочесть. Конгресс продолжает придерживаться политики отрицания проблемы, что заводит страну в спорадические бюджетные тупики, такие как «фискальный разрыв» в начале 2013 г., и вызывает растущее недовольство Вашингтоном со стороны населения. Поскольку перспектив сбалансированного федерального бюджета все еще не заметно, очевидно, что экономике страны наносится долгосрочный ущерб.

Эти события можно рассматривать с двух точек зрения. Можно смотреть на политические конфликты, рождающиеся по мере того, как накапливаются социальные издержки принятых мер экономии, а пострадавшее население пытается найти козла отпущения. Та ярость, которую выказывают многие греки по отношению к Германии, является только частью истории. Перед нами маячит самый настоящий призрак возвращения в Европу 1930-х годов, где по улицам маршируют левые и правые. Все подготовлено для такого развития событий. В то время как ксенофобские партии наживаются на ситуации, сообщество, формирующее экономическую политику, никак не может прийти к согласию о том, что же нужно делать.

Нобелевский лауреат Пол Кругман занял позицию безжалостного критика мер жесткой экономии, которые приводят к массовой безработице. Его предостережения приводят на ум старую поговорку о том, что, оказавшись в яме, нужно прежде всего перестать копать. У нас есть серьезные основания беспокоиться о социальных издержках. В некоторых странах возник ощутимый риск воспитания потерянного поколения. Весной 2013 г. в Греции и Испании безработными были трое из пяти молодых людей в возрасте до 25 лет. Нам еще предстоит увидеть, приведут ли те меры, которые должны спасти еврозону, к смерти пациента. Однако системный провал больше нельзя игнорировать.

С более общей точки зрения мы можем волноваться о том, что дурную репутацию заработает само понятие либеральной рыночной экономики и дерегулированных финансовых рынков. Это не только проложит дорогу новым мерам государственного контроля, которые могут помешать экономическому росту. Развивающиеся страны, которые когда-то смотрели на США и ЕС как на лидеров и рассматривали западную систему как модель для подражания, уже начали от них отворачиваться. С учетом быстрого роста стран БРИКС баланс сил и влияния в «большой двадцатке» в настоящее время меняется.

Понятно, что сейчас еще слишком рано говорить о закате «западной модели», однако уже есть все основания беспокоиться об относительном значении экономического либерализма в противовес экономическому авторитаризму, а также о жизнеспособности частной предпринимательской деятельности под растущим гнетом государственного капитализма. Общественные науки в целом и экономическая теория в частности должны как следует поработать, если хотят сохранить элемент релевантности в анализе экономической политики. Перечисленные обстоятельства вызывают глубокую тревогу, но и это еще не все. Как говорится в предисловии к англоязычному изданию, наше понимание системного провала не ограничивается финансовыми кризисами. Параллельно теме кризисов в книге развивается тема роли социальной науки в нахождении и осуществлении политических мер, направленных на достижение системных изменений путем внешнего вмешательства.

Начатые США вторжения в Ирак и Афганистан в свое время рассматривались как средство распространения либеральной демократии и основанной на правилах рыночной экономики. Сегодня они остаются напоминанием о том, что может случиться, если формировать политику, исходя из ошибочного понимания институционального контекста.

Дорого заплатив за возможность посмотреть на ситуацию с высоты накопленного опыта, мы должны бы сегодня понимать, что глубоких институциональных изменений нельзя добиться путем прямых внешних действий, не важно, что для этого использовать: крылатые ракеты и вооруженное вторжение или условия получения крупных кредитов и другие «пряники». События, последовавшие за подобными попытками, наглядно доказали их несостоятельность, а «цветные революции» показали, насколько ограничены внутренние меры достижения тех же целей.

Когда эта книга отправлялась в печать, только-только началась «арабская весна», спровоцированная самосожжением отчаявшегося тунисского торговца фруктами в декабре 2010 г. Вдохновленные тем, что получило название «жасминовая революция», активисты в Египте и Ливии последовали примеру Туниса, организовав собственные «революции». В то время как египетский переворот привел к смене режима и победе партии «Братья-мусульмане», ливийский привел к кровавой гражданской войне, которая, в свою очередь, стала причиной внешнего вооруженного вторжения – вначале с воздуха, а затем путем тайной наземной операции. Хотя в то время эта военная операция считалась успешной, когда пожар перекинулся в Сирию, остальной мир не смог решиться на продолжение вооруженного вмешательства. Кроме того, международное сообщество не могло прийти к консенсусу о том, насколько мудрым будет такое вмешательство. Россия выдержала вторжение войск НАТО в Ливию, но резко выступила против повторения этой ситуации в Сирии.

Глядя на события по прошествии времени, мы можем заключить, что, хотя режимы сменились, а диктаторы были свергнуты и в некоторых случаях даже убиты, мечты о либеральной демократии и основанной на правилах рыночной экономике в странах, затронутых «арабской весной», остаются не более реалистичными, чем в Ираке и Афганистане. Чем все закончится, еще неясно, однако системный провал уже очевиден.

Основной урок, который нам нужно запомнить: внезапная революция представляет собой нечто совершенно отличное от постепенной институциональной эволюции. В то время как революцию можно совершить путем внешних действий, институциональная эволюция происходит только как побочный продукт другой деятельности, чаще всего совершенно неожиданным образом. Значение этого наблюдения связано с тем фактом – его часто подчеркивает современная институциональная теория, – что именно неформальные нормы обеспечивают легитимность формальным правилам. Если формальное создание правил путем прямых действий отклоняется слишком далеко от траектории эволюции неформальных норм, негативные последствия не замедлят себя ждать.

Идеальным примером подобной ситуации служит цепочка событий, последовавших за распадом СССР. В то время не только считалось, что Россия стремительно перейдет к либеральной демократии и основанной на правилах рыночной экономике, но и ожидалось, что Европа будет переформирована в Европейский союз с общей конституцией, общей валютой и общим самосознанием. Сегодня трудно сказать, которая из этих двух надежд обернулась большим разочарованием, однако заметно много общего между неспособностью политических мер должным образом концептуализировать проблемы и предложить адекватные меры для исправления ситуации.

В предисловии к этой книге я цитирую двух авторов, принадлежащих к двум разным эпохам. Один из них – Амартия Сен, который рассматривал начало глобального финансового кризиса как повод для всех экономистов усомниться в природе современного капитализма и задуматься о том, какой тип экономической теории мог бы справиться с насущными проблемами. Другой – Лайонел Роббинс, который уже в 1952 г. заявил, что преследование собственных интересов, не ограниченное правильными институтами, не гарантирует ничего, кроме хаоса. Пока такие выдающиеся акторы, как Всемирный банк, занимаются самокопанием, пытаясь понять, что пошло не так, эти два автора указывают, на что нужно обратить внимание.

В тот момент, когда это издание отправляется в печать, русские экономисты поголовно приближаются к консенсусу о том, что стратегия роста на основе природных ресурсов себя исчерпала, и стране нужна новая модель роста. О необходимости фундаментальной диверсификации российской экономики постоянно твердят внешние наблюдатели и организации, и все больше россиян начинают соглашаться с этим. Однако мало кто готов подробно объяснить, что именно это значит и что именно надо делать.

О достоинствах диверсификации по сравнению с ростом на основе природных ресурсов можно говорить с технической точки зрения сравнительного преимущества. Однако к проблеме причин пандемической коррупции и в целом отвратительного инвестиционного климата нельзя подойти, не учитывая роли неформальных институтов. Это вновь возвращает нас к разнице между революцией и эволюцией, к пониманию того, что границы и результаты вмешательств на основе деятельностного подхода будут ограничиваться неформальными институтами, роли и происхождение которых остаются неясными, если не сказать покрытыми тайной.

Системный провал европейской интеграции и российского перехода к рыночной экономике с этой точки зрения можно рассматривать и как системный провал общественной науки. Рост специализации и сложности теорий обернулся худшим пониманием контекста и сниженной чуткостью к критически важной роли специфики каждой страны – к тому культурному и историческому наследию, которые заставляют разные страны так по-разному реагировать на одинаковые внешние потрясения и/или вмешательства. В результате этого размена мы наблюдаем близорукость и неважные политические рекомендации.

Эта книга не ставит целью ни найти решения сегодняшних кризисов, ни даже ответить на вопросы о релевантности теории. Ее скромная задача – предложить читателю пищу для размышлений. Рассматривая сегодняшние кризисы в контексте эволюции теорий социальной науки, начиная с европейского Просвещения, книга призывает ученых расширять горизонты и выходить за узкие рамки отдельных научных дисциплин. Возможно, в какой-то небольшой степени это поможет и той дискуссии о возможных путях развития, которая ведется сейчас в России.

Автору остается только выразить благодарность Владимиру Автономову за его дружбу и помощь при переводе книги на русский язык и надеяться, что потенциальные рецензенты, обнаружив в книге неизбежные недостатки и огрехи, проявят milost.

Предисловие

Иногда планы проваливаются, а предпринятые действия приводят к непредвиденным последствиям. В этом нет ничего примечательного. Все, что пошло не по плану, обычно исправляется само собой, а непредвиденные последствия, как правило, можно компенсировать дополнительными действиями. Идея этой книги выросла из осознания того, как важны для общественных наук случаи, в которых этого не происходит, то есть случаи настолько запущенные, что системные механизмы самокоррекции с ними не справляются, и аналитические модели социальной науки оказываются бесполезными.

Основная идея книги заключается в том, что такие выдающиеся случаи системного провала представляют собой последовательность неких событий, соединенных причинно-следственными связями, и, чтобы понять эти связи, необходимо учесть множество факторов, которые в полном объеме больше не может охватить ни один из узкоспециализированных подразделов современной общественной науки. Причины этого просты и связаны с компромиссом: постоянно усложняя теорию, мы вынуждены поступиться широтой подхода, а также восприимчивостью к неоднозначной роли культурно-исторической специфики. Когда мы рассматриваем рутинные незначительные изменения, преимущества подобного подхода перевешивают его издержки. Однако в случае крупномасштабных общественных трансформаций, которые заканчиваются системным провалом, мы сталкиваемся с проблемой: теоретическая сложность науки вселила в ученых чрезмерную уверенность в непогрешимость ее предсказаний, а также в способность политических мер достигать намеченных целей.

Чтобы проиллюстрировать эти достаточно смелые заявления, вспомним падение Берлинской стены – событие, которое многие восприняли как начало новой эпохи. Ожидалось, что последствия окончания «холодной войны» будут самыми лучшими: высвободятся средства, которые уходили на гонку вооружений, случится выгодный для всех переход от плановой к рыночной экономике, сформируется обстановка плодотворного международного сотрудничества, и, что особенно важно, Европа, не разделенная больше железным занавесом, начнет играть в мире новую роль.

Памятный момент для всех, кто ожидал увидеть Европу в новой роли, наступил в декабре 1991 г. На собрании в небольшом голландском городе Маастрихте европейские лидеры гордо согласились запустить свой великий проект строительства Европейского союза (ЕС). Негласно задумывавшийся как Соединенные Штаты Европы, ЕС должен был не только иметь собственный парламент, собственное правительство и конституцию. Самое главное, что должно было быть у ЕС, – это собственная валюта, контролируемая Европейским центральным банком. Это решение должно было положить конец тому времени, когда Генри Киссинджер язвил насчет отсутствия номера, по которому можно было бы позвонить в Европу.

За двадцать лет, прошедших с объединения Германии в октябре 1990 г., Европе пришлось выучить два важнейших и крайне болезненных урока. Первый заключался в том, на что я уже намекал: ошибки не всегда исправляют себя сами, во всяком случае, не с желательными последствиями. Так, например, хотя дерегулирование необходимо для работы рыночной экономики, оно не гарантирует результата в виде хороших экономических показателей. Хотя проведение выборов необходимо для работы демократической системы, оно не гарантирует результата в виде демократии. Второй урок заключается в том, что, даже если власти признают, что политическое вмешательство иногда бывает совершенно необходимым, оказывается, что они существенно ограничены в своих целях, кроме того, они сильно рискуют получить в результате своих действий совсем не те результаты, к которым стремились.

Оба эти урока на первый взгляд могут показаться довольно тривиальными. Однако немало печальных событий, происходящих в этом мире, происходят именно из-за пренебрежения глубинным смыслом этих уроков. В качестве примеров мы рассмотрим четыре катастрофических события, случившихся в период с 1991 по 2010 г. Все они подтверждают, что назрела необходимость что-то изменить не только в экономической политике, но и в тех общественных науках, которые утверждают, что являются основой формирования правильной политики и строительства хорошего общества.

Первый из примеров – внезапный распад Советского Союза, в мгновение ока изменивший всю архитектуру глобальной безопасности. Этот распад принес с собой конец трех искусственно созданных федераций (помимо самого СССР, еще и Югославии и Чехословакии), приведя к расторжению Варшавского договора о военном сотрудничестве, а также к роспуску Совета Экономической Взаимопомощи, образованного социалистическими государствами, находившимися в сфере влияния Советского Союза. Последовавший за этим процесс адаптации представляет для нас интерес с двух сторон.

Непосредственным последствием «демократических революций», прокатившихся по Центральной Европе, стали громкие призывы к национальному самоопределению. Когда-то эти призывы прославил Вудро Вильсон, озвучив свои знаменитые четырнадцать пунктов в Конгрессе США. Теперь они стали ассоциироваться с жестким национализмом, который в отдельных случаях привел к этническим конфликтам, этническим зачисткам и кровавым гражданским войнам. С учетом той очевидно инструментальной роли, которую сыграли в этом процессе культурно-исторические особенности (временами с катастрофическими последствиями), урок заключался в том, что построение государства не такой уж легкий процесс, и очевидно не такой процесс, который можно пускать на самотек.

Второй аспект не так нагляден, как первый, однако амбициозный переход от централизованного планирования и коммунизма к рыночной экономике и капитализму – перестройка – также оказался куда более сложным процессом, чем предполагалось. Конец советской власти ознаменовал собой конец устоявшегося общественного порядка, основой которого были институты, созданные, чтобы подавлять демократию, рыночную экономику и правовое регулирование. Те, кто верил, что для восстановления после советской власти достаточно провести системную перезагрузку, не учли, что со временем эти институты обросли нормами, верованиями и ожиданиями, которые к моменту распада СССР глубоко укоренились среди населения. Таким образом, эти институты не поддавались прямолинейной коррекции путем простого изменения формальных правил игры.

Второй из наших четырех примеров – это вторжение в Ирак в марте 2003 г., возглавленное США. Будучи нарушением норм международного права (вероятно), оно также послужило источником глубокого раскола в союзе западных стран (несомненно). Даже игнорируя разговоры о том, лежала ли в основе этого конфликта нефть, нельзя усомниться, что те, кто выступал за начало операции, преследовали цели более амбициозные, чем избавление мира от Саддама Хусейна и от того оружия массового уничтожения, которым он предположительно владел.

Амбициозная идея заключалась в том, чтобы внедрить в Ираке демократию и тем самым принудить остальные деспотические режимы арабского мира последовать его примеру. После этого по миру должна была прокатиться новая волна демократизации, идущая рука об руку с появлением успешных рыночных стран, обещающих соблазнительные возможности для нового бизнеса. Как нам теперь известно, события развивались не совсем по плану. Реальными последствиями вторжения стали усиление Ирана, дестабилизация Пакистана, углубление и без того глубокого ближневосточного конфликта, а также увеличение роли «Аль-Каиды».

Вывод, который можно сделать из этой ситуации, вновь связан с ролью культуры и истории: как детерминант функционирования клановых обществ и как движущие силы того глубокого антагонизма, который существует между исламскими и западными странами. Ставка была сделана на предполагаемую универсальность западных ценностей. Считается, что все страны мира охотно приняли бы тот общественный порядок, который установился в Западной Европе, Северной Америке и еще в нескольких странах, будь у них только такая возможность. События, развернувшиеся в Ираке, ставят под сомнение некоторые воистину фундаментальные идеи общественной науки. В соответствии с популярными деятельностным и функциональным подходами оставалось лишь предоставить Ираку соответствующую возможность, чтобы события сами собой начали складываться наилучшим образом. Расчет не оправдался, и нужно подумать, чему это нас учит.

Третий пример – глобальный финансовый кризис, разразившийся в сентябре 2008 г. и начавшийся, как принято считать, с краха почтенной инвестиционной фирмы Lehman Brothers. Шок и ужас, последовавшие за кризисом, открыли нам глаза на то, насколько близоруко смотрят на мир финансовые рынки и правительственные организации, ответственные за управление экономической политикой и за контроль над ней. Бесценное время, потраченное на споры о том, действительно ли происходящее является кризисом, можно считать первым намеком на цену, которую в итоге пришлось заплатить за непонимание работы рынков.

Кризис разразился в результате сочетания жестких и мягких факторов. К жестким факторам можно отнести законодательные инициативы, разработанные для того, чтобы освободить рынки и предположительно улучшить показатели их деятельности. Хотя эти законы были необходимым условием наступления кризиса, ни один из них не был достаточным условием его наступления. В реальности кризис стал возможным благодаря волне неолиберальной идеологии, вдохновленной Милтоном Фридменом и внедренной в жизнь политиками, следовавшими примеру Маргарет Тэтчер и Рональда Рейгана.

Ситуация с глобальным кризисом указывает на необходимость разделять законный собственный интерес, без которого рыночная экономика невозможна, и повальную человеческую жадность, которая является серьезнейшей угрозой существования рынков. Технически можно сказать, что причиной разразившегося кризиса стали такие действия, как отмена в 1999 г. закона Гласа – Стигалла 1933 г. Однако фундаментальной причиной кризиса было постоянное размывание норм самоограничения, которое шло рука об руку с развитием общественной культуры воинствующего индивидуализма. Здесь перед нами встает вопрос: как общественные науки должны моделировать homo economicus, и как это влияет на разработку экономической и прочей политики? В дальнейшем мы подробно обсудим эти темы.

Четвертым, и последним, примером выступает повторение финансового кризиса в апреле 2010 г., когда внезапно до европейских лидеров дошло, насколько близко Греция подошла к государственному банкротству. Греческий кризис заставил нас обратить внимание на высокомерие европейцев, отразившееся в Маастрихтском соглашении, и усвоить две вещи. Во-первых, что критики были правы, когда указывали на несовместимость общей монетарной политики и бюджетных политик в каждой стране. Во-вторых, что мы живем в мире, где политика и корыстные интересы всегда оказываются сильнее попыток соблюдать формальные правила, которые почему-либо им мешают.

В теории решение греческой проблемы действительно было найдено. Пакт стабильности и роста 1997 г. был подписан как раз для того, чтобы ни один член ЕС не мог выйти за обозначенный предел государственного долга и бюджетного дефицита относительно объема валового внутреннего продукта (ВВП). Если бы все правительства выполняли свои обязательства по договору, кризиса могло бы и не случиться. Однако проблема в том, что правительства преследуют прежде всего свои собственные интересы, и, если эти правительства представляют крупные, сильные страны, их нарушения остаются безнаказанными. Учитывая, что до наступления кризиса и Германии, и Франции было позволено откровенно и безнаказанно нарушить Пакт стабильности, кажется вполне справедливым, что, когда Греции потребовалась помощь, именно Франции и Германии пришлось заплатить больше всех. Вся эта ситуация отражает серьезную морально-этическую угрозу: правительства испытывают искушение нарушать правила и фальсифицировать финансовую отчетность, а кредиторы испытывают искушение умышленно запутывать вопрос в надежде, что в конце концов, когда понадобится, помощь будет получена за счет налогоплательщиков.

Греческий кризис случился вскоре после глобального финансового кризиса, в момент, когда экономика только-только начала приходить в себя, и навлек новые страдания на ни в чем не повинное население. Вспоминая вспышки общественного гнева по поводу готовности правительств во время глобального кризиса оказывать финансовую помощь банкирам, но не населению, интересно отметить, что реструктуризация долга (которую банкиры столь щедро предлагали той же Греции, пока не разразилась беда) даже не рассматривалась как вариант решения проблемы. Приоритетом оставалась защита тех, кто был виноват в произошедшем.

Понятие системного провала будет использоваться далее для описания именно таких событий именно такого масштаба. Изучив, что произошло за рассматриваемые двадцать лет, мы сможем составить впечатление о том, насколько полученные результаты отличаются от ожиданий периода начала новой эры. Ущерб был нанесен существенный, и ничто не предполагает, что в обозримом будущем мы сможем считать исчерпанным любой из четырех упомянутых выше инцидентов.

Разумеется, из этого вовсе не следует, что близится конец света. В долгосрочной перспективе во всех этих событиях нет ничего уникального. История изобилует примерами финансовых кризисов, этнических конфликтов и гражданских войн, а также случаев непродуманного правительственного вмешательства в экономику. Поводом внимательно изучить именно эти четыре события служит то, что полученные результаты оказались бесконечно далеки от изначальных ожиданий, а также то, что мы все еще продолжаем пытаться понять, что произошло и почему так случилось.

Как уже было сказано, мы хотим отделить свое специфическое понимание системного провала от того простого факта, что запланированное не всегда осуществляется и что политические меры часто влекут за собой непредвиденные последствия. В большинстве случаев, когда это происходит, негативные последствия каким-то образом сглаживаются сами собой. Нас же интересуют иные случаи: случаи, когда происходящее оказывается настолько непредвиденным, что системы и те, кто ими управляет, терпят неудачу. Мы изучим эту тему широко: рассмотрим процессы, которые происходят в долгосрочной, среднесрочной и ближайшей перспективе.

Начав с долгосрочной перспективы, мы рассмотрим случаи стабильно провальных попыток вырваться из тисков неудачных институциональных решений. Провал этих попыток проявляется в том, насколько далеко разошлись в ходе истории траектории экономического развития разных стран, а также в том, как страны третьего мира пытаются и не могут спастись из ловушки бедности и от того неудачного соотношения политических сил, которое приводит к формированию разбойных режимов. Основная сложность в том, что очень многие бедные страны оказались совершенно не восприимчивыми к попыткам – даже самым настойчивым – что-то в них изменить. К примеру, весьма печален опыт оказания помощи зарубежным странам в эпоху после Второй мировой войны. Пытаясь возместить ущерб, нанесенный политикой колониализма, богатые страны направляют в бедные огромный объем помощи, но пока почти ничего не сумели добиться. Программы структурных преобразований были основаны на теориях агентских отношений и функционализма, но не принесли устойчивого сокращения депривации. Хотя некоторым странам, например Китаю, все же удалось вырваться из бедности. Как правило, это были как раз не те страны, которым больше всего досталось зарубежной помощи.

В среднесрочной перспективе мы имеем два десятка лет, в ходе которых страны Центральной и Восточной Европы пытались совершить переход к демократии, рыночной экономике и правовому обществу. Учитывая, каких различных результатов достигли за это время разные страны, мы вновь можем поставить под сомнение предпосылку об универсальности экономических законов. Деятельностный подход, свойственный «вашингтонскому консенсусу», ограничивался тем, чтобы задать несколько параметров, таких как «правильные права собственности», а затем просто ждать, пока рынок сделает оставшуюся работу. Тот факт, что среди представителей общественных наук до сих пор идут споры о том, что и почему пошло не так, а также о том, пошло ли вообще что-нибудь не так, показывает, что мы имеем дело с вопросом первостепенной важности. Опять же случилось так, что лучше других справились с переходом к рынку вовсе не те страны, которые больше всего получали консультаций и помощи извне; прекрасной иллюстрацией здесь служит пример России.

В краткосрочной перспективе мы наблюдаем глобальный финансовый кризис и последовавший за ним кризис в Греции. И тот и другой поражают не только масштабом убытков и политическими беспорядками, но прежде всего тем, что оба кризиса очевидно оказались полной неожиданностью для властей. За исключением нескольких людей, на которых не обратили внимания, никто из власть имущих не предвидел ни первого, ни второго кризиса. С учетом того, какая громадная индустрия занимается сегодня предсказанием поведения рынков, это звучит как приговор. В критический момент, когда предсказания были отчаянно необходимы, системы отказали. Тот факт, что подобное случалось уже много раз, хотя, возможно, и не в таком глобальном масштабе, как сегодня, и, вероятно, еще много раз случится в будущем, подтверждает, что мы столкнулись со всемирной, огромной и важной проблемой.

Наш подход к обрисованным здесь задачам делится на три взаимосвязанные темы. Одна из них связана с верой в понятие невидимых рук, которые предположительно направляют происходящее в сторону социально желательных последствий. Другая тема – изучение опыта России как важнейшего примера, а третья – исследование того, какие выводы из всего произошедшего должны сделать для себя общественные науки.

Исходя из веры в невидимые руки, начало которой положил Адам Смит, в либеральной традиции существует тенденция считать, что, если не давать правительству вмешиваться в экономику, дела наладятся сами собой. Согласно деятельностному подходу дерегулированные рынки сами собой приведут к экономической эффективности, проведение выборов обеспечит демократию, а написание законов обернется правовым обществом.

Возникающие в связи с этим проблемы расположены на двух уровнях. Первый – уровень отдельных акторов, где вполне разумные предпосылки о собственном интересе приводят к уже менее очевидным выводам о совпадении индивидуального блага с коллективным. Хотя признается, что такое совпадение происходит не всегда, отклонения от него нередко рассматриваются как нарушения, которые должны выправиться сами собой. Поэтому общественные науки уделяют так мало внимания той мотивации, которая определяет, будет актор соблюдать правила или уклоняться от их соблюдения.

На втором уровне – уровне государства – мы обнаруживаем аналогичную веру в собственный интерес, который должен заставить правительства максимизировать коллективное благо, в том числе постепенно оптимизировать налогообложение и обеспечить оптимальное предложение общественных благ, чтобы улучшить деятельность рынков. Все эти усилия должны соответствовать идеалам подотчетности, прозрачности и рационального управления. Однако и здесь мы должны учесть соблазн поставить узкие собственные интересы выше общего блага. Главный вопрос касается того, что может заставить правительство сойти с праведного пути и отправиться по дороге, которая ведет в конечном счете к хищничеству и откровенной клептократии.

Сложность заключается в том, чтобы на обоих уровнях смоделировать обстоятельства, в которых будет предпринято действие, соответствующее или противоречащее коллективному благу. Если мотивы действия описываются в рамках концепции невидимых рук, то логика требует, чтобы в описании присутствовали оба варианта. Ни в том ни в другом случае мы не говорим о силах природы или о генетической предрасположенности, а только о существовании норм, верований и ожиданий, укорененных в традициях, коллективной памяти и культуре в самом широком смысле слова. Хотя нередко исследователи указывают на связь между экономической эффективностью и разными «мягкими» переменными, такими как религия, что может считаться свидетельством того, что «культура имеет значение», такой подход не отвечает на вопросы о причинах происходящего и о возможностях исправить ситуацию.

Вторая из наших трех тем связана с историческим опытом России, который используется в книге как богатый источник иллюстративного материала. Этот выбор обусловлен четырьмя причинами. Во-первых, в России существует давняя традиция антирыночного управления, это позволяет показать, что может произойти на уровне действий индивида, когда правительство запрещает населению свободно заключать договорные контракты на горизонтальном уровне. Во-вторых, в России есть такая же давняя традиция внедрения изменений сверху при пассивном участии населения или при его полном отсутствии, что демонстрирует ограниченность деятельностного подхода к политическому вмешательству. В-третьих, в истории России было несколько случаев и государственного кризиса (в 1598, 1917 и 1991 гг.), и кризиса финансового рынка (в 1998 г.), что может поспособствовать нашему пониманию причин системного провала. Четвертая, последняя причина использовать опыт России связана с тем, что ее глубокие исторические корни, уходящие в XV в. и еще дальше в прошлое, могут пролить свет на теорию зависимости от пути.

Наша третья основная тема связана с ролью общественных наук и создаваемых ими теорий. Она является главной в книге, и ее задача в том, чтобы соединить уроки, вынесенные из первых двух тем, для достижения общего понимания тех причин, которые приводят к системному провалу, и выводов о том, как следует трактовать эти причины. Главная сложность заключается в понимании мотивов действий, которые на уровне индивидов можно рассматривать как выбор между работой и уклонением от нее либо как выбор между созданием добавленной ценности и чисто распределительной деятельностью. На уровне государства различие между поиском ренты и предоставлением ренты может послужить иллюстрацией того, как оказание отдельным людям преференций укореняется в отношениях, построенных на личных связях, что приводит к негативному воздействию на управление.

В общих чертах можно признать, что такие понятия, как homo economicus, homo politicus, homo sociologicus и даже homo sovieticus, служат удобными условными обозначениями для наборов базовых предпосылок, определяющих подходы разных общественных наук. Вспомнив, что было сказано выше о невидимых руках, мы можем сформулировать две теоретические проблемы. Одна из них заключается в том, что эти наборы базовых предпосылок фундаментально отличаются друг от друга в вопросах, связанных с действиями индивида. Как надо моделировать деятельность: как инструментально рациональную и дальновидную или же как результат того, что бездумные индивиды находятся в плену у прошлого и не имеют почти никакой свободы для совершения взвешенного выбора? Другая проблема связана с выделением тех компонентов институционального контекста трансакций, которые определяют, что выберет индивид: соблюдение правил или уклонение от них. При каких условиях выбор в пользу уклонения становится настолько распространенным, что наступает системный провал?

Мы начнем с вводного tour d'horison[1]: обсудим глобальный финансовый кризис в контексте дискуссии о кризисах капитализма, а также предшествовавшую кризису русскую гипердепрессию, которая иллюстрирует, что может произойти, если внезапно освободить рынки. Столь обширный эмпирический контекст нужен прежде всего для того, чтобы осознать всю серьезность проблем, которые будут обсуждаться далее.

Работа над этой книгой началась в 2007 г. во время творческого отпуска, который я провел в Центре российских и евразийских исследований им. Дэвиса при Гарвардском университете. Я отправился туда с намерением написать книгу о новом институционализме и существовании институтов, не поддающихся реформам, немало примеров которых продемонстрировал нам нелегкий постсоветский переход к рыночной экономике. Хотя со временем я расширил и пересмотрел тему книги, значительная часть материала была собрана именно в это время. Я хотел бы выразить глубокую сердечную благодарность Центру им. Дэвиса, моим друзьям и коллегам, работающим в нем. Особую признательность выражаю Тиму Колтону, Маршаллу Голдману, Лорен Грэм, Марку Крамеру, Тому Оуэну, Ричарду Пайпсу, Тому Саймонсу и Лиз Тарлоу.

Время на то, чтобы собраться с мыслями, появилось у меня благодаря щедрому гранту от Института им. Кеннана при Международном научном центре им. Вудро Вильсона. Этот грант позволил мне весной 2008 г. провести месяц в Вашингтоне, где я также пользовался гостеприимством Института европейских, российских и евразийских исследований при Университете им. Джорджа Вашингтона. Спасибо Блэру Раблу и особенно Джеймсу Миллару, старому и дорогому другу, которого, к сожалению, больше нет с нами. Последние слова благодарности я должен обратить к Роланду Сюи из Института международных исследований им. Фримена Спольи при Стэнфордском университете, где я недолго, но очень продуктивно пребывал как лауреат стипендии Анны Линд в декабре 2009 г.

Много коллег помогали мне продвигаться по пути переосмысления и переписывания этой работы. Среди них были четыре анонимных рецензента, которым издательство Cambridge University Press поручило прочитать первый набросок книги. Я также должен поблагодарить Скотта Пэрриса, своего редактора, который терпеливо ждал, когда переписывание рукописи принесет удовлетворительный результат. Среди тех, кто потратил время на прочтение рукописи целиком и дал мне особенно ценные советы, были Арчи Браун, Юкка Гроноу, Филип Хансон, Юджин Хаски, Дэвид Лейн, Томас Оуэн, Ричард Роуз и Хайнрих Фогель. Наконец, я благодарю Нилай Акжамак за помощь в исследовательской работе и подготовке справочных материалов.

Теперь, когда прозвучали все благодарности, нам остается добавить обычную оговорку о том, что автор несет ответственность за все возможные ошибки и упущения в книге, и мы можем погрузиться в мир финансовых рынков, в мир, где движения быстры, а память коротка, где смертельный грех алчности может в эпоху гордыни даже называться добродетелью.

Введение

Внезапное наступление глобального финансового кризиса спровоцировало целый ряд потрясений, всколыхнувших глобальную экономику и принесших крупные общественно-политические беспорядки. Когда средства массовой информации начали педалировать тему корпоративной жадности как причины всего произошедшего, финансовые районы Нью-Йорка и других городов наполнились агрессивными демонстрантами, требующими возмездия. После этих протестов руководители компаний перестали летать на корпоративных самолетах, пересели на скромные автомобили и отправились в Конгресс США с просьбой помочь им за счет налогоплательщиков. В разгар беспорядков биржевые маклеры даже одевались попроще, выходя на люди, потому что боялись публичной расправы.

Под давлением справедливо рассерженных людей, потерявших не только рабочие места, но нередко и дома, и сбережения всей жизни, политики поклялись найти виновников произошедшего. Выдающимся, но далеко не единственным примером был республиканский сенатор Джон Маккейн, который на предвыборном митинге в сентябре 2008 г. пообещал избирателям, что, если его изберут, он «положит конец безрассудству, коррупции и необузданной жадности, которые привели к кризису на Уоллстрит»[2]. Чуя, куда дует ветер, его примеру последовали и другие политики.

В сущности, в этом не было ничего странного. За крахом крупнейших многонациональных корпораций, многие из которых славились своим профессионализмом, последовали разоблачения невообразимо расточительных бонусных схем и эгоистичного корпоративного поведения. Дойдя до высшей точки во время скандала вокруг Бернарда Медоффа, организатора крупнейшей финансовой пирамиды, народный гнев, подогреваемый рассказами о якобы прозвучавших, но не услышанных вовремя предупреждениях, обрушился также на службу финансового контроля. Общая атмосфера ярости по отношению к мошенникам с финансового рынка невольно заставляла вспомнить Данте, поместившего грешников, повинных в алчности, в четвертый круг ада.

Помимо вспышек гнева и эмоциональных призывов к отмщению, глобальный финансовый кризис принес с собой глубокие дискуссии о природе капитализма и современной рыночной экономической системы. В свете провала неолиберальных экономических реформ в России в этих дискуссиях активнее зазвучала давняя критика в адрес неолиберальной экономической политики. Учитывая, насколько серьезной была глобальная рецессия 2008–2009 гг., как и предшествовавшая ей гипердепрессия в России в 1990-е годы, можно понять, почему в мире вновь ожили старые споры о том, к чему в конечном счете придет капитализм. Некоторые даже выражали радость по поводу его ожидаемой кончины. Позже мы еще вернемся к этой теме.

В менее политизированных кругах велись более сдержанные дискуссии о таких вопросах, как растущая привлекательность кейнсианства по сравнению с монетаризмом. Предвосхищая начало новой эры активного государственного вмешательства в деятельность рынка, некоторые выражали опасения, что правительство может переусердствовать и помешать экономическому росту. В более широком контексте звучали также аргументы о преимуществе, к примеру, немецкой «социальной рыночной экономики» перед предполагаемой жадностью Уолл-стрит.

Мы не собираемся следовать по стопам ни одной из этих дискуссий. Наша задача – пойти дальше тех политических и идеологических дебатов, предметом которых является некий неопределенный «кризис капитализма». Поэтому будем искать причины системного провала, неразрывно связанные с той институциональной схемой, которая известна нам под названием «рыночная экономика». Таким образом, наше исследование охватит темы куда более обширные, чем просто финансовые рынки.

Рассуждая о роли капитализма за пределами кризиса ипотечного кредитования, Амартия Сен отмечает: «Вопрос, встающий особенно остро, теперь связан с природой капитализма и с тем, нужно ли эту природу менять». Утверждая, что «идея капитализма действительно исторически сыграла важную роль», но что «теперь ее полезность, возможно, почти исчерпала себя», Сен говорит о необходимости обсудить, «какая экономическая наука нужна нам сегодня»[3].

Подход, который мы используем далее, отталкивается как раз от последней части утверждения Сена. Говоря более конкретно, мы исследуем, как экономическая наука пытается преодолеть врожденное противоречие между преследованием собственных интересов, которое создает добавленную ценность и соответствует идеалам политики laissez-faire в духе Смита, и поведением, которое вырождается в простую жадность, оказывая обширное и сегодня даже слишком очевидное влияние на стабильность и работу рыночной экономической системы.

В книге достаточно смело утверждается, что глобальный кризис в сочетании с провалом попыток системной экономической трансформации в постсоветской России (а также в сочетании с десятилетиями провальных попыток стимулировать развитие в странах третьего мира) обнажил необходимость поиска нового курса для всей общественной науки. Теоретические и практические инструменты, использовавшиеся общественной наукой для решения проблем, связанных с этими процессами, просто не могли справиться с задачей, о чем свидетельствуют весьма плачевные результаты. Прежде всего это касается роли, которую культурная и историческая специфика играет в определении того, как акторы реагируют на изменения в наборе возможностей.

Суть вырисовывающейся перед нами теоретической проблемы можно описать словами Лайонела Роббинса, заявившего, что «преследование собственных интересов, не ограниченное соответствующими институтами, не гарантирует ничего, кроме хаоса»[4]. Это утверждение, взятое из труда Роббинса «The Theory of Economic Policy in English Classical Political Economy» («Теория экономической политики в английской классической политической экономии»), таит в себе три обширных исследовательских вопроса. Первый вопрос – о том, почему призывы к дерегулированию в духе Адама Смита и сопутствующая им вера в невидимую руку не всегда приводят к желательным результатам. Второй вопрос – о том, что понимать под «соответствующими институтами», которые могут предотвратить хаос. Третий вопрос – получим ли мы, если ответим на первые два вопроса, такую теорию, которая поможет нам планировать успешное целенаправленное вмешательство в рынок, обеспечивающее экономике эффективность?

Хотя в книге часто упоминаются основные силы, послужившие формированию явления, известного как «подъем Запада» (rise of the West), и причины того, почему этот опыт нелегко воспроизвести в третьем мире, эмпирические иллюстрации в основном взяты из опыта России. Причины этого просты. Глобальный финансовый кризис может быть плодотворным примером для обсуждения того, как законный собственный интерес способен выродиться в чистую жадность и привести к опустошающим последствиям. Однако он не сравнится со всеми теми уроками, которые можно вынести из опыта долгосрочной антирыночной политики в России, а также из результатов амбициозных намерений после распада СССР внедрить в стране радикальные «системные изменения».

Вспомним, что проект перехода СССР к рыночной экономике основывался на слепой вере в превосходство рынков над планированием в натуральном выражении. Вспомним также, что все те, кто отстаивал шоковые реформы, единогласно призывали к полному дерегулированию, называя его панацеей, которая высвободит здоровые силы рынка. Нам просто необходимо объяснить, почему фактическим результатом постсоветских реформ стали гипердепрессия, гиперинфляция, массовое обнищание населения и катастрофа в сфере здравоохранения[5].

Наше объяснение отчасти будет основываться на том факте, что корыстные краткосрочные интересы успешно коррумпировали процесс реформ, и вследствие этого фактически принятые меры сильно не дотянули до ожиданий реформаторов. Однако более фундаментальные причины провала мы будем искать в устройстве постсоветских реформ, связанном с «вашингтонским консенсусом» (о котором мы еще поговорим позже). Это устройство отражает те теоретические заблуждения, из-за которых мы должны пересмотреть свое понимание не только централизованного планирования, но и идеала функционирующей рыночной экономики[6].

Наша попытка такой переоценки будет предпринята в широких рамках теории нового институционализма, при этом особое внимание будет уделяться взаимодействию между формальными правилами, неформальными нормами и теми механизмами реализации этих правил и норм, которые были описаны Дугласом Нортом[7]. Пытаясь объяснить первопричину глобального финансового кризиса и провала попытки дерегулирования экономики постсоветской России, мы будем лавировать между двумя подходами. Первый подход – это тот акцент, который новая институциональная экономика делает на роли трансакционных издержек при выборе между рынком и иерархией, в формулировке Оливера Уильямсона[8]. Второй подход – это фундаментальный аргумент новой экономической социологии, предложенный Марком Грановеттером; он гласит, что мотивы деятельности заложены в социальных структурах[9].

Опыт России как нельзя лучше подходит для того, чтобы помочь нам найти ответы на заданные здесь вопросы, по одной причине: в течение многих веков до советского эксперимента в России существовала устойчивая антирыночная традиция, вследствие которой экономическая эффективность была низкой. Поскольку за каждым историческим случаем ослабления государственного контроля и репрессий следовал откат к прежнему состоянию, причем временами этому откату предшествовал период крупных пертурбаций и хищнического поведения, мы можем заключить, что «соответствующие институты», о которых говорил Лайонел Роббинс, в стране так и не появились. Более того, с учетом того, что все попытки реформ в России имели форму целенаправленных вмешательств «сверху», ее опыт дает нам множество примеров того, какие типы препятствий могут мешать успеху подобных начинаний.

Более специфическая задача книги – привлечь внимание к роли культуры и истории – связана с прежними попытками автора сформулировать теорию российской зависимости от пути[10]. Для решения этой задачи автор намерен скомбинировать теории исторического институционализма, предложенные политологами[11], с аргументами экономистов об экономической теории истории и исторической специфики[12]. В целом поиск будет вестись на фоне теорий старой американской школы институционализма и общей эволюции общественных наук, происходившей на протяжении последних двух веков.

Прежде чем перейти к содержанию, немного порассуждаем о том, что уже было сказано во «Введении» о невидимых руках и об опыте России. В продолжение темы невидимых рук я проведу разбор глобального финансового кризиса и сравню его с прежними дискуссиями о кризисах капитализма. К теме опыта России я присовокуплю обзор российского опыта постсоветских реформ, подчеркивая, что освобождение рынков привело не к увеличению добавленной ценности, а к гипердепрессии и целому сонму общественных бед.

Все это будет сделано с намерением подготовить почву для того, чтобы на более теоретическом уровне подобраться к фундаментальному конфликту между законным собственным интересом и чистой жадностью – к конфликту, который является основной темой всей книги.

Невидимые руки[13]

Прежде чем приступить к непростой теме жадности, сделаем одну оговорку. Хотя мы не морализаторы, а теоретики, мораль все же играет важную роль в определении действий индивида. Вследствие этого мы должны будем придать особое значение тем процессам формирования общественных норм, которые могут сдержать или поощрить преследование индивидом собственных интересов, выходящее за пределы того, о чем когда-то писал Адам Смит. Чтобы подготовить почву для подобных рассуждений, мы начнем свое путешествие в Голливуде.

Когда жадность была добродетелью

11 декабря 1987 г. фильм «Уолл-стрит» вышел на экраны 730 кинотеатров по всей территории Соединенных Штатов. Он собрал более 4 млн долларов за первые же выходные; в целом по Северной Америке картина собрала 43,8 млн долларов[14]. В фильме, снятом Оливером Стоуном, Майкл Дуглас играет роль Гордона Гекко, крайне успешного, но совершенно беспринципного захватчика компаний. Чарли Шин играет роль честолюбивого молодого биржевого маклера Бада Фокса, который в начале фильма боготворит Гекко, а в конце предстает перед Комиссией по ценным бумагам и биржам по обвинению в использовании инсайдерской информации.

Этот фильм актуален для нашей темы просто потому, что превосходно изображает этику и мораль (точнее, их отсутствие) среди воротил с Уолл-стрит в бурные 1980-е годы[15]. В одной из ключевых сцен Гекко обращается к совету директоров и акционерам вымышленной компании под названием Teldar Paper: «Дело в том, дамы и господа, что жадность за неимением лучшего слова – это хорошо. Жадность – это правильно. Жадность работает. Жадность проясняет и описывает саму суть эволюционного духа. Жадность во всех ее формах – жадность до жизни, до денег, до любви, до знаний – движет человечество вперед, и жадность, помяните мое слово, спасет не только Teldar Paper, но и ту разваливающуюся корпорацию, что мы называем США»[16].

Этот монолог стал объектом постоянного цитирования, прежде всего потому, что противоречит давней традиции осуждать жадность, присущей западной культуре и особенно христианской вере. В Библии сказано, что «корень всех зол есть сребролюбие»[17], и жадность традиционно причисляется к семи смертным грехам, за которые человек может быть осужден на вечные муки[18]. Фома Аквинский в своей «Сумме теологии», в которой он прокомментировал все или почти все вопросы западной христианской теологии, написал, что жадность является «грехом против Бога, как и любой смертный грех, поскольку заставляет человека пренебречь вечным благом ради блага временного»[19].

То, что происходило среди теологов, постепенно просачивалось и в мир светских людей. С начала XIV в., когда писалась «Сумма теологии», писатели и художники стали развивать тему семи смертных грехов. В результате семь грехов прочно укоренились в широкой культурной традиции того, что со временем стало называться западной цивилизацией.

Выдающийся пример использования темы грехов в искусстве – великая поэма Данте Алигьери «Божественная комедия»[20]. История написания «Божественной комедии» представляет для нас особый интерес. Данте писал «Комедию» по следам раздиравшей Флоренцию внутренней борьбы между партией гвельфов, которая поддерживала папу римского, и партией гибеллинов, которая поддерживала римского императора[21]. Данте принял неправильную сторону в этом конфликте и был выслан из города и к тому же приговорен к сожжению в случае возвращения во Флоренцию. Его литературная месть обеспечила ему место в зале славы западных писателей всех времен.

На протяжении всей «Божественной комедии» Данте упорно и со вкусом клеймит жадность, гордыню и зависть, называя их основными причинами этической и политической коррупции во Флоренции. В первой части поэмы Вергилий проводит для автора экскурсию по аду, поделенному на девять кругов[22]. Переходя от одного круга к другому, Данте встречает персонажей, которые при жизни были высокопоставленными и властными людьми, но после смерти оказались обречены на вечную кару. В четвертом круге он встречает грешников, в том числе известных пап и кардиналов, которые при жизни были повинны в смертном грехе жадности и теперь подвергаются таким мукам, что их едва можно узнать (отметим, что Данте, красочно и беспощадно описавший эти муки, сам, возможно, был повинен в смертном грехе блуда).

Влияние Дантова описания смертных грехов на общество оказалось глубочайшим. Неудивительно, что писатели левых симпатий с особенным удовольствием цитируют его сладострастное описание вечных мук банкиров в аду Однако с точки зрения общественной науки совершенно необходимо не поддаваться соблазну осуждать без разбора любую жадность; жадность – это неотъемлемое нравственное качество человека, диктующее ему экономическое поведение. Мы, в конце концов, пока еще не живем в мире Гоббса, где идет война всех против всех.

Разумеется, мы не пытаемся сказать, что жадность – это хорошо, или что Гордон Гекко был прав, говоря, что она «описывает суть эволюционного духа». Мы пытаемся сказать, что действия, мотивацией которых принято считать жадность, следует рассматривать как последствия системных дефектов, несовершенства рынков, подвергающих акторов соблазнам, которые для многих – хотя и не для всех – могут оказаться просто неодолимыми.

Суть проблемы касается критической роли собственного интереса, без которого говорить о рыночной экономике не было бы никакого смысла. Как мы увидим в следующих главах, мыслители еще со времен Адама Смита сознавали, что собственный интерес необходимо каким-то образом ограничивать. Не так давно Кеннет Эрроу отмечал, что «этические элементы в той или иной степени встречаются в каждом контракте; без них рынок не мог бы функционировать»[23]. Аналогичным образом Джеймс Бьюкенен указывал на то, что «жизнь в обществе, вероятно, была бы невыносимой, если бы нам требовались формальные правила для каждой без исключения области, где могут возникнуть межличностные конфликты»[24]. О том, что все хорошо работающие рынки нуждаются в том, что мы будем называть «золотым правилом» нравственности, говорил также Жан-Филипп Платто, писавший, что «повсеместное присутствие в социуме всеобщей нравственности может сократить чрезмерно высокие затраты на то, чтобы заставлять людей придерживаться правил честного поведения»[25].

Финансовые рынки имеют тенденцию регулярно переключаться в режим превышения допустимой нормы жадности, когда законный собственный интерес, подчиняющийся «золотому правилу», вырождается в чистую жадность, и это влечет гибельные последствия. В задачи регулирующих органов входит предотвращение подобных сбоев при помощи точных и аккуратных вмешательств таким образом, чтобы не задушить преследование законных собственных интересов. Однако реальность, отраженная Оливером Стоуном в фильме об Уолл-стрит, полна примеров того, насколько сложной может оказаться эта задача. Как только среди акторов распространяется стадная ментальность брокеров и топ-менеджеров, охочих до краткосрочной наживы любой ценой, результатом неминуемо становится полный отказ от сдержанности, а затем наступает катастрофа.

В качестве утрированного примера того, что именно должны предотвращать регулирующие и контролирующие органы, можно рассмотреть подробнее случай Бернарда Медоффа. В течение многих лет Медофф работал в совете директоров NASDAQ и за это время создал себе солидную репутацию на Уолл-стрит, однако в конечном итоге поддался соблазну жадности. Используя свою инвестиционную фирму Bernard L. Madoff Investment Securities LLC как платформу, он выстроил самую выдающуюся финансовую пирамиду в истории финансового мошенничества. После того как 12 декабря 2008 г. ФБР арестовало Медоффа, заголовки газет кричали, что его инвесторы, включая несколько крупнейших европейских банков, потеряли фантастическую сумму в 50 млрд долларов[26]. Еще удивительнее были заявления, что за многие годы до наступления кризиса осведомители безуспешно пытались заставить Комиссию по ценным бумагам и биржам принять хоть какие-то меры[27]. Медофф очевидным образом был выше всяких подозрений.

От случая Медоффа можно отмахнуться, сказав, что его пирамида была несомненным криминальным мошенничеством и не имела отношения к рутинным задачам финансового контроля. Однако существует множество других примеров того, насколько сложно осуществлять этот контроль. Чтобы объяснить, как жадность может послужить раздуванию финансовых пузырей, что в конечном итоге приводит к огромным потерям, достаточно вспомнить такие нашумевшие случаи, как дела Enron, WorldCom и Arthur Andersen[28].

Энергетическая компания Enron была создана в 1985 г., ее головной офис располагался в Хьюстоне. Когда 2 декабря 2001 г. компания заявила о банкротстве, она считалась седьмой крупнейшей корпорацией в Соединенных Штатах и имела 21 тыс. сотрудников в 40 странах мира. Более того, вплоть до самого конца компания была любимчиком биржевых брокеров, зачарованных акциями, цена которых была в 55 раз больше приносимого ими дохода[29]. Ее банкротство побило все прежние рекорды по понесенным убыткам, а раскрытые впоследствии весьма творческие бухгалтерские методы Enron вызвали громкий скандал.

Менее восьми месяцев спустя, 22 июля 2002 г., еще один любимец финансовых рынков – телеком-гигант WorldCom, имевший 85 тыс. сотрудников в 65 странах мира, – принес рынку еще большие убытки и вызвал такой же, если не более громкий, скандал[30]. Вслед за этими драмами последовало банкротство международной бухгалтерской и аудиторской фирмы Arthur Andersen, насчитывавшей 100 тыс. работников по всему миру. Поручившись за отчетность Enron и WorldCom, Arthur Andersen непоправимо скомпрометировала свою репутацию.

Удивительно прежде всего то, что, несмотря на огромные финансовые потери и громкие публичные скандалы, мы так мало вынесли из этих уроков и так много немедленно забыли. По мере того как рынки восстанавливались и появлялись новые возможности для получения краткосрочной прибыли, сияние рынка вновь затмевало понимание необходимости как-то ограничивать масштаб действий, мотивированных чистой жадностью. В этот раз дорога в ад была вымощена хитрыми финансовыми инструментами, природу и действие которых не понимали до конца даже их создатели. Радостно напевая «Dont worry! Be happy!», и рынки, и общественность вновь позволили уверить себя в том, что жадность – это хорошо.

Когда ранней осенью 2008 г. на мир обрушилась лавина глобального финансового кризиса, за это нежелание учиться на ошибках пришлось заплатить крахом корпораций, которые вплоть до самого конца имели прекрасную репутацию и отличные кредитные рейтинги. После неожиданного и весьма неоднозначного банкротства уважаемой инвестиционной фирмы Lehman Brothers, основанной в 1850 г., Конгресс США неохотно согласился предоставить огромные средства для выкупа страхового гиганта AIG[31]. Когда общественности стало известно о тех рискованных схемах начисления корпоративных бонусов, которые толкали финансистов на неоправданный риск, газеты вновь запестрили обвинениями в жадности и общей аморальности. И уже после всего этого произошел случай Бернарда Медоффа.

Кризисы капитализма

Наш основной вопрос в связи с вышесказанным: и что же из всего этого следует? Действительно ли, например, капитализм содержит семена собственного разрушения? Карл Маркс был первым, но далеко не единственным, кто так считал. Эта идея не утратила своей актуальности как тема для дебатов и сегодня. Даже поверхностный взгляд на то, как капитализм описывался и обсуждался за последний век, покажет, что мы столкнулись со случаем неоднозначной роли невидимых рук: они одновременно способствуют производству богатства и уничтожению той самой основы, на которой зиждется вся система капитализма.

В книге «Великая трансформация: политические и экономические истоки времени», опубликованной в 1944 г., Карл Поланьи предсказал, что внутренние социальные противоречия приведут рыночную экономику к самоуничтожению: «Лишенные предохраняющего заслона в виде системы культурных институтов, люди будут погибать вследствие своей социальной незащищенности; они станут жертвами порока, разврата, преступности и голода, порожденных резкими и мучительными социальными сдвигами»[32]. То, что одними было расценено как идеологически окрашенная попытка выдать желаемое за действительное, для других стало источником большого беспокойства. В своем классическом труде 1942 г. «Капитализм, социализм и демократия» Йозеф Шумпетер сформулировал один из своих самых знаменитых вопросов и ответов: «Может ли капитализм выжить? Нет, не думаю»[33].

В то время как Карл Маркс предсказывал, что капитализм будет уничтожен теми, кого он эксплуатирует, Шумпетер считал, что он будет уничтожен собственным успехом. Он утверждал, что успех капитализма приведет к появлению класса интеллектуалов, зарабатывающих на жизнь нападками на ту самую буржуазную систему частной собственности и свободы, которая сделала возможным их существование. В противоположность Марксу, который приветствовал уничтожение капитализма, Шумпетер считал его катастрофой: «Если врач говорит, что его пациент умирает, это не значит, что он желает такого исхода. Можно ненавидеть социализм или, по крайней мере, относиться к нему холодно и критически, но все же предвидеть его приход. Так рассуждали и рассуждают многие консерваторы»[34].

За подобного рода предсказаниями – и беспокойством – нередко стояли воспоминания об отбившихся от рук индустриальных баронах-грабителях, а также о новой традиции нуворишей разбрасываться деньгами. Эта традиция, среди прочего, вдохновила Торстейна Веблена, отца-основателя американского институционализма, на написание своей самой известной работы «The Theory of the Leisure Class» («Теория праздного класса»). Эта книга, вышедшая в 1899 г., ввела в обращение ставшее популярным понятие «демонстративное потребление»[35]. Хотя Первая мировая война успешно положила конец расточительности капиталистов, в послевоенные «бурные 1920-е» годы совместные усилия бутлегеров и капиталистов привели к наступлению сверкающей «джазовой эпохи», столь выразительно описанной Фрэнсисом Скоттом Фицджеральдом в романе 1925 г. «Великий Гэтсби». Затем произошел крах на Уолл-стрит и наступила Великая депрессия.

С учетом этой мрачной предыстории неудивительно, что американская школа экономического институционализма, обеспокоенная социальными последствиями американского капитализма, стала столь популярной. Более того, поскольку со временем полное господство в экономическом мире захватила неоклассическая традиция, следует отметить тот факт, что в первые десятилетия XX в. именно институциональная школа представляла американскую экономическую ортодоксию, и именно она контролировала все престижные журналы и известные университеты[36].

В 1917 г. Веблен выражал весьма пессимистичный взгляд на будущее капитализма, предполагая, что зарождающееся социальное напряжение приведет к неминуемому расколу между собственниками и несобственниками. В свете подъема социализма результатом должны были стать либо развал рыночной экономики, либо восстановление прав собственности путем вооруженного конфликта[37].

В годы между двумя мировыми войнами, движимый стремлением стимулировать реформы, выдающийся экономист-институционалист Джон Коммонс объявил, что хочет спасти капитализм, убедив его «производить прибыль, творя добро»[38]. Учитывая, что его главная работа по институциональной экономике была опубликована в 1934 г., не так уж и удивительно, что Коммонс нашел основания беспокоиться о развитии общей экономической ситуации[39]. Как выразился его коллега Уэсли Митчелл, Коммонс был весьма далек от уверенности в том, что капитализм на самом деле можно спасти, сделав его добрым[40]. Сам Коммонс писал, что считает «сомнительным, что в современных условиях можно решить, что является наилучшей политикой: русский коммунизм, итальянский фашизм или банковский капитализм Соединенных Штатов»[41].

После окончания Второй мировой войны рост популярности кейнсианства и построение государства всеобщего благосостояния, в том числе программа «Великое общество» Линдона Джонсона, привели к тому, что беспокойство о судьбе капитализма поутихло и уступило место надеждам на сближение рыночной и плановой систем. Параллельные тенденции усиления государственного контроля над рыночной экономикой на Западе и роста доверия к рынкам со стороны плановых экономик на Востоке некоторыми были восприняты как знак того, что эти две системы вскоре сольются в одну[42]. Однако к концу 1980-х годов, с распадом советской системы, эти надежды, в свою очередь, сменились предсказаниями о конце истории и верой в триумф капитализма[43].

С наступлением глобального кризиса круг замкнулся, и мы вернулись к беспокойству о неминуемом крахе капитализма и, может быть, даже к надеждам на этот крах. В качестве показательного примера можно прослушать длинное интервью с Эриком Хобсбаумом, транслировавшееся Би-Би-Си 18 октября 2008 г. Историк-марксист Хобсбаум, представленный слушателям как «один из выдающихся ветеранов британского левого фланга», признает, что он и другие левые испытывали определенную мрачную радость, видя, как сбываются их предсказания: «Это определенно крупнейший кризис капитализма с 1930-х годов… Как предвидели Маркс и Шумпетер, глобализация, присущая капитализму, не только уничтожает культурно-историческое наследие и традиции, но и несет с собой нестабильность. Она действует через серию кризисов. Это трагический эквивалент развала Советского Союза. Теперь мы знаем, что закончилась целая эпоха»[44].

Хотя заявление о конце эпохи было, возможно, некоторым преувеличением, оно отражало то, как кризис повлиял на общественное восприятие роли государства. Во многом так же, как Великая депрессия спровоцировала и кейнсианство, и «новый курс» Рузвельта, ипотечный кризис и последовавшая за ним приостановка межбанковского кредитования поспособствовали – во всяком случае, на какое-то время – дискредитации потока неолиберальной агитации за свободные рынки. Начавшись с монетаризма Милтона Фридмена, этот поток подготовил почву для программ массовой приватизации, а кульминацией его стало всеобщее дерегулирование глобальных финансовых рынков. Таким образом, шлюз оказался открыт, и при том, что общественные нормы все активнее поддерживали гедонистическое самообогащение, все было подготовлено для того, чтобы врожденная людская жадность привела к наступлению глобального финансового кризиса.

С учетом масштаба понесенных убытков – как в реальном секторе, так и на финансовых рынках – в обвинениях недостатка не было. Однако проблематика, стоящая перед нами сегодня, куда сложнее, чем грядущий конец капитализма. Ее истинную суть необходимо рассматривать в контексте вышеупомянутого вопроса Сена о том, какая экономическая наука нужна нам сегодня.

Поскольку жадность была присуща людям всегда, ее нельзя считать единственной движущей силой. Попросту говоря, константа не может быть сама по себе использована для объяснения вариации. Для объяснения требуется что-то еще; что-то, не исчерпывающееся провалом попытки при помощи формальных мер ограничить эгоистические действия, идущие вразрез с общим благом. Это что-то можно интерпретировать только как наличие (или отсутствие) норм, убеждающих акторов следовать золотому правилу: не поступать с другими так, как не хочешь, чтобы поступали с тобой.

От Макса Вебера мы узнали, что существование «протестантской этики» благоприятствует экономической эффективности. Основой аргументации Вебера была идея, что хороший кальвинист должен принять набор норм, соответствующих вере. Если эти нормы, в свою очередь, приводят к накоплению богатства, то это дополнительный бонус, а не самоцель. Самоцелью является образ жизни[45]. В своей менее известной работе под названием «Протестантские секты и дух капитализма», основанной на впечатлениях от поездки по Америке в 1904 г., Вебер рассказывает о том, как люди, знакомясь друг с другом, могут упоминать о своей принадлежности к той или иной вере или церкви, чтобы получить определенный кредит доверия[46]. На территории индейских резерваций, которые посетил Вебер, правовые нормы были в лучшем случае слаборазвитыми. Взаимодействие в рамках сети, основанной на честности и верности, позволяло это компенсировать.

Не так давно Фрэнсис Фукуяма в своей книге о роли доверия и общественных добродетелей упомянул последствия упорных попыток североамериканских протестантов проповедовать свою веру в традиционно католических странах Латинской Америки. Фукуяма предположил, что эти попытки представляют собой «лабораторию для измерения последствий культурных изменений», и пришел к выводу, что переход граждан в пятидесятническую церковь «привел… к достижениям в области общественной гигиены, к увеличению частных накоплений, к повышению образовательного уровня, наконец, к росту дохода на душу населения»[47].

Чтобы не уйти с головой в дебаты о достоинствах крайне неоднозначного тезиса Вебера, давайте вернемся к более общему вопросу о роли норм как ограничений[48]. В частности, давайте отметим утверждение Сена о том, что «ориентированный на прибыль капитализм всегда полагался на поддержку со стороны других институциональных ценностей»[49]. В то время как роль религиозных норм в достижении координации и сотрудничества не подлежит сомнению, серьезному сомнению подлежит вопрос о том, до какой степени другие типы норм могут целенаправленно вводиться в общество для выполнения той же самой функции. Далее мы попытаемся решить эту непростую задачу, сравнивая деятельностный подход, типичный для экономической теории и нового институционализма, со структурным подходом, принятым в социологии и старом институционализме.

Не упоминая о новом институционализме и, возможно, не думая о нем, Сен точно описывает суть подхода: «Необходимо также взвешенное понимание того, как работают разные институты, как различные организации – от рынка до государственных институтов – могут пойти дальше краткосрочных решений и помочь сделать мир порядочнее»[50].

Вспоминая предупреждение Роббинса насчет дерегулирования и хаоса, мы можем спросить: что же определяет выбор акторов в пользу стратегий, нацеленных на создание добавленной ценности и способствующих общему благу, то есть делающих мир порядочнее, либо же в пользу стратегий перераспределительных, таких как коррупция, рентоориентированное поведение и захват государства, которые потребляют реальные ресурсы, душат экономическую эффективность и тем самым уменьшают общественное благо? В соответствии с тем, что было сказано выше, мы можем перефразировать этот вопрос и спросить: как можно одновременно поддержать преследование законных собственных интересов и ограничить неумеренное преследование интересов, движимое чистой жадностью?

Это исключительно сложная задача потому, что разные подразделы общественных наук совершенно по-разному понимают мотивацию человеческой деятельности. В либеральной экономической традиции в качестве основной движущей силы деятельности обычно рассматривается дальновидное преследование собственных интересов. Однако с точки зрения социологии картина выглядит принципиально иначе. Юн Эльстер говорит в связи с этим об одном из «самых давних расколов между общественными науками», а именно о «противостоянии между двумя школами мысли, которые традиционно ассоциируются с Адамом Смитом и Эмилем Дюркгеймом, – между homo economicus и homo sociologicus». В то время как первый предположительно ведом инструментальной рациональностью, поведение второго диктуется социальными нормами: «Первого “тянет вперед” перспектива будущего вознаграждения, а последнего “подталкивают сзади квазиинерционные силы»[51].

Поистине фундаментальное различие между этими двумя подходами можно свести к различию между методологическим индивидуализмом экономической науки, которая рассматривает институты как правила игры, и методологическим холизмом социологии, которая считает, что мотивация человеческой деятельности содержится в социальных структурах. В следующих главах у нас будет еще много причин вернуться к этим вопросам. В частности, мы обсудим то обстоятельство, что при внимательном прочтении в трудах Адама Смита обнаруживаются идеи куда более глубокие, чем просто освобождение рынков.

Опыт России

Здесь мы перейдем к более конкретному случаю: к недавнему столкновению России с капитализмом. Это столкновение было отмечено беспредельной жадностью и бессердечием, а также паттернами демонстративного потребления, какие и не снились Великому Гэтсби. Полученный результат оказался настолько далек от запланированного появления современной демократической России, основанной на либеральной правовой рыночной экономике, что необходимо задать несколько очень серьезных вопросов.

Однако, прежде чем продолжить, отметим, что у нас нет намерения ни возвращаться к старым дебатам о том, что лучше – шоковая терапия или постепенные реформы, ни выдвигать версии того, что можно или нужно было сделать иначе. Напротив, мы планируем продолжать подчеркивать различие между образом радикальных реформ, который педалировали сторонники «вашингтонского консенсуса», и теми ограниченными мерами, которые были воплощены в реальность. Рассматривая образ радикальных реформ как чисто теоретическое упражнение с целью найти способ быстрого перехода от централизованного планирования к рыночной экономике, мы сталкиваемся с поистине критически важным вопросом, который почему-то так никто и не задал.

Это вопрос о том, какого логичного развития событий можно ожидать, если рынки, которые долгое время подвергались удушающему государственному контролю и эффективному подавлению, внезапно подверглись полному дерегулированию, да еще в условиях наличия крупных государственных активов, доступных для расхищения. Чего при этом стоит ждать от акторов: они воспользуются возможностью для создания предприятий, улучшающих управление страной и создающих добавленную ценность, либо они ударятся в беспредел и мародерство, желательно в сговоре с правительственными чиновниками? Ответ на этот вопрос зависит от наших убеждений относительно выбора между соблюдением правил и уклонением от их соблюдения.

Чтобы понять, почему этот вопрос так и не был задан, почему очевидный, казалось бы, ответ на него так и не был принят во внимание, мы должны для начала учесть всю сложность планирования и воплощения того, что в тот момент именовалось «системными изменениями». Возможно, столь многие экономисты не сумели по заслугам оценить риски, связанные с реформами, в силу того, что для экономического анализа задуманный проект был чем-то из ряда вон выходящим.

Стандартный подход неоклассической экономической теории предполагает незначительные изменения в условиях ceteris paribus и совершенной информации. Если ситуация соответствует этим предпосылкам, предсказания теории будут близки к реальности. Однако в случае России реформаторы столкнулись с крупномасштабными изменениями, происходящими одновременно во многих областях, да еще в неординарной ситуации, отмеченной всеобщей неопределенностью.

Экономисты отреагировали на эту сложную задачу согласно классическому афоризму Наполеона: «On s’engage, et puis on voit» («Сначала надо ввязаться в серьезный бой, а там уже видно будет»). В соответствии с российской традицией «максимализма», о которой мы еще поговорим подробно, реформаторы Бориса Ельцина прежде всего хотели как можно более основательно уничтожить старую систему[52]. Только после этого они собирались начать готовить почву для появления чего-то нового. Возведение сложной системы институтов, которые в совокупности составляют работающую рыночную экономику, считалось довольно простой задачей. Выполнять ее предполагалось преимущественно – если не исключительно – за счет отказа от государственного контроля и проведения повальной приватизации государственной собственности. Хотя кому-то это может показаться незаслуженным оскорблением, но сложно не вспомнить тут Ленина с его упрощенными взглядами на управление командной экономикой, которое он сравнивал с управлением почтой[53].

Шумиха, окружавшая начало «шоковой терапии», сопровождалась громкими речами о достоинствах рыночной экономики и о необходимости как можно лучше освободить рынки. Молодые реформаторы экономики из России знали, какие слова хотят услышать западная пресса, рынки, спонсоры и политики, произносили их и получали за это щедрое вознаграждение. За несколько месяцев группа ранее никому не известных молодых людей превратилась в глобальных суперзвезд зарождающегося рыночного ослепления. Одновременно со славой к ним пришло богатство и довольно спокойное отношение к проблеме нравственной угрозы[54].

Красивые слова о свободном рынке потому так успешно сформировали представления зарубежных стран о том, как Россия приспосабливается к постсоветскому существованию, что они идеально соответствовали фундаментальным убеждениям профессиональных экономистов. Учитывая все то, что было известно (или считалось известным) о страшной неэффективности централизованного экономического планирования, переход к рыночной экономике был просто обязан повысить экономические показатели страны[55].

Важным фактором, сформировавшим ментальность и ожидание того, что ведущий экономический консультант российского правительства назвал «грядущим российским бумом»[56], была вера в «экономические законы», которые, как предполагается, каким-то образом стоят выше культурных и исторических различий между странами. На причину проблематичности подобного подхода указал Йозеф ван Брабант в своей работе о политической экономии переходного периода: «В отличие от правовых принципов (с их нормативными законами) или объективных данных (как в физике), экономический закон может существовать только благодаря человеческой деятельности»[57].

Суть, как немедленно согласились бы социологи, здесь в том, что принятие экономических решений никогда нельзя рассматривать вне контекста социального окружения. В следующих главах мы еще многое скажем об этой важнейшей связи. Соглашаясь, что социальный контекст можно определять по-разному, как и понимать причины принятия тех или иных решений, мы все же должны признать, что, приступая к системным изменениям на основе шоковой терапии, экономисты слишком мало учитывали вопросы, связанные с социальным, культурным или историческим контекстом.

Боевой призыв, прекрасно отражающий отношение мейнстрима экономической науки к сложнейшему вопросу институциональных преобразований, прозвучал в октябре 1991 г. на семинаре Мирового банка в Бангкоке. В этот критический для российской политики переходный момент, спустя всего несколько недель после провала августовского путча, Лоуренс Саммерс, тогдашний главный экономист Мирового банка, произнес следующую речь: «Расскажите всему миру истину: законы экономики не отличаются от законов проектирования. Один и тот же набор законов работает везде»[58].

Не удивительно, что молодые российские реформаторы, которые теперь стали министрами, поспешили присоединиться к растиражированному средствами массовой информации общему мнению. В феврале 1992 г., например, ровно такой же взгляд на законы экономики высказал Петр Авен, на тот момент бывший российским министром внешних экономических связей: «С точки зрения экономистов, особенных стран не существует. Если экономическая теория – это наука с собственными законами, то все страны и все планы экономической стабилизации одинаковы»[59].

Когда начало становиться очевидным, что события развиваются, возможно, не совсем по плану, основной реакцией стало отрицание проблемы, а также серия защитных отговорок. Вначале в защиту проводимой политики было заявлено, что катастрофическое падение показателей ВВП объясняется статистической иллюзией, связанной с тем, что советская манера ведения отчетности отличается от рыночной. Затем последовали утверждения о том, что значительная часть продукции командной экономики имела столь малую ценность, что сниженная производительность постсоветской экономики, по сути, является улучшением. Последним аргументом стали обещания неминуемого экономического бума, который уже не за горами.

Пока все это происходило, современные российские бароны-грабители вконец распоясались, захватывая все больше государственных активов и наживая огромные частные состояния, – все это за счет российского государства и десятков миллионов простых россиян, которых на праздник мародерства не пригласили[60].

Результат может послужить яркой иллюстрацией поговорки «из огня да в полымя». Из советской реальности стагнации и медленного погружения в кризис Россия была брошена в хаотический и глубоко разрушительный «дикий» капитализм, который продлился почти десять лет и принес с собой гиперинфляцию, гипердепрессию, финансовый коллапс, обнищание населения и демографический кризис, который заставил американского демографа Николаса Эберштадта назвать Россию «больным человеком Европы». Соглашаясь, что страна долгое время находилась «во власти постоянно затягивающейся петли серьезных демографических проблем, которые можно с полным правом назвать словом “кризис”», он считал, что этот «кризис изменяет область возможностей всей страны и ее населения – непрерывно, напрямую и в худшую сторону»[61].

Основная причина столь массового заблуждения многое говорит нам о недостатках аналитических методов общественной науки, которые как раз являются основной темой этой книги. В следующих главах мы назовем причиной этого заблуждения сочетание таких факторов, как непонимание истинной природы централизованного планирования и того, чем исправная рыночная экономика отличается от своих разнообразно извращенных альтернативных двойников – от грабительского рентоориентированного капитализма и захвата государства до неприкрытой клептократии. При обсуждении обоих факторов аргументация будет основана на связи между правилами и мотивацией.

Говоря словами Авнера Грейфа, «поведенческие предписания – правила и договоры – суть не что иное, как инструкции, которыми можно пренебречь. Чтобы нормативные правила поведения имели силу, индивиды должны иметь мотивацию следовать им». Более того, мотивацию Грейф понимает очень глубоко: «Под мотивацией я имею в виду широко определяемый набор стимулов, включающий ожидания, верования и интернализированные нормы»[62].

План исследования

Вопросы, которые освещаются в следующих главах данной книги, вращаются вокруг очерченных выше тем в попытке установить, как и когда преследование законных собственных интересов способствует общему благу, а когда выходит за рамки приемлемого и деградирует до уровня чистой жадности. Используя выражение «невидимые руки» во множественном числе, мы подчеркиваем необходимость обратить внимание не только на адаптацию отдельных акторов на микроуровне, но и на роль государства в создании условий, которые могут привести к благоприятным последствиям.

Государственным органам следует заняться тем, что выше было описано как точное и аккуратное регулирование, то есть попытаться предотвратить вспышки краткосрочной жадности, не задушив при этом того легитимного риска, который необходим для долгосрочной экономической эффективности. Государству также придется, что еще более важно, позаботиться о тех макроэкономических процессах формирования общественных норм, которые приводят к интернализации частных норм на микроуровне. Только там, где один уровень перетекает в другой, мы можем ожидать развития частных норм, которые поддерживают успешную экономическую деятельность.

В попытке описать, как культура и история влияют на принятие сегодняшних решений, мы наметим схему того, как системы норм и организационных структур раз за разом воспроизводятся с течением времени, даже в случаях, когда такое воспроизведение очевидно неэффективно. Как уже говорилось, в ходе аргументации будут обсуждаться прежние теории зависимости от пути, а также теория нового институционализма вообще. В целом аргументация делится на восемь ступеней.

В первой, подготовительной главе рассматриваются вера в возможности и собственный интерес, которая составляет столь существенную часть либеральной экономической традиции. Вторая глава обеспечивает дополнительный контекст: в ней рассказывается, как общественная наука в разное время подходила к ключевой проблеме того, как институты предопределяют действия индивида. В третьей главе говорится о централизованном экономическом планировании и утверждается, что в дискуссиях об этой «альтернативной системе» слишком много внимания уделяется формальным правилам и ограничениям и слишком мало – неформальным нормам и случаям сговора. Четвертая глава отталкивается от того, что командная экономика была российским нововведением, и утверждает, что многие из ее неотъемлемых институциональных черт могли произрасти из российской традиции. В пятой главе признается, что рынки существуют везде, и предлагается придавать больше значения не формальному наличию рынков как таковых, но качеству поддерживающих их институтов. В шестой главе обсуждаются границы государственного вмешательства в экономику и подчеркивается разница между эволюционными институциональными изменениями и целенаправленным выбором институтов. Седьмая глава посвящается роли истории в общественных науках, при этом в ней утверждается, что растущий приоритет формального моделирования привел к потере перспективы, в результате чего экономистам стало легко абстрагироваться от важнейшего взаимодействия между правилами и нормами. Наконец, в восьмой главе подводится итог всей аргументации, а в девятой главе обсуждается, какие из нее можно сделать выводы.

I. Возможности и собственный интерес

тех самых пор, как Адам Смит представил миру свой бессмертный труд «Богатство народов», либеральная рыночная экономика основывается на центральной роли возможностей. Если бы только можно было дать рынкам достаточную свободу и при этом сдержать государство, все сложилось бы наилучшим образом. Предприниматели и потребители сами выискивали бы лучшие из доступных возможностей для максимизации прибыли и полезности, конкуренция помогла бы сделать так, что все ресурсы были распределены самым разумным образом, а общее благосостояние максимизировалось.

Неудивительно, что основанная на этих предпосылках экономическая теория склонна оптимистично смотреть на рыночные силы, приводимые в движение преследованием собственных интересов. Подобный оптимизм любопытным образом контрастирует с эпитетом «мрачная наука», которым одарил политическую экономию писатель викторианской эпохи Томас Карлейль[63]. Он писал под впечатлением от зловещих предсказаний  Томаса Мальтуса и Давида Рикардо о грядущем сокращении численности населения ввиду нехватки продовольствия[64]. Однако вскоре этому положению дел суждено было измениться.

Под влиянием стремительного технологического развития и неоклассической революции в экономической науке начала формироваться вера в то, что экономический рост каким-то образом может позаботиться о себе сам. Прежние «мрачные» мысли о естественной ограниченности рыночных сил забылись, а роль либерального правительства свелась к тому, чтобы не мешать рынку. На основании почти аксиоматической предпосылки о том, что экономический человек инструментально рационален, то есть ориентирован на последствия своих действий и тем самым на будущее, экономисты мейнстрима привыкли считать, что исторические и культурные особенности не принимаются и не должны приниматься в расчет.

Вас что-то смущает в этом подходе? Хотя многие представители гуманитарных наук, а также социологи и политологи ответили бы на этот вопрос утвердительно, большинство экономистов ответили бы отрицательно, и в рамках своей области они были бы правы. Мы не собираемся принимать ту или иную сторону в споре о том, какая наука главнее, и не хотим выставить современную экономическую науку в невыгодном свете. Эта наука как таковая аналитически куда глубже, чем мог бы подумать сторонний наблюдатель, прочитав несколько отрывков из учебников по экономической теории. Надо также отметить, что немало усилий было положено на то, чтобы уточнить стандартные предпосылки экономической теории мейнстрима, что постепенно делает ее все более способной анализировать проблемы объективной реальности[65].

Несмотря на это, мы продолжим считать, что ориентация современной экономической теории на инструментально рациональное дальновидное поведение содержит проблему Однако эта проблема не является проблемой противопоставления экономической теории всем остальным общественным наукам. Совсем наоборот. Мы будем рассматривать фундаментальную роль, которую играет в экономической теории понятие экономического человека, как знак или, возможно, как симптом долгосрочной тенденции к специализации, которая делает общественную науку в целом все менее чувствительной к некоторым по-настоящему крупным и актуальным проблемам.

Не вдаваясь прямо сейчас в детали, мы можем достаточно широко очертить круг этих проблем при помощи двух провокативных вопросов. Первый вопрос касается того, почему бедные страны склонны оставаться бедными, а второй – того, имеет ли история значение. Оба этих вопроса в высшей степени противоречивы: первый – потому, что заставляет нас обратить внимание на ожесточенные споры о продажности и намеренной эксплуатации бедных богатыми, а второй – просто потому, что разные научные дисциплины смотрят на него совершенно по-разному. Не последней при рассмотрении второго вопроса является проблема того, как определять историю, особенно как определять культуру. Действительно, как и с какой целью?

Прежде чем продолжить наше путешествие по вселенной общественной науки, стоит отметить, что задачей данного текста не является нахождение (или даже поиск) окончательных ответов на какие-либо из только что заданных вопросов. Это было бы чрезмерно амбициозное предприятие. Наша цель куда более скромна: наметить линии разлома между разными общественными науками и поискать формулировки вопросов, которые их объединяют, в надежде, что дальнейшие исследования помогут общественным наукам постепенно прийти к реинтеграции.

Задача настоящей главы заключается в подготовке почвы к дискуссии, которая будет представлена в следующих главах, и эта подготовка пройдет в три этапа. Первый этап задаст контекст, в котором мы обсудим появление и значение границ между разными общественными науками. Затем мы поговорим о растущем разрыве в развитии между богатыми и бедными странами, а после этого – о том, почему не все, а только некоторые бедные страны склонны оставаться бедными.

Теоретические линии разлома

Приступая к вопросу о расхождениях между разными общественными науками, можно вспомнить описанный Юном Ольстером «давний раскол» между экономической теорией и социологией. Экономисты строят свои модели, исходя из того, что экономический человек всегда будет преследовать возможности, всегда будет готов адаптироваться и будет ведом «невидимой рукой» по направлению к максимизации общественного блага. Социологи же строят свои модели человеческого поведения, исходя из понимания человека как существа, застрявшего в прошлом, как бездумной игрушки обстоятельств, чьи действия никак не связаны с возможной выгодой в будущем. Для экономистов история не имеет никакого значения. Для социологов история – это все. Могут ли и те и другие быть правыми одновременно?[66]

Безусловно, кто-то скажет, что это слишком упрощенное описание разногласий между двумя уважаемыми научными дисциплинами. На это возражение мы можем ответить, что сравниваем не дисциплины как таковые, но, скорее, стереотипы фундаментальных предпосылок относительно человеческого поведения. Поскольку можно с уверенностью предположить, что такие предпосылки имеют существенную власть над умами представителей соответствующих научных дисциплин, разумно будет предположить, что мы столкнулись здесь с весьма реальной проблемой. В той степени, в которой фундаментальные предпосылки о человеческом поведении способствуют формированию некоей системы убеждений относительно такого поведения, поиск причин и следствий будет соответствующим образом ограниченным или предубежденным.

Со стороны экономической науки можно предположить, что вера в возможности и дерегулирование породила ожидания, гласные или негласные, того, что рыночные силы самостоятельно могут решить все или почти все окружающие нас проблемы. В предисловии к своей книге, провокационно названной «The Wealth and Poverty of Nations» («Богатство и бедность народов»), Дэвид Ландес описал это мировоззрение следующим образом: «Вот как считает классический экономист: рост является естественным явлением и происходит везде, где существуют возможности и безопасность. Удалите все препятствия, и рост сам о себе позаботится»[67].

Основная причина, по которой мы решили уделить так много внимания Адаму Смиту и понятию экономического человека, заключается в том, что современная экономическая теория приобрела очень необычную роль, причем не только по отношению к гуманитарным наукам, в которых культура и история занимают уважаемое положение, но и по отношению к другим общественным наукам, которые иногда утверждают, что экономические предпосылки и модели недостаточно адекватно описывают проблемы реального мира.

Мы не хотим сказать, что все экономисты равнодушно относятся к вопросам культуры и истории или что «все остальные» без энтузиазма относятся к формальному моделированию, столь характерному для современной экономической теории. Проблема, которую мы пытаемся сформулировать, заключается в другом: несмотря на наличие областей взаимопонимания между разными подразделами общественной науки, в целом эти подразделы пошли такими разными путями, что у нас почти не осталось оснований для проведения междисциплинарных исследований.

Дуглас Норт, историк экономики, получивший Нобелевскую премию по экономике в 1993 г., высказывал беспокойство по поводу тенденции экономической науки ко все большей специализации, равно как и по поводу все более расходящихся путей разных общественных наук. Поскольку его беспокойство имеет непосредственное отношение к нашей аргументации, мы процитируем достаточно большой отрывок из Норта: «Экономическая теория – это теория выбора; очень хорошо. Но она отказывается исследовать контекст, в котором происходит выбор. Мы выбираем из альтернатив, которые сами по себе являются порождениями человеческого ума. Таким образом, основой исследований является то, как ум работает и понимает свое окружение. Но что такое это окружение? Окружение человека – это человеческое творение, состоящее из правил, норм, способов делать вещи, а также традиций, которые в совокупности определяют рамки человеческого взаимодействия. Это окружение представители общественных наук делят между разрозненными дисциплинами – экономической теорией, политологией, социологией, – но творения человеческого ума, необходимые нам для осмысления нашего окружения, не совпадают с этими искусственными категориями»[68].

Заявление Норта является не чем иным, как мощным выступлением в защиту достоинств неоинституциональной теории, одним из отцов-основателей которой является сам Норт. Однако, с нашей точки зрения, особенно важно, что эта цитата показывает, почему аналитический разрыв между экономической теорией и другими общественными науками просто необходимо принимать всерьез.

Если мы соглашаемся, что человеческое поведение действительно обусловлено «правилами, нормами, традициями и способами делать вещи», что звучит довольно правдоподобно, то мы уже отдаляемся от аккуратного экономического человека и приближаемся к тому, что Эльстер называет «джунглями» общественных норм[69]. Если в реальности мы наблюдаем результаты, не совпадающие с нашими ожиданиями, то можно ли считать, что мы вообще располагаем правильными инструментами для объяснения причин, по которым реальность расходится с теорией?

Давайте рассмотрим конкретный пример. Если тот хаос, в который погрузилась российская экономика в результате неверной политики экономической шоковой терапии, действительно можно было бы предвидеть при помощи инструментов стандартной неоклассической экономической теории, то как могло получиться, что целая толпа экономистов так долго не могла понять, что что-то в стране идет не так? В то же время если этот провал объясняется неспособностью теории предвидеть угрозу и обезвредить ее, то какие мы должны сделать из этого выводы?

Так как разные общественные науки исходят из совершенно разных предпосылок о том, что определяет реакцию индивидов на изменения в их окружении, возможно, проблема не ограничивается тем, что у нас нет достаточно точных инструментов для понимания человеческой деятельности и человеческого взаимодействия. Если наше понимание насущных проблем построено на шатком фундаменте, то и наша способность находить решения для облегчения общественных бед также вызывает сомнения. Даже беглого взгляда на окружающие нас реалии достаточно для того, чтобы подтвердить самое пессимистичное мнение по поводу роли общественной науки в решении общественных проблем.

В случае, например, когда экономист верит в силу возможностей и призывает к дерегулированию и освобождению предположительно здоровых рыночных сил, социолог может искать причины проблемы в прошлых действиях и рекомендовать более масштабные общественные или культурные изменения. Как нам определить, кто из них прав? Возможно ли, что некоторые проблемы решаются только при помощи инструментов из арсенала экономистов, а другие – только при помощи инструментов социологов или, к примеру, политологов? Если это так, то кто должен определять, к какому именно врачу обращаться за помощью?

Мы можем даже оказаться в ситуации, когда институциональные схемы, преимущественно, но не исключительно находящиеся в неформальном измерении институциональной матрицы страны, порождают проблемы, к которым мы просто не знаем, как подступиться. Эту ситуацию можно понимать по-разному, но при ближайшем рассмотрении разные точки зрения оказываются лишь разными подходами к одной и той же проблеме.

Первый подход: поиск формальных правил, позволяющих возникать деструктивному поведению (такому как поиск ренты, коррупция или неприкрытое мошенничество), или поиск отсутствующих неформальных норм, которые могли бы такое поведение блокировать. Второй подход: определение потенциально доступных мер улучшения общественной обстановки и поиск вредных формальных или неформальных институтов, которые мешают осуществлению этих мер, или же поиск недостающих полезных институтов, которые могли бы облегчить и поддержать движение в «правильном» направлении.

Мы не говорим о ситуациях, которые просто не могут измениться или быть измененными. Это было бы ненаучно. Свои аналитические усилия мы хотели бы направить на поиск ситуаций, в которых глубинные причины по-разному определяемых общественных бед были недопоняты, и в результате этого недопонимания предложенные методы улучшения ситуации оказались в лучшем случае бесполезными. В самом худшем случае, при определенных условиях даже самые благонамеренные политические вмешательства могут приводить к непредвиденным и очень нежелательным последствиям.

Попытка внедрения системных изменений в России изобилует примерами именно такого развития ситуации. Когда общественная наука столкнулась лицом к лицу с последствиями распада советского уклада, всем было очевидно, что ситуация представляет собой в некотором смысле гигантскую лабораторию. Впервые представители общественной науки могли предпринять эксперимент подобного масштаба, с участием реальных людей и реальных обществ. Этот эксперимент не вполне дотягивал до контролируемых и воспроизводимых лабораторных условий экспериментов точных наук, но был к ним близок, очень близок. Его можно было даже интерпретировать как «естественный эксперимент» истории, о котором писали Джаред Даймонд и Джеймс А. Робинсон[70].

Учитывая уникальность представившейся возможности, логично было бы подходить к поставленной задаче непредвзято, без профессиональных предубеждений и корыстных интересов. Однако экономисты разработали достойную всяческого сожаления политику «перехода», построенную на предположении, что результат беспрецедентного эксперимента по трансформации общества может быть известен заранее.

Как мы говорили, во второй главе рассказывается об эволюции общественных наук, начиная с классической политической экономии. Сейчас же мы вернемся к вере в возможности и собственный интерес, а также к вопросу о том, как эта вера ведет к повальному дерегулированию. Разумно ли предполагать, что один и тот же набор мер по либерализации экономики может оказывать одинаковое воздействие на любую страну независимо от ее исторического наследия и культурного контекста?

Лидеры и отстающие

Если бы мир действительно функционировал согласно стилизованным правилам из учебника по экономической теории, многое в нем было бы иным, в частности, мы могли бы с полным правом ожидать наступления конвергенции. Даже если вначале ситуация в каких-то странах была бы не слишком удачной, освобождение торговли могло привести к выравниванию цен на факторы производства, а возросшая мобильность как труда, так и капитала должна была способствовать улучшению аллокации факторов производства, что привело бы к сокращению разницы в экономической эффективности, богатстве и благосостоянии. Однако если мы посмотрим на то, как развиваются события в реальном мире, мы найдем очень мало свидетельств того, что такая конвергенция действительно происходит.

Глядя на опыт последних двух веков, мы видим два выдающихся паттерна, которые подтверждают наши слова. Первый паттерн – это необычайный скачок развития, по следам которого были написаны такие книги, как «The Rise of the West» («Возвышение Запада»)[71], «The Rise of the Western World» («Подъем западного мира»)[72], «The Unbound Prometheus» («Освобожденный Прометей»)[73], «How the West Grew Rich» («Как Запад стал богатым»)[74], а также «The Origins of Capitalism and the “Rise of the West”» («Происхождение капитализма и “возвышение Запада”»)[75]. Второй паттерн – это неудачные попытки менее успешных стран нагнать Запад, соревноваться с его успехом или даже имитировать этот успех. Такие неудачные попытки породили несколько пренебрежительное выражение «The West and the Rest» («Запад и все остальные»)[76].

В то время как XIX в. был временем колониализма и империализма (факторов, которые впоследствии стали считаться причиной отсталости стран третьего мира), только в XX в. пропасть между богатыми и бедными, или между Севером и Югом, разверзлась по-настоящему. По расчетам Энгаса Мэддисона, еще в 1820 г. средний уровень валового внутреннего продукта (ВВП) на душу населения в тогдашних «недоразвитых» странах составлял около половины аналогичного показателя в развитых странах. Однако к 1998 г. «пропасть в развитии» выросла ни много ни мало в 7 раз. Если сравнить Соединенные Штаты и Африку в этот период, увидим, что пропасть разрослась до достойного сожаления соотношения 20:1 и продолжала расти[77].

Как объяснить эти явления? Перед нами встают две непростые задачи. Первая, основная задача: объяснить, почему с течением времени разные страны добились таких разных экономических результатов. В своей основополагающей работе об институциональных изменениях, процитированной в предисловии, Норт подчеркивает важность именно этого вопроса: «Главная загадка человеческой истории – как объяснить широкую дивергенцию траекторий исторических изменений»[78].

Вопрос, заданный Нортом, затрагивает саму суть веры экономистов в возможности и собственные интересы: «Почему бы политическим руководителям государств со стагнирующей экономикой не заимствовать у других более успешную политику? Как объяснить глубокие различия в экономическом развитии на протяжении длительного периода времени?»[79]. Этим же вопросом задается Авнер Грейф в дискуссии о роли культурных убеждений: «Почему общества не перенимают институциональную структуру экономически успешных стран?»[80]. Действительно, почему?

Ответ Норта на заданный им вопрос вызывает большой интерес, в том числе и потому, что он недвусмысленно списывает всю вину на пробелы в развитии применяемой теории: «Сосуществование разных экономических систем и различия в их функционировании в течение долгого времени также не получили удовлетворительного объяснения со стороны экономистов, занимающихся вопросами роста, хотя они прилагают к этому огромные усилия в течение последних 40 лет. Этому есть простое объяснение: применяемой теории не под силуэта задача»[81]. Подобная формулировка может показаться чрезмерно резкой, но она подчеркивает весьма важную проблему.

Корни этого спора уходят значительно глубже банального поиска виноватых. Неспособность бедных стран догнать богатые – настоящий вызов теории мейнстрима, потому что эта неспособность идет вразрез с идеей о том, что рыночные силы выравнивают различия в экономических достижениях путем вознаграждения успеха и наказания неудачи. Как пишет Норт, развитие с течением времени должно было продемонстрировать на практике работу того механизма, согласно которому «конкуренция должна устранить более слабые институты и способствовать выживанию тех институтов, которые лучше решают человеческие проблемы»[82]. Более того, этот механизм должен был затронуть предпринимателей как в экономической, так и в политической сфере. Простая логика предполагает, что неудачные решения должны искореняться с течением времени.

Если посмотреть на ситуацию в более широком контексте, неспособность рыночных сил привести к конвергенции между разными странами также идет вразрез с глубоко укоренившейся верой в возможность «догоняющего роста». Начиная с Александра Гершенкрона среди ученых крепла вера в то, что задержка в развитии – это хорошо, что страна, которая запаздывает, получает преимущество, поскольку имеет потом возможность скопировать достижения богатых стран и при этом избежать их ошибок[83]. Если убрать все помехи и дать экономическим агентам свободно искать возможности, то пропасть в развитии должна сама собой заработать как мощный двигатель экономического роста. Поскольку ни одно из этих убеждений не удалось пока подтвердить фактами из реальной жизни, мы вправе усомниться в правдивости всей теории.

Перейдем ко второму вопросу, который еще сложнее первого. Отвлечемся от неспособности рыночных сил самостоятельно справиться с задачей и задумаемся, как так вышло, что совместный результат вначале деколонизации, затем потока помощи в развитии, а потом и глобализации оказался настолько разочаровывающим. За несколькими важными исключениями, все эти меры не оказали никакого существенного воздействия на размер пропасти в развитии.

Возвращаясь к расчетам Мэддисона, мы можем выделить несколько интересных тенденций[84]. Первая тенденция заключается в том, что период с 1950 по 1973 г. выглядит как «золотой век беспрецедентного благосостояния». Мировой уровень ВВП рос почти на 5 % в год, а мировой уровень ВВП на душу населения – почти на 3 % в год. Хотя одни регионы развивались быстрее других, везде наблюдался рост благосостояния и даже некоторая конвергенция (хотя эта конвергенция преимущественно состояла в сокращении пропасти между США и другими капиталистическими странами).

В следующие четверть века ситуация резко изменилась к худшему. Общий рост мирового уровня ВВП на душу населения снизился более чем в 2 раза, а между регионами стала нарастать дивергенция.

К плюсам можно отнести то, что несколько стран Азии (преимущественно Китай и Индия), совокупное население которых составляет половину всего населения мира, в этот период развивались даже быстрее, чем во время «золотого века». Успехи этих стран можно было бы считать мощным эмпирическим подтверждением теории «догоняющего роста».

К минусам относится появление в этот же период группы из 168 «нестабильных» стран, совокупное население которых составляет примерно треть населения мира. Эти страны, скорее, отставали, чем догоняли. С 1973 по 1998 г. в Африке подушный доход не вырос, в Восточной Европе и бывших странах СССР он упал на четверть, а в латиноамериканских и многих азиатских странах вырос лишь на малую долю по сравнению с «золотым веком». Хотя случай «стран с переходной экономикой» нужно рассматривать как особенный, и некоторые расчеты глобального коэффициента Джини для домохозяйств (коэффициент Джини измеряет, какую долю дохода получают различные доли домохозяйств) показывают, что на глобальном уровне неравенство понемногу выравнивается, судьба 168 «нестабильных» стран все же демонстрирует тенденцию, которую можно назвать, мягко выражаясь, печальной.

Из приведенных цифр нужно сделать три важных вывода. Во-первых, страны, достигшие экономического развития и стабильного снижения депривации, не принадлежали к числу тех стран, которые получили больше всего поддержки и финансовой помощи из-за рубежа. Это говорит о том, что в определенных условиях рыночные силы работают куда лучше, чем зарубежная помощь. Довольно удивительно, к примеру, что с 1961 г., когда процветающая британская колония Танганьика получила независимость, по 1998 г., когда Танзания была причислена к беднейшим странам мира, ВВП на душу населения в стране вырос с 418 до 553 международных долларов. За это время показатель ВВП на душу населения в Южной Корее вырос более чем в 10 раз – с 1124 до 12 152 международных долларов[85]. В то время как Танзания шла по пути «африканского социализма» при активной поддержке Запада, Южная Корея выбрала стратегию экономического роста на основе экспорта.

Второй вывод довольно парадоксален в том смысле, что «страны-победители», экономическое развитие которых шло в соответствии с верой во всесилие возможностей и собственного интереса, почти никогда не приводятся в подтверждение верности теории. Об их достижениях почему-то отзываются как о «чуде» – начиная немецким Wirtschaftswunder в Германии при Конраде Аденауэре и заканчивая мощным ростом «азиатских тигров». Немало споров велось о том, как объяснить эти случаи, предпринимались попытки найти эконометрические доказательства того, какие факторы роста сыграли тут наибольшую роль. Пожалуй, самым отрезвляющим было предположение Пола Кругмана, который сказал, что никакого чуда в этих странах не наблюдалось, а наблюдалось лишь большое количество усердного труда[86].

Третий – возможно, самый пессимистичный – вывод касается плачевных результатов, достигнутых «нестабильными» странами. Наперекор всеобщей вере в конвергенцию и догоняющий рост сегодня мы наблюдаем мир, четко поделенный на победителей и проигравших. Ландес в присущей ему прямолинейной манере описывает ситуацию следующим образом: «В мире есть три типа стран: страны, в которых люди тратят много денег на то, чтобы похудеть; страны, в которых люди едят, чтобы жить; страны, в которых люди не знают, как и когда они в следующий раз поедят»[87].

Посреди растущего пессимизма по поводу возможности стимулировать развитие в странах третьего мира в хаос внезапно окунулись страны второго мира. Когда Советский Союз и страны Восточной Европы, в которых господствовало централизованное планирование, погрузились в кризис, этот кризис показался многим «окном возможности» для внедрения «системных изменений». Надежды возлагались преимущественно на силы, заключенные в возможностях и собственных интересах, и высвободить эти силы должно было дерегулирование.

Хотя напрямую никто этого никогда не говорил, временами казалось, что «вашингтонский консенсус»[88] о том, как нужно проводить реформы, был основан на убеждении, что сочетание демократии, рыночной экономики и верховенства закона представляет собой некое естественное исходное положение дел в обществе. Если двигаться из этого состояния, успех будет гарантирован при условии устранения всех помех. Заявления, сопутствовавшие реформам, отчетливо отражали это убеждение. К примеру, выражалась надежда на то, что «грабительскую руку» государства можно будет одеть в «бархатную перчатку» приватизации[89].

Однако результат оказался весьма далек от ожиданий. Вместо того чтобы продемонстрировать стремительное восстановление экономики и догнать Запад, все страны с экономикой переходного типа погрузились в переходный кризис, за которым последовали общественные пертурбации, иногда весьма и весьма серьезные[90]. В случае Российской Федерации ВВП страны только к 2007 г. сумел доползти до уровня 1990 г.[91] Очевидно, что где-то была допущена ошибка, причем крупная. Вопрос в том, что же это была за ошибка.

Выступая в вашингтонском Центре имени Вудро Вильсона в июне 1997 г., глава Федеральной резервной системы Алан Гринспен вынес следующий вердикт вере в системные изменения и шоковое дерегулирование рынка: «Значительная доля того, что мы считали само собой разумеющейся частью нашей свободной рыночной системы и называли человеческой природой, оказалось вовсе не природой, а культурой»[92]. В следующих главах у нас еще появятся основания вернуться к такому пониманию «культуры».

Сейчас мы можем завершить эту тему, отметив, что реальность как в странах третьего мира, так и в «переходных» странах бывшего СССР разительно отличается от того, чего мы могли бы ожидать, исходя из веры в возможности и собственный интерес. Опять же, учитывая, сколько сил развитые страны вложили в попытки стимулировать развитие или переход к рыночной экономике советами, поддержкой и помощью, можно заключить, что результаты очень сильно отстают от того, чего мы были бы вправе ожидать, если бы мир функционировал согласно рыночным идеалам.

В качестве примера можно рассмотреть случай России. По сравнению с другими странами с переходной экономикой Россия получила непомерный объем финансовой помощи и кредитов, а также безоговорочную политическую поддержку, в рамках которой Запад закрыл глаза на целый ряд событий, заслуживавших критики[93]. К таким событиям можно отнести противоречивший Конституции разгон Верховного Совета Борисом Ельциным в октябре 1993 г., решение Ельцина начать первую войну в Чечне в декабре 1994 г., а также разнообразные уловки, которые привели к перевыборам Ельцина летом 1996 г.

Все эти события иллюстрируют, насколько непродуктивно молчать об отрицательных поступках из неоправданного страха, что критика только ухудшит ситуацию. Действительно ли было мудро обойти молчанием ельцинские методы подавления парламента, надеясь, что это вернет его на более демократический путь? Возьмем еще более очевидный пример: действительно ли было мудро молчать о политике буквально ничем не ограниченной выдачи кредитов, которой придерживался Международный валютный фонд, несмотря на то что Кремль беззастенчиво нарушал все договоренности и намеренно перенаправлял полученные кредиты на финансирование таких предприятий, как война в Чечне или кампания по переизбранию Ельцина[94]?

Отдельной формой косвенного ущерба, нанесенного политикой молчания, стало то, что кремлевским политтехнологам ничего не стоило проецировать на Запад имидж успешной страны, не имевший ничего общего с фактами жизни. Достаточно вспомнить события августа 1998 г., когда российский рубль был девальвирован и финансовые рынки страны рухнули. Огромные убытки, понесенные западными инвесторами, были, как минимум, отчасти последствием ошибок, допущенных при анализе ситуации до наступления кризиса[95].

Ответная реакция на коммерческий и политический кризис была, безусловно, до какой-то степени мотивирована тем, как демонстративно российское правительство и Центральный банк поддерживали собственных инсайдеров за счет зарубежных инвесторов. Однако нельзя исключать, что негодование Запада могло быть вызвано чувством, что кризис вообще-то был предсказуем, но очень многие ученые мужи были слишком корыстны и охочи до краткосрочной прибыли, чтобы предвидеть, что неправильное управление финансовыми рынками России чревато их полным коллапсом. В игру вновь вмешалась жадность, и результат оказался предсказуем.

Почему некоторые бедняки остаются бедными

Ставки в игре были очень и очень высокими: от бедственного положения, в котором оказалось население, до растранжиренной финансовой помощи или безнадежно утраченной репутации политиков и целых организаций. Неудивительно, что на эту тему велись ожесточенные споры с целью понять, что же пошло не так и кого можно в этом обвинить[96]. Мы обойдем стороной эти споры и попытаемся ответить на более глубинный вопрос: почему одни бедные страны успешно вырвались из нищеты и достигли стабильного роста, а другие остались безнадежно бедными?[97]

Проблема здесь в том, что объяснить, почему ситуация в стране изначально сложилась неудачно, еще не означает объяснить, почему впоследствии эта страна не смогла изменить ситуацию к лучшему Чтобы прояснить разницу, давайте немного отклонимся от темы. Примеров можно привести много, но, раз уж мы пристально рассматриваем Россию, возьмем пример из российской истории.

Дополнительной причиной этого выбора служит то, что Россию часто представляют как страну, отличающуюся от остальной Европы. Иногда Россия даже описывается как sui generis – уникальная страна, которую нельзя сравнивать с другими странами[98]. Мы не станем сейчас комментировать подобный подход (он подробно рассматривается в четвертой главе) и только отметим, что основные причины, которыми принято объяснять особенное положение России, связаны с климатом и религией.

То, что Киевская Русь, ставшая со временем Московией, а затем и Россией, приняла православие в конце X в., – факт. То, что обширная часть территории, которая со временем стала называться Россией, отмечена крайне неблагоприятным климатом, – тоже факт, как и то, что ситуация в Московии с самого начала была непростой. С учетом этих обстоятельств неудивительно, что любой стандартный текст о российской истории содержит раздел, в котором говорится о суровости природы и о принятии православия[99].

Кто-то может возразить здесь, что некоторые страны, например Греция, приняли православие и при этом не оказались на той особой траектории развития, по которой пошла Россия; кроме того, некоторые страны, например Канада, расположены в не менее неблагоприятных климатических зонах, но тоже не пошли по этой траектории.

Такие возражения можно частично отмести, указав на то, что православие и суровые природные условия были необходимыми, но недостаточными условиями для развития российской специфики. Чтобы завершить объяснение, надо добавить третий фактор – также неоспоримый факт: наличие серьезных внешних угроз безопасности страны.

Российский историк Василий Ключевский видел угрозу безопасности в кочевых племенах, обитавших вдоль восточной границы страны: «В продолжение XVI в. из года в год тысячи пограничного населения пропадали для страны, а десятки тысяч лучшего народа страны выступали на южную границу, чтобы прикрыть от плена и разорения обывателей центральных областей»[100]. Менее пылкий канадский историк Уильям Макнейл видит эту угрозу в западных странах, которым нужно было противостоять, несмотря на их военное превосходство[101].

В обоих случаях мы можем вспомнить, что писал Ландес о необходимости наличия и возможности, и безопасности. Однако ни в одном из случаев мы не можем объяснить, почему Россия оставалась «отстающей» еще долгое время после того, как добилась и мощи, и безопасности, и после того, как пожизненная государственная служба перестала быть обязательной для всех дворян.

Вывод из российского примера можно разложить на два центральных вопроса. Во-первых, если нам случается наблюдать удивительную живучесть институтов на протяжении длительного времени, то располагаем ли мы теоретическими инструментами для объяснения того, как и почему институты могут воспроизводиться? Попытки ответить на этот вопрос породили рассуждения на тему множественных и неудачных равновесий, институциональных ловушек и возможной зависимости от пути. Мы обсудим эту тему в главе VI, где утверждается, что история играет большое значение в развитии экономики.

Во-вторых, если мы рассматриваем наблюдаемую преемственность институтов как проблему (чего явно не происходит в случае успешного «возвышения Запада»), то располагаем ли мы подходящими инструментами, чтобы найти способ вырваться из плохого равновесия? Попытки рассуждений на эту тему вынужденно строятся вокруг эндогенных, а не экзогенных факторов. Кроме того, в ходе таких попыток приходится иметь дело, скорее, с неформальной, чем с формальной, стороной институциональной матрицы страны, что возвращает нас к вопросу о том, почему и каким именно образом и история имеет значение.

Суть аргументации в том, что в течение нескольких десятилетий попытки богатых промышленных стран стимулировать развитие в странах третьего мира, а затем добиться перехода к рыночной экономике в странах бывшего СССР явно основывались на неполном понимании поставленных задач. Это, в свою очередь, привело к чрезмерной концентрации внимания на исправлении формальных институтов – от веры в то, что дерегулирования достаточно для стимуляции догоняющего роста, до активной поддержки программ структурной перестройки, спонсируемых МВФ, и до траты миллиардов долларов на помощь и льготные кредиты. Как мы уже знаем из приведенных выше цифр Мэддисона, результат всех этих усилий никак нельзя назвать успешным.

С точки зрения экономиста предметом спора тут является вопрос о том, до какой степени страны могут преуспеть в реализации своего полного потенциала. Техническая сторона вопроса может быть описана при помощи понятия границы производственных возможностей, идея которого в том, что страны могут реструктурировать состав производимой продукции путем простой переаллокации ресурсов. На основании производственных функций, определяемых технологией, граница производственных возможностей показывает, от какого количества одного блага придется отказаться ради производства лишней единицы другого блага. Теория общего равновесия предполагает, что страны могут свободно выбирать, в какой точке этой границы они желают находиться, а также – это особенно важно – что именно в этой точке они находятся всегда.

Можно даже не объяснять, что подобный подход не совпадает с фактами жизни. Чтобы несколько провокационным способом объяснить, почему так происходит, мы можем обратиться к классической статье Мансура Олсона «Крупные купюры на тротуаре: почему одни страны богаты, а другие бедны»[102]. Он начинает изложение с известного анекдота о том, как профессор и аспирант идут по улице. Когда аспирант нагибается, чтобы подобрать с земли лежащую купюру в 100 долларов, профессор удерживает его, говоря, что, если бы купюра была настоящей, ее бы уже давно подобрал кто-то другой. Это смешной анекдот – во всяком случае, для экономистов, – потому что он отлично иллюстрирует веру в возможности и максимизацию по всем направлениям, которая предполагает, что перезаключение контрактов будет продолжаться, пока все сделки не окажутся заключены, а все валяющиеся стодолларовые купюры – подобраны.

Олсон задается вопросом: почему в мире так много стран, в которых все тротуары усыпаны стодолларовыми бумажками, то есть стран, которые даже не начали приближаться к своим границам производственных возможностей? Он приводит ошеломляющую примерную оценку потерянных таким образом денег: «Суммы, утраченные в результате того, что бедные страны достигают только небольшой доли своего экономического потенциала, а богатые страны достигают его не полностью, измеряются триллионами долларов»[103].

Давайте прибавим к этой чистой потере тот факт, что по-настоящему высокие темпы роста никогда не наблюдаются в уже разбогатевших странах, а наблюдаются только в избранной группе бедных стран. В таком случае настоящей задачей становится поиск факторов, определяющих, какая из бедных стран успешно вырвется из ловушки бедности и какие страны с переходной экономикой смогут успешно дойти до намеченной цели – до либеральной рыночной экономики. Если этими факторами, как считает Олсон, действительно являются строительство правильных институтов и проведение правильной политики, то весьма соблазнительно звучит мысль, что «лучшее, что общество может сделать, чтобы увеличить свое благосостояние, – это поумнеть»[104]. Впрочем, что конкретно это означает, в статье так и не объясняется.

Несколько иной подход к этой же проблеме мы находим в работе Джоэля Мокира о роли технологической креативности в экономическом прогрессе. В то время как Олсона интересуют причины, по которым страны не достигают своего полного производственного потенциала, Мокир задается вопросом о том, в каких условиях технологический прогресс может увеличить производственный потенциал страны, что экономисты понимают как отодвигание границы производственных возможностей.

В своей книге Мокир отмечает, что шансы на успех распределяются между странами крайне несправедливо: «Уровень жизни, на который может рассчитывать среднестатистический человек, родившийся, скажем, в деревне в Камеруне или в городе на Яве, совсем не похож на уровень жизни, на который может рассчитывать тот, кто родился в городе Гринвиче в штате Коннектикут или в норвежском Осло»[105].

На первый взгляд это замечание кажется тривиальным, однако в аргументации Мокира есть аспект, весьма далекий от тривиальности. Настаивая, что технологический прогресс равнозначен бесплатному обеду в том смысле, что представляет «увеличение производительности, несоизмеримое с увеличением усилий и издержек, необходимых для его достижения», он бросает вызов экономической ортодоксии: «Сейчас меня интересует вопрос не о том, почему одни люди креативнее других, а о том, почему существовали и существуют общества, в которых креативных людей больше, чем в других»[106].

Тем самым подведя итог бесконечного обсуждения проблемы, как объяснить технологическое развитие как социальный феномен, содержащийся в том, что мы можем назвать культурным аспектом институциональной матрицы общества, Мокир решительно переносит эту проблему в институциональное поле. Он также цитирует историка экономики Росса Томпсона, говоря, что «технический прогресс сродни Богу Его много обсуждают, одни ему поклоняются, другие его отвергают, но мало кто его понимает»[107].

Если мы согласимся, что объяснение должно основываться, скорее, на эндогенных, чем на экзогенных факторах, мы немного продвинемся вперед, но до ясности будет еще далеко. Как утверждает Ландес, на проблему экономической неразвитости можно смотреть с двух разных сторон, и его аргументы вызывают в памяти то подобие системы убеждений в экономической науке, о котором мы говорили выше. Ландес пишет, что есть два подхода к поиску эндогенных объяснений: «Один подход говорит, что мы так богаты, а они так бедны, потому что мы такие хорошие, а они такие плохие; то есть мы трудолюбивые, знающие, образованные, эффективные и производительные, а они – наоборот. Другой говорит, что мы так богаты, а они так бедны, потому что это мы такие плохие, а они такие хорошие; мы жадные, беспощадные, агрессивные эксплуататоры, в то время как они слабые, невинные, добродетельные и хрупкие жертвы»[108]. Основное различие между этими диаметрально противоположными подходами связано не столько с неоднозначной ролью алчности, сколько с ролью тех систем убеждений, которые ограничивают видение политиков. На одном уровне ведется поиск возможных виновников проблемы, а на втором – поиск той части институциональной матрицы, в которой может скрываться причина проблемы. Давайте начнем с первого уровня.

Если мы предполагаем, например, что глубинные причины неравномерного экономического развития нужно искать в Брюсселе, то мы ясно представляем, что требуется, чтобы найти выход из ситуации. Приняв как факт, что страны третьего мира больше выиграют от отмены протекционистской сельскохозяйственной политики в Европе, чем от получения компенсаторной денежной помощи из-за рубежа, мы можем заключить, что выход заключается в отказе от корыстных интересов и в последующих объяснениях с раздраженными французскими фермерами. Хотя на практике это решение может упереться в непреодолимые политические препятствия, из-за которых нам выгоднее продолжить выплату неразвитым странам компенсации на миллиарды евро налогоплательщиков, теоретически ситуация не представляет сложности.

Если же мы предполагаем, что корень проблемы заключается, например, в политической культуре Дар-эс-Салама, то мы упираемся в крупную теоретическую проблему. Если стабильному снижению депривации, как предполагает Лоуренс Харрисон, на самом деле мешают причины, заложенные в той части институциональной матрицы, которую можно назвать «культурой», то перед нами встает сложнейшая задача: «Если какие-то культурные ценности действительно являются фундаментальными препятствиями на пути прогресса – если они помогают объяснить неподатливость проблем бедности и несправедливости во многих странах третьего мира, – то у нас нет выбора, кроме как способствовать культурным изменениям»[109].

Это утверждение явно переносит нас на второй из двух уровней, поскольку касается того, в какой части институциональной матрицы следует искать решение стоящей перед нами проблемы, однако остается неясным, что делать дальше. Переключить внимание с формальных причин на неформальные интуитивно кажется правильным решением, но этот подход открывает перед нами ящик Пандоры, полный теоретических и методологических осложнений.

Если даже временно мы закроем глаза на все возможные возражения, связанные с тем, что у нас нет морального права призывать к культурным изменениям, все равно нам никуда не деться от того проблемного факта, что политические меры, которые необходимо принять для достижения этих изменений, весьма туманны. Харрисон не только признает, что «с культурой действительно сложно иметь дело как на политическом, так и на эмоциональном уровне». Он также отмечает, что с ней «трудно иметь дело на интеллектуальном уровне из-за проблем, связанных с определениями и количественными измерениями, а также из-за того, что причинно-следственные связи между культурой и прочими переменными, такими как политика, институты и экономическое развитие, действуют в обе стороны»[110].

Возвращаясь к случаю России, давайте вспомним уверения Гринспена, что переход России к рыночной экономике провалился из-за отсутствия в стране рыночной культуры и инфраструктуры. Вот как он продолжил свою мысль: «Та капиталистическая культура и инфраструктура, которая поддерживает рыночную экономику в капиталистических странах, создавалась на протяжении многих поколений: законы, традиции, нормы поведения, а также разнообразные предпринимательские профессии и методы работы, которые в экономике централизованного планирования не играют заметной роли»[111].

С такой постановкой вопроса легко согласиться, однако Гринспен ставит перед нами ту же проблему, что и политологи, которые утверждают, что страны с высоким уровнем доверия или с большим социальным капиталом экономически оказываются успешнее стран, где эти показатели ниже[112]. Возможно, эти наблюдения и верны, но не ясно, что тут причина, а что следствие, кроме того, остается тайной, какие практические выводы можно сделать из них. В следующих главах у нас будет повод вернуться к этим вопросам.

Теперь, чтобы завершить первую часть дискуссии о возможностях и собственном интересе, вспомним период краха советской системы и подчеркнем ту роль, которую сыграла общественная наука в концептуализации предстоявших России задач. Поскольку стратегия преследования (часто хищнического) краткосрочных собственных интересов со временем вылилась в нечто совершенно отличное от того, чего ожидали многие наблюдатели, остается только заключить, что общественная наука совершила существенные промахи при анализе ситуации.

В следующих главах мы попытаемся продемонстрировать, что экономическая теория мейнстрима не смогла понять самой сути командной экономики, и она буквально отказалась учитывать всю тяжесть исторического наследия России. Кроме того, она воспитала в экономистах идеализированное понимание того, на что способны освобожденные рынки. Последовавшее за этим глубокое разочарование так было описано Гринспеном, который лучше многих других олицетворяет истинный дух рыночной экономики: «Немногие экономисты задумывались об институциональных основах свободного рынка до того, как рухнула стена и стало очевидным, что нужно развивать рыночную экономику в странах Восточной Европы, где раньше царствовало централизованное планирование. Сами того не желая, люди из стран бывшего СССР стали участниками нашего эксперимента. Некоторые из полученных уроков были просто поразительными. Крах централизованного планирования не привел к автоматическому становлению капитализма, несмотря на радужные предсказания многих консервативно настроенных политиков»[113].

Если мы добавим, что разочарование ожидало не только «консервативно настроенных политиков», но и многочисленных сторонников теории мейнстрима, участвовавших в формировании переходной политики, останется только сделать вывод, что мы должны пересмотреть свое понимание мотивов преследования собственных интересов – от убеждений и ожиданий до глубоко укоренившихся общественных норм.

Давайте посмотрим на причины, в силу которых общественная наука вообще и экономика в частности оказались совершенно не готовы справиться с задачами, которые открылись им вместе с дверью в великую «лабораторию реформ».

II. Предмет и традиция общественной науки

С незапамятных времен исследование и совершение открытий составляют неотъемлемую часть человеческого существования. Люди издавна стремились улучшить свой удел, придумывая все новые способы обеспечить свою жизнь и выискивая для этого места получше, что выражалось в постоянном потоке низкотехнологичных инноваций, а также в постепенной колонизации новых земель. На более зрелищном уровне эти попытки ассоциируются у нас с великими именами, с путешественниками и изобретателями, о свершениях которых рассказывается в книгах по истории.

История научных и географических открытий завораживает, прежде всего как захватывающий рассказ. Невозможно не увлечься приключениями великих путешественников, которые отправлялись в путь в поисках Индии и Китая, погружались в самое сердце Африки и состязались в том, кто первым достигнет Северного и Южного полюсов. Также невозможно не увлечься историями о жизни и работе великих ученых, совершивших прорывы в математике, астрономии, физике, медицине и т. д. И те и другие подтверждают, что независимо от культурной принадлежности люди всегда были одержимы стремлением к открытиям и усовершенствованиям.

На более глубоком уровне рассмотрения, однако, становится очевидно, что захватывающий рассказ полон осложнений и важных вопросов, ответы на которые до сих пор не получены. Почему, например, технический прогресс так неравномерно затронул разные культуры? Почему китайцы и арабы, когда-то настолько опережавшие европейцев, «внезапно» сошли с дистанции? Существуют ли особенности, которые делают одни культуры более благоприятными для совершения научных и географических открытий, чем другие? Правильно ли Джоэль Мокир спрашивает: «Какие социальные условия делают индивидов новаторами, какие стимулы, мотивы и институты ведут к созданию экономики, поощряющей творческий подход к технологиям?»[114].

В то же время уверены ли мы, что знаем всю правду о том, как невероятный скачок технологической креативности внезапно перенес несколько европейских стран на траекторию развития, которая впоследствии стала известна как «восхождение Запада»?[115] Правы ли Дуглас Норт и Роберт Томас, когда тесно связывают этот процесс с рынками и правами собственности?[116] Можем ли мы на самом деле объяснить, почему паровому двигателю пришлось дожидаться Джеймса Уатта, хотя необходимая для его создания технология была известна еще в Древнем Египте?[117] И согласны ли мы, что 1750 г. правильно определен как начало того подъема, который привел к появлению «Запада»?[118]

В данной главе мы не пытаемся найти ответы на все эти вопросы. У нас более узкая цель: обсудить появление и эволюцию организованного знания, а также постепенный рост того, что со временем, в начале XIX в., стало называться «общественной наукой»[119]. Однако пока будем следовать своему плану, нам может оказаться полезным не забывать обо всех этих вопросах.

На протяжении большей части истории человечества прослеживается четкая связь между наукой и географическими открытиями, с одной стороны, и улучшением условий человеческой жизни – с другой. Конечно, приходится признать, что изобретательность человека имеет и обратную сторону, поскольку позволяет ему постоянно совершенствовать способы нанесения вреда себе подобным. Однако нельзя не изумляться тому, как эта изобретательность со временем все сильнее улучшает качество жизни человечества. Как минимум, это верно в отношении точных наук.

Однако, как только мы обратим внимание на вопросы, которые непосредственно относятся к данному тексту, – вопросы усовершенствования общественного порядка, увидим совершенно другую историю. В этой области, как указывает Альберт Хиршман, попытки усовершенствований начали предприниматься не так давно: «Когда-то, хотя не так уж и давно, социальный, политический и экономический порядок, при котором жили мужчины и женщины, воспринимался как нечто само собой разумеющееся»[120]. Причиной несчастий и несправедливости долго считалось нечто неизменное, например, человеческая природа или Божья воля. Только в XVIII в. мыслители начали предполагать, что человеческое счастье можно организовывать, меняя общественный порядок. Эту задачу сформулировал в своем знаменитом высказывании Сен-Жюст: «Счастье – это новая идея для Европы»[121]. То было время Просвещения и первых шагов к созданию общественной науки.

Основной вопрос, который мы будем задавать далее: до какой степени современная общественная наука действительно соответствует идеалам улучшения жизни человека? Не вышло ли так, что в последние несколько десятилетий основные тенденции в общественных науках вели нас в неверном направлении – в сторону ars gratia artis (искусства для искусства), а не в сторону наращивания общественно полезных знаний? Этот вопрос намеренно сформулирован провокационно, и ответы на него, возможно, окажутся не полностью удовлетворительными. Однако он помогает нам сфокусировать внимание.

Давайте начнем с краткого взгляда на европейское Просвещение. Будучи, пожалуй, самым глубоким из всех тех интеллектуальных преобразований, которые сформировали западную цивилизацию, оно задаст подходящий контекст нашей дискуссии о системных различиях. Просвещение по сей день остается предметом активных споров, потому что идея «усовершенствуемого общественного порядка» появилась тогда же, когда люди начали осознавать непреднамеренные последствия человеческих действий и решений. Первая идея была продуктом французского Просвещения, а вторая – вкладом шотландских философов-моралистов[122]. Трения между этими двумя подходами оказали сильнейшее влияние на то, как более поздние мыслители стали воспринимать капитализм и рыночную экономику: как нечто, способствующее хорошим манерам и морали, либо как нечто, разрушающее их.

В этом-то контексте мы и займемся кратким изложением того, как исследование человека и общества, когда-то единое, превратилось в многочисленные и узкоспециализированные научные дисциплины, которые продолжают все больше отдаляться друг от друга. В заключение мы также кратко обсудим, как постоянные попытки общественных наук подражать точным наукам стали «зависимыми от пути», и почему этот процесс может оказаться сложно повернуть вспять.

Европейское просвещение

Явление, получившее название «Просвещение», было результатом усилий довольно небольшой группы людей, действовавших на протяжении довольно недолгого времени. Большинство выдающихся работ, обыкновенно ассоциирующихся с этой важной фазой культурной истории Европы, было опубликовано на протяжении нескольких лет – с 1748 по 1751 г.[123] Перед тем как более подробно обсудим эти труды, отметим, что европейское Просвещение возникло во времена весьма и весьма бедственные.

Предшествовавшие Просвещению этапы Реформации и Контрреформации привели не только к установлению турбулентных взаимоотношений между церковью и государством (при этом многие сильные мира сего колебались в своих симпатиях), но и к Тридцатилетней войне, которая полностью истощила значительную часть сегодняшней восточной Германии. Даже после того, как в 1648 г. война завершилась Вестфальским миром, отношения между монархами и их подданными оставались конфликтными. В Англии эти конфликты привели к Славной революции 1688–1689 гг. Во Франции они привели к консолидации абсолютной монархии. Зарождающемуся классу «просвещенных» европейских интеллектуалов было над чем подумать.

Каркас движения Просвещения составляла группа французских, английских и шотландских мыслителей, которые в случае французов стали называться philosophes (философами). Их открыто объявленной целью было улучшение условий человеческого существования, и они предлагали различные способы достижения этой цели. Хотя некоторые из этих мыслителей были склонны оглядываться на более счастливое прошлое (в частности, Руссо, но также и Адам Фергюсон), большинство из них твердо верили в прогресс и в необходимость толерантности по отношению к людям разных вер[124]. Можно сказать, что это было время, когда наука стала по-настоящему «общественной» в том смысле, что сконцентрировалась на вопросах, имевших практическую важность для человеческого существования.

Хотя главными звездами Просвещения были французы (такие мыслители, как Вольтер, Руссо, Монтескье и Дидро), для глубинного его понимания нам необходимо также учесть несколько течений мысли, зародившихся в Англии и Шотландии и оказавших на Просвещение существенное влияние. Мы можем насчитать четыре таких течения, при этом три из них стали влиятельными также во Франции.

Первое течение стало следствием «научной революции»[125], и мы можем связать его с именем Исаака Ньютона. В своем знаменитом труде «Математические начала натуральной философии» (часто его называют просто «Начала»), опубликованном в 1687 г., Ньютон изложил теорию всемирного тяготения и законов движения, которая стала основой классической механики. Популярная метафора, связанная с именем Ньютона, сравнивает Вселенную с огромными часами, в механизме которых каждое движение можно понять при помощи разума, а значит, предсказать. Подобный подход не надо путать с атеизмом. Ньютон был религиозным человеком, более того, он предупреждал, что не следует понимать Вселенную просто как механизм, сходный с громадными часами: «Тяготение объясняет движение планет, но не может объяснить, кто запустил их движение. Бог управляет всем и знает все, что делается или может быть сделано»[126]. Хотя Ньютон таким образом подчеркивал, что это Бог создал часы и завел их механизм, вывода это не меняло: мир можно понять при помощи одного лишь разума, не обращаясь к религии или мистицизму.

Эта идея оказала сильнейшее влияние на мыслителей Просвещения. В общих чертах она зародила в них веру в то, что использование Ньютоном натурфилософии для упорядочения Вселенной можно воспроизвести в области политической философии, то есть что рациональное мышление способно создавать порядок и в вопросах политики и экономики. На более практическом уровне эта вера была сформулирована в одном из самых важных принципов Просвещения – деизме, который бросал вызов церкви, ставя разум выше религии[127].

Вторым течением, оказавшим влияние на мыслителей Просвещения, был британский эмпиризм[128], одним из представителей которого был сам Ньютон. Эмпиризм вел свое начало от философии Аристотеля и был заново введен в европейскую культуру Джоном Локком. В своем «Опыте о человеческом разумении», изданном в 1690 г., Локк предположил, что человеческий разум – это чистая доска. Говоря словами Локка, разум – это «белая бумага», на которой с течением жизни запечатлевается опыт человека[129]. Философский вывод из этой идеи заключается в том, что чистого разума не существует, и знание можно получить только путем индукции, основанной на опыте.

В то время как на родине у Локка появилось множество верных последователей, включая таких корифеев, как Джордж Беркли в XVII в., Давид Юм в XVIII в. и Джон Стюарт Милль в XIX в., в континентальной интеллектуальной традиции продолжал доминировать рационализм, то есть вера в то, что знание можно получить только путем дедукции из известных истин. Традиция рационализма, корни которой лежат в трудах Платона, связана с такими великими именами, как Декарт, Лейбниц и Спиноза. Среди французских philosophes один только Вольтер пытался отстаивать эмпиризм, и это был неравный бой. Французская эмпирическая наука в долгу перед этим человеком и его усилиями.

Третье из четырех английских течений, оказавших влияние на Просвещение, связано с природой отношений между государством и его обитателями; оно ведет начало от трудов Томаса Гоббса. За точку отсчета Гоббс принял то, что в отсутствие общества люди жили бы в воображаемом «естественном состоянии», в котором у всех были бы одинаковые естественные права, в том числе право причинять вред другим ради собственной выгоды. При таких условиях неизбежным результатом станет «война всех против всех» (bellum omnium contra omnes), в которой «жизнь человека одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна»[130]. Именно чтобы предотвратить этот ужасный результат, люди когда-то давно сформулировали «общественный договор», согласно которому граждане добровольно отказывались от прав и свобод в пользу абсолютной власти, Левиафана, способного сохранять порядок.

«Общественный договор», предложенный Гоббсом, воспринимался как основополагающая истина, не подлежащая пересмотру. Локк же решил пойти по пути разработки более «договорной» в подлинном смысле слова системы. Основным различием между их подходами стало понимание «естественного состояния», центрального для всех теорий «общественного договора». Гоббс находил это состояние совершенно ужасным, так что любая форма абсолютной власти, не важно, насколько деспотичной, была для него предпочтительнее. Локк, напротив, считал естественное состояние мирным и гармоничным. Поскольку этому состоянию могла угрожать война, возможно, затяжная, имело смысл назначить верховного правителя[131]. Критически важно для Локка было то, что этот правитель сохранял власть только тогда, когда защищал и поддерживал права своих подданных. Если же их права нарушались, договор считался расторгнутым, и подданные были вправе восстать[132]. В противовес Гоббсу Локк, таким образом, признавал, что некоторые формы тирании могут оказаться хуже естественного состояния.

Во Франции с понятием «общественного договора» прежде всего связано имя Жан-Жака Руссо. Для Руссо естественное состояние было состоянием безоблачного существования, которое постепенно разрушалось модернизацией; хотя сам он никогда не использовал термин «благородный дикарь», именно ему приписывается авторство этого понятия. Взгляды Руссо на развращающее воздействие цивилизации были изложены в двух работах. В трактате «Рассуждение о науках и искусствах», опубликованном в 1750 г., Руссо утверждает, что искусствами и науками движет гордость и тщеславие, и рост знаний проложил путь государству, которое уничтожило личную свободу и творчество. В трактате «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми», вышедшем в 1754 г., Руссо более подробно изложил, каким образом появление частной собственности и разделения труда, столь основополагающих для Адама Смита, привело к деформированию «общественного договора», благоприятствующего богатым и власть имущим[133].

В качестве реакции именно на это положение дел Руссо опубликовал свой самый знаменитый труд – трактат «Об общественном договоре, или Принципы политического права», в котором утверждал, что «общественный договор» необходимо пересмотреть. Как и Локк, Руссо считал, что обязательства правительства и граждан должны быть взаимными. Любое правительство, писал он, которое не выполнило своих обязательств по защите и поддержке прав и свобод граждан, должно считаться нарушителем договора, составляющего основу его политической власти. Руссо также подчеркивал, что договор должен основываться на правах и свободах всех граждан, а не только богатых и власть имущих[134].

Четвертым – и последним – фактором влияния со стороны Англии была собственно Славная революция[135]. В результате того конфликта, который привел к свержению короля Якова II и возведению на трон Вильгельма Оранского, парламент успешно заставил нового монарха принять набор правил, превративший Англию в конституционную монархию, которая со временем стала парламентской демократией. Документом, излагающим этот набор правил, был «Билль о правах», возможно, самый важный документ в политической истории Англии со времен Великой хартии вольностей[136]. В Билле оговаривалось некоторое количество позитивных прав граждан, а также приводился список ограничений, налагаемых на власть монарха. Этот документ можно рассматривать как первую – неявную – договоренность о делении власти на три ветви: исполнительную, законодательную и судебную.

Для французского барона де ла Бред де Монтескье, по совпадению рожденного в 1689 г., пример этой «революции» в государственном устройстве стал источником вдохновения. В своей знаменитой работе «О духе законов», опубликованной в 1748 г., он заложил основание всех последующих теорий о разделении ветвей власти. Поскольку краеугольным камнем мышления Монтескье было понятие политической свободы, его крайне заботило введение того, что в будущем стало известно под названием «система сдержек и противовесов». Вдохновленный рассуждениями Локка, сформулированными во втором из двух его трактатов о правлении, Монтескье утверждал, что исполнительная, законодательная и судебная функции правления должны выполняться разными органами, чтобы любые попытки одной ветви власти нарушить политическую свободу граждан ограничивались другими ветвями[137].

Усилия французских philosophes напрямую повлияли на два великих эксперимента по построению государства, которые последовали всего через три десятилетия после публикации их шедевров. Ярче всего это влияние проявилось в случае Французской революции 1789 г.; несмотря на все ее кровавые бесчинства, революция все же ввела в обиход каталог прав, перечисленных в «Декларации прав человека и гражданина». Подобное отношение к philosophes представляло разительный контраст с тем, как к ним относились при монархии. Критика церкви и непоколебимая преданность philosophes гражданским свободам привели их к очень натянутым отношениям с королевской властью. Монтескье был вынужден опубликовать «О духе законов» анонимно. Вольтер значительную часть жизни провел в ссылке, а Руссо после публикации «Общественного договора» был вынужден бежать, чтобы не быть арестованным[138].

При этом не подлежит сомнению, что лучшим историческим примером воплощения теорий Просвещения в реальные политические действия была не Франция, а Америка с ее Американской революцией. При составлении «Декларации независимости» в 1776 г. Томас Джефферсон явно черпал вдохновение в трудах Руссо, например, во вступительных словах «Общественного договора»: «Человек рождается свободным, но повсюду он в оковах»[139]. Американская Конституция, принятая в 1787 г., во многом опиралась на введенные Монтескье понятия разделения властей и системы сдержек и противовесов. Джеймс Мэдисон, формулируя в 1789 г. 10 поправок к Конституции, черпал вдохновение в трудах Вольтера. Не будет преувеличением сказать, что отцы-основатели американской республики воплотили на практике то, что philosophes всего лишь описали в своих работах. Занимательно также, что еще один француз – Алексис де Токвиль – стал автором одной из самых важных книг о достижениях американцев.

Мы можем завершить эту тему, проведя параллель между Токвилем и другим знаменитым французским путешественником – маркизом де Кюстином. Прочитав в книге Токвиля «Демократия в Америке» знаменитое предсказание о том, что будущее принадлежит Америке и России[140], Кюстин решил стать, как выражались некоторые, «Токвилем России». Однако результаты трудов этих двух авторов оказались разительно непохожими. Токвиль отправился в Америку, чтобы изучать демократию, и вернулся вдохновленный увиденным. Когда в 1839 г. Кюстин отправился изучать Россию, он надеялся обнаружить там лучшую альтернативу французскому режиму, однако вернулся из своей поездки глубоко разочарованным человеком. Его книга «Россия в 1839 году» остается классической работой о самодержавии в России в XIX в.[141]

Контраст между книгами Токвиля и Кюстина важен для нашей дискуссии преимущественно потому, что подтверждает, насколько важны для строительства либеральной демократии и рыночной экономики, основанной на системе правил, те проблемы, которые воплощает понятие «общественного договора». Этот контраст также указывает на основополагающую причину, по которой российское развитие пошло по столь радикально иной траектории. В последующих главах мы еще много скажем на эту тему. Сейчас же обратим внимание на развитие более узкой экономической науки, которое со временем привело к появлению современного экономического мышления и экономической теории.

Неоклассическая революция

В то время как труды французских philosophes преимущественно касались вопросов государственного устройства и обеспечения гражданских прав и свобод, наиболее важный вклад англичан и шотландцев касался проблемы экономического либерализма. Как мы уже отмечали, основной идеей Адама Смита, воспринятой обществом, была идея laissez-faire – политика развития рынков при минимальном вмешательстве со стороны государства. К этому можем добавить влияние ньютонианской механики. Как мы тоже уже отмечали, именно она убедила многих мыслителей периода Просвещения, что политические и экономические системы можно понять примерно так же, как тяготение и законы движения, то есть как некоторую человеческую версию планетарной системы, ньютоновского «часового механизма».

Это была взрывная смесь, последствия которой оказались весьма далеко идущими. Прежде чем перейти к рассказу о том, как наследие Смита трансформировалось в узкоспециализированную дисциплину «экономической науки», давайте ознакомимся с общим контекстом, в котором писали свои работы Смит и остальные экономисты классики.

В то время как Смита принято считать основателем школы классической экономической теории[142], начиная с XVII в. в ходу было понятие «политическая экономия»[143]. Это название указывало на то, что объектом исследования экономистов были не изолированные рынки, но, скорее, более емкое понятие государственной, политической экономии. Другими известными представителями этой традиции были Давид Рикардо[144], в котором интерес к экономике пробудило «Богатство народов» Смита, и Томас Мальтус, в 1805 г. назначенный профессором первой в Англии кафедры политической экономии[145]. В 1821 г. Джеймс Милль, отец Джона Стюарта Милля, даже основал Клуб политической экономии, члены которого встречались, чтобы читать газеты и обмениваться мыслями.

То значение, которое политическая экономия придавала роли государства, а значит, и политики, в создании общих правил игры, предполагало невозможность провести четкую границу между теми разделами общественной науки, которые мы знаем сегодня под названиями «экономическая теория» и «политология». Неоклассическая революция повлекла за собой полный разрыв с этой традицией. Под влиянием Смитовой политики laissez-faire, предполагающей невмешательство государства в работу рынков, родилась параллельная школа мысли. Эта школа придерживалась мнения, что разделение политики и экономии должно найти отражение и в научном мире, чтобы экономисты могли более профессионально заняться изучением, как работают рынки.

Далее мы увидим, как традиция классической экономической мысли и политической экономии превратилась в неоклассическую экономическую теорию, которая со временем стала все сильнее опираться на математическое моделирование, и как эта перемена курса породила возражения с самых разных сторон. В заключение главы мы скажем несколько слов о состоянии межплеменной войны, в которое вступили представители разных развивающихся подразделов общественной науки.

От Смита к Маршаллу

Адам Смит по сей день остается неким идолом экономической традиции, и на то есть существенные причины. Его вера в преимущества, которые несут с собой специализация и разделение труда, по-прежнему составляет не только основу экономической теории вообще, но и основу более ориентированных на экономическую политику доводов в пользу свободной торговли. Его знаменитый рассказ о работе булавочной фабрики, который занимает большую часть первой главы «Богатства народов», также не теряет своей популярности. Если 10 специализированных рабочих производят 48 000 булавок в день, производительность одного рабочего составляет 4800 булавок в день. Если бы каждый рабочий занимался производственным процессом от начала до конца, он бы не произвел и 20 булавок в день, а может быть, и вовсе ни одной[146].

Нетрудно понять, почему Смит был так очарован этим примером, почему булавочная фабрика до сих привычно поминается в учебниках по экономической теории. Доводы Смита как таковые сильны и логичны. Проблему представляет не вера в потенциальную выгоду, которую несут специализация и разделение труда, но, скорее, связанная с ними вера в мистические силы не менее знаменитой «невидимой руки». До какой степени мы можем полагаться на инструментальную рациональность экономических акторов, то есть на то, что они станут исследовать все существующие возможности для получения выгоды в будущем? Можем ли быть уверены, что они будут стремиться к краткосрочной прибыли и максимизации полезности, соблюдая то, что мы называем «золотым правилом», то есть не стремясь к личной выгоде за счет других?

В то время как большинство современных экономистов согласятся, что на эти вопросы можно дать ответ в лучшем случае условно положительный, они также скажут, что это не особенно важно. Достаточно того, что большинство акторов чаще будут действовать правильным образом. Возможные проблемы будут всего лишь отклонением от нормы, и с ними можно справиться в рамках стандартной парадигмы. Модели, конечно, не могут быть полной (и при этом полезной) картиной реальности. Мы еще обсудим это в главе VII.

Однако, с точки зрения социологов, как современных, так и классических, именно такого типа вопросы предположительно иллюстрируют, почему современная экономическая наука почти полностью утратила актуальность для реальной жизни. Экономических акторов нельзя рассматривать или моделировать в изоляции. Тот выбор, который делает homo sociologicus, осуществляется не на основе клинически чистого расчета относительных издержек и выгод. Скорее, можно сказать, что он вырастает из шумного, тесного мира социальных отношений, где есть нормы, традиции, привычки, обиды, обязательства и просто иррациональное поведение. Как мы вскоре увидим, экономисты отмахнулись от таких возражений.

Отправной точкой «маржиналистской революции» была предпосылка о том, что все экономические акторы максимизируют полезность всюду, где могут. Говоря более конкретно, это означает, что потребители будут расширять потребление, пока (убывающая) полезность, получаемая от, например, последней чашки кофе, не сравняется с выплачиваемой ценой, а производители будут расширять производство, пока (возрастающие) издержки производства последней единицы товара не будут полностью покрываться получаемой ценой. Вследствие этого центральными понятиями новой теории стали термины «предельная полезность» и «предельные издержки». В более обобщенном виде эту революцию в экономическом мышлении можно рассматривать как первый шаг в сторону теории общего равновесия, которая долго составляла суть современной экономической науки[147].

Одним из выдающихся отцов-основателей этого нового начинания был французский экономист Леон Вальрас. Его имя прежде всего ассоциируется с понятием tatonnement и с воображаемым аукционистом, который выкрикивает меняющиеся цены, пока рынки повсеместно не придут в состояние, когда спрос равен предложению[148]. Вальрас, впрочем, был не единственным отцом «маржиналистской революции». Совершенно независимо от него и друг от друга эту же теорию развивали Стенли Джевонс в Англии и Карл Менгер в Австрии[149].

Хотя эти ранние авторы сыграли в развитии науки важную роль, именно английский экономист Альфред Маршалл вписал свое имя в историю экономической мысли как человек, который превратил политическую экономию в экономическую теорию. Его книга «Принципы экономической науки» не только ввела в обиход само понятие «экономическая наука». Она также может рассматриваться как истинная отправная точка развития неоклассической традиции, которая в последние десятилетия царит в экономической науке безраздельно[150].

Именно тогда экономисты-теоретики начали закладывать основание современной экономической теории с ее мощным акцентом на общую теорию и на формализованное математическое моделирование. Большинство современных экономистов, если не все, сказали бы, что это был процесс здоровый и полезный, однако он также сигнализировал о возникновении сложных отношений между экономической наукой и более престижными точными науками, а именно физикой и математикой.

Эти отношения надо рассматривать в контексте научной революции, о которой мы уже говорили. В Древнем мире не делалось различий между точными науками, такими как математика, и науками, изучающими политику и экономику или даже поэзию. Аристотель мог применить к любой из них одну и ту же философскую методологию. Даже во времена Томаса Гоббса еще существовала вера в единство описательной науки, что позволило ему утверждать, что Левиафан представляет собой научное описание политического сообщества[151].

Ньютонианская механика изменила это положение дел. За возрастанием веры в то, что законы движения могут адекватно объяснить Вселенную, последовал, как мы уже отмечали, рост веры в то, что аналогичным образом можно объяснить и явления экономико-политической сферы. А поскольку природную сферу можно было объяснить законами, выраженными в математической форме, гуманитарные науки ощутили необходимость разработать собственные законы. Так началась долгая и до сих пор с неясным исходом битва общественных наук за право мутировать из гуманитарных наук в точные.

В качестве примера связанных с этим проблем можно отметить, что подход многих экономистов к внедрению «системных изменений» в экономику стран бывшего СССР был в большой степени обусловлен существованием четко очерченного набора универсально применимых «экономических законов». Результат, как мы помним, оказался отнюдь не триумфальным. В ходе последовавших за этим провалом дебатов, нередко весьма язвительных, некоторые авторы назвали причиной неудачи извращенную веру в то, что экономическая теория – точная наука, которую можно рассматривать и применять в изоляции от общественно-культурной реальности.

Мы не станем возвращаться к этим дебатам, но сопоставим веру в экономические законы, так прочно укоренившуюся в начале посткоммунистических 1990-х годов, с той атмосферой сомнений и разочарования, которая распространялась среди экономистов в начале XX в. Эту атмосферу так описывал Генри Мур в 1914 г.: «В последнюю четверть прошлого века экономисты питали большие надежды относительно способности экономической теории стать “точной наукой”. Передовые теоретики считали, что развитие доктрин полезности и ценности заложило базу экономической науки, основанной на точных понятиях, и на этой основе вскоре можно будет построить крепкую структуру из взаимосвязанных частей, которая своей определенностью и неопровержимостью напоминала бы строгую красоту физико-математических дисциплин. Но эти надежды не сбылись»[152]. Утверждая, что «где-то должна была быть серьезная ошибка», Мур предполагает, что «объяснение можно найти в предубежденной точке зрения, согласно которой экономисты рассматривали возможности науки, а также в радикально неверных методах, которыми они пользовались». Предубеждение и ошибочный метод заключались в необоснованной вере в то, что экономическую теорию можно развивать так же, как математические науки: «Экономическая теория должна была стать “исчислением удовольствий и страданий”, “механикой полезности”, “общественной механикой”, “physique sociale”»[153]. Для неоклассической экономической теории и ее приверженцев это был нелегкий период.

Возражения против неоклассической теории

Возражения в адрес неоклассической революции звучали с разных сторон, но самым язвительным ее критиком была зарождающаяся американская институциональная школа. Неприкрытая враждебность, которую Торстейн Веблен питал к неоклассической экономике, отражена в его сокрушительном обличении понятия экономического человека, написанном в 1898 г.: «Гедонистическая концепция уподобляет человека быстродействующей машине для исчисления ощущений наслаждения и страдания, которая вибрирует как некая однородная глобула стремления к счастью и приходит в движение под воздействием стимулов, оставаясь при этом неизменной. У него нет ни прошлого, ни будущего. Он представлен изолированным субъектом, находящимся в устойчивом равновесии, которое нарушается лишь под ударами внешних сил, перемещающих его то в одном, то в другом направлении»[154].

В то время как Веблен просто отверг неоклассическую теорию без лишних дискуссий, другие ученые подошли к ее опровержению более серьезно. Методологически значимые возражения против «маржиналистской революции» были выдвинуты немецкими экономистами – представителями исторической школы. Под влиянием Вильгельма Рошера они разработали подход, отрицавший формирование общих теоретических систем[155]. Утверждая, что экономические «законы» нельзя рассматривать вне контекста, представители исторической школы призывали к подробным эмпирическим исследованиям, целью которых было найти законы исторического развития[156]. Только основываясь на этом знании, считали они, можно будет сформулировать более узкие «экономические» теории.

Такой индуктивный подход означал не только отказ от узкой специализации экономической науки и призывы к междисциплинарной деятельности, которая охватывала бы и историю, и социологию. Сторонники историзма также отрицали методологический индивидуализм, составлявший ядро «маржиналистской революции», поддерживая вместо него методологический холизм или коллективизм. В основе этого спора лежит сомнение в природе знания, о чем мы упоминали выше.

В своей работе 1890 г. о предмете и методе политической экономии Джон Невилл Кейнс (отец куда более известного экономиста Джона Мейнарда Кейнса) сравнивает «две уважаемые школы, одна из которых описывает политическую экономию как позитивную, абстрактную и дедуктивную науку, а вторая – как этическую, реалистичную и индуктивную»[157]. Он также отмечает, что, хотя обе эти школы ссылаются на авторитет Адама Смита, чтобы подкрепить свои аргументы, непредвзятое прочтение показывает, что Смит пользовался и дедуктивным, и индуктивным методами, то есть вначале создавал теорию, а затем в силу возможностей проверял ее на прочность. Более специализированный дедуктивный метод в политической экономии был разработан Рикардо и особенно Джоном Стюартом Миллем[158].

Настаивая на индуктивном подходе, историческая школа порвала с английской традицией и пошла по собственному пути развития. На этом пути она столкнулась с непреодолимыми проблемами. Поскольку повторное наблюдение в общественной науке невозможно, Рошер предложил холистический подход, который создавал бы знание путем выявления и сравнения путей экономического развития всех стран. Здесь не место вдаваться в философские проблемы знания и метода, возникающие при данном подходе[159]. Однако мы можем отметить масштабность целей, которые историческая школа ставила перед собой. «Поскольку во всех странах были свои обычаи, привычки и традиции, создававшие их уникальную историю и определявшие современный общественный строй, Рошер считал, что задача экономической науки заключается отнюдь не в объяснении закономерностей, которые можно выделить из рационального поведения индивидов. Ее первичной задачей он считал анализ исторического развития таких “целых”, как страны, экономические системы и классы, а также определение исторических законов их развития. Общественные науки, считал он, это теория истории»[160]. Основным следствием последнего заявления было проведение четкой разделительной линии на академическом песке: «Главным утверждением исторической школы является то, что общественные науки – это науки исторические, и они совершенно не похожи на естественные науки»[161]. В еще более провокационной манере историческая школа заявляла, что «общественные науки – это не науки sui generis, но теория истории, поэтому они являются частью исторической науки. Позитивные науки делятся только на науку и историю»[162]. Учитывая этот настрой, не приходится удивляться ни тому, что влияние немецкой исторической школы на развитие экономической теории оказалось ничтожно малым, ни тому, что усилия ее членов привлекали пристальное внимание как историков, так и представителей других общественных наук. Однако у себя на родине историческая школа оказала колоссальное влияние на несколько поколений немецких экономистов[163].

В 1880-е годы историческая школа имела такую безраздельную власть над научным сообществом Германии, что любая форма влияния на немецких экономистов со стороны как классической, так и неоклассической теории была исключена. Однако начиная с 1883 г. сторонники историзма вступили в ожесточенную дискуссию по поводу методологии, в знаменитый Methodenstreit, в котором за явным преимуществом победили их оппоненты Карл Менгер и австрийская экономическая школа[164]. Несмотря на поражение в этом споре, историческая школа не только успешно сохранила свое положение в Германии, но и сумела расширить сферу влияния на Америку Когда американский экономист Ричард Т. Эли, учившийся в Гейдельберге, объединился с Джоном Р. Коммонсом и Уэсли К. Митчеллом, чтобы основать американскую институциональную школу, вдохновение они черпали преимущественно из наследия немецкой исторической школы, пару десятилетий в начале XX в. они имели большой успех[165].

Вернемся немного назад – в конец XIX в. Пока немецкие экономисты вели бои по поводу методологии, в Европе возникла еще одна группа критиков неоклассической революции; их доводы по сей день продолжают сеять раздор среди представителей общественных наук. На сцене появилась экономическая социология, созданная одновременно независимо друг от друга Максом Вебером в Германии и Эмилем Дюркгеймом во Франции[166].

Как и Эли, Вебер учился в Гейдельберге, где, само собой, ему преподавалось учение немецкой исторической школы. Когда в 1895 г. его назначили на кафедру политической экономии во Фрайбургском университете, он назвал себя одним из младших представителей этой школы, а в следующем году вернулся в Гейдельберг, где стал профессором политической экономии[167]. Самой знаменитой и самой раскритикованной работой Вебера стала упоминавшаяся выше «Протестантская этика и дух капитализма», вышедшая в 1904–1905 гг. и определенно отражавшая тот факт, что сам Вебер был воспитан матерью-кальвинисткой[168].

Однако для нашей темы куда важнее то, что в 1908 г. Вебер был назначен редактором монументального справочника по экономической теории: двенадцатитомного «Grundriss der Sozialoekonomik» («Очерк социальной экономии»). Замысел Вебера был определенно междисциплинарным. В учебник вошли статьи из области экономической теории, экономической истории и экономической социологии; более того, обе стороны все еще пылавшего Methodenstreit были приглашены принять участие в проекте. Собственный вклад редактора в эту работу – книга «Хозяйство и общество» – содержит то, что Нил Смелсер и Ричард Сведберг назвали «неким основополагающим документом экономической социологии»[169]. В этой книге Вебер последовательно подчеркивает ту роль, которую играют общественные отношения в формировании рыночных взаимодействий. Название работы, «Хозяйство и общество» также указывает на то, что неоклассическая революция еще не успела полностью отделить рынок от его социального контекста.

Эмиль Дюркгейм кажется полной противоположностью Веберу, возможно, потому, что он никогда не учился политической экономии или экономической науке и не преподавал ни то ни другое. Все, что он знал, он впитал самостоятельно, и сомнительно, что он многое знал о происходящей «маржиналистской революции». Возможно, это обусловило его общее довольно негативное отношение к экономической теории: «Дюркгейму не нравилось многое из того, что он читал по экономической теории, – очевидно, из-за его антипатии к утилитаризму, индивидуализму и спекулятивным рассуждениям»[170].

В своей знаменитой лекции о «социологии и общественных науках», опубликованной в 1909 г.[171], Дюркгейм отдает дань уважения Огюсту Конту – человеку, который, как считается, ввел понятие социологии как науки об обществе. У Дюркгейма были все причины быть очарованным этим ученым-позитивистом. Опережая программу формализации, которую со временем разработали неоклассические экономисты, Конт считал, что социология должна стать «социальной физикой» (physique sociale). Вторя убежденности Конта в том, что социология рано или поздно займет место на самой вершине иерархии наук, Дюркгейм ничего, кроме презрения, не питал к роли и положению экономической теории: «Став ветвью социологии, экономическая наука будет естественным образом вырвана из своей изоляции и одновременно более глубоко пропитана идеей научного детерминизма»[172].

Возможно, самое критическое расхождение между Дюркгеймом и неоклассическими экономистами касалось его отказа принять их акцент на роли индивида, воплощенный в понятии homo economicus. Для Дюркгейма введение этого понятия было равноценно созданию несуществующего мира, причем с серьезными последствиями для науки политической экономии: «Она оставалась абстрактной, дедуктивной наукой, занятой не наблюдениями за реальностью, а созданием более или менее желательного идеала. Ибо этот абстрактный человек, этот систематический эгоист, ею описанный, является лишь порождением разума. Настоящий человек – человек, которого мы все знаем, которым каждый из нас является – сложен в другом смысле: он принадлежит времени, стране; у него есть семья, город, родина, религиозная и политическая вера; и все эти и многие другие факторы смешиваются и соединяются друг с другом тысячей разных способов»[173].

Среди всех возражений в адрес неоклассической революции в экономической науке, прозвучавших в последние десятилетия XIX в., тезисы, выдвинутые Контом и Дюркгеймом, стоят особняком. Не ограничиваясь возражениями по поводу методологии, они шли на прямой конфликт, на то, чтобы раз и навсегда решить, какая из двух наук стоит выше другой. Сложившуюся в результате этого конфликта обстановку можно описать как «война племен»; в этом состоянии войны разделы общественной науки находятся уже несколько десятилетий, и конца ему пока не видно.

«Война племен»

Прежде чем мы углубимся в рассказ о происхождении и последствиях этого злосчастного конфликта, давайте очень коротко обсудим общий контекст его развития, начиная с экономистов-классиков. Хотя Адам Смит по праву славится как отец экономической науки, его подход, как мы уже отмечали, включал куда больше, чем просто рассмотрение рынков. Смита отличало умение сочетать экономическую теорию с глубоким пониманием общественных отношений и институтов[174]. Поскольку он писал еще до того, как экономическая теория и социология перестали быть одной наукой, для него было естественно занять такую широкую позицию. По мнению Джона Стюарта Милля, разумный человек не стал бы отрицать, что «маловероятно, что человек будет хорошим экономистом, если он ничем другим, кроме экономики, не занимается. Поскольку социальные явления воздействуют и реагируют друг на друга, они не могут быть правильно поняты в отдельности»[175].

Экономика и общество?

Немецкие ученые еще долго пытались объединить интерес к экономике с пониманием ее общественного и исторического контекста, даже тогда, когда неоклассическая революция сфокусировала все внимание экономической науки на рынках и экономическом человеке. Хотя Карл Маркс разработал собственное понятие экономической теории, он без проблем сочетал его с социологией. Вебер, как мы уже отмечали, подчеркивал значение и экономики, и общества и приложил все силы, чтобы «Очерк социальной экономии» стал междисциплинарной энциклопедией. Еще более показательно, возможно, то, что знаменитый австрийский экономист Йозеф Шумпетер не отказывался читать лекции по социологии[176]. В своей посмертно изданной работе «История экономического анализа» он разделил экономическую науку на четыре области: экономическая история, статистика, теория и экономическая социология[177].

Настоящий вызов этой традиции бросил Огюст Конт за несколько десятков лет до того, как Альфред Маршалл ввел в обиход термин «economics». Главной целью Конта было продвижение философии позитивизма; преследуя эту цель, он написал свой энциклопедический труд «Cours de philosophie positive» («Курс позитивной философии»), разные тома которого были изданы в период с 1830 по 1842 г.[178] В четвертом томе «Курса», вышедшем в 1839 г., Конт ввел понятие «социологии» вместо прежнего термина «социальная физика»[179], и в нем же провел свою знаменитую атаку на «мнимую науку» политической экономии. Те, кого он называл «нашими экономистами», предположительно (и ошибочно) считались выходцами из рядов юристов и писателей. Они были чужды самой идее научного наблюдения, а их тщеславные и детские заявления были лишь стерильными формами метафизики, не имевшими никакой научной ценности[180].

Несмотря на все свои фактические и аналитические недостатки, критика Конта не лишена была логики. Суть философии, изложенной в «Cours de philosophie positive», заключалась в том, что накопление знаний – эволюционный процесс, протекающий в три стадии. Начинаясь с теологической стадии, он переходит к стадии метафизической, а затем достигает завершенности на научной, или позитивной, стадии, которая характеризуется полным пониманием. Эта схема относится ко всем разнообразным ветвям науки. Согласно «энциклопедическому закону» Конта, наука развивается так, что каждый последующий шаг опирается на предыдущий. Порядок шагов такой: математика, за ней астрономия, физика, химия и биология, а затем кульминация – общественная наука. Поскольку общественная наука должна послужить интеграции всех научных открытий, сделанных до нее, physique sociale, которую Конт переименовал в sociologie, будет кульминацией всех знаний. Она будет «королевой всех наук». О политической же экономии можно просто забыть.

Нечего и говорить, что те, в чей адрес была обращена эта язвительная нападка, не остались к ней равнодушными. Выдающиеся экономисты, такие как Джон Стюарт Милль, Джон Кэрнс и Альфред Маршалл, резко отреагировали на нее, осуждая Конта за его поверхностную и необоснованную критику[181]. В своей уже упоминавшейся книге о предмете и методе политической экономии Джон Невилл Кейнс суммировал те чувства, которые питали ведущие британские экономисты по отношению к социологии на рубеже веков: «Конт обвинил политическую экономию в том, что она радикально стерильна в плане результатов. Но какие результаты продемонстрирует нам социология, задуманная как наука всех наук, изучающая общественную жизнь человека в целом?»[182]. Общее заключение по поводу нападок Конта на политическую экономию гласило, что социология в научном смысле бесполезна и ничего не может предложить экономической науке.

На американской стороне Атлантического океана реакция на предположительное посягательство социологов на чужую территорию также была враждебной. Примерно так же, как Дюркгейму было нелегко внедрить социологию во Франции[183], ранним американским социологам очень сложно было убедить университеты признать социологию отдельной научной областью. Дополнительным препятствием было отсутствие единого мнения на тему того, что, собственно, представляет собой социология. На заседании Американской экономической ассоциации в Нью-Йорке в 1894 г. дело дошло до открытого конфликта, в ходе которого присутствовавшим социологам было объявлено, что у них «нет права отгораживать себе часть общественной науки без согласия экономистов»[184].

Осознав, что единственный шанс завоевать признание для социологии как полноправной науки – это заручиться поддержкой со стороны экономистов, социологи решили немного сдать позиции и отказаться от изучения экономической и политической сферы. Этим решением, по сути, они согласились заниматься «такими невостребованными темами, как семья, отклонение от нормы, преступления и городская патология»[185]. В более поздней переписке чикагский социолог Албион Смолл назвал социологию «удобным ярлыком для всех тех остатков человеческих знаний, которые нельзя было отнести к другим наукам»[186].

Со временем у социологов появились собственные кафедры в университетах, а в 1905 г. они основали Американское социологическое общество. Однако отказ социологии от экономических исследований имел кое-какие печальные последствия. Он не только подготовил почву для длительной вражды, которая сильно затруднила все дальнейшие попытки междисциплинарных исследований. Он также обеспечил экономистам де-факто монополию на изучение рынка, что положило конец веберианской традиции изучения экономики и общества[187].

К концу 1940-х годов ситуация дошла до того, как выразился Сведберг, что «экономисты и социологи мало знали о трудах друг друга и часто относились друг к другу враждебно»[188]. В своей уже упоминавшейся «Истории экономического анализа» Шумпетер дал еще более четкую формулировку этого процесса: «Начиная с XVIII в. экономическая наука и социология расходились все дальше друг от друга, так что в наше время средний экономист и средний социолог совершенно безразличны друг к другу и предпочитают пользоваться соответственно примитивной социологией и примитивной экономической наукой собственного производства, вместо того чтобы применить научные результаты, полученные соседом, причем ситуация усугубляется взаимной перебранкой»[189]. Однако дело было не только в борьбе за территорию. В глубине конфликта, задавшего экономической теории и социологии разные траектории развития, лежали серьезные расхождения в вопросах методологии. Как ясно дал понять опыт Methodenstreit, эти вопросы могут затронуть саму основу, raison detre, научной дисциплины. У Шумпетера мы находим предупреждение никогда не забывать, что подлинные научные школы – это явления социологической реальности, сходные с живыми организмами: «Они имеют свою структуру (отношения между лидерами и последователями), свои флаги, свои боевые кличи, свой дух, свои человеческие интересы. Их антагонизмы описываются общей социологией групповых антагонизмов и борьбы партий. Победа и захват, поражение и потеря территории сами по себе являются ценностями для подобных школ и важным аспектом их истинного существования»[190]. В то время как среди экономистов укоренилось мнение о социологии как о псевдонауке, социологи досадовали на «экономический империализм». Один из подходов к глубинной причине методологических различий, вызывающих столько разногласий, был предложен итальянским экономистом Вильфредо Парето в «Трактате общей социологии»[191]. Как пишет Сведберг, «он исходил из предпосылки о том, что экономическая теория изучает рациональные действия, а социология – нерациональные, или, говоря терминами Парето, “логические” и “нелогические” действия»[192]. Интересно, что эта точка зрения приводится и в классической работе Пола Самуэльсона «Основания экономического анализа», где говорится, что «многие экономисты академического круга разграничили бы экономическую теорию и социологию, сказав, что они изучают соответственно рациональное или иррациональное поведение, причем термины эти определяются в нечетком контексте теории полезности»[193].

Некоторые, как Шумпетер, пытались сохранить какие-то каналы для связи открытыми, но их усилия были тщетными. Прекрасным примером служит Толкотт Парсонс, учившийся на экономиста, но переметнувшийся на другую сторону и ставший одним из виднейших американских социологов. Задавшись целью продолжить Веберово учение об экономике и обществе[194], он посвятил значительную часть своей работы изучению отношений между двумя науками. В его книге «The Structure of Social Action» («Структура социального действия»), вышедшей в 1937 г., центральной была тема разделения труда. Экономическая теория, считал Парсонс, должна сконцентрироваться на цепочке целей и средств, с которой связана рациональная адаптация редких средств для достижения альтернативных целей. Роль же социологии, писал он, заключается в изучении той части цепочки, которая связана с безусловными ценностями[195].

Как отмечает Марк Грановеттер, подход Парсонса был непродуктивен по двум причинам. Раскритиковав экономистов-институционалистов, он помог сжечь потенциальные мосты между экономической теорией и социологией, а предложив формальное разделение труда между этими двумя науками, он помог закрепить их размежевание. «Если экономическая теория была полностью адекватна в рамках своей области, отдельной от области социологии, которая должна была заниматься системами ценностей и институциональными предпосылками экономической деятельности, то у экономистов почти не было мотивации обращать внимание на социологию, если только их не интересовали эти темы, которые в тот период мало кого интересовали»[196].

В качестве примера растущей враждебности между экономической теорией и социологией[197] можно вспомнить Карла Поланьи, прославившегося изобретением понятия «укорененность» (embeddedness)[198]. Продолжая добрую традицию, начатую Дюркгеймом, Поланьи писал свои труды с нескрываемой антипатией по отношению к экономической теории. Он был убежден, что распространение того, что он называл «рыночным менталитетом», приведет к уничтожению общества: «Для Поланьи сама идея совершенно не регулируемого рынка труда была отталкивающей, и он считал рыночную идеологию британских экономистов некоей недоброй утопией»[199].

Если отвлечься от того, что Шумпетер называл «взаимной перебранкой», мы увидим, что попытка создать экономическую социологию как некое совместное предприятие между экономической теорией и социологией была весьма трудной задачей. Вспомним, что Юн Эльстер называет «давним расколом» между общественными науками. В основе давнего противостояния между homo economicus и homo sociologicus лежат диаметрально противоположные взгляды на целый ряд проблем, среди которых центральное место занимает методологический индивидуализм (эта тема была также ключевой в ходе Methodenstreit, разделившего индуктивный и дедуктивный подходы к получению знаний).

Хотя подход как таковой был изначально сформулирован Карлом Менгером в ходе полемики с немецкой исторической школой, именно Шумпетер ввел в обиход сам термин «методологический индивидуализм» и объяснил, что он означает. В своей работе 1908 г. «Сущность и основное содержание теоретической национальной экономии» он посвятил целую главу проведению границы между политическим и методологическим индивидуализмом, утверждая, что последний означал лишь, что «описывая определенные экономические процессы, мы должны исходить из действий индивидов»[200]. Такое определение идет вразрез с точкой зрения социологов, поскольку в социологии индивиды не могут быть отделены от своего социального контекста.

С течением времени, по мере того как неоклассическая традиция завоевывала все больше сторонников среди экономистов, методологический индивидуализм получил почти аксиоматический статус. В 1994 г. Кеннет Эрроу писал: «Краеугольным камнем принятой экономической теории считается то, что все объяснения должны даваться в терминах действий и реакций индивидов»[201]. В своей лаконичной и глубокой книге «Nuts and Bolts for the Social Sciences» («Из чего сделаны общественные науки») Эльстер отмечал, что взгляд на индивидуальную человеческую деятельность как на «элементарную единицу общественной жизни» – то есть методологический индивидуализм – «банально соответствует истине»[202].

Однако по другую сторону баррикад царили совершенно иные взгляды. В своем монументальном труде «Foundations of Social Theory» («Основания социальной теории»), вышедшем в 1990 г., Джеймс Коулмен не соглашается с тем, что он называет «вымыслом» в экономической теории. Он выносит следующий вердикт поведению экономического человека как предмету анализа: «Этот вымысел гласит, что общество состоит из ряда независимых индивидов, каждый из которых действует, чтобы достичь независимых целей, и что функционирование социальной системы состоит из комбинации таких независимых индивидов. Этот вымысел выражается в экономической теории совершенной рыночной конкуренции, которая наиболее ярко отразилась в предложенном Адамом Смитом образе “невидимой руки”»[203].

Порядок клевания

Возможно, самая заметная и достойная сожаления особенность фрагментации общественной науки, начавшейся в конце XIX в., это появление строгой неофициальной иерархии – порядка клевания. На первый взгляд эту иерархию можно принять за продукт утверждения Конта о том, что социология – наука всех наук. При ближайшем рассмотрении, однако, мы обнаружим, что корни ее уходят в ньютонианскую механику и связанную с ней веру в то, что общественные науки могут и должны развиваться так же строго, как и естественные науки.

Глубоко показательно то, что различие между точными и гуманитарными науками также рассматривается как различие между «настоящей» и всеми прочими науками, а также то, что науки, попавшие во вторую категорию, всеми силами стремятся из нее вырваться. В результате этого сформировался неофициальный порядок клевания, при котором статус науки зависит от ее теоретической и методологической утонченности. На практике он породил веру в то, что «настоящая» наука должна быть непременно завернута в упаковку сложной математики: чем сложнее формулы, тем выше степень теоретической изысканности (тот факт, что профессиональные математики не в восторге от попыток представителей общественных наук подражать их профессии, обычно остается без внимания).

Поскольку экономическая теория лучше остальных наук поддавалась такой формализации, неудивительно, что коллеги из других областей с удовольствием обвинили экономистов в использовании предположительно нереалистичных предпосылок, от которых напрямую зависит успех их моделей. Однако нам куда больше говорит тот факт, что некоторые из старейшин экономической теории тоже нашли повод возразить против тенденции ко все более формалистической специализации.

Описывая непростые отношения между экономической теорией и экономической историей, нобелевский лауреат Роберт Солоу, один из отцов теории экономического роста, строго предупреждает: «Подозреваю, что попытка строить экономическую теорию как точную науку, основанную на аксиомах, обречена на провал». Затем он вспоминает о вере Конта в physique sociale, однако не без иронии: «У меня сложилось впечатление, что лучшие, самые острые умы нашей науки ведут себя так, как будто экономическая теория – это физика общества. Существует всего одна универсально верная модель мира. Ее всего лишь нужно применить»[204].

Нобелевский лауреат Рональд Коуз выражается не менее резко, говоря о все большей концентрации внимания на технической стороне определения цен и связанном с ней невнимании ко всем остальным аспектам экономической системы: «Иногда действительно кажется, что экономисты считают, что их наука занимается только системой ценообразования, а все за пределами этой системы к ним не имеет отношения»[205].

В более общих выражениях Эльстер отмечает, что «общественным наукам понадобится множество световых лет, чтобы сформулировать общие законоподобные закономерности человеческого поведения». Он предлагает представителям общественных наук, вместо того чтобы разрабатывать многосложную высокую теорию, сконцентрироваться на «определении малых и средних механизмов человеческой деятельности и взаимодействия – на достоверных, часто наблюдаемых способах их осуществления»[206]. Это предупреждение исходит из уст ведущего специалиста в области теории рационального выбора, так что им не стоит пренебрегать[207].

Мы обсуждаем здесь «войну племен» по той причине, что порядок клевания выстроился не только среди общественных наук, но и непосредственно внутри самой экономической теории, причем даже в большей степени. Застолбив за собой то место науки наук, которое Конт когда-то пытался отвести социологии, экономисты организовали внутри своего сообщества специфическую культуру междоусобного соперничества, согласно которой мерой статуса и престижа является математическая сложность. Эту ситуацию идеально иллюстрирует классическое антропологическое эссе «Life among the Econ» («Жизнь среди эконов») Акселя Лейонхуфвуда[208].

Это юмористическое эссе описывает маленькое, но стойкое племя – эконов, члены которого делятся на касты, известные как области, у каждой из них имеются собственные тотемы, известные как модли. Эконы проживают в деревнях, известных как «ф-теты», а правят ими старейшины, которые позволяют молодежи переходить в статус взрослых только после того, как те создадут достаточно качественный модль. Управление племенем осуществляется в ходе традиционных племенных советов, проходящих в середине зимы[209]. Соперничество среди членов племени находит отражение в строгой иерархии. Хотя относительный статус микров и макров не определен, все эконы склоняются перед величием мат-эконов, создающих самые изысканные модли, и все пренебрежительно смотрят на низшую касту регионтов, презираемых за связи с чужими племенами, такими как политоги и социолы, а также за то, что ставят под угрозу моральные устои племени, недостаточно уважая строительство модлей.

Пока разные разделы общественной науки продолжают концентрироваться каждый на своем круге узко очерченных проблем, поддающихся анализу при помощи соответствующих наборов инструментов, можно говорить, что все в порядке. Однако когда мы сталкиваемся с устойчивой неспособностью стран вырваться из тисков бедности либо с великими экспериментами в области прикладной социологии, такими как попытка внедрить системные изменения в странах бывшего СССР, нам приходится задуматься о последствиях все большего отдаления сегодняшней общественной науки от любознательности Смита и классических экономистов, не говоря уже о philosophes вообще.

В то время как процесс углубления специализации и совершенствования методологии дал общественным наукам видимость того, что они все больше нагоняют точные науки, он также привел к появлению того, что можно назвать огромной дырой в середине. При ближайшем рассмотрении оказывается, что ответы на многие важные вопросы, которые стоят перед нами сегодня, следует искать в тех пустотах, которые оказались не покрыты, к примеру, экономической теорией, социологией и политологией. Перспектива того, что эти пустоты заполнятся серьезными междисциплинарными исследованиями, к сожалению, весьма ничтожна.

Точно как в эссе Лейонхуфвуда об экономической теории, каждая из общественных наук разработала собственный внутренний порядок клевания, в рамках которого строятся – и разрушаются – карьеры. Попытка имитировать точные науки, известная как «зависть к физике», привела к чрезмерной и очевидно зависимой от пути концентрации внимания на формализации и математической строгости. Похоже, что этому процессу будет весьма сложно дать обратный ход, даже если попытки это сделать и будут предприняты, на что сегодня нет никаких намеков. Более того, мы еще даже близко не начали обсуждать всю мудрость решения исключить из анализа историю и культуру (к этой теме мы вернемся в главе VII).

Эту главу мы начали с обсуждения удивительного стремления человека исследовать и открывать новое, постоянно искать способы улучшения человеческого существования. Мы видели, сколько интеллектуальных сил потребовалось на поддержку этой цели в области как точных, так и гуманитарных наук. Мы вынуждены завершить главу на менее оптимистичной ноте и вновь спросить: не чрезмерно ли общественная наука сфокусировалась на ars gratia artis, на разработке моделей и подходов, которые никогда могут не понадобиться никому за пределами узкого круга единомышленников и коллег?

Уже в 1973 г., когда математическая сложность только начинала входить в моду среди представителей общественных наук, Лейонхуфвуд посчитал нужным закончить свое юмористическое эссе об эконах на довольно мрачной ноте: «Действительно, почти все эконографы соглашаются, что современное искусство создания модлей достигло беспрецедентных эстетических высот. Но это сомнительный повод для оптимизма»[210].

Давайте теперь посмотрим на роль рынков в условиях режима централизованного экономического планирования. Эта тема имеет огромное значение для дальнейшей дискуссии о попытках внедрения системных изменений и о фундаментальной необходимости различать (экзогенный) институциональный выбор и (эндогенные) институциональные изменения.

III. Рынки условиях централизованного планирования

В период «холодной войны» на изучение экономических систем сильно повлияло разделение Европы и структуры глобальной безопасности в целом на два враждебных друг к другу блока, или на две разные сферы интересов. В то время как «свободный мир» ассоциировался с либеральной рыночной экономикой, коммунистический блок считался сторонником централизованного экономического планирования. Вследствие этого страны третьего мира были поделены на страны, силой принужденные принять систему советского типа, и страны, считавшиеся просто неразвитой версией западных стран.

Хотя время от времени предпринимались спорадические попытки привнести в эту схему нюансы – например, представить Японию как отдельную «модель», – в экономической мысли в целом план и рынок продолжали считаться признаками двух взаимоисключающих экономических систем[211]. Вследствие этого традиция экономической компаративистики, зародившаяся в дискуссиях о рыночном социализме в 1930-е годы, подразумевала сравнение механизмов аллокации ресурсов, связанных с социализмом (централизованным планированием) и капитализмом (рынком). Основной целью сравнительной теории было исследование обстоятельств, при которых одна из этих систем могла бы считаться более эффективной[212].

Внезапный крах советского экономического планирования положил конец подобным дискуссиям. Он оказал большое влияние на научный мир и сопровождался общим ликованием по поводу победы демократии и либеральной рыночной экономики, в некоторых случаях даже гипотезами о конце истории. Вот весьма показательный вердикт: «Социализм порождал нищету и неэффективность, не говоря уже о массовых убийствах, осуществленных несколькими коммунистическими диктаторами, практиковавшими его. Капитализм, напротив, обычно порождал развитие и богатство»[213]. Вследствие этого «новая экономическая компаративистика» сконцентрировалась на «вариациях капитализма», о чем мы еще поговорим в следующих главах.

Здесь же мы продолжим тему наследия централизованного планирования, которое сыграло такую значительную роль в посткоммунистической попытке перейти к рыночной экономике. В мире, где рыночная экономика оказалась единственной выжившей экономической системой, было достаточно просто допустить две необоснованные предпосылки: во-первых, что все страны с централизованным планированием теперь с удовольствием перейдут к чисто рыночной экономике, а во-вторых, что этот переход можно осуществить простым уничтожением регулирующих органов старой системы.

Основная цель настоящей главы – оспорить эти предпосылки. Исследуя роль той рыночной активности, которая происходила и до сих пор происходит в условиях самого жесткого централизованного экономического планирования, мы подготовим почву для дискуссии о той дальновидной инструментальной рациональности, которую принято связывать с нормально функционирующей рыночной экономикой, и о роли укорененных норм и верований, которые должны подкреплять системы формальных правил и изменить которые оказалось сложнее, чем формальные правила.

Перед тем как перейти к рассмотрению этих задач, нам придется сделать краткое отступление и обсудить терминологическую путаницу, окружающую политическую и научную коммуникацию в постсоветском мире, которая мешает пониманию действительно важных факторов успешных институциональных изменений.

Терминологическая путаница

Во-первых, отметим, что триумф рыночной экономики остается неполным. Пять коммунистических стран упорно продолжают придерживаться системы советского типа в разных вариациях. Помимо выдающегося случая Китая, у нас есть пример Вьетнама, Лаоса, Кубы и Северной Кореи. Возникает занимательный вопрос: до какой степени эти бастионы можно рассматривать как показательные для экономической системы, которая продолжает фундаментально отличаться от рыночной экономики?

С тех самых пор, как в 1978 г. Дэн Сяопин начал проводить осторожные реформы, в Китае наблюдается стабильно растущая зависимость от элементов рыночной экономики. Вдохновленные экономическим успехом Китая, Вьетнам и Лаос также начали двигаться в этом направлении. В противоположность им Куба и особенно Северная Корея сохраняют режимы, упорно не желающие платить политическую цену за потенциальные экономические улучшения. Дополнительно усложняет картину возрожденная тоталитарная Венесуэла, которая, скорее, удаляется от рыночной экономики, чем приближается к ней.

Новизна всей ситуации отражается в недавно появившейся и даже забавной игре по придумыванию ярлыков, в ходе которой ученые мужи и правительства предлагают свои наборы замысловатых необходимых признаков как демократии, так и рыночной экономики. Список этих признаков длинен и всем хорошо знаком, так что здесь воспроизводить его нет нужды. Важно, однако, то, что мотивация подобной изобретательности бывает двух типов, и эти типы отражают разницу между институциональным выбором и институциональными изменениями.

Мотивация первого типа характерна для правительств тех стран, где коммунистический строй сохранился по сей день или существовал в прошлом. Эти правительства пытаются оправдать нежелание выпустить из рук бразды правления государством, называя свои системы «суверенная демократия», «авторитарная рыночная экономика» или даже «рыночная экономика по-китайски». Мотивация второго типа характерна для знатоков, которые придумывают собственные ярлыки для описания наблюдаемых особенностей политических и экономических систем тех стран, которые, как считается, находятся в переходном состоянии на пути к демократии и рыночной экономике. Первый тип мотивации отражает стремление предотвратить полный переход, а второй – провал попытки достичь этого перехода.

Проблема ярлыков заключается в том, что они, скорее, усиливают беспорядок, чем устраняют его. Стремительный рост количества ярлыков-определений отражает фундаментальную концептуальную путаницу, проистекающую от отсутствия консенсуса о том, что находится или должно находиться в центре нашего внимания. До определенной степени можно проследить, как корни этой путаницы уходят в стародавнюю ассоциацию между экономическими системами и идеологией, в противостояние между сверхдержавами. Эта ассоциация была неудачной в том смысле, что обсуждение преимуществ и недостатков рыночной и планируемой экономики, как правило, переходило в дебаты, часто враждебные, о недостатках и достоинствах капитализма и социализма вообще[214].

Одним из первых негативных последствий подобных дебатов стало то, что ключевые системные характеристики – такие как свободные рынки и права собственности – стали идеологической лакмусовой бумажкой для определения того, кто поддерживает какую сторону конфликта. Когда заявить о своей лояльности стало важнее, чем попытаться найти понимание, оказалось, что проблем не избежать. К примеру, то, что частная собственность сама по себе стала считаться первоочередной задачей, проявилось в пренебрежении тем, как и когда можно проводить приватизацию, чтобы избежать большого сопутствующего ущерба. Можно даже не упоминать, что противостояние между приверженцами рыночной и плановой экономики весьма затруднило беспристрастный поиск истинных различий между этими двумя системами.

Еще более неудачным оказался итог самопровозглашенного идеологического триумфа Запада. Оптимистичные призывы к стремительной либерализации и приватизации, звучавшие перед применением к России шоковой терапии, обнажили всеобщее нежелание осмысливать истинный масштаб предстоявших изменений. Зачарованные перспективой крупных инвестиций и возможностей для бизнеса, ученые и наблюдатели уверовали, что крах коммунизма каким-то образом автоматически приведет к успешному переходу от плановой экономики к рыночной. Последствия, которые вытекали отсюда для разработки маркетизационных реформ, оказались глубоко негативными.

Основная проблема такого подхода была связана с полным пренебрежением критической ролью тех повсеместных – хотя и коррумпированных – рынков, которые существовали при системе централизованного планирования и в отсутствие которых система, безусловно, не смогла бы продержаться так долго. Когда СССР внезапно и окончательно развалился, и Россия, как и ее новорожденные соседи, заявила о готовности поскорее перейти к либеральной рыночной экономике, экономисты оказались особенно плохо подготовлены к этой ситуации.

Возвращаясь к игре в навешивание ярлыков, скажем, что важно провести разделительную линию между учеными с нормативными установками, которые пытаются отстоять идею большего или меньшего государственного вмешательства в рынок, и учеными с позитивными установками, которые занимаются не тем, как рынки должны функционировать, а тем, как они функционируют в реальности. Ученые с нормативными установками уже давно ведут дебаты о природе капитализма. В дополнение к понятию «государственный капитализм», использовавшемуся как русскими, так и немецкими социалистами перед революцией в России в 1917 г.[215], в 1930-е годы члены американской институциональной школы ввели в употребление еще и термин «банкирский капитализм»[216], а впоследствии западные радикальные интеллектуалы начали нападать также на «монополистический капитализм»[217]. Хотя все эти понятия были обязаны своим появлением конфликту между капитализмом и социализмом, после краха централизованного планирования ученые также начали исследовать «вариации капитализма» внутри мира несоциалистической рыночной экономики. В таких исследованиях «экономически либеральные» страны сравнивались с «экономически координируемыми», и основным предметом изучения были страны с развитой рыночной экономикой и разным институциональным устройством[218].

В то время как на эти разнообразные темы было сказано немало интересного, все они имеют общую отправную точку: существование экономической системы, ориентированной на рынок. Использование ярлыков послужило не тому, чтобы привлечь внимание к основам рынка как такового, а тому, чтобы начать нормативную дискуссию о государственном вмешательстве.

Мы не собираемся сейчас разбираться ни с нормативными аспектами того, какую политику надо вести в отношении свободных рынков, ни с преимущественно политическим вопросом о том, какие страны можно по праву назвать рыночными для целей мировой торговли. Нас интересует, скорее, базовое понимание того, что составляет рыночную экономику, и изучение того, что необходимо для экономического успеха.

Как еще будет подробно рассказано в главе V, рынки существуют везде и в любых условиях, даже при самых негибких формах централизованного планирования. Даже в Албании времен правления Энвера Ходжи, возможно, самой репрессивной из всех европейских коммунистических стран, и в Северной Корее времен Ким Чен Ира можно найти элементы добровольного горизонтального обмена. Таким образом, отправной точкой спора об очевидном различии между системами должна быть не формальная дихотомия плана и рынка, но, скорее, специфический набор способов государственного вмешательства, из-за которых в рынки той системы, которая стала называться командной экономикой, внедрились крайне своеобразные нормы[219].

Чтобы оценить важность формирования таких норм, вспомним слова Алека Ноува о «возможном социализме», о том, что «если предположить, что все будут идентифицироваться с четко понятным общим благом, то конфликт между общим и частным интересом, а также сложные вопросы централизации/децентрализации можно считать несуществующими»[220]. Короче говоря, если бы Коммунистическая партия действительно преуспела в создании породы «советских людей», то командная экономика, возможно, могла бы сработать.

Как оказалось, однако, советские граждане остались поразительно верны не социалистической утопии, но знаменитой Смитовой «склонности к торговле, обмену одного товара на другой»[221]. Проблема заключалась в том, что государство находило подобные склонности граждан неуместными, так что в ответ они разработали набор норм, поддерживавших и рационализировавших действия, противоречащие государственным интересам. Именно эти нормы мы будем рассматривать не только как главную причину неудачного опыта России с капитализмом, но и как важный урок на тему противостояния теорий укорененности и дальновидной инструментальной рациональности.

Случай России представляет огромную аналитическую важность потому, что обязательное экономическое планирование было российским нововведением. Первый пятилетний план был введен в СССР в октябре 1928 г. и был выполнен досрочно к концу 1932 г. Впоследствии эта модель была скопирована во многих других странах, ближних и дальних, но началась она в советской России. Объем литературы, научной и ненаучной, на тему разных аспектов экономического планирования просто огромен. Разумеется, у нас нет желания сейчас сколько-нибудь подробно перечислять технические аспекты этой системы[222].

Мы преследуем другую цель, а именно, исследовать, как российский опыт жизни при командной экономике может помочь понять то, что приводит к появлению функциональной рыночной экономики и экономической эффективности. Мы сосредоточимся на существовании повсеместных – хотя и коррумпированных – рынков и будем искать исторические корни коллективизма. Делать это будем в три стадии.

Первая стадия будет посвящена исследованию программы большевиков по строительству социализма, при этом мы будем сравнивать идеологический контекст проекта в целом, привлекший к себе столько внимания, и более узкие научные аспекты интеллектуальных истоков «коллективистской экономики» и централизованного планирования как ряда технических проблем.

Установив эти общие рамки, перейдем к вопросу о том, как на самом деле работала командная экономика под прикрытием своего разнообразно украшенного фасада. Здесь мы попытаемся доказать, что государственный запрет на добровольный горизонтальный обмен привел к появлению ряда «неподавляемых» рынков, которые являются благодатным материалом для исследования появления отчетливых норм, убеждений и ожиданий.

В заключение мы обрисуем роль понятий и приоритетов, которые, как можно предположить, были распространены среди лиц, управлявших системой. Это очень важно не только для понимания того, чем СССР отличался от Запада, но и для того, чтобы доказать, что наше понимание «системного провала» надо уточнить в нескольких аспектах.

Для начала следует сказать, что само понятие «провала» очевидным образом несет важный нормативный компонент. С точки зрения экономической теории оно может казаться весьма четким. Если система не соответствует критериям эффективности, связанным с максимизацией прибыли, то мы считаем ее провалом – либо рынка, либо государства. С точки зрения морали все немного более сложно. Можно считать целью достижение системой стабильного снижения депривации, и тогда многие случаи будут признаны провальными. Однако целью может быть также определенный тип общественного порядка – скажем, социализм или капитализм, или даже фундаментальный ислам, – и тогда вопрос провала или успеха становится не таким очевидным. Возможен и третий вариант: приоритет предпочтений элиты, и именно этот вариант был актуален в СССР. Если правители готовы принять снижение экономической эффективности как цену достижения других целей, то провал снижения депривации придется оценивать с учетом популярных представлений о системе как таковой. Как отмечает Арчи Браун, «провал должен восприниматься как провал, а любое такое восприятие обусловлено культурой, как и атрибуция причин того, что считается провалом»[223]. У нас будет немало причин вернуться к этому разграничению в следующих главах.

Давайте теперь посмотрим, какие сложности были связаны с внедрением в России советского порядка. Это внедрение будем считать первой из двух попыток радикального изменения системы, предпринятых в России в XX в.

Строительство социализма

Большевистская попытка построить постимперское государство была исключительной с разных точек зрения, в том числе с точки зрения связанного с ней насилия. Эти мрачные исторические события пересказывались уже много раз, нет нужды их описывать здесь[224]. Однако нам важно, что проект «строительства социализма» в стране вырос из состояния полного хаоса, в котором всем заправляли импровизация и антикризисное управление.

Когда Ленин и его сторонники пришли к власти, у них не только не было никакой программы, которой можно было руководствоваться. Карлу Марксу, как мы знаем, почти нечего было сказать о том, что произойдет после окончательного краха капитализма. Еще хуже было то, что страшная Гражданская война привела к необходимости завладеть не только властью, но и достаточным запасом провизии для Красной Армии и контролируемых ею городов. Захват власти повлек за собой намеренный красный террор, а захват провизии осуществлялся через систему принудительной реквизиции (продразверстка), которая вела к схваткам с вооруженными крестьянами. Весь этот период впоследствии получил название «военного коммунизма»[225].

Только когда ситуация стабилизировалась и власть была консолидирована, стало возможно различить два паттерна, важнейших для будущего. Первый заключался в том, что проект строительства государства стал ассоциироваться с проецированием утопии. Эта ассоциация давала пищу постоянным дебатам о капитализме и социализме, при этом вызывая бурный энтузиазм у социалистов из ближних и дальних стран. Второй паттерн заключался в том, что начали складываться основы нового типа экономической системы. Начавшись с увлечения Ленина немецкой военной экономикой, контролируемой государством, этот процесс шел путем экспериментирования с различной степенью ограничения рыночных сил, кульминацией его стало появление обязательного экономического планирования. Планирование стало отличительным признаком советской системы и оставалось им до самого ее конца.

Переходя к рассмотрению этих паттернов одного за другим, не будем забывать ранее сделанные оговорки о нормативных дискуссиях на тему капитализма и социализма; такие дискуссии обычно затрудняли понимание того, как на самом деле работают рынки (в смысле добровольного горизонтального обмена) в условиях от обязательного централизованного экономического планирования до либеральной рыночной экономики.

Утопические проекции

С точки зрения системного подхода важно отметить, что тот Советский Союз, который хотели создать большевики, был задуман не как государство в традиционном понимании этого слова, но, скорее, как политический и идеологический проект по строительству социализма. Несмотря на все те пылкие речи, которые Ленин произносил, обличая Российскую империю как «тюрьму народов», несмотря на призывы к национальному самоопределению, как только власть оказалась в руках правителей нового советского государства, эти вопросы потеряли для большевиков интерес.

Официально Советский Союз действительно был союзом определяемых по этническому признаку советских республик, которые, в свою очередь, состояли из определяемых по этническому признаку автономных регионов. Однако этнически русской советской республики не существовало, это подразумевало, что, с точки зрения русских, русским был весь СССР[226].

Наше понимание советского государства как идеологического проекта, а не как традиционного государства, отражено в § 1 «брежневской» Конституции 1977 г., где говорится: «СССР строит социализм». Из этого понимания, безоговорочно принятого задолго до того, как оно было закреплено в Конституции, можно сделать несколько выводов. Поскольку вопрос строительства государства на основе национальных или территориальных признаков даже не обсуждался, этническая принадлежность стала считаться второстепенной, как и границы. Вместо них центральную позицию заняла Коммунистическая партия, взявшая на себя руководство строительством. Печально известная шестая статья той же Конституции закрепляла за партией «руководящую роль», смысл которой так и не был разъяснен более подробно[227]. По этой же логике служба государственной безопасности, в момент распада СССР называвшаяся КГБ, рассматривалась как меч и щит партии, и ее ролью было не столько защищать государство или территорию, сколько охранять развивающийся проект.

Суть этих наблюдений заключается в том, что создание СССР было не строительством государства, а попыткой создать новый мировой порядок, причем продвигаемый вперед мощной волной энтузиазма, как внутреннего, так и внешнего. Формирование норм, убеждений и ожиданий поэтому должно было сыграть в процессе критическую роль. Пока советские рабочие гордились тем, что строят будущее, когда их отправляли на показательные стройки вроде гигантского металлургического завода в Магнитогорске или гидроэлектростанций, возводившихся вдоль Волги, западные радикальные интеллектуалы радовались тому, что им казалось зарождающейся новой цивилизацией, свободной от несправедливости и притеснений капиталистического режима.

Одним из радовавшихся интеллектуалов был американский радикальный журналист Линкольн Стеффене, посетивший Советскую Россию в 1919 г. Вернувшись в Америку, потрясенный тем, что ему показали дружелюбные экскурсоводы, в 1921 г. Стеффене сделал свое знаменитое заявление: «Я побывал в будущем, и оно работает»[228]. Как и многие, многие другие, он вскоре разочаровался в новом порядке и стал обычным реформистом. Другим примером этого же типажа была американская анархистка Эмма Гольдман (рожденная в Литве), которую несколько раз арестовывали, в конечном итоге осудили, а затем депортировали из Америки в Россию. Вначале исполненная энтузиазма по поводу всего, что делали большевики, Гольдман также разочаровалась в них, уехала из России и всю жизнь путешествовала по свету; среди прочего, в ходе своих странствий она участвовала в гражданской войне в Испании[229].

По мере того как начали вырисовываться контуры экономической системы СССР, круг поклонников нового режима перестал ограничиваться радикалами и революционерами. Многие мыслители из числа европейских и североамериканских левых с энтузиазмом приветствовали новую систему, считая ее лучшей альтернативой нестабильности и социальному неравенству рыночной экономики. Некоторые из них, такие как Морис Добб, утверждали, что преимущества принятия социалистической системы настолько велики, что рассуждения о подробностях ее реализации имеют второстепенное значение[230]. Другие, такие как социалисты-фабианцы Сидней и Беатрис Уэбб, даже считали социалистическую систему «новой цивилизацией»[231].

Стоит ли говорить о том, что кризис на Уолл-стрит в 1929 г. и начало Великой депрессии дополнительно способствовали распространению подобного отношения. Они также спровоцировали таких не похожих ученых, как Карл Поланьи и Йозеф Шумпетер, на предсказания, полные как страха, так и надежды, о грядущей кончине капитализма. Мы можем вспомнить здесь и Schadenfreude – злорадство, с которым Эрик Хобсбаум встретил глобальный финансовый кризис в сентябре 2008 г.

Вернувшись к 1930-м годам, мы можем увидеть, как изначальный энтузиазм столкнулся с реальностью, в которой утопия постепенно превращалась в антиутопию[232]. Десятилетие началось с ужасов массовой коллективизации, повлекшей смерть миллионов людей. За ней последовали Большой террор, унесший жизни еще нескольких миллионов, и печально известные показательные процессы в Москве, которые уничтожили остатки оппозиции в стране[233]. Само собой разумеется, в той мере, в которой правда об этих событиях стала известна за пределами страны, она охладила пыл всех, кроме самых преданных, сторонников социализма. За этим, однако, последовал период военного союзничества против нацистской Германии, во время которого «дядя Джо» внезапно сделался другом Запада, и СССР стал рассматриваться как меньшая угроза.

В ходе «холодной войны», во время которой отношения между Москвой и Западом вновь стали напряженными, началась вторая волна энтузиазма по поводу СССР, движимая людьми, которых Пол Холландер заклеймил как «политических пилигримов»[234]. Если участники первой волны питали надежды на новый мировой порядок, то участниками второй волны двигало, скорее, недовольство капиталистическим порядком, а не искреннее желание понять суть советской системы. Ко второму изданию своего исследования на эту тему Холландер дал подзаголовок: «Западные интеллектуалы в поисках хорошего общества»[235].

Беда большинства – если не всех – этих поклонников советской системы была в том, что они концентрировались на собственных проекциях, а не на реальности. Строительство советского социализма было им интересно не само по себе, но лишь как источник доводов против капиталистической системы. В таком случае весьма логично было не обращать внимания на то, как экономические акторы на самом деле приспосабливались к эксперименту по замещению свободных рынков обязательным планированием. Отметив, что этот дефект будет иметь большое значение для нашего понимания соперничества между плановой и рыночной экономиками, мы перейдем к краткому обсуждению того, как в реальности большевики подошли к проблеме управления своей социалистической экономикой.

Управление экономикой

К моменту наступления революции в России экономисты уже некоторое время заигрывали с понятием «коллективистская экономика». Одним из первых таких экономистов был итальянец Вильфредо Парето, который вместе со своим французским коллегой Леоном Вальрасом создал лозаннскую экономическую школу. Для нас важно, что Парето подчеркивал, что коллективистская экономика должна опираться точно на те же экономические категории, что и рыночная: цена, зарплата, норма процента и так далее. Эти категории могут называться иначе и иначе определяться, утверждал Парето, но без них гипотетическому «министерству производства» придется продвигаться в темноте на ощупь, не зная, как организовать производство[236].

В 1908 г. идею Парето подхватил итальянский экономист Энрико Бароне, который представил ее элегантную математическую формулировку в виде системы уравнений. Решив эту систему уравнений, можно было найти оптимальный набор цен и количеств. В отсутствие частной собственности, писал Бароне, информационную функцию системы цен можно сохранить при помощи системы «эквивалентов», которые должны определяться министерством посредством уравнений. Однако главным открытием Бароне было то, что распределительную функцию гибких рыночных цен невозможно заместить системой уравнений. Чтобы минимизировать издержки и максимизировать благосостояние, потребовалось бы провести крупномасштабные эксперименты[237]. Ключевой вопрос о том, как должны быть организованы такие эксперименты на практике, Бароне, однако, оставил без ответа.

Когда большевики пришли к власти, у них не было времени, чтобы оценивать красоту подобных теорий. Нужно было обеспечить себе запас продовольствия на ближайшее будущее, и для этого было решено прибегнуть к силовым методам. Это отклонение важно, поскольку ставит под сомнение изначальные намерения строителей социалистической системы. Хотя со временем советская пропаганда стала тиражировать образ «научного социализма», опирающегося на централизованное экономическое планирование, полученный результат вовсе не был предопределенным[238]. С учетом того что в реальности в стране происходил хаотический поиск практических решений, возможны различные интерпретации.

Некоторые считают, что использование силы вначале было обусловлено необходимостью, последующая либерализация отражала стремление допустить смешанную форму экономики и силовое внедрение обязательного планирования было делом рук Сталина. Другие считают, и это звучит более правдоподобно, что использование силы вначале продемонстрировало лидерам-большевикам, как партия может взять под контроль экономическую сферу, что либерализация по факту была отступлением от намеченного курса и введение планирования было возвратом к исходно принятым принципам «военного коммунизма»[239]. Хотя мы, безусловно, никогда не узнаем, кто прав в этом споре, он важен, потому что подчеркивает конфликт между политическим контролем и экономической эффективностью, который со временем стал неким отличительным признаком командной экономики.

Однако мы точно знаем, что когда ранняя фаза «военного коммунизма» уступила место ленинской новой экономической политике, некоторое время казалось, что государственный контроль сможет сосуществовать с хотя бы небольшим пространством для рыночных отношений[240]. Весьма показательной чертой нэпа было то, что первые задачи, поставленные перед Госпланом (Государственная комиссия по планированию, основанная в 1921 г. и впоследствии завоевавшая дурную славу), имели мало общего с планированием в его более позднем смысле. В первые годы Госплан занимался всего лишь составлением ежегодных наборов «контрольных цифр», отражавших предполагаемые показатели производства и служивших данными для формирования политики. Решительный шаг в сторону централизованного экономического планирования в том смысле, в каком мы понимаем его сегодня, был сделан в 1927 г., когда контрольные цифры превратились в обязательные для исполнения команды. Начиная с 1928 г. этот режим работы стал краеугольным камнем советского порядка.

Учитывая то, что было сказано выше о поддержке со стороны интеллектуалов и об энтузиазме по поводу советского эксперимента, нужно отметить, что попытка популяризации социализма и социалистической экономики протекала не без сопротивления. Одним из первых критиков централизованного планирования был выдающийся австрийский экономист Людвиг фон Мизес, утверждавший уже в 1920 г., что подавление определяемых рынком цен сделает невозможной любую форму рационального «экономического расчета». Эффективность потребления будет все еще возможна; к примеру, любитель пива и трезвенник по-прежнему будут иметь мотивацию для взаимно выгодного обмена. Однако критически важные отношения между производителями будут отмечены отсутствием оценок, которые необходимы для эффективности в любой форме. Мизес также указывал на проблему управленческой мотивации в ситуации, когда связь между усилиями и вознаграждением оказывается разорвана, и на проблему банковской деятельности в отсутствие денежных рынков. Обе эти проблемы действительно разрослись в СССР до гигантских масштабов[241].

Научный контраргумент на возражения Мизеса прозвучал в 1930-е годы, когда польский экономист-марксист Оскар Ланге в общих чертах обрисовал, как можно решить проблему информации. Трюк заключался в том, чтобы позволить воображаемому аукционисту устроить Вальрасово tatonnement в Министерстве производства. При наличии определенных правил для принятия решений, писал Ланге, потребители и руководители будут реагировать на цены, объявляемые аукционистом, примерно так же, как они реагировали бы на них в условиях рынка. Более того, Ланге утверждал, что, поскольку Министерство производства способно поставить общие интересы выше частных, социалистическая экономика будет и более эффективной (без монополий и негативных внешних эффектов), и более справедливой, чем рыночная[242].

Основная проблема широко признанного аргумента Ланге заключалась в том, что он лишь демонстрировал теоретическую возможность социалистической экономической системы, исключавшей право на частную собственность. Его аргумент ничего не говорит о том, как эту систему реализовать на практике. Возражения, аналогичные предложенным фон Мизесом, озвучили впоследствии Фридрих фон Хайек и Абрам Бергсон. Фон Хайек утверждал, что вследствие причин, связанных преимущественно с проблемой информации, централизованное планирование всегда будет уступать рыночной экономике[243], а Бергсон настаивал, что руководство предприятий будет недостаточно мотивировано, чтобы следовать бюрократическим правилам, которые должны занять место рынка[244].

Десятилетия, последовавшие за введением обязательного планирования, были отмечены постоянными попытками выработать оптимальную методику планирования, будь то таблицы затрат и выпуска, линейное программирование или математическая теория оптимизации. В основе этой работы лежали идеи Парето, Бароне и Ланге о том, что коллективистская экономика должна имитировать рыночную. В 1975 г. Леонид Канторович и Тьяллинг Купманс получили Нобелевскую премию по экономике за формулировку «теоремы двойственности», которая формально доказывала эквивалентность совершенного планирования и совершенных рынков[245].

К этому времени сформировались также ожидания того, что развитие мощных компьютеров поможет разрешить проблему обработки информации и тем самым сделает оптимальное планирование практически осуществимым. Экономисты из элитного московского Центрального экономико-математического института начали разработку «Системы оптимального функционирования экономики», или СОФЭ. Этот проект несколько лет служил источником вдохновения и оптимизма для советских экономистов[246].

Однако достаточно скоро стало очевидно, что даже при помощи сверхбольших компьютеров практическая проблема планирования остается неразрешимой, и оптимизм начал сменяться разочарованием. Все более становилось ясно, что между совершенным планированием и реальными практиками советской жизни лежала пропасть. Растущий разрыв между совершенным и реальным планированием весьма ясно указывал на то, что научный поиск системы оптимального планирования не имеет практической релевантности. Хотя некоторые страны действительно до сих пор практикуют централизованное планирование в той или иной форме, послужной список этой системы не слишком обнадеживает. Она больше не считается альтернативой рыночной экономике и не порождает новых научных работ об «альтернативных системах»[247].

Таким образом, весьма маловероятно, что что-либо близкое к формальным структурам советской модели планирования когда-нибудь будет использоваться в России вновь. Более того, учитывая трудности, испытанные Россией при попытке отказаться от этой системы, мы вновь хотим подчеркнуть различие между формальной системой планирования, воплощенной в бюрократии и плановых документах, и неформальным развитием среди граждан стратегий, позволяющих справляться с ежедневной реальностью глубоко дисфункционального обязательного планирования[248].

Говоря более конкретно, мы должны задаться вопросом о том, какая часть централизованного планирования в том виде, в каком оно реализовалось на практике, основывалась на интеллектуальных усилиях по созданию оптимально действующей системы коллективистской экономики, а какая его часть основывалась на традиционных российских паттернах организации экономического обмена. Ниже мы утверждаем, что за современным фасадом сложных методик планирования скрывалась реальность, поразительно схожая со стародавними институциональными паттернами.

Доказать это утверждение будет чрезвычайно важно для дальнейшей дискуссии о роли культуры и истории в формировании сегодняшнего принятия решений. Доказательство потребует не только отступления на тему непростого исторического наследия России, которое будет содержанием следующей главы, но и обсуждения того, что мы понимаем под эталоном рынка и рыночной экономики, чему посвящается глава V.

По прошествии десятилетий мы можем заключить, что, хотя Оскар Ланге и выиграл теоретический спор о возможности социалистической экономики, и хотя теорема двойственности доказала равнозначность совершенного рынка и совершенного планирования, однако те, кто утверждал, что в реальности планирование будет уступать либеральной рыночной экономике, оказались правы, как минимум, с точки зрения эффективности. Однако для того, чтобы эта мысль укоренилась в сознании людей, потребуется время.

Еще долгое время после того, как СССР был осмеян и осыпан прозвищами вроде «банановая республика без бананов» или «Верхняя Вольта с ядерным оружием», сторонние наблюдатели продолжали восхищаться способностью советской экономики к мобилизации. В конце концов, именно индустриализация СССР позволила остановить и победить военную машину нацистской Германии. Никто не отрицал, что именно СССР сделал первые шаги в космической гонке; также широко признавалось, что СССР шел вровень с США в период гонки вооружений во время «холодной войны». Более того, для среднестатистического советского гражданина обычная жизнь в 1970-е годы очевидным образом кардинально отличалась от жизни в 1920-е.

Поразительным воплощением этой веры в советскую модель был тот факт, что еще в 1989 г. как официальная статистика СССР, так и данные ЦРУ показывали, что Россия нагоняет Америку по уровню жизни. И те и другие данные предполагали, что уровень ВВП в России на душу населения (выраженный в долларах) составлял 68 % от американского уровня. Однако всего два года спустя этот показатель, рассчитанный по рыночному валютному курсу, упал до 14,7 %[249]. Во-первых, это предполагает, что результат семидесятилетней попытки догнать развитые страны был более-менее моментально сведен на нет. Во-вторых, это показывает, что с цифровыми показателями что-то неладно.

С учетом высокого уровня ВВП неудивительно, пожалуй, что многие до конца верили, что советская система сможет протянуть еще продолжительное время. Если бы не реформы Михаила Горбачева и не дальнейшая вендетта между ним и Борисом Ельциным, вполне может быть, что система протянула бы еще десять лет как минимум. Вопрос заключается в том, какой вывод мы должны из этого сделать.

Справедливо ли описывать советский эксперимент с централизованным экономическим планированием как случай системного провала? Как уже упоминалось, наше определение понятия «провал» требует уточнений. Подходя к ситуации с западными мерками, мы смело ответили бы на заданный вопрос утвердительно, но справедливо ли применять в данном случае западные критерии? Может быть, соперники играли в разные игры? Речь здесь не только о проблеме предположительного универсального превосходства либеральной рыночной экономики. Куда большее значение имеет роль политических приоритетов, которые могут отрицательно влиять на экономическую эффективность[250]. Прежде чем мы возьмемся за эти фундаментальные проблемы, надо внимательно ознакомиться с тем, что на самом деле представляла собой командная экономика.

Командная экономика

Прежде всего, у нас нет сомнений, что внедрение централизованного экономического планирования было одним из основополагающих событий XX в. Оно оказало большое влияние на противостояние сверхдержав и огромное воздействие на поиск альтернатив преобладающей системе рыночного капитализма. Описывая, как на самом деле работала система централизованного планирования, мы на время отложим все эти аспекты в сторону. Признавая, что реальное строительство командной экономики существенно отличалось от идеального мира с централизованным экономическим планированием, мы проигнорируем технократические идеи о нахождении оптимальных решений проблем планирования. Более того, вспомнив, что уже было сказано выше о нормативных аспектах сравнения капитализма и социализма, мы также закроем глаза на идеологические проекции, утверждающие превосходство социалистической экономики.

Дальнейшая дискуссия служит нашей основной цели: сопоставить веру в благотворное воздействие невидимых рук с повторяющимися и разнообразными случаями системного провала. Для достижения этой цели мы подойдем к теме с точки зрения того, как индивид адаптируется к государственному запрету экономических возможностей. Мы попытаемся доказать, что в условиях командной экономики, как и в условиях рыночной экономики, действия индивида были мотивированы его собственным интересом.

На первый взгляд кажется очевидным, что экономика централизованного планирования была особым случаем, отличным от рыночной экономики. Однако ее отличия от рыночной экономики ограничивались двумя факторами: существованием формальных правил, введенных, чтобы подавлять свободный горизонтальный обмен, и государственных учреждений, созданных для того, чтобы формулировать команды и приводить их в исполнение. Хотя работа этого формального аппарата привлекает, и заслуженно, внимание многих ученых, с институциональной точки зрения он представлял собой всего лишь правила игры и особенности приведения этих правил в исполнение.

Критический третий фактор, решающий судьбу всей системы, носил совершенно иной характер. Коротко его можно определить как мотивацию экономических акторов следовать правилам, обходить их или даже уходить от их выполнения. Именно глядя на подобные неформальные детерминанты реального экономического поведения, мы обнаруживаем, что возможности и собственный интерес в условиях централизованного экономического планирования играли не менее важную роль, чем в идеальной рыночной экономике, хотя и проявлялись иначе.

Следовательно, суть приведенной ниже аргументации в том, что мы должны сосредоточиться не на типичных для системы централизованного планирования формальных правилах и агентствах по их приведению в исполнение, а на неформальном контексте тех вездесущих, хотя и коррумпированных рынков, которые скрывались в системе. Преследуя эту цель, мы будем активно использовать упоминавшуюся выше институциональную триаду Дугласа Норта, состоящую из формальных правил, неформальных норм и механизмов приведения их в исполнение.

Правила игры

Центральной характеристикой командной экономики была криминализация того добровольного горизонтального обмена, который составляет суть рыночной экономики. Хотя вначале предполагалось, что законодательный запрет распространится на все формы горизонтального обмена, из практических соображений масштаб сократился до запрета обмена между производителями. Таким образом, советская реальность оказалась отмечена полностью командной экономикой на уровне отношений между предприятиями и одновременно квазирынками труда и потребительских товаров. Хотя квазирынки оказали большое влияние на то, как акторы адаптировались к системе, сейчас мы сосредоточимся на отношениях между предприятиями.

Решение подавить рыночную координацию между производителями имело целый ряд последствий, которые в сочетании привели к установлению совершенно новых правил игры. Однако попытки понять, как адаптировались к ситуации управляющие предприятиями в СССР, осложняются тем фактом, что советский экономический язык содержал некоторые неверно используемые термины. В книгах и статьях по советской экономике регулярно говорилось о большинстве фундаментальных институциональных черт, составляющих рыночную экономику, начиная от денег и цен, банков и капитала и заканчивая предприятиями.

Так как функции, связанные с этими понятиями в командной экономике, резко отличались от функций аналогичных понятий в рыночной системе, путаница была неминуема. Разумно ли было, говоря конкретно, рассуждать о советском «предприятии», или надо было использовать иную терминологию? Давайте для начала обратимся к вопросам ценообразования, которое является основой рыночного механизма, и денег, без которых вообще нет смысла говорить об экономике.

При рыночной системе свободно определяемые цены предоставляют акторам информацию об изменяющихся возможностях, а бюджетные ограничения, связанные с угрозой банкротства, добавляют им мотивации действовать исходя из полученной информации. Если, например, спрос на определенные благо или услугу пошел вверх, рост цены сообщит производителям, что следует увеличить производство, а потребителям – что надо сократить потребление. Пока ценам позволено свободно меняться, этот «рыночный механизм» гарантирует, что все рынки будут находиться в постоянном движении по направлению к равновесию, и, следовательно, все ресурсы всегда будут использоваться эффективно.

В версии оптимальной социалистической экономики, предложенной Ланге и рассмотренной выше, цены определялись уже не горизонтальным рыночным обменом, предполагающим частную собственность, а вымышленным аукционистом. Однако суть в том, что цены по-прежнему должны были выполнять функцию источника информации. Как ранее утверждал Парето, ссылаясь на гипотетическую «коллективистскую экономику», оптимальный социализм в этом смысле предположительно мог бы функционировать так же, как рыночная экономика.

В советской реальности, поскольку производителям законодательно запрещалось заниматься горизонтальным рыночным обменом, информация приняла форму команд, формулируемых в натуральном выражении. Однако, поскольку считалось нецелесообразным оценивать эффективность на основе натуральных показателей – то есть сравнивать яблоки и груши, – назначались «цены», на основании которых можно было рассчитать и сравнить друг с другом стоимостные показатели. Поскольку эти показатели должны были использоваться в качестве мерил, те цены, на которых они основывались, должны были оставаться неизменными в течение продолжительного времени. Даже если вначале такие цены могли иметь некоторое отношение к реальной жизни, со временем они становились менее и менее релевантными как источник информации. Основным следствием этого было то, что производителям приходилось работать в ситуации сильно искаженной информации, где оценка их деятельности основывалась на нерыночных соображениях, природа которых подробнее будет описана далее.

Переходя к вопросу о советском денежном обращении, отметим, что роль денег в рыночной экономике обычно сводится к трем функциям: служить мерой ценности, средством обмена и средством накопления. Роль денег в советской экономике была совершенно иной. Во-первых, учитывая, что цены фиксировались произвольно, не было никакого смысла говорить о «ценности»; когда советская экономика обрушилась, существенная доля общего промышленного производства в реальности создавала отрицательную добавленную ценность, что на советском языке называлось «самоедской продукцией»[251]. Во-вторых, поскольку добровольный горизонтальный обмен между производителями был нелегален, деньги могли служить средством обмена только в двух ситуациях: при выплате зарплат и при трате семейного дохода. Поскольку ни та ни другая сфера не влияла на принятие решений производителями, их можно назвать в лучшем случае квазирынками. В-третьих, хотя рублевые вклады можно было делать на счета в государственном сберегательном банке – Сбербанке, никаких других способов использовать деньги как средство накопления не существовало.

Последнее наблюдение подтверждает более широкую идею о том, что советскую банковскую систему невозможно рациональным образом сравнить с ее тезкой – банковской системой при рыночной экономике. Исходя из того, что в СССР производители не могли обращаться в банки за кредитами, и им не позволялось использовать официальные деньги как платежное средство при сделках, получается, что банки не могли выступать в своей главной роли: посредника между вкладчиками и инвесторами. Из этого, в свою очередь, следует, что деньги в обращении представляли собой закрытую систему, оказывавшую нулевое (легальное) воздействие на реальную сторону экономики.

Согласно инструкциям, содержащимся в плане, государственный банк выделял производителям определенный объем наличных рублей, которые руководство должно было распределить в качестве зарплат. После этого работники могли выбирать: потратить полученные деньги или сберечь. В первом случае «деньги» обменивались на блага в государственных розничных магазинах, откуда они вновь возвращались в государственный банк. Во втором случае «деньги» клались на счета в государственном сберегательном банке, откуда возвращались в тот же общий фонд.

Немало усилий было приложено в попытке установить связующее звено между этой необычной формой обращения денег и советской инфляцией. Так как цены были негибкими, вопроса об открытой инфляции цен быть не могло. Вместо этого эксперты заигрывали с понятием «скрытая инфляция», которое включало разнообразные обходные пути переоценки стандартов качества с тем, чтобы получить более высокую цену за, по сути, тот же самый товар, и с понятием «рублевый навес», определяемым как вынужденное накопление рублей, которые нельзя было потратить на покупку товаров или услуг.

Мы воздержимся от комментариев в адрес подобных попыток, кроме того, отметим, что к 1991 г., последнему году существования СССР, Москва печатала деньги в таких масштабах, что годовой объем новых денег превысил общий объем рублей, напечатанных за предыдущие 30 лет[252]. Вследствие этого либерализация цен в январе 1992 г. просто не могла не привести к спирали инфляции, которая стремительно обернулась гиперинфляцией, уничтожившей сбережения и обеспечившей удачно устроившихся инсайдеров широкими возможностями для краткосрочной спекуляции.

Приняв, таким образом, что советская командная экономика не была основана ни на ценах, ни на деньгах, мы можем перейти к основному вопросу, заданному раньше: как понимать существование того, что в СССР называлось «предприятием»? Здесь для нас важны два обстоятельства.

Первое обстоятельство следует из подавления добровольного горизонтального обмена. Поскольку производители не участвовали ни в продаже, ни в покупке, а только в получении и доставке товаров согласно плану, у них не было необходимости ни в маркетинге, ни в производственной бухгалтерии, ни в других составляющих сегодняшней модели управления бизнесом[253]. Поскольку без этих составляющих оставалось лишь производственное предприятие с отделом кадров, основные задачи начальников предприятия были весьма мало связаны с «экономикой». Самым главным приоритетом управляющего было ведение переговоров с теми, кто выдавал предписания на распределение необходимых факторов производства. Задача, коротко говоря, заключалась в том, чтобы подкупить поставщиков, а не потребителей.

Второе обстоятельство связано с отсутствием прав собственности и еще более важно, чем первое. Так как предприятия не выступали как правовые субъекты, любая возможность мотивировать руководство и работников увеличением стоимости акций была утрачена. Однако еще критичнее это обстоятельство сказалось на правовом регулировании. Отсутствие угрозы банкротства и невозможность взять кредит по ставке, соответствующей риску, имели фундаментальное значение для правовой системы как таковой. И здесь мы возвращаемся к теме инфорсмента.

Механизмы инфорсмента

Идеи о коллективистской экономике, описанные выше, были аналогичны теории общего равновесия в том смысле, что обе системы не требовали формального инфорсмента. При условии, что все акторы идентичны, все имеют одинаковые предпочтения и все соблюдают заданные правила, оптимальность гарантирована. Однако проблема этих предпосылок была в том, что они исключали самую суть проблемы: тот факт, что акторы отреагируют на невозможность экономического выбора уклонением от выполнения правил.

Переходя к проблеме инфорсмента правил командной экономики, мы будем отталкиваться от существования серьезных внутренних противоречий в процессе планирования, преимущественно вследствие системного искажения и сокрытия информации. Исходя из того что формальные команды, дававшиеся производителям, часто ставили перед производителями почти непреодолимые препятствия, собственные интересы управляющих неминуемо диктовали им умышленно запутывать ситуацию и избегать выполнения правил.

Все те органы инфорсмента, которые были организованы для предотвращения подобной реакции, страдали от отсутствия общепринятых критериев. Поскольку цены не отражали и не могли отражать экономическую реальность, измерять эффективность предприятий с точки зрения ценности было проблематично. Так как штрафы и премии приходилось увязывать с физическими показателями объемов производства, открывалось обширное поле для самых разных манипуляций. Соответственно, отношения между принципалами и их агентами основывались на сложной системе ведения торгов, в которой искажение и сокрытие информации были важнейшими стратегическими активами.

Подводя итоги, можно сказать, что инфорсмент правил командной экономики провалился, потому что критерии оценки были слишком размытыми. Вместо классических правовых принципов прозрачности, последовательности, предсказуемости, пропорциональности и равенства командная экономика оказалась отмечена непрозрачностью, непоследовательностью и произволом, которые могли лишь повредить успешному инфорсменту формальных правил.

Всеобщее уклонение от выполнения правил было одновременно спровоцировано и подкреплено традиционной слабостью российской правовой системы, которую граждане издавна считали лишь набором инструментов в руках власть имущих. Отсутствие по-настоящему независимой судебной системы и отказ правителей принять прозрачность привели к появлению правовой культуры, в которой мораль постоянно ставилась выше закона, и при этом власть имущие оставляли за собой право решать, что именно соответствует нормам морали в конкретный момент времени. Невероятная жизнестойкость тех норм, убеждений и ожиданий, которые зародились в государственных правоохранительных органах, отражена в понятии «правовой нигилизм». Таким образом, можно заключить, что органы и институты, созданные для того, чтобы следить за исполнением правил командной экономики, просто не могли не ставить экономических авторов в очень специфическую ситуацию выбора. Эта ситуация ничем не напоминает те предпосылки об автономности и вере в беспристрастность безличных государственных органов, которые лежат в основе рыночной экономики.

Эндогенная адаптация

Из этих наблюдений следует то, что нужно рассматривать как истинное ядро командной экономики, а именно отчетливые паттерны эндогенной адаптации к повсеместному произволу.

Согласившись, что советское государство не смогло добиться заявленной цели и создать советского человека, и советские граждане сохранили склонность к использованию возможностей и собственного интереса, мы делаем вывод, что нам нужно сосредоточиться на том, как советские граждане осуществляли свое стремление к обмену и бартеру. Найденное ими решение, как мы предполагали выше, заключалось в уклонении от выполнения правил.

Вечный страх перед неожиданными событиями, которые могли сорвать выполнение плана, или другие многочисленные причины, которые могли привести к жестким санкциям, вынуждали руководителей предприятий строить защитные буферы. Хотя это строительство было связано с непроизводительным хранением производственных ресурсов, прежде всего оно представляло собой установление тесных личных связей, основанных на взяточничестве, услугах и обязательствах, известных как «блат» и способных снизить риски[254]. Поскольку в таких отношениях участвовали как руководители предприятий, так и чиновники, вступавшие в сговор ради изобретения подпольных путей обхода формальных команд, они вместе действовали против попыток государства мобилизовать ресурсы. Соответственно, правоохранительным органам нужно было разрабатывать еще более хитроумные способы наблюдения, и вся система в целом была проникнута коррупцией[255].

В результате сформировалась двойная схема, в которой все были обязаны играть по официальным правилам, но в то же время все находились в ситуации, в которой уклоняться от исполнения правил и обходить их было просто необходимо для выживания. Таким образом, определенный объем официального производства товаров и услуг реализовывался согласно обязательному плану, то есть шел в зачет выполнения плана. Параллельный же объем производства – часто более высокого качества – реализовывался «налево», становясь частью неофициальной экономики, которая была, строго говоря, нелегальна, но при этом совершенно необходима для работы официальной части экономики.

Начиная от простых рабочих и заканчивая кремлевскими чиновниками – все акторы участвовали в этих двойных играх. Колбаса лучшего качества продавалась в государственных магазинах из-под полы по более высокой цене и тем самым генерировала излишек, который направлялся в общий резерв наличных, использовавшихся для неофициальных платежей. Чиновники могли использовать свою власть по выдаче разрешений и льгот, чтобы вымогать такие неофициальные платежи, а управляющие предприятиями, регулярно получавшие некачественные производственные ресурсы, нанимали специальных посредников – толкачей, которые могли вести неофициальный обмен с другими производителями.

Описываемая реальность представляла собой удивительный набор искаженных рынков, характеризуемых разной степенью незаконности. Первым эту реальность описал советский экономист Арон Каценелинбойген в статье 1977 г. «Цветные рынки в Советском Союзе»[256].

Перейдем теперь к описанию воздействия этих различных типов искаженной рыночной деятельности на важнейшие процессы строительства взаимоотношений и формирования норм; для этого нам понадобится понятие «неподавляемый рынок» (irrepressive market). В общем смысле это понятие означает добровольный горизонтальный обмен, запрещенный правительством на основании морали. Классические примеры таких рынков касаются секса, наркотиков и азартных игр. Вводя законы, запрещающие определенную деятельность, связанную с этими занятиями, правительство порождает новый тип рынка, для которого характерно стойкое желание определенных сегментов населения продолжать заниматься деятельностью, объявленной вне закона.

Стойкость подобного спроса имеет два типа последствий. Во-первых, возрастающий риск, связанный с запретом, заставляет цену товара или услуги расти, в результате чего доход и богатство переходят из рук потребителей в руки поставщиков. Подъем организованной преступности можно рассматривать и как образец этой трансформации, и как важную составляющую той цены, в которую обществу обходятся подобные вмешательства в рынок.

Во-вторых, хотя в «нормальных» случаях правоохранительные органы существуют для защиты одной стороны от потенциального грабежа со стороны другой, в ситуации неподавляемого рынка обе стороны предпочитают, чтобы государство оставалось в стороне. В итоге, поскольку ни одна из сторон не заинтересована напрямую сообщать о нарушении закона в соответствующие органы, правоохранительным организациям приходится полагаться на такие обходные пути, как покупка информации, провокация на совершение преступлений, а также открытые угрозы. Все эти меры отрицательно сказываются на качестве правопорядка. Учитывая эти проблемные побочные эффекты, а также тот факт, что государство несет существенные издержки в связи с преследованием и заключением нарушителей, неудивительно, что многие выступают в защиту легализации запрещенных видов деятельности[257].

В демократическом обществе очевидным обоснованием введения запретов на упомянутые выше виды деятельности служит то, что государство оставляет за собой как право, так и обязанность защищать своих граждан от последствий аморальности[258]. Хотя мыслители-либертарианцы возражают, что у государства нет никакого права подобным образом вмешиваться в экономику, здесь явно не место для философских спекуляций о роли государства по отношению к своим субъектам. Давайте лучше признаем, что, в то время как неподавляемые рынки представляют собой лишь островок в море законного экономического обмена, централизованное экономическое планирование довело подавление рынков до крайности.

Де-факто криминализируя любой добровольный горизонтальный обмен между производителями, руководство страны принудило к фундаментальной перестановке все экономическое игровое поле. Эта перестановка имела далеко идущие последствия не только для управления производством. Связанный с ней дефицит, столь типичный для командной экономики, имел не менее серьезные последствия для ежедневной жизни потребителей. Поскольку только для того, чтобы выжить, граждане постоянно были вынуждены заниматься разнообразными незаконными сделками, система кишела неподавляемыми рынками разной степени незаконности, и все эти рынки были более или менее социально вредны.

Последствия такого подталкивания акторов к ситуации, в которой все поголовно были вынуждены заниматься криминальной деятельностью, можно рассматривать как обобщение уже описанных результатов неподавляемых рынков: правоохранение было вынуждено пользоваться окольными методами, которые опирались на агрессивную слежку и угрозы и серьезно подрывали легитимность государства. Кроме того, эти методы не давали развиться потенциалу межличностного доверия, который мог бы способствовать накоплению продуктивного социального капитала.

Подводя итог, можно сказать, что, в то время как официальная сторона системы была «чистой» и легко поддавалась техническому анализу в математической форме, у командной экономики была также очевидно запутанная неофициальная сторона. Отмеченная сетями тесных личных связей, составляющими сложные общественные структуры, эта сторона куда хуже поддавалась моделированию, а значит, и пониманию. Возможно, как предполагали Ричард Роуз и Иэн Макаллистер в статье о постсоветских стратегиях выживания семей, здесь мы сталкиваемся со специфическими характеристиками, которые лучше всего определяют антропологические исследования[259].

Поскольку эффективность системы в конечном итоге определяется тем, как отдельные акторы адаптируются к меняющимся правилам игры, именно в этом аспекте адаптации надо искать причины и объяснение системного провала. Эта тема, в свою очередь, заставляет нас обратить внимание на роль государства как инициатора изменений, ответственного за разработку и осуществление новых правил. Поэтому мы завершим дискуссию о рынках в условиях централизованного планирования разговором о вопросах восприятия, приоритетов, а также способности системы к реформации.

Восприятие, приоритеты и способность к реформации

Вспомним для начала, что мы уже говорили о необходимости переосмыслить понятие «системный провал». Тот факт, что в конечном итоге советская система рухнула, и в последние десятилетия своего существования она явно уступала рыночной сопернице с точки зрения обеспечения благосостояния людей, очевидно необходимо сопоставить с теми приоритетами, которые могли быть у руководства страны.

На некоторое время мы можем забыть о том, действительно ли и в какой степени советские лидеры верили, что централизованное экономическое планирование эффективнее рыночной экономики, а также о том, действительно ли они надеялись, что развитие вычислительных технологий со временем поможет решить проблему нехватки информации. Все сводится к тому, о чем писал Александр Янов в своей книге о попытке проведения сельскохозяйственной реформы в СССР в 1960-е годы: «Неминуемо ответ на вопрос о том, работает ли система, зависит от того, что подразумевать под словом “работает”. С точки зрения политического контроля колхозная система работает очень хорошо; с точки зрения производства продуктов питания система не работает, поскольку не была создана для того, чтобы работать»[260].

Замечание Янова нужно рассматривать в контексте контраста между бесспорной способностью командной экономики добиться принудительной мобилизации ресурсов на макроуровне и не менее бесспорной ценой, которую пришлось за это заплатить с точки зрения утраты экономической эффективности на микроуровне, а также с точки зрения глобальной конкурентоспособности. Добавим к этому тот факт, что система поддерживала политические задачи по закреплению военной мощи и предоставлению привилегий элите, и можно предположить, что власть охотно заплатила за эти преимущества неэффективностью на микроуровне. Подробнее этот вопрос исследуется в главе IV, где говорится об историческом наследии России.

Продолжая утверждать, что российская элита вполне могла играть в собственную игру, мы предположим, что задачи по обеспечению стране военной мощи, а элите – привилегий легко перевесили любые соображения экономической эффективности, как статической, так и динамической. Такую точку зрения подтверждает тот факт, что командная экономика имела три существенных политических преимущества, связанных с мобилизацией, извлечением ресурсов и привилегиями; все эти преимущества следует иметь в виду, говоря о возможной экономической неэффективности системы.

Первое преимущество заключалось в том, что, подавляя суверенитет потребителей и ставя производителей в непосредственную зависимость от физического распределения ресурсов, можно было жестко контролировать долю потребления в ВВП. Были ли потребители довольны тем, что получали, – это уже была политическая проблема, не влиявшая на фактическое управление производством. Если принималось решение производить станки, производящие станки для производства станков, как гласила одна из метафор того времени, то потребителям приходилось с этим просто смириться. Истинным отличительным признаком системы был суверенитет производителей, а не потребителей.

Второе политическое преимущество командной экономики, явно связанное с первым, заключалось в том, что в рамках доли ВВП, отведенной на накопление капитала, выбор приоритетных инвестиционных проектов также определялся политикой. Если, к примеру, руководство системы решало, что СССР должен идти вровень с США в гонке вооружений и, возможно, даже обогнать их в космической гонке, оно могло просто выделить на эти цели необходимые фонды. Если это решение приводило к военным тратам, которые относительно ВВП многократно превышали американские, или если оно вытесняло продуктивные инвестиции в гражданские проекты, которые могли сделать невоенные советские товары конкурентоспособными на мировом рынке, то так тому и быть.

Третье преимущество командной экономики – вероятно, самое важное для элиты – заключалось в том, что эффективное подавление денежного обмена приводило к серьезной утрате прозрачности при распределении благосостояния. Как уже отмечалось, в СССР были официальные деньги, и рабочие получали зарплаты в этих деньгах, но это была лишь небольшая часть общей картины. Учитывая, что существенная часть бытового потребления происходила за счет распределения благ через различные административные системы предпочтений и нормированного распределения, советский рубль по факту служил расширенной формой продовольственных талонов. Он предлагал потребителю выбирать только определенные не распределяемые товары, и его нельзя было законным образом конвертировать в рыночные валюты.

Непрозрачность была важна не только для обеспечения привилегированным членам некогда знаменитой советской номенклатуры обширных скрытых возможностей набивать свои карманы[261]. Что еще более важно, она служила основанием отношений зависимости и преданности, опиравшихся на распределение избирательных услуг и бонусов, а эти отношения составляли ядро модели управления государством. Цена, которую пришлось заплатить за эту привилегию, измерялась в потере возможности контроля и учета и в возникновении тех форм коррупции и игр влияния, которые стали визитной карточкой советской системы.

Все эти особенности можно рассматривать как общие последствия основных принципов командной экономики, последствия, которые четко прослеживались во всех странах с экономикой советского типа. В одних странах ситуация была хуже, в других – лучше, например, прагматичную Венгрию шутливо называли «самым счастливым бараком в лагере», но то были различия количественные, а не качественные. С чисто формальной точки зрения система была прочной. Даже в самых эффективных социалистических странах попытки проведения частичных реформ проходили очень тяжело.

Истинная проверка того, насколько глубоко формальные правила командной экономики уходили корнями в неформальную часть институциональной матрицы каждой отдельной страны, стала возможна, когда влияние Москвы ослабло, а затем произошел крах советской системы как таковой. Помня о том, что централизованное планирование было российским изобретением, мы можем добавить, что корни всех тех неформальных норм, убеждений и ожиданий, которые наполняли формальную модель мотивацией для человеческой деятельности, должны были хотя бы отчасти произрастать из российской традиции.

Хотя дело строительства социализма привлекло немало последователей из разных стран и культур, мы будем считать, что некоторые фундаментальные принципы системы имели отчетливое российское происхождение. Задачей следующей главы будет внимательнее рассмотреть это историческое наследие, определить основные паттерны его институционального воспроизведения, а также установить ту преемственность, которая перешла в советскую систему при ее формировании.

С точки зрения способности к реформированию советскую систему можно было рассматривать как набор формальных правил и механизмов их инфорсмента, достаточно однородный во всех странах с экономикой советского типа. Большевистская революция была не уникальна в том, что зародилась изнутри и снизу, – в противовес коммунистическому порядку, насаждаемому извне и сверху Однако случай России отличается от остальных в том смысле, что формальные правила и механизмы, получившие впоследствии известность как «советская модель», зародились в российском контексте. Хотя существовали некоторые вариации этой модели, большинство коммунистических последователей преданно копировали ее. Важным делает это наблюдение тот факт, что культурно-историческое наследие, то есть те неформальные нормы, которые поддерживали и определяли функционирование формальной системы, были очень разными в различных странах.

Предварительный вывод заключается в том, что, хотя в России правила и нормы развивались эндогенно, в ходе процесса взаимного подкрепления, в других странах правила навязывались сверху и ложились на систему норм, которая не могла не противостоять этому навязыванию. Тот факт, что в ходе постсоветской адаптации разные страны пошли по совершенно не похожим траекториям развития, подтверждает мощную роль культуры и истории в определении таких траекторий.

Весьма симптоматично было то, что, хотя почти все новые правительства, организованные для проведения постсоветских реформ, публично придерживались одной формальной цели – построить демократию и рыночную экономику, – правящая элита в разных странах имела очень разное понимание того, что на самом деле можно и нужно для этого сделать, и очень разные приоритеты. В одних странах присутствовала общность интересов, помогавшая проводить болезненные, но необходимые реформы. В других благие намерения реформаторов оказались перехвачены более сильной хищнической элитой. В самых неудачных случаях у нас есть основания подозревать, что западнические реформы вообще не были возможны.

В годы после краха СССР можно было наблюдать не начало всеобщего перехода к либеральной рыночной экономике, а, скорее, зарождение поразительного разнообразия. Из мира поверхностно однородных стран с командной экономикой, которые были построены по российской/советской модели, внезапно выросло множество не похожих друг на друга траекторий развития. В соответствии с вышесказанным некоторые страны выпутались из ситуации с минимальным количеством затрат и были вознаграждены за это членством в Европейском союзе. Другие застряли в подвешенном состоянии, в котором не ясно, продолжаются ли в них институциональные изменения в той или иной форме. Третьи оказались в состоянии недееспособности или близком к тому.

Тот факт, что Российская Федерация оказалась в средней категории – среди стран, застрявших в подвешенном состоянии с недоразвитыми институтами, – удивителен не только из-за того неумеренного количества внимания, советов и помощи, о котором мы говорили выше и которое могло бы сгладить путь России к успешной западнической реформе. Куда более удивителен был тот энтузиазм, с которым российские реформаторы приняли предполагаемую необходимость радикально порвать с прошлым, лежавшую в основе политики шоковой терапии.

Хотя этот энтузиазм укрепил веру внешних наблюдателей в то, что Россия находится на пути к успешной интеграции с западными странами, мы утверждаем, что кардинальная смена курса сама по себе была признаком того, что Россия оставалась в тисках прошлого. Безраздельное принятие перехода к рынку можно рассматривать как проявление того, что Юрий Лотман и Борис Успенский называли древней российской культурной традицией максимализма, – неспособности найти нейтральный путь между двух крайностей[262].

Анализируя прошлое России, мы обнаруживаем среди ее отличительных черт то обстоятельство, что маятник всегда достигает крайнего положения перед тем, как двинуться в обратную сторону. Так было, когда Ленин начал борьбу с царизмом, и так было вновь, когда Ельцин начал борьбу с коммунизмом. Учитывая эти исторические факты, нам кажется достаточно важным понять, на самом ли деле российская элита видела необходимость в реформах в момент распада СССР.

Ключевой вопрос заключается в том, были ли недостатки старой системы, возможно, очевидные для сторонних наблюдателей, достаточными для того, чтобы людям внутри системы тоже захотелось сменить ее на что-то новое. Несомненно, среди прозападной интеллигенции страны стремление к реформам было очень серьезным, но так было еще со времен Александра Герцена, и это стремление всегда было периферийным явлением. Возможно, нам следовало бы серьезнее отнестись к печально известным словам президента Путина, сказанным в ходе обращения к российскому Федеральному Собранию в апреле 2005 г., о том, что «развал Советского Союза был величайшей геополитической катастрофой века»[263].

Понимая, что серьезная программа прозападных реформ, включающая подотчетность государственного управления и беспристрастный инфорсмент в деловой сфере, поставила бы под угрозу получение ренты элитами, мы предлагаем нетрадиционную интерпретацию теории о преследовании собственных интересов и возможностей.

Несмотря на то что крах советского порядка действительно был грандиозной возможностью для перемен, не похоже, что в стране было единое мнение о том, как и с какими целями нужно подходить к этой возможности. Весьма вероятно, что не принадлежащая к прозападной интеллигенции элита видела в крахе СССР лишь беспрецедентную возможность для наживы, возможность ковать железо, пока горячо. Сомнительно, чтобы правящая элита действительно хотела каких-то серьезных перемен, помимо тех, на которых можно было нажиться.

Та легкость, с которой президент Путин успешно пресек – де-факто, если не де-юре – почти всю работу по строительству демократических институтов, начатую при Михаиле Горбачеве, показывает, как немного, похоже, было сторонников у западнических реформ[264]. Эту мысль подтверждают опросы общественного мнения тех времен, которые свидетельствуют о том, что население в большинстве своем поддерживало многие, если не все, основные принципы путинского возврата к авторитаризму Исследовав опросы общественного мнения, проведенные в первый срок правления Путина, Ричард Пайпс обнаружил, что подавляющее большинство россиян считало демократию мошенничеством, частную собственность – прикрытием для коррупции, а чужаков – не заслуживающими доверия. Население чувствовало себя комфортно в государстве с одной партией, ставило порядок выше закона и не видело проблемы в цензуре средств массовой информации. Прежде всего россияне хотели вновь увидеть Россию великой державой и считали, что активное вмешательство правительства в экономическую жизнь страны было способом достичь этой цели[265].

Перед тем как взглянуть на историческое наследие России, вспомним, что было сказано выше об идеологическом столкновении между капитализмом и социализмом. В этом столкновении крылось фундаментальное противостояние между индивидуализмом и коллективизмом, противостояние, которое лежит в основе контраста между централизованным экономическим планированием и либеральной рыночной экономикой. Ключевой вопрос здесь касается направления причинно-следственной связи между планированием и коллективизмом. Была ли коллективная природа командной экономики порождением новой идеологии социализма, или, возможно, корни системы уходили глубоко в историю России?

Вторая точка зрения была отлично сформулирована Кандзи Хаитани, который настаивает, что «индоктринация, проведенная советским правительством, не создала коллективистскую ориентацию русского народа; скорее, оно помогло сохранить, взлелеять и расширить традиционный коллективизм, развившийся в стране за века жизни при диктаторском режиме»[266].

Это замечание весьма нетривиально. Если в стране имеется многовековая традиция норм, поощряющих коллективизм и принятие диктаторского правления, можем ли мы продолжать верить, что дерегулирование автоматически привело бы эту страну к либеральной рыночной экономике? Помня об этом достаточно жестко сформулированном вопросе, давайте перейдем к подробному рассмотрению опыта России и к тем урокам, которые можно из него извлечь.

IV. Историческое наследие России

До сих пор мы подчеркивали общую роль возможностей и собственного интереса как детерминантов экономического развития; мы также признавали необходимость выйти за рамки предпосылок о гедонизме и рациональности, на которых основана неоклассическая экономическая традиция. В соответствии со своим стремлением охватить широкий институциональный контекст трансакций, мы также предположили, что нужно провести разграничение между дальновидной инструментальной рациональностью и теми неформальными типами мотивации, которые так или иначе укоренены в общественных структурах.

Именно при исследовании того, как такие неформальные типы мотивации могут влиять на выбор индивида, мы видим необходимость учитывать также роль факторов, которые можно определить как «культурные». Поскольку это, в свою очередь, приведет к рассмотрению долгосрочной перспективы и возможной зависимости от пути, нам приходится дополнять неисторический сам по себе анализ трансакционных издержек пониманием движущих сил истории. Чтобы такое понимание было действительно полезным, оно должно отличаться от популярной западной традиции, породившей то, что сегодня мы знаем как демократию и основанную на правилах рыночную экономику.

Как мы неоднократно говорили, случай России подходит для этого идеально. История России содержит яркие иллюстрации критических поворотных моментов; стремления к реформам, за которым следует откат к прошлому; причин, которые заставляют институты самовоспроизводиться, а также отчетливо антирыночного управления. Короче говоря, история России служит интересным контекстом, в котором возможности и собственный интерес приводят к результатам, совершенно отличным от тех, которые принято ассоциировать с невидимыми руками и экономической эффективностью. Рассказ о российской истории, задающий контекст для следующих глав, делится на четыре части, выстроенные в хронологическом порядке.

В первой части говорится о зарождении в XIV и XV вв. институциональной матрицы, совсем не похожей на матрицы, развивавшиеся в других странах Европы[267]. Эта матрица была сформирована особыми обстоятельствами и, несмотря на свою непохожесть, была вполне рациональной для нужд того времени.

Во второй части описывается, как изначально неблагоприятные обстоятельства с течением времени менялись и все сильнее давили на матрицу, принуждая ее адаптироваться, однако это давление так и не привело к стойкому результату. Эта история полна противоречий, связанных в основном с преемственностью институтов и субъективным пониманием причин возврата к прошлому.

В третьей части утверждается, что создание большевиками советского порядка можно интерпретировать не как введение утопического нового порядка, но как воссоздание глубоко укоренившихся институциональных паттернов Московии, паттернов, пошатнувшихся в период, известный как «эпоха великих реформ».

В четвертой, последней части рассматриваются постсоветские события и утверждается, что плачевные последствия тотальной либерализации при Борисе Ельцине демонстрируют, почему возможностей и собственного интереса не всегда достаточно для экономической эффективности. Кроме того, в четвертой части утверждается, что возврат к авторитарному режиму, произошедший при Владимире Путине, был очередным витком возвращения к стародавним институциональным паттернам.

Прежде чем перейти к основной части этой главы, мы коротко обсудим, почему Россия часто рассматривается как страна, глубинно отличная от остальной Европы. Вспоминая, что было сказано о системном провале, особое внимание мы будем обращать на те неоспоримые достижения, которые стали частью идеального образа России и которые, пожалуй, до сих пор можно рассматривать как важные факторы, обусловившие дальнейшее развитие страны.

Россия – другая

Одной из самых удивительных черт российской истории является то, что ничто не предполагало, что маленькое поселение в излучине реки Москвы со временем вырастет в столицу сверхдержавы глобального масштаба. Все было против такого исхода, включая суровый климат, слабую обеспеченность ресурсами и удаленность как от рынков, так и от торговых маршрутов, не говоря уже о неблагополучной обстановке в регионе. По логике вещей результат должен был стать совсем иным. Как сказал об этом Ричард Пайпс, «природа на первый взгляд предназначила России быть раздробленной страной, составленной из множества независимых самоуправляемых общностей»[268]. Тот факт, что Россия не только выжила, но даже превратилась в империю, надо поэтому рассматривать как выдающееся достижение.

Причина, по которой об этом достижении нельзя забывать, заключается в том, что поверхностный взгляд на российскую историю не дает особых поводов для оптимизма насчет будущего страны. В книге с говорящим названием «The Agony of the Russian Idea» («Агония русской идеи») Тим Макдэниел так подводит итоги истории стабильного системного провала в России: «Реформы в России: на протяжении веков они неизменно проваливались, иногда сменяясь реакционным режимом (вспомним, как Александр III дал обратный ход “великим реформам” Александра II, проведенным в 1860-е и 1870-е годы), а иногда приводя к полному краху системы (1917 и 1991 гг.)»[269].

Противоречие между этими двумя точками зрения, между достижениями и постоянным провалом, лежит в основе распространенного взгляда на Россию как на «особенную» по своей природе страну. С аналитической точки зрения историю достижений проследить проще всего. Она начинается с описания неблагоприятных исходных условий и рассказывает, как специфические меры позволили стране преодолеть серьезные препятствия. Разногласия возникают не при пересказе того, что можно считать объективными фактами принятых мер, но при обсуждении субъективного восприятия этих мер и их результатов.

Важная тенденция в формировании внешнего восприятия была задана уже первыми западными путешественниками, посетившими Московию, – такими людьми, как Джайлс Флетчер и барон Сигизмунд фон Герберштейн. Познакомившись с русским XVI в., в котором царил Иван Грозный, они вернулись с рассказами о «грубом и варварском царстве», отмеченном тиранией и деспотизмом[270]. Примерно такое же впечатление отражено в упоминавшейся выше книге маркиза де Кюстина «Empire of the Czar» («Империя царя»), которая в России была запрещена. В своей классической «длинной телеграмме» 1946 г., в которой излагалась политика сдерживания Советского Союза, Джордж Кеннан утверждал, что поведение СССР обусловлено традиционно русской паранойей[271].

Список отрицательных отзывов можно продолжать долго. В него можно включить и значительно более оптимистичные описания, приводимые многими радикальными западными интеллектуалами[272]. Однако, исходя из того, что было сказано выше о восприятии и приоритетах, можно заключить, что для глубокого понимания того, как историческое наследие России может повлиять на текущие события в стране, необходимо учесть, как сами россияне, а не чужестранцы воспринимали специфические российские проблемы и способы их решения.

Если то, что чужестранцы рассматривали как системный провал, многие русские воспринимали как великие достижения, то налицо огромное недопонимание. Поскольку мы придаем большое значение взаимодействию между формальными правилами и неформальными нормами, для нас критически важно, чтобы рассказ о принятых мерах и полученных результатах включал, насколько это возможно, аспект внутреннего восприятия, влиявшего именно на формирование норм.

Прежде чем перейти к этим задачам, скажем всего несколько слов о понимании достижений. В следующих главах мы много будем говорить об изменениях в остальной Европе, об изменениях, частью которых Россия не стала и которым не смогла даже успешно подражать. С точки зрения норм и восприятия параллельно рассказу о том, чего в России не хватало, обязательно должен идти рассказ о том, как русские восполняли эти пробелы. Только так мы можем подойти к критически важному вопросу об интерпретации, а также о том, как коллективные воспоминания о прошлом могут продолжать влиять на события в настоящем.

В своей классической работе «Muscovite political folkways» («Политические обычаи в Московии») Эдвард Кинан призывает своих читателей не обманываться тем, что он называет «гипотезой о депривации», то есть перечислением всех тех изменений в Западной Европе, в которых Россия выбрала не принимать участия. Он предлагает довольно убедительный довод: «Гипотеза о депривации очень слабо объясняет ту политическую культуру, которая развилась в Московии, а также не отвечает на вопрос о том, почему эта культура была – несмотря на черты, которые западным людям могут показаться непривлекательными или “несовершенными” – такой эффективной и так прекрасно подходила для удовлетворения нужд Московии»[273].

Основная мысль Кинана заключается в том, что выживание и даже сила и демографическая жизнеспособность славян могли обеспечиваться «на удивление стройным и стойким набором порядков и установок». Он делает вывод, что «создание специфической и удивительно эффективной политической культуры во враждебной и угрожающей среде, бывшей колыбелью политической культуры России, было самым выдающимся достижением этого народа»[274]. Хотя русские и не смогли успешно сымитировать западную систему, не понятно, почему надо считать, что их собственное решение проблемы было хуже западного.

Маршалл По тоже подчеркивает достижения Московии «в исключительно неудачной среде». По отмечает, что перед великими князьями, которых поддерживала небольшая группа бояр, с самого начала стояла «незавидная задача объединить обширный, бедный, слабо заселенный регион на дальнем северо-востоке Европы и мобилизовать его для постоянной защиты от массы агрессивных соседей». При этом, подчеркивает он, «русские не только выжили, но и преуспели, создав за чуть более века империю, простиравшуюся от Архангельска до Киева и от Смоленска до Камчатки»[275].

Более того, По соглашается с Кинаном, говоря об устойчивости институциональных решений, когда-то созданных для решения узкоспецифических проблем своего времени: «Практически по любым стандартам политическая культура Московии оказалась выносливой, протянув в своей первозданной форме почти два века, а также, по мнению некоторых теоретиков преемственности, дожив в том или ином облике и до наших времен»[276]. Завершая аргументацию, трудно не согласиться с рациональными основаниями того, что По называет «логичной стратегией адаптации, позволившей элите Московии выстроить империю в чрезвычайно сложных условиях»[277]. Остается обсудить совсем другой вопрос, который представляет главную аналитическую сложность всей теории преемственности институтов.

Как могли крайне специфические институциональные меры, появившиеся в не менее специфических условиях, оказаться такими живучими? Говоря конкретно, как так вышло, что основные черты институциональной матрицы Московии оставались по большому счету неизменными еще долгое время после того, как перестали быть рациональными, тем самым причиняя огромный ущерб будущим поколениям?

Это основополагающие вопросы, которые здесь мы затронем лишь предварительно, оставив более глубокое исследование роли истории и возможной зависимости от пути для главы VII. Теперь же обратимся непосредственно к истории, начав с зарождения связной институциональной матрицы[278].

Матрица Московии

Первое организованное государство, появившееся на территории восточных славян, называлось Киевская Русь, центром его был Киев – сегодняшняя столица Украины. Задолго до того, как Москва начала набирать силу, Киев стал одним из крупнейших городов в Европе, разбогатев в значительной степени на торговле с Византией. Согласно некоторым источникам, стремительно растущие богатство и великолепие Киева ставили его в один ряд с самим Константинополем[279].

Проблема киевской историографии заключается в том, что у нас мало источников. Не считая нескольких незначительных исключений, историки по-хорошему могут опираться только на один доступный источник: «Первоначальную летопись», или «Повесть временных лет», предположительно составленную в начале XII в.[280] Вследствие этого трудно сказать что-то конкретное о том, как были организованы киевское общество и киевская экономика.

Однако нам точно известно, что начиная с XII в. угроза безопасности в государстве стала причиной постоянно усиливающейся миграции в сторону севера – в лесистый и малонаселенный бассейн Волги и Оки. Затем, после разграбления Константинополя венецианцами во время IV Крестового похода, в 1203–1204 гг. Киев был исключен из средиземноморской торговли, а в 1240 г. монголы окончательно уничтожили Киевскую Русь, сравняв город с землей. Чтобы Киев вновь стал похожим на город, потребовалось около века или больше. Поэтому наша история начинается не с Киева, а с Москвы.

Возникновение самодержавия

Понятие «Московия» обычно используется для обозначения великой державы, которая в XIV и XV вв. возникла на севере на смену Киевской Руси. Это было время, когда Русь, «русская земля», в целом находилась под властью монголов, а ее многочисленные крошечные княжества постоянно враждовали друг с другом, поэтому объединение было поистине амбициозной задачей. Первое, что нужно было сделать, чтобы справиться с общим врагом, – это объединить власть.

Корни разобщенности уходили в киевские времена, когда землями управляли совместно все члены княжеского рода, который, как утверждалось, вел начало от легендарного вождя викингов Рюрика. Согласно чрезвычайно сложному «лествичному праву» князья назначались правителями разных городов, постепенно продвигаясь вверх по иерархической лестнице, на самой вершине которой находился пост великого князя Киевского.

По мере того как центр притяжения смещался на север, а власть Киева слабела, старая иерархия все больше расшатывалась. В результате этого отношения между князьями и их городами все больше усложнялись. Поскольку в распределении власти и собственности огромную роль играли смерть и наследство, этот период стал известен как эпоха удельной Руси. После смерти князя его имущество должно было быть поделено между всеми его сыновьями, что усугубляло раздробленность и слабость.

Вызов этой системе был брошен московским княжеским домом, и Москва добилась успеха по двум причинам. Первая причина была просто счастливой случайностью: московские князья жили долго, и к моменту дележа наследства немногие из их сыновей оставались в живых. Вторая причина была связана с особыми талантами москвичей, преимущественно в области ведения переговоров с монгольскими хозяевами. Москва начала свой путь к власти при князе Иване I по прозвищу Калита (или «денежная сумка»). Калита успешно выторговал у монголов право работать сборщиком налогов по всей Руси. Как писал российский историк Василий Ключевский, «никто из князей чаще Калиты не ездил на поклон к хану, и там он был всегда желанным гостем, потому что приезжал туда не с пустыми руками»[281]. Главное достижение пришлось на 1328 г., когда православный митрополит решил перенести свою кафедру из более древнего и престижного Владимира в Москву, которая вследствие этого стала играть роль одновременно светского и духовного центра Руси. Оставаясь номинально великим князем Владимирским, по случаю переезда митрополита Иван Калита добавил к своему титулу: «великий князь Московский и всея Руси». В течение следующего века его преемники мирным путем поглотили все остальные северные княжества, кроме одного. Исключением был Новгород, ставший мишенью затяжных военных действий. Завоевание Новгорода началось с небольшой военной кампании при Иване III в 1471 г., а закончилось полным разрушением города при Иване Грозном в 1570 г.

Суть тех изменений, в результате которых московский княжеский дом стал занимать столь видное положение, можно описать как трансформацию старого порядка, при котором великий князь был primus inter pares – первым среди равных ему членов княжеской семьи, в систему полноценного самодержавия, в которой не было формализованных средств для привлечения правителя к ответственности[282]. Самодержавие, которое можно назвать символом московской модели, резко отличалось от сложившегося в тот же период феодализма Западной Европы, который был в значительной степени договорным и основанным на правах.

Условные права собственности

После того как принцип самодержавия основательно закрепился на Руси, следующим логичным шагом было трансформировать систему традиционного наследования собственности, известную еще с киевских времен как «вотчинное землевладение», в систему получения земель в обмен на военную службу, которая стала известна как «поместное землевладение». Вторую систему будем называть системой условных прав собственности, хотя это и не совсем верный термин, поскольку он предполагает двустороннюю сделку.

Появление поместной системы было связано с военными нуждами. По мере того как Московия расширялась на восток, она поглощала обширные территории, которые только частично были заселены и возделывались. Из-за этого сформировалась совершенно новая концепция. Эти области заселялись людьми, состоявшими на военной службе, и те становились землевладельцами, представляя собой «живую изгородь против степных набегов»[283].

Вначале в этом порядке не было ничего особенного. Поскольку князей, которым можно было служить, было много, а бояре сохраняли свое имущество в форме наследственной вотчины, возможность великих князей налагать на князей воинскую повинность была ограниченной.

Настоящая трансформация происходила в два частично совпавших во времени этапа, оба из них были связаны с объединением земель. Первый этап был связан с сокращением числа князей, которым можно было служить, что ограничивало свободу бояр. Второй этап был связан с растущим вследствие экспроприации количеством свободных земель, позволявших победоносным московским князьям все щедрее раздавать земли за службу.

Вначале медленный, процесс набрал максимальную скорость после победы Москвы над Новгородом. Поскольку побежденное население этого географически обширного княжества в большинстве своем уничтожалось или депортировалось, освобождалось много земель, которые великий князь Московский мог раздавать тем, кто состоял у него на службе. Выжившие московские бояре вскоре обнаружили, что у них остался лишь один господин, которому можно было служить, и совсем не осталось земель, которые они могли бы назвать своими. Так зародилось то, что Ричард Хелли назвал русским «служилым государством» (service state), к которому мы вскоре вернемся[284]. В течение следующего века было размыто формальное разграничение между вотчиной и поместьем, а в 1731 г. это разграничение и вовсе было ликвидировано.

Неограниченная власть в сочетании с введением условных прав собственности имела весьма далеко идущие последствия. Когда московскому князю нужны были ресурсы, чтобы воевать, ему не надо было договариваться со знатными землевладельцами. Он мог просто отдать команду и принудительно призвать людей на службу. Мы применили слово «условный» неточно, потому что оно подразумевает право дворян отказаться от службы и потерять свое поместье. Такого права у них не было. Самая суть новой системы заключалась в том, что служба стала всеобщим обязательством.

Именно в этих обстоятельствах мы найдем истинный ключ к успеху Московии, и в них же кроется повод предполагать, что, несмотря на невысокую экономическую эффективность, московские, а затем и российские правители, возможно, включая Владимира Путина, стали рассматривать эту систему как sine qua non своего выживания.

Правовое регулирование

В ранний период удельной Руси у бояр было законное право выбирать, кому служить, и менять одного князя на другого по собственному желанию. В сохранившихся княжеских договорах того времени приведена стандартная формулировка этого права: «А бояром и слугам межи нас вольным воля»[285]. По мере того как это право все больше ограничивалось, а затем было полностью отменено, условия жизни менялись не только для бояр. Для князей, а со временем и для единственного оставшегося великого князя этот процесс имел два типа последствий.

Первый был связан с возросшим риском дезертирства и предательства, что стало следствием принуждения к службе. Пытаясь заставить военнообязанных действительно появляться на поле битвы по зову властей, московские князья стали вмешиваться в их право выбирать место службы. И бояре, и мелкие князья на службе у Москвы были вынуждены приносить клятву о том, что никогда не оставят службу, и представлять поручителей, которые гарантировали их верность[286]. Со временем требования к количеству необходимых поручителей возросли, как и штрафы за дезертирство. При Иване Грозном некоторым боярам на подозрении приходилось приносить буквально сотни гарантийных писем, при этом им грозили штрафы до 25 000 руб.[287]

В результате этого в высших слоях боярского класса появилась система перекрестной коллективной ответственности, при которой дезертирство одного человека грозило наказанием всем. Исторической предшественницей этой системы была круговая порука, изначально обозначавшая взаимопомощь и совместную ответственность. При московских князьях круговая порука приобрела политический аспект зависимости и подчинения, который очень прочно укоренился и оказался крайне живучим.

К этой системе интернализированного взаимного контроля добавилось обязательство все активнее доносить друг на друга. Вначале оно было неотъемлемой частью всех договоров между князьями: князья договаривались сообщать друг другу о всех возможных угрозах и случаях неверности. Однако централизация власти в руках великого князя изменила ситуацию. Теперь все подданные стали обязаны «сообщать обо всех, кто говорил с ними на темы, в любой форме вредящие интересам великого князя, его жены, его детей или их земель»[288].

Как и в случае других важных преобразований в Московии, формализация новых обязанностей произошла несколько позднее. Согласно печально известному закону о «слове и деле», формально вписанному в свод законов – Соборное уложение – в 1649 г., все подданные должны были под страхом смерти немедленно докладывать о критике в адрес царя в любой форме[289].

Второе последствие прикрепления бояр на службе было связано с тем фактом, что с ростом контроля со стороны властей бояре имели все меньше способов зарабатывать на жизнь. Для великого князя, который не имел доступа ни к торговым, ни к ресурсным источникам богатства, это означало серьезные трудности. Не имея достаточно денег на зарплаты или не имея денег вообще, он был бы вынужден искать альтернативные способы вознаграждать людей за службу.

Решение было найдено в форме кормления, или дозволения кормиться с земель, которыми чиновники были назначены управлять. Облегчив проблему ограниченности ресурсов, это решение уничтожило договорные отношения, по которым служащие получали фиксированные зарплаты, и заменило их системой зависимости от получения прибыльных постов с богатым кормлением.

Таким образом, система правового регулирования, включавшая право на наследование собственности и право по своему желанию менять князя, преобразовалась в нерегулируемое обязательство нести службу, а договорное право получать зарплату за свою работу уступило место подачкам, распределяемым по желанию правителя. Трудно вообразить систему, которая эффективнее душила бы частное предпринимательство и инновации снизу.

Принудительная мобилизация

На протяжении всего существования Московии истинной движущей силой строительства институтов были соображения безопасности. Вначале для таких соображений имелись веские основания. Киевская Русь постоянно подвергалась набегам степных народов, которые иногда проникали даже в Киев. После монголо-татарского нашествия у русских появилось еще больше причин бояться, что их имущество будет уничтожено, а сами они попадут в рабство.

Говоря о необходимости обороняться от опасностей, грозивших Московии даже после победы над монголами, Ключевский звучит почти сентиментально: «В продолжение XVI в. из года в год тысячи пограничного населения пропадали для страны, а десятки тысяч лучшего народа страны выступали на южную границу, чтобы прикрыть от плена и разорения обывателей центральных областей»[290].

По мере того как Московия набирала силу, можно было бы предположить, что ощущение растущей безопасности приведет к изменению курса, и служилая знать получит больше свободы. Однако произошло обратное. После своего первого поражения в Новгороде Иван Великий положил начало политической культуре, глубоко проникнутой ксенофобией. Границы были закрыты, а те иностранцы, которые все же впускались в государство, находились под постоянным контролем, и им не разрешалось контактировать с местным населением.

Уверенная, что она окружена врагами и на кону постоянно стоит ее выживание, Московия выстроила модель, идеальную для мобилизации ресурсов с целью защиты от врагов. В процессе строительства этой модели она не только создала систему, в которой государство служило единственным двигателем роста. Она также сделала существование врага необходимым условием для поддержания практики постоянной мобилизации ресурсов. Оба этих паттерна просуществовали вплоть до окончания советской эпохи.

Чтобы описать суть процесса, мы можем вернуться к понятию русского «служилого государства», которое упоминалось выше. Если допустить, что основной движущей силой является предполагаемая угроза безопасности, логика показывает, как сильные правители запускают программы массовой мобилизации в поддержку обороны, и эти программы предполагают существование строгих иерархических связей преданности и подчинения. В долгосрочной перспективе в истории России было три случая таких «революций служилого класса»: при Иване Грозном, Петре Великом и Иосифе Сталине[291].

Историческая динамика этой модели предсказывает, что периоды авторитарного экономического роста и расширения военного присутствия, которые следуют за подобными «революциями», завершаются трудными временами, которые, в свою очередь, приводят к авторитарному восстановлению прежнего порядка[292]. Основной вывод, который можно из этого сделать, гласит, что историческое развитие России демонстрирует фундаментальную преемственность институтов, которая сохраняется даже перед лицом радикальных переворотов.

Реформа и возврат к старым порядкам

Рассматривая живучесть институционального устройства, сформировавшегося в Московии, мы должны для начала признать, что принятые властями меры были рациональной реакцией на острые нужды своего времени. История достижений, подробно изложенная Кинаном, По и др., вряд ли стала бы возможной при каком-то другом общественном устройстве. Настоящая сложность в том, чтобы объяснить, как постепенная трансформация изначально неблагоприятных условий могла не привести к реорганизации основных аспектов институциональной матрицы. В попытке разобраться с этим вопросом мы обнаруживаем, что русская историография делится на две противоборствующие школы.

Более заметная из этих двух школ основывается на «теории преемственности» и связана с такими учеными, как Ричард Хелли, Эдвард Кинан, Ричард Пайпс и Маршалл По. Позаимствовав у Макса Вебера понятие патримониального государства, в котором стерто разграничение между властью и собственностью, Пайпс даже утверждает, что Россия развилась в государство sui generis, которое нельзя сравнивать с другими странами или системами: «Патримониальный режим… это самостоятельный режим, а не искаженная форма чего-то еще»[293]. Вторая школа связана с именем Мартина Малии, который утверждает, что со времен Петра Великого и вплоть до октябрьской революции 1917 г. Россия находилась на том же пути, что и остальные европейские страны, только с отставанием на 50 лет[294]. С его точки зрения, приход к власти большевиков был тем поворотным событием, которое помешало России дальше двигаться в сторону Европы: «Советская Россия… представляет собой одновременно максимальное отклонение от европейских норм и громадное отклонение от собственного российского пути развития»[295].

Оценить, какая из этих точек зрения лучше объясняет, по сути, одни и те же события, сложно, потому что первая в основном касается мер, принятых для преодоления препятствий, а вторая фокусируется на восприятии этих мер, причем преимущественно иностранцами. Поскольку нас волнует вопрос экономической эффективности, достаточно важно отметить отношение Малии к этой теме: «В сущности, экономическая сторона процесса была наименее актуальна для решения судьбы современной России. Куда более критическую роль сыграла идеология»[296].

Далее следует более подробный рассказ об этом противопоставлении, в ходе которого мы пытаемся понять повторяющийся конфликт между двумя тенденциями: попытками внедрить в стране более либеральные правила и параллельной живучестью фундаментальных норм. Этот рассказ служит иллюстрацией к нашему аргументу о том, что возможностей и собственных интересов не всегда достаточно для экономической эффективности.

Петр I

Личность Петра Великого воплощает самую суть противоречия между двумя подходами. Одни считают его великим либеральным реформатором, человеком, который, как сказал Пушкин, прорубил окно в Европу и который поставил Россию на путь движения в сторону Запада. Другие считают его антихристом, основателем русского полицейского государства и создателем командной экономики. И все это один и тот же человек.

Чтобы понять, почему Петр I вызывает такие противоречивые мнения, следует вспомнить, что конец XVII в. в России был временем смуты. Страна тяжело переживала негативные последствия церковного раскола, религиозного противостояния, произошедшего по итогам Большого московского собора 1666 г. Пытаясь провести реформы, которые бы вернули церковь к истинным корням православия, патриарх Никон спровоцировал внутренний конфликт, который едва не расколол церковь пополам. Джеймс Биллингтон вполне объяснимо называет это событие coup deglise (церковным переворотом), сравнимым по значимости с большевистским переворотом, произошедшим 250 лет спустя[297].

Раскол так глубоко повлиял на Россию благодаря, в частности, предшествовавшим ему событиям: в XVII в. эффективное совместное правление царя Михаила I и его отца, патриарха Филарета, привело к появлению в государстве системы теократической власти. Когда церковнослужители решили разрушить эту конструкцию изнутри, весьма логично, что они сумели также расшатать и сами основы государства.

Когда Петр приступил к своей программе модернизации, церковь оказалась легкой добычей. Призвав ввести в стране европейскую моду на платье и бритье бороды, Петр совершил символическую атаку на иконографические традиции церкви. К этому добавились более осязаемые меры, такие как проведение попоек – известных как Всепьянейший собор, – на которых церковнослужители высмеивались и унижались. Другой мерой стало, например, решение не назначать нового патриарха после смерти действовавшего патриарха Адриана в 1700 г.

К этому времени церковь была настолько ослаблена внутренними конфликтами, что не могла больше сопротивляться: «Coup de grace был нанесен жертве, которая и так дышала на ладан и поэтому почти не дернулась: протестов не было – было одно лишь безмолвное повиновение. Ни одна церковь христианского мира не дала себя секуляризовать с таким равнодушием, с каким это сделала церковь русская»[298].

Хотя атака на церковь была важной частью программы Петра, более значимой стороной этой программы была модернизация государства. Движимый желанием порвать с византийским прошлым страны, в 1697–1698 гг. Петр отправился за границу – в Великое посольство – учиться. Путешествуя инкогнито под именем Петра Михайлова, царь со своим окружением посетил несколько европейских стран, прежде всего Голландию и Англию, где учился кораблестроению и современным методам управления.

Призванный домой срочными депешами о мятеже староверов в армии, Петр был вынужден для начала навести порядок в доме. Крупный и сильный мужчина, который, как утверждалось, мог снести человеку голову одним ударом топора, Петр лично принял участие в подавлении мятежа. Маркиз де Кюстин писал: «Видели, как он за один вечер собственными руками отрубил двадцать голов, и слышали, как он хвастал своей ловкостью»[299].

Выйдя из камеры пыток, царь начал работать над своей репутацией великого западника: он приструнил чиновников и задумывался даже о разделении короны и государства. Вводя такие понятия, как «общее благо» или «выгода всего народа», Петр активно пытался развивать веру в связь между частным и общественным благом.

Наиболее осязаемым проявлением стремления Петра к новизне и рациональности стал новый, более эффективный государственный аппарат, копия шведской системы коллегий. С появлением в 1720 г. генерального регламента множество старых московских приказов уступили место вначале девяти административным коллегиям, организованным, скорее, по функциональному, чем по географическому или историческому, признаку.

Истинная суть модернизации состояла в том, чтобы увеличить эффективность командования и контроля, а не в том, чтобы облегчить проявление инициативы снизу Так, хотя Петр действительно ввел в России первую программу светского образования, чтобы учить молодых дворян математике и другим полезным наукам, он сделал это с целью повысить их квалификацию в военных делах, таких как навигация и артиллерийское дело.

Отсутствие любых попыток разрешить истинное предпринимательство снизу было отражено в «Табели о рангах» – законе, введенном в 1722 г. Новая система пришла на смену старой внутренней системе рангов и продвижения по службе, которую поддерживали сами дворяне. Она ввела в стране обязательную пожизненную государственную службу, на которой продвижение основывалось, скорее, на достоинствах, чем на происхождении.

Продолжая издавна принятую в Московии традицию контролировать население в целом, Петр также дополнил прежнее законодательство о «слове и деле», организовав отдельную политическую полицию. Как сказал об этом Марк Раев, Преображенский приказ был задуман для того, чтобы «вынюхивать, привлекать к ответственности и наказывать всех заподозренных в политической подрывной деятельности»[300]. В глазах Пайпса, «масштаб его деятельности и полная административная самостоятельность дают основание видеть в нем прототип одного из основных органов любого современного полицейского государства»[301].

К концу Петровской эпохи русское государство было существенно секуляризовано и модернизировано. Оно высвободилось из тисков духовенства. Государственный аппарат был упрощен, строились промышленные отрасли, а также создавался океанский флот. Коротко говоря, Петр успешно запряг всех своих подданных в модернизаторский проект строительства империи. Однако сделал он это при помощи типично русских методов, добившись того, что Пайпс назвал «апогеем царистского патримониализма»[302].

Вспомним, что Хелли считал эпоху Петра Великого второй «революцией служилого класса» вследствие связи между соображениями безопасности и введением командного управления и контроля ради того, чтобы облегчить массовую мобилизацию всех ресурсов для защиты государства. Петр успешно победил и Швецию, и Турцию и объявил себя императором – в традициях Московии это был явный признак достижения.

У этого достижения, однако, была своя цена. Раев объясняет экономическую политику Петра распространенными в то время принципами меркантилизма: «Правительство не только обеспечивало основную часть покупательной силы и инвестиционного капитала, оно также задавало ряд жестких стандартов производства, диктовало методы промышленного производства и предоставляло значительную долю рабочей силы, приписывая крепостных к шахтам и фабрикам»[303]. Этот период станет еще понятнее, если рассматривать его как первый в истории случай командной экономики.

Послепетровская эпоха

Первая настоящая проверка того, действительно ли Россия пошла по тому же пути, что и Европа, как утверждает Малия, пришлась на послепетровскую эпоху. С завершением Северной войны в 1721 г. Петр обеспечил безопасность того, что теперь стало империей, и избавил страну от постоянного страха за существование. Вследствие этого дворянство, что довольно логично, стало выражать сомнения в необходимости пожизненной службы. Более того, у властей не было особых причин возражать дворянам. Стремясь построить современный государственный аппарат с профессиональными государственными служащими, власть могла и обойтись без нередко некомпетентных дворян. В 1730 г. императрица Анна сократила срок обязательной службы до 25 лет, а в 1762 г. Петр III и вовсе отменил ее.

Во времена правления Екатерины II положение дворянства улучшилось еще больше. В 1785 г. ее «Жалованная грамота дворянству» предоставила ему права на собственность и справедливый суд, не говоря уже о том, что были отменены телесные наказания. Императрица, рожденная в Германии, также раздумывала над возможностью отменить крепостное право, которое она считала предосудительным. События, однако, повернулись так, что ей пришлось отказаться от этой мысли, они привели, скорее, к обратному движению, чем к реформам.

Во-первых, в 1773–1775 гг. произошло кровавое пугачевское восстание. Ужас, испытанный при этом Екатериной, дополнительно подстегнула Французская революция, которая привела к казни в 1793 г. Марии-Антуанетты, подруги императрицы, и к убийству в 1792 г. шведского короля Густава III, кузена Екатерины. Императрица, начавшая свое правление как отважный реформатор, не только дружившая и переписывавшаяся с французскими philosophes, но и позволявшая читать и переводить их труды, постепенно пришла к репрессивному режиму.

Век девятнадцатый был отмечен дальнейшим качанием маятника между реформами и репрессиями. После убийства сына Екатерины Великой – склонного к репрессиям императора Павла на трон взошел его сын Александр I, вначале либеральный правитель. Он вернулся к процессу реформ, а впоследствии победил Наполеона и принял участие в Венском конгрессе, где Россия впервые выступила как «жандарм Европы».

Однако войны с Наполеоном произвели на царя очень тяжелое впечатление. Уверовав в необходимость поддерживать status quo, Александр постепенно отказался от своей решимости продолжать реформы. Многие из тех, кто возлагал большие надежды на либеральные реформы, были разочарованы. В 1825 г. группа разочарованных офицеров, побывавших в Европе и познакомившихся там с последствиями конституционного развития и других изменений, задумала убить царя. Поскольку Александр умер своей смертью за несколько месяцев до запланированного нападения, мишенью их «декабристского» восстания стал его младший брат и преемник – царь Николай I.

Пришедший к власти посреди восстания, Николай стал последним по-настоящему сильным самодержавным царем в России. В ходе его правления в стране развилась странная оборонная ментальность, которая описывается как «дисциплина военного лагеря – состояние осады, ставшее нормальным состоянием общества»[304]. Центром власти была личная канцелярия, самой печально известной частью которой было III отделение. Возглавляемое генералом Бенкендорфом, это отделение было хорошо организованной политической полицией с весьма широкой сферой полномочий. «Иностранцы, инакомыслящие, преступники, сектанты, писатели – любые носители идей находились под его наблюдением»[305]. Как и Преображенский приказ Петра Великого, III отделение не контролировалось никакими другими государственными органами, подчиняясь непосредственно самому царю.

Суть правления Николая I содержалась в триаде «самодержавие, православие, народность», сформулированной министром просвещения графом Уваровым. Заявленной целью режима было «служить идеологической дамбой, которая будет сдерживать всех критиков существующего порядка». Уваров не скрывал своих ограниченных целей: «Если я преуспею в том, чтобы на 50 лет отсрочить то будущее, которое готовят для России теории, я выполню свои долг и умру с миром»[306].

Это заявление достаточно четко отражает противоречивость того времени. За репрессивным фасадом самодержавия постоянно шли размышления о необходимости реформ. Сам Бенкендорф отзывался о крепостном праве как о «пороховом складе под государством»[307]. В некоторых других отделах канцелярии обдумывались такие вопросы, как правовая реформа. Но, несмотря на это, до смерти Николая I не было предпринято никаких конкретных мер, способствующих хоть каким-то изменениям в либеральном направлении.

Семена, проросшие под прикрытием репрессивной власти Николая I, набрали силу при его преемнике Александре II, возможно, самом талантливом и подготовленном правителе, который когда-либо занимал русский престол. Вместе с эпохой Петра Великого эпоха Александра II служит важнейшей иллюстрацией идеи, что Россия находилась на том же пути развития, что и Европа.

Великие реформы Александра II включали отмену крепостного права в 1861 г., правовую реформу и появление органов местного самоуправления (земская реформа) в 1864 г.[308] Хотя все эти преобразования представляли собой фундаментальные изменения в формальных правилах игры, их результат оказался недолговечным и/или они были введены слишком поздно. Особенно непродуманной оказалась отмена крепостного права. На этот раз растущее разочарование и недовольство вылились в волну террора, кульминацией которого стала смерть царя в 1881 г. от бомбы, брошенной террористом.

Александр III, находясь под сильным влиянием Константина Победоносцева, реакционера и светского главы православной церкви, прибег к программе авторитарного восстановления старых порядков. Целью этой программы было исправить то, что Победоносцев называл «преступной ошибкой» его отца. Достижения земской реформы были свернуты, правовая реформа была размыта введением чрезвычайных полномочий и военных трибуналов, а разговоры о том, чтобы облегчить долговое бремя крестьян, были отвергнуты как ослабляющие их моральную стойкость. Одним из одиозных явлений при этом режиме была прокатившаяся по стране открытая волна антисемитизма. По мнению Победоносцева, треть евреев должна была умереть, треть – эмигрировать, а еще треть – ассимилироваться[309].

Идеология правления Александра III представляла собой продолжение реакционной триады «самодержавие, православие, народность». Основным отличием было то, что в России произошли глубинные изменения, из-за которых контролировать ситуацию стало еще сложнее, чем прежде. Оппозиция самодержавию укрепилась благодаря реформам Александра II, и террористы стали находить поддержку даже среди чиновников и дворян.

Хотя понимание необходимости реформ постоянно нарастало, сама мысль о любых конституционных ограничениях власти оставалась под запретом. В ответ на требования основать национальное законодательное собрание, которое либералы считали «венцом здания», даже Александр II посреди своих великих реформ повторял категорический отказ: «Surtout, pas d'Assemblé de notables!» («Главное – никакой Ассамблеи знати!»)[310].

Достаточно симптоматично, что властного, волевого Александра III сменил его слабый, но упрямый сын. Когда Николай II взошел на трон в 1894 г., он, вероятно, сделал это с большей неохотой, чем любой другой царь в истории. Убеждаемый в том, что поддерживать самодержавие – его личная обязанность перед Богом, Николай настаивал, что конституционная реформа совершенно невозможна. Однажды, когда с ним заговорили на эту тему, он просто отмел мысли о реформе как «бессмысленные мечты»[311].

Процесс, который мог бы позволить России по-настоящему порвать с прошлым, начался в последнем десятилетии XIX в. Под уверенным и компетентным руководством министра финансов С.Ю. Витте российская экономика вошла в фазу стремительного роста. Затронув сразу несколько секторов, этот рост привел к росту промышленного производства в стране более чем в 2 раза. На рубеже веков Россия была ведущим мировым производителем нефти, рубль был конвертируем, а зарубежные инвестиции текли в страну рекой. Строительство Транссибирской магистрали имело особое значение, поскольку железная дорога способствовала распространению рыночных отношений и увеличивала тем самым монетизацию российской экономики.

Однако важно то, что все эти преобразования были примером индустриализации, шедшей против логики рынка. Основной проблемой Витте было отсутствие национального капитала, которое создавало нужду в зарубежных инвестициях. Решением этой проблемы стало обложение крестьянства большими налогами. Крестьяне были вынуждены производить излишек, который можно было экспортировать, а затем импортировать необходимые капитальные блага. Циничная логика, лежавшая в основе этой политики, отражена в классическом заявлении предшественника Витте – министра финансов И.А. Вышнеградского: «Недоедим, но вывезем»[312].

Особенность этого случая в том, что он представлял собой мощное отклонение от «нормального» паттерна индустриализации, при котором рост производительности в первичном секторе позволяет переносить ресурсы во вторичный сектор – обрабатывающую промышленность. В России сельскохозяйственная производительность не сумела дойти до уровня, на котором такой переход ресурсов мог бы произойти без ущерба для первичного сектора. Игнорируя этот факт, Витте ввел политику принудительного изъятия, которая принесла существенные краткосрочные результаты, но имела не менее существенные долгосрочные последствия. Крестьяне, и без того отягощенные растущими выплатами за землю, которую они получили вместе с независимостью, теперь должны были нести еще и дополнительное бремя тяжелых налогов.

По направлению к революции

Век двадцатый начался с голода и беспорядков, кульминацией которых стала революция 1905 г. – событие, принудившее Николая II пойти на существенные уступки. Его по праву знаменитый Октябрьский манифест предусматривал выборы в первую российскую Государственную Думу, а также введение основных законов, которые закрепляли за населением полный набор прав и свобод. В следующий год премьер-министр П.А. Столыпин начал амбициозную программу по стимулированию развития частного сельского хозяйства.

Вопрос заключается в том, можно ли рассматривать этот набор реформ как финальный прорыв России в становлении рыночной экономики на основе четких правил. Одни исследователи утверждали, что эндогенные факторы вымотали бы Россию, даже если бы в ней не произошло всех тех внутренних волнений, которые разразились после Первой мировой войны. Другие игнорировали подобные контрафактные домыслы и предполагали, что «вопрос о том, стала ли бы Россия современным индустриальным государством, если бы не война и революция, по сути, лишен смысла»[313].

Это замечание справедливо, однако дело в том, что речь идет о крупнейшей попытке переделать Россию на западный манер, причем с формальной точки зрения эта попытка выглядела очень многообещающей. Почему она провалилась – это вопрос, который упирается в наши убеждения по поводу перспектив соответствующей трансформации неформальных норм, а эти перспективы вынуждены остаться гипотетическими. Нам точно известно, что Первая мировая война подготовила почву для прихода большевиков, и внедренный ими советский порядок положил конец всем надеждам на то, что Россия продолжит двигаться в сторону Европы.

Здесь возникает важнейший вопрос о последствиях той программы, которую стали реализовывать большевики, как только упрочили свое положение во власти. Традиционно считается, что они начали радикальные системные изменения в сторону строительства нового утопического мирового порядка. Мы же предполагаем, что в реальности это было движение назад в будущее. Подавив все тенденции в сторону строительства демократических институтов и правовой рыночной экономики, которые постепенно набирали силу в предыдущие полвека, начиная с Великих реформ Александра II, Ленин и его приспешники успешно возродили историческое наследие Московии, отмеченное долгосрочной зависимостью от пути.

Далее мы рассмотрим внедрение советского порядка с точки зрения контраста между модернизацией и западничеством. Хотя не подлежит сомнению тот факт, что советская эпоха была для России временем обширной модернизации, и индустриализованный СССР разительно отличался от преимущественно аграрной имперской России, правда и то, что СССР перенял у своей предшественницы значительную часть институтов. Из-за этого мы не можем считать, что в связи с модернизацией ключевые аспекты давней институциональной матрицы страны претерпели фундаментальные изменения.

Советский порядок

В попытке описать суть большевистской программы мы будем использовать модель, разработанную Яношем Корнай для объяснения появления социалистической экономической системы. Рассуждения Корнай основаны на аналогиях из области биологии и показывают, как один шаг приводит к другому, потом к третьему, и т. д. Говоря более конкретно, введение монополии на власть ведет к подавлению частной собственности, что, в свою очередь, убивает рыночный обмен, это приводит к отчетливому упору на количество продукции и т. д.[314]

Основные доводы Корнай связаны с параллельным внедрением мощной идеологии тоталитаризма, которая в некотором смысле придает системе собственную цель и волю. Не будь этой системы мощных общественных норм, формальное введение правил относительно власти и имущественных отношений не привело бы к появлению того особого случая, которым стала социалистическая экономическая система. Корнай рассматривает правила и нормы как «тело и душу» системы[315].

Первым шагом большевистской программы – вполне в согласии с логикой рассуждений Корнай – было подавление движения в сторону политической либерализации и возвращение к системе самодержавия. С практической точки зрения этот шаг означал вначале запрет всех несоциалистических партий, затем выяснение отношений с социалистическими конкурентами и, наконец, централизацию всей власти в руках единственной выжившей партии, которая скоро стала известна как Коммунистическая партия Советского Союза (КПСС).

Истинную суть правления единственной партии, хотя и под прикрытием номинального сосуществования партии и государства и слов о коллективном управлении, можно описать двумя фундаментальными принципами. Во-первых, вся власть по факту принадлежала руководству партии, а во-вторых, эта власть использовалась не в соответствии с формальными правилами, а также в отсутствие формальных механизмов беспристрастного внешнего инфорсмента. Несмотря на все внешние различия, советская политическая система, таким образом, сохранила то же отсутствие подотчетности, которое зародилось еще в Московии, и пронесла эту черту до самого конца.

Установив монополию на власть, большевики перешли к подавлению тех ограниченных проявлений частной собственности, которые появились в стране за десятилетия реформ. Номинально этот шаг осуществлялся под видом повальной национализации, заявленной целью которой было введение «общенародной собственности». Это понятие, впрочем, не имело реального смысла. Что принадлежит всем, де-факто не принадлежит никому. Истинной целью национализации было подавление правового и экономического института собственности как таковой.

Жизненная важность этого на первый взгляд технического различия стала очевидна позднее, когда после распада СССР пришло время приватизировать номинально принадлежавшие государству предприятия. Если бы эти предприятия оставались правовыми субъектами в собственности государства, приватизация была бы делом чисто техническим; вспомним обширные программы приватизации, которые прокатились по многим европейским странам в 1980-е годы. Однако оказалось, что, до того как приступать к российской приватизации, необходимо вновь ввести в стране само понятие собственности на производственные активы и воспитать в гражданах уважение к законным правам на такую собственность. Как хорошо известно, эта задача оказалась очень нелегкой.

Рассмотрим теперь третий шаг в цепочке рассуждений Корнай. Корнай рассматривает, как подавление денег и собственности привело к необходимости придумать какой-то видимый «механизм координации», который мог бы заменить невидимую руку Адама Смита. Формальное решение было найдено в виде колоссального государственного аппарата централизованного планирования, сложности и особенности которого обсуждались в предыдущей главе.

Поместив этот процесс в исторический контекст, мы можем ясно увидеть, что, как только большевики подавили денежное обращение, они вернулись к старой системе вознаграждения своих служащих при помощи кормления и поместья, принятой еще в Московии. Местным партийным начальникам позволялось набивать карманы примерно так же, как кормленщикам старых времен. Служилые высокого уровня в новом служилом государстве превратились в современных помещиков, которым предлагалось ограниченное использование различной государственной собственности; примерно на таких же условиях владели землей бояре и даже монастыри в Московии. То, как военным начальникам было позволено использовать рекрутов в качестве бесплатной рабочей силы, иногда отдавая их работать на предприятия, которым не хватало рабочих рук, также напоминало старую систему приписных крестьян.

Учитывая, какую фундаментальную роль играют в правовой рыночной экономике правовое регулирование и договорные отношения, весьма немаловажно отметить, как старательно большевики дистанцировались от того развития законности, которое происходило в последние десятилетия Российской империи. Одним из первых законодательных актов большевистского правления стал «Декрет № 1», в котором говорилось, что старые законы будут соблюдаться «только в той мере, в какой они не были отменены революцией и в какой они не противоречат революционному сознанию и революционному понятию о справедливости»[316]. Поместив, таким образом, мораль выше закона и оставив за собой право определять норму морали, новый режим начал свое правление с насмешки над самыми основными принципами права.

Четвертым и последним шагом на пути к строительству советского порядка стал шаг, который лучше всего отражает идею Хелли о том, что сталинская эпоха была третьей революцией служилого класса. Оказавшись перед лицом необходимости военной модернизации, Сталин запустил массовую кампанию по индустриализации, вновь используя давно проверенные методы. Как когда-то Витте, но значительно более жестокими методами Сталин обложил тяжелой данью сельскохозяйственный сектор, нанеся ему невосполнимый урон. Кроме того, как и многие его предшественники, Сталин решил узаконить свою политику принудительного изъятия, вновь прибегнув к официальной ксенофобии, вплоть до воскрешения старого мифа о том, что Москва – это третий Рим[317].

Обратившись к той самой политике, которую использовал Иван Грозный после победы над Новгородом, Сталин опять закрыл границы с внешним миром и жестко ограничил контакты с иностранцами. Знакомая старая практика политической круговой поруки была восстановлена в форме коллективной ответственности за проступки, а также в форме удержания друзей и родственников в качестве заложников. Коммунистическая партия легко вошла в роль, которую в XV в. играли монастыри, став опорой самодержавия и источником идеологии, в частности ксенофобии.

Истинная суть всего этого процесса заключалась в целенаправленном использовании образов врага для того, чтобы узаконить принудительную мобилизацию ресурсов для военно-промышленного комплекса. Результатом стал внушительный рост военной мощи страны. Вполне в соответствии с тем, как Хелли называл и Московию, и Российскую империю «гарнизонными государствами», про Советский Союз принято было говорить, что у СССР не было военно-промышленного комплекса, СССР и был военно-промышленным комплексом. Как писал Корнай, сочетание репрессивных формальных правил с тоталитарной идеологией обеспечило системе четко определенную цель.

В главе III мы упоминали, что все фундаментальные аспекты модели, созданной Сталиным, просуществовали вплоть до полного распада всей системы. Таким образом, видим здесь мощный пример системного многовекового сопротивления западническим реформам, в том числе переносу или имитации институтов рыночной экономики, основанной на правилах.

Продолжая придерживаться нашей предпосылки о том, что советские граждане не меньше любых других были склонны к мене, торговле и обмену одного на другое, мы зададимся теперь следующим вопросом: что произошло бы, если бы внезапно у них появилась свободная возможность открытого обмена? Привели ли бы дерегулирование и приватизация командной экономики к появлению функциональной рыночной экономики и экономической эффективности?

Из пепла

Истинная проверка того, насколько сильно практика командной экономики основывалась на национальных нормах, убеждениях и ожиданиях, произошла после формального краха системы, случившегося буквально за одну ночь. В результате этого краха мы увидели, как разные страны пошли по совершенно разным траекториям развития. Это предполагает, что одним странам было проще, чем другим, отбросить наследие коммунизма и централизованного экономического планирования.

Мы завершим эту главу кратким рассказом об адаптации России к постсоветскому миру демократии, рыночной экономики и законности. Сконцентрировавшись на взаимодействии между формальными правилами и неформальными нормами, мы предположим, что повальная либерализация при Борисе Ельцине привела к тому, что радикально новые правила мощно разошлись с сохранившимися со старых времен нормами, убеждениями и ожиданиями. Мы также предположим, что авторитарная реставрация при Владимире Путине помогла им вновь объединиться.

В данном случае нерелевантен вопрос о том, могло ли российское правительство под руководством Егора Гайдара выбрать какую-то другую экономическую политику. Важно то, что дерегулирование и приватизация открыли населению обширное поле возможностей, и на этом поле акторы, движимые собственными интересами, встали перед жестким выбором: как поступить наиболее рационально? Довериться зарождающимся институтам новой рыночной экономики и, соответственно, заняться деятельностью, связанной с добавлением ценности? Или же предположить, что преобладать станет стратегия хищничества, и, соответственно, заняться поиском ренты и другими формами деятельности, связанными с перераспределением благ?

Как мы знаем, подавляющее большинство акторов выбрали второй вариант, и последствия этого выбора были крайне негативными. Это известная история, которая упоминалась выше и которую нет нужды повторять еще раз. Важно здесь, помимо массового разграбления государственных активов, то, что, несмотря на формальное введение в России рыночной экономики, бытовые стратегии выживания остались завязанными на старые методы использования знакомств и другие формы нерыночной деятельности. Живучесть этих методов подробно описана Аленой Леденевой[318]. Используя данные исследования центра «Новый российский барометр», Ричард Роуз даже нашел причины назвать Россию посткоммунистического периода «антисовременным обществом»[319].

Хотя можно считать, что опыт ельцинской эпохи подтверждает нашу идею о том, что возможности и собственные интересы, возможно, необходимы, но недостаточны для появления экономической эффективности, оценить период правления Владимира Путина несколько сложнее. Основная и очевидная причина сложности в том, что подскочившие цены на нефть привели к такому массовому притоку нефтедолларового богатства, что все остальные экономические факторы потеряли свое значение[320].

В блистательные дни президентства Путина человеку, случайно оказавшемуся в Москве, было бы и впрямь сложно не согласиться, что Россия наконец успешно совершила долгожданный переход к современной рыночной экономике. К картине поразительного обновления города – новые торговые центры, роскошные гостиницы и сияющие казино – добавлялись такие изменения, как стильная одежда, частые поездки за границу, а также не менее удивительный современный жаргон как в политике, так и в средствах массовой информации и рекламе.

Несмотря на то что отрицать, что во всех этих отношениях Россия действительно стала напоминать современное западное общество, именно здесь необходимо проявить осторожность, чтобы не перепутать поверхностные изменения с более глубинными. Осторожность должна пойти даже дальше признания того, что образцово-показательная Москва находится совсем в иной вселенной, чем провинциальная Россия, которая до сих пор пребывает в досовременном прошлом. Центральный вопрос касается того, можно ли обоснованно назвать быстро растущую капиталистическую экономику России – с ее кажущимся бесконечным потенциалом для зарубежных инвестиций и роста котировок акций – успешной рыночной экономикой.

Для Владимира Путина время его двух президентских сроков просто не могло оказаться удачнее. Он переехал в Кремль ровно перед тем, как в экономике России начался эффектный подъем, а съехал оттуда как раз перед тем, как глобальный финансовый кризис заставил этот подъем налететь на глухую стену. Восемь лет нефтяного богатства и стремительного экономического роста, разделяющие эти два события, мешают нам справедливо оценить, действительно ли за это время в стране завершилась настоящая системная трансформация.

Вопрос, по сути, сводится к тому, можно ли интерпретировать модернизацию, которая, безусловно, происходила в России, как вестернизацию. Если мы понимаем вестернизацию как успешное внедрение полного набора институтов, ассоциируемых с работой эффективной рыночной экономики, то это предположение не только сомнительно выглядит с теоретической точки зрения, но и плохо согласуется с наблюдаемыми фактами действительности.

Чтобы убедиться, что экономические достижения путинского правления были преимущественно ширмой, обратим внимание на следующие три обстоятельства. Во-первых, согласно официальной статистике, только в 2007 г. российской экономике наконец удалось доползти до уровня 1990 г., что предполагает, что средний ежегодный экономический рост в период с 1990 по 2007 г. был примерно нулевым[321]. Сравните эти данные со средним ежегодным экономическим ростом в Китае с 1978 г.: около 10 %. Во-вторых, согласно данным, представленным Организацией экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) в 2006 г., доля вложений в основной капитал в российском ВВП за удачные 2000–2005 гг. составила лишь 18 %, в Китае же она составила 40 %. Эта цифра указывает на то, что инвестиции были слишком малы, чтобы исправить результат той запущенности, в которую основные фонды пришли за время правления Ельцина[322]. В-третьих, с учетом того, какие огромные интеллектуальные силы когда-то содержались в военно-промышленном комплексе СССР, весьма показательно с точки зрения провала перехода к рыночной экономике то, что основная часть этого капитала была просто разбазарена. Согласно многим источникам, к тому времени, как Дмитрий Медведев въехал в Кремль, шансы российской промышленности достичь инновационного и технологического развития, необходимого для конкурентоспособности на мировом рынке, были уже очень малы[323].

Хотя все эти факты отчасти развенчивают миф об успехе путинского правления, мы должны сосредоточиться не на идеологической и не на деловой составляющей строительства в России рыночной экономики, но, скорее, на микроуровне, на мотивации граждан заниматься предпринимательством, создающим добавленную ценность. Здесь наша основная задача – объяснить, почему при замене дисфункциональной командной экономики на технически превосходящую ее рыночную экономику не произошло роста эффективности. Более конкретно, мы будем искать глубинные причины, которые совместно помешали успешному переходу России к эффективной рыночной экономике, основанной на правилах.

Если учесть мощный приток нефтяного богатства в страну, становится особенно заметно, как мало было достигнуто в плане развития технологии и инфраструктуры и как слабы были попытки добиться этого развития. Даже в энергетическом комплексе, где действительно были крупные средства на исследования и технологическое развитие, наблюдалась четко выраженная склонность к краткосрочной выгоде, то есть тенденция идти по пути наименьшего сопротивления, в противовес инвестированию в деятельность, способную принести долгосрочную прибыль. Все или почти все эти обстоятельства можно объяснить теми давними особенностями институциональной матрицы страны, которые описывались в предыдущей главе.

Примерно так же, как можно доказать, что прежний СССР перенял базовые институты времен Московии, можно утверждать, что Российская Федерация начала XXI в. в некоторых аспектах также была поразительно похожа на Московию. Можно привести разные общие черты: от автократической модели правления и нечетких прав собственности до появления модернизированной формы служилых дворян, зависимых от доброй воли правителя, до роста ксенофобии, которая служила «топливом» для патриотизма и постоянных опасений за безопасность страны.

Вытекающую из этого дискуссию о долгосрочной зависимости от пути мы оставим для главы VII. Настоящую же главу завершим следующим наблюдением: хотя Россию официально признали рыночной экономикой и Евросоюз, и США, Китаю в этом признании было отказано. И наоборот, Китай входит во Всемирную торговую организацию, а Россия – нет (написано в 2011 г. – Примеч. ред.). При этом в Китае на протяжении трех десятилетий наблюдается ежегодный экономический рост почти на 10 %, а Россия продемонстрировала нулевой ежегодный рост в период с 1990 по 2007 г., так что непонятно, какой смысл навешивать на них те или иные ярлыки.

Действительно ли наше понимание фундаментальных экономических процессов как-то обогащает знание того факта, что после семи десятилетий командной экономики Россия наконец стала рыночной экономикой? В следующих главах мы пойдем дальше ярлыков и попытаемся понять, какие институциональные черты способствуют или препятствуют экономической эффективности.

V. Повсеместные рынки

До сих пор мы утверждали, что рынки можно найти где угодно, даже при самых репрессивных формах командной экономики. Мы уже говорили о том, что дихотомия плана и рынка, составляющая суть теорий об альтернативных экономических системах, не совсем верна, и указывали на необходимость обсуждения тонкостей, связанных с неформальным институциональным контекстом рыночных сделок. Следующие две главы будут посвящены исследованию вначале того, как неформальные нормы могут мешать попыткам создания эффективной экономики, а затем того, как такие нормы могут самовоспроизводиться на протяжении веков, даже если их последствия крайне вредны для экономической эффективности.

В настоящей главе мы подготовим почву для этого исследования, рассмотрев более пристально вторую часть противопоставления план – рынок. К уже приведенным доводам о непонимании истинной сути централизованного планирования мы добавим несколько уточнений, связанных с теоретическим идеалом инструментально рациональной, обращенной в будущее рыночной экономики, свободной от исторического и культурного контекста.

Со времен Адама Смита либеральная экономическая традиция опиралась на описанную им «склонность к торговле, к обмену одного предмета на другой»[324]. Существование мощного желания обмениваться чем-либо с другими считалось доказательством того, что индивиды всегда выискивали способы улучшить свое положение, так что сторонники свободной торговли продолжали верить, что экспансия рынков приведет к эффективности и экономии на масштабе и тем самым принесет всем выгоду. Относится ли это рассуждение в равной степени ко всем странам и культурам? Чтобы ответить на этот чрезвычайно важный вопрос, внимательно рассмотрим ту институциональную среду, которая окружает ситуацию обмена.

Вначале представим доказательства того, что взгляды Адама Смита на мир были куда сложнее, чем принято считать в либеральной экономической традиции, связанной с его именем. Так, мы проиллюстрируем основные принципы и ограничения либеральной экономической традиции и покажем, что с течением времени экономическая наука все больше теряла связь со своими смитовскими корнями.

Затем мы введем различие между простыми рынками и более обобщенным понятием рыночной экономики, которой критически необходимо хорошее государственное управление. При этом мы опишем условия, необходимые для того, чтобы простой рыночный обмен вырос в эффективную экономику, и подчеркнем, что традиционный взгляд на то, что представляет собой рынок, нуждается в серьезном пересмотре.

Третьим шагом будет перенесение всей дискуссии в рамки теории о противопоставлении рынков иерархиям, при этом упор будет сделан на роль нерыночных способов принятия решений, как вообще, так и в контексте командной экономики. В заключение обрисуем общие тенденции в эволюции экономической мысли от Исаака Ньютона до Оливера Уильямсона.

Наследие Адама Смита

Приступая к теме наследия Адама Смита, полезно будет отметить, что в свое время Смит имел все основания выступать в защиту возможностей и собственных интересов, или дерегулирования и свободной торговли. Смит был сыном таможенного чиновника и сам поработал в этой сфере, так что у него были не только теоретические познания, но и собственный практический опыт для того, чтобы сформулировать свою критику преобладавшей тогда системы меркантилизма.

Хотя победа рыночного либерализма действительно принесла с собой огромные преимущества в форме свободной торговли и ограниченного правительства, у нее была и обратная сторона. Как уже отмечалось в нашей дискуссии о жадности, идеологический аспект laissez-faire временами оказывал не слишком здоровое влияние на формирование норм вообще и деловой этики в частности. В данном разделе мы стремимся продемонстрировать, что есть все основания критически отнестись к тому, как Смита сделали неким заложником в деле защиты нерегулируемого собственного интереса.

Несмотря на то что Смит прославился как экономист, он все же был профессором моральной философии и, вероятно, мог легко различить собственный интерес, регулируемый соответствующими нормами, и собственный интерес, выродившийся в чистую жадность, являющуюся смертным грехом. В предисловии к изданию «Богатства народов» 2000 г. Роберт Райч с понятным возмущением пишет: «Один из парадоксов в истории идей заключается в том, что “Богатство народов” – книга, посвященная улучшению благосостояния простого человека, а не купцов или дворян, использовалась новым классом промышленников как теоретическое оправдание отказа от попыток облегчить эти и прочие беды общества»[325].

Выступая в близком ключе, Амартия Сен утверждает, что глобальный финансовый кризис, разразившийся в сентябре 2008 г., был как минимум отчасти порожден «чрезмерно завышенной оценкой мудрости рыночных процессов». Сен считает, что Смит ясно представлял себе опасности, связанные с возможным крахом веры в финансовые рынки и бизнес вообще: «Как оказалось, эти проблемы были сформулированы Смитом еще в XVIII в., однако их проигнорировали те, кто был у власти в последние годы, особенно в США, и кто неустанно приводил цитаты из Адама Смита в поддержку раскрепощения рынка»[326].

Безусловно, Смит твердо заявлял, что каждый человек сам должен заботиться о себе. В его первой крупной работе – «Теории нравственных чувств» – эта мысль выражена следующим образом: «Всякий человек по внушению природы заботится, без сомнения, прежде всего о самом себе; и так как ему легче, чем всякому другому, заботиться о самосохранении, то эта обязанность, естественно, и возложена на него самого»[327]. Он также был убежден, что люди, в отличие от животных, имеют внутреннее стремление улучшать условия своей жизни путем обмена с другими людьми. Это убеждение отражено в словах о склонности к обмену и торговле.

Известная всем, цитируемая многими, а прочитанная единицами, книга Смита «Богатство народов» выступает неким символом либеральной экономической традиции и доводов в защиту свободной торговли. В ней – во вводном рассказе о работе булавочной фабрики – мы обнаруживаем первое описание тех благ, которые можно получить от использования сравнительного преимущества.

Именно Смит сформулировал то, что стало одним из центральных положений либеральной рыночной экономики: собственные интересы играют роль движущей силы человеческой деятельности. Его собственная формулировка была достаточно резкой и стала обязательной цитатой в экономических текстах: «Не от благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов»[328].

Несколько парадоксальная логика, на которой основано это высказывание, объясняет, как, преследуя собственные интересы, люди, будто ведомые невидимой рукой, будут способствовать наилучшему для всех исходу. В собственной формулировке Смита звучит явное удивление тем фактом, что результат действий жадных купцов и землевладельцев действительно может послужить всем на благо: «Он преследует лишь свою собственную выгоду, причем в этом случае, как и во многих других, он невидимой рукой направляется к цели, которая совсем и не входила в его намерения»[329].

Актуальность этих наблюдений для интересующих нас вопросов, таких как жадность на Уолл-стрит и жесткое столкновение России с капитализмом, связана с тем, что из рассуждений Смита экономисты сделали вывод, что рынки способны самостоятельно решить большинство проблем, если не все проблемы вообще, и что государство, таким образом, надо держать в узде. Реальный мир, как мы отмечали в главе I, устроен не совсем так. Более того, мы давно и хорошо знаем, почему он устроен не так.

В противовес той оптимистичной идее, которая стала ассоциироваться с либеральными политическими мерами laissezfaire, мы можем привести другие идеи Смита, которые доказывают, что он прекрасно представлял себе также и темную сторону мотивации деятельности в собственных интересах индивида. В своих трудах, особенно в «Теории нравственных чувств», Смит не жалеет слов, чтобы предупредить читателя об опасности для общества, которую несет свободная игра рыночных сил, движимых собственным интересом: «Любовь и благорасположение не менее, стало быть, необходимы для существования общества, как и справедливость. Без этих первоначальных побуждений оно не может процветать, хотя и может существовать, между тем как воцарение несправедливости неизбежно должно разрушить его»[330].

Собственное понятие Смита о справедливости, типичное для последующих поколений шотландских и английских мыслителей, также сформулировано весьма четко: «Мы можем уйти на поиски богатства, почестей как угодно далеко и пользоваться всем для приобретения превосходства над другими людьми. Но если мы станем поперек их дороги, то снисходительность общества к нам прекращается. Оно не может допустить того, что переходит за пределы благородного соперничества»[331].

Даже в «Богатстве народов», которое чаще всего цитируется в поддержку политики laissez-faire, Смит предостерегает против «низменной жадности, монополистических стремлений купцов и промышленников, которые ведь и не являются и не должны являться владыками человечества»[332]. Он предупреждает о потенциальных последствиях свободного преследования собственных интересов: «Представители одного и того же вида торговли или ремесла редко собираются вместе даже для развлечений и веселья без того, чтобы их разговор не кончился заговором против публики или каким-либо соглашением о повышении цен»[333].

Достаточно показательно то, что в цитируемых здесь трудах Смита общим объемом около 1700 страниц метафорический образ невидимой руки встречается только трижды, и то походя. Есть все причины согласиться с Эммой Ротшильд в том, что Смит, возможно, использовал этот образ лишь как «ироничную, но полезную шутку»[334].

Учитывая, как глубоко окопалось в либеральной рыночной экономике понятие невидимой руки и связанная с ним вера в возможности и собственный интерес, возможно, стоит отметить, что для тех, кто изучает труды Адама Смита, остаются загадкой причины, по которым он вообще прибег к этой метафоре. Немало размышлений было посвящено тому, не пережил ли Смит перелома в убеждениях, когда от приоритета норм и нравственности в «Теории нравственных чувств» перешел к очевидному принятию собственного интереса в «Богатстве народов». В литературе этот вопрос иногда называют «проблемой Адама Смита»[335].

Хотя позитивная идея, содержащаяся в «Богатстве народов», отодвинула на задний план предупреждения, сделанные Смитом до нее, в «Теории нравственных чувств», факт состоит в том, что последствия политики, позволяющей людям преследовать собственные интересы без ограничений, давно известны и прокомментированы.

Вспомнив об уже упоминавшемся беспокойстве Йозефа Шумпетера насчет кончины капитализма по причине внутренних конфликтов, мы можем процитировать следующий отрывок из его президентского обращения к Американской экономической ассоциации в 1949 г.: «Ни одна социальная система не может функционировать, если она базируется исключительно на сети свободных контрактов между (законодательно) равными партнерами, в которой каждый руководствуется ничем иным, кроме собственных (краткосрочных) утилитарных целей»[336].

Как мы вскользь уже отмечали во вводной главе, в 1952 г. Лайонел Роббинс писал на эту же тему, что «преследование собственного интереса, не ограниченное соответствующими институтами, не гарантирует ничего, кроме хаоса»[337]. Хотя Роббинс подчеркивает, что дерегулирования недостаточно для обеспечения экономической эффективности (на этот факт также указывал Дуглас Норт в своей нобелевской лекции в 1993 г.[338]), остается неясным, что именно он подразумевает под «соответствующими институтами».

То же самое можно сказать и о продолжении процитированного ранее утверждения Алана Гринспена о природе и культуре. Хотя его понимание «капиталистической инфраструктуры» можно счесть достаточно прямолинейным, этого нельзя сказать о «капиталистической культуре» и связанных с ней традициях, поведении и практиках. Однако именно они касаются самой сути институциональной теории, а именно взаимодействия между формальными правилами и неформальными нормами.

Давайте взглянем на зарождение рыночной экономики с точки зрения такого взаимодействия, то есть посмотрим, как простой обмен трансформировался в то, что Мансур Олсон назвал «социально сконструированными рынками» (socially contrived markets)[339].

Социально сконструированные рынки

В своей вышеупомянутой книге о рынках и иерархиях Оливер Уильямсон открывает аргументацию предположением о том, что «вначале были рынки»[340]. В полную противоположность ему Джефри Ходжсон утверждает, что «рынок сам по себе является институтом, с которым связаны общественные нормы и обычаи, установленные меновые отношения и сети передачи информации, которые тоже требуют объяснения»[341]. Между этими двумя заявлениями зажат весь смысл нашей дальнейшей дискуссии о том, что может обеспечить или затруднить экономическую эффективность.

Утверждение о том, что рынки существовали всегда, является в некотором смысле трюизмом. Если, с одной стороны, под рынком мы понимаем добровольную сделку двух индивидов, стремящихся улучшить свое благосостояние путем обмена, то такой рынок, безусловно, существовал с самого зарождения человечества. Если же, с другой стороны, мы понимаем под рынком физическое пространство, выделенное специально для таких сделок, то у такого рынка тоже очень давняя история, хотя, возможно, и не такая давняя, как у простого обмена.

Ходжсон говорит не о базовом процессе трансакции, составляющем основу рыночной экономики, но, скорее, о том факте, что с течением времени институциональный контекст трансакций все более усложнялся[342]. В результате этого усложнения трансакция становилась все плотнее окружена или встроена в густую сеть как формальных, так и неформальных институтов.

Продолжая придерживаться Смитовой предпосылки о том, что все акторы движимы собственными интересами, мы можем так сформулировать аналитическую задачу общественных наук в целом: выяснить, что именно в этой сети может обеспечить эффективную экономическую деятельность, а что имеет обратный эффект. Давайте для начала рассмотрим простейшую форму обмена и опишем условия, при которых она может трансформироваться в современную экономику, определяемую здесь как обстоятельства, в которых изначально спонтанные рынки преобразились в социально сконструированные.

Рост рынка

Чтобы проиллюстрировать базовые основы рыночной экономики, авторы учебников по экономике для студентов нередко рассказывают историю о том, как встреча Робинзона Крузо с Пятницей позволила заменить автаркию взаимно выгодной торговлей. Как и в случае с булавочной фабрикой Смита, суть примера в том, чтобы показать, как разделение труда приводит к специализации и росту эффективности на основе сравнительного преимущества. Логика этого рассуждения отлично согласуется с примером успешного развития западного мира, о котором мы говорили в главе I и который подробнее обсудим в главе VI.

Но существует одна ранняя стадия экономического развития, которую мы можем назвать базарной экономикой (bazaar economy) и которая выбивается из этой положительной истории[343]. Она важна, поскольку при ней акторы занимаются добровольным горизонтальным обменом, но не получают тех преимуществ, которые предлагает положительная динамика канонической истории. Как мы вскоре убедимся, эта ситуация представляет собой реальность для значительной части институционально недоразвитых стран третьего мира. Несмотря на десятилетия попыток достичь развития при помощи внешней поддержки, этот тип институционального устройства упорно не поддается изменениям.

То, о чем мы говорим, может быть охарактеризовано как саморегулируемые (self-enforcing) рынки наличного товара. Поскольку обе стороны полностью контролируют трансакцию, а также поскольку они, скорее всего, не планируют вступать в отношения повторно, необходимость каждой стороны в информации о другой стороне минимальна, как и необходимость во внешней помощи для инфорсмента данной сделки. Этот пример поразителен в том смысле, что идеально соответствует идеалу свободного рынка, во всяком случае, на поверхностном уровне. Здесь нет государства, нет контролирующих чиновников, нет и заседаний корпоративных правлений, где жадность может извратить процесс принятия решений. Это мир свободных предпринимателей, заключающих свободно обсуждаемые сделки с анонимными партнерами.

Очевидный минус заключается в том, что подобные рынки имеют крайне низкую добавленную ценность и не могут поэтому служить основой современной экономики или современного общества. В качестве утрированной иллюстрации можно представить, что все население страны выстроено в длинную колонну, в которой индивиды по очереди продают друг другу один и тот же одноразовый бритвенный станок. Когда станок дошел до конца колонны, мы зарегистрировали множество трансакций, а значит, большие поступления в ВВП, но речь по-прежнему идет об однократной возможности побриться.

Чтобы описать, что происходит, когда рынки наличной продукции с низкой добавленной ценностью становятся более сложными рынками, где растущее разделение труда обеспечивает высокую добавленную ценность и стимулы для развития технологического прогресса, мы можем ввести различие между трансформационными и трансакционными издержками. По мере того как рынок расширяется и объем производства растет, экономия на масштабе приводит к снижению трансформационных издержек. Однако параллельно этому процессу растущий уровень сложности приведет к росту трансакционных издержек. Поскольку росту размеров рынка будут сопутствовать издержки, которые, с одной стороны, падают, а с другой – растут, результат процесса не определен. Учитывая критическую важность этих наблюдений, может быть полезно порассуждать об этом вопросе.

Хотя история о специализации и сравнительном преимуществе объясняет, как расширяющиеся рынки могут создавать рост, нет никаких гарантий, что все произойдет именно так. Как мы уже неоднократно говорили, вера в возможности и собственные интересы, которая так сильна среди экономистов, плохо согласуется с наблюдениями за реальной жизнью в странах, попавших в «ловушку бедности», а также со всеми теми недочетами и даже с системным провалом, которые мы видим в странах, переходящих от плановой к рыночной экономике.

Причины того, что мы наблюдаем столько случаев системного провала, нельзя понять, не поднимая проблемы роста трансакционных издержек. В реальном мире существует бессчетное количество сделок, которые нельзя заключить, бесчисленное множество трансакций, которые были бы взаимно выгодны обеим сторонам, но не произошли, и все это по той простой причине, что издержки, связанные с осуществлением этих сделок, превышают потенциальную выгоду. По сути, именно об этом говорит Олсон в процитированной выше работе о «крупных купюрах, лежащих на тротуаре», и именно эта тема стала предметом множества интересных исследований в рамках «новой институциональной экономики»[344].

Ключевой момент здесь в том, что рынкам самим по себе будет нелегко находить решения, позволяющие снизить трансакционные издержки и тем самым сгладить путь к экспансии. Причина этого очень проста и заключается в том, что необходимые решения часто будут иметь характеристики коллективных благ, то есть таких благ и услуг, которые, будучи однажды предоставленными, смогут бесплатно быть использованы кем угодно. Поскольку отдачу от инвестиций в предоставление таких благ будут получать все, трудно найти способ разделить издержки. Как правило, для решения этой проблемы требуется вмешательство государства[345].

Примеры таких решений разнообразны – начиная от таких тривиальных мер, как стандартизация мер и весов, и заканчивая сложнейшей задачей организации всех тех законов и правоохранительных учреждений, которые в сочетании составляют правопорядок. Вышеупомянутый «подъем Запада» как раз опирался на взаимодействие между свободными рынками и государством, выступавшим в роли производителя необходимых коллективных благ[346]. Как и в случае с ролью невидимой руки, направляющей возможности и собственный интерес, здесь есть серьезное концептуальное расхождение между тем, что предсказывает теория, и тем, что мы наблюдаем на практике.

Олсон вводит понятие второй невидимой руки, которую он называет «невидимой левой рукой». При этом он утверждает, что государством движет всеобъемлющий собственный интеpec, заключающийся в том, чтобы предоставлять коллективные блага, улучшающие работу рынка, по той простой причине, что тем самым государство увеличивает налогооблагаемую базу[347]. Как и в случае с мясником, пивоваром и пекарем, получается, что мы можем обойтись без доброй воли государства и положиться на его собственный интерес.

Предварительный вывод, который напрашивается из темы невидимых рук у Смита и Олсона, кажется крайне оптимистичным. Не прибегая к альтруизму ни в какой форме, рынки и государства совместными усилиями могут сделать, чтобы действия индивида всегда были направлены и к коллективному благу. Однако в реальности мы видим, что только некоторые страны успешно движутся по обещанному пути к процветанию. Мы вскоре вернемся к этой теме, однако для начала рассмотрим еще несколько примеров, на этот раз из истории возникновения международной торговли в Средиземноморье.

Средиземноморские примеры

Фактором, вызвавшим расцвет торговли, стали крестовые походы и связанная с ними утрата контроля мусульманского и византийского флота над водами восточного Средиземноморья в конце XII в. Византийская империя начала терять силу, и ее влияние над восточной частью Средиземноморья ослабло, что открыло обширные возможности для торговцев из западной части региона[348]. Вместе с этими возможностями возникли сложности и риски, связанные с перевозкой грузов на дальнее расстояние: от опасностей на море, грозивших кораблям со стороны как стихий, так и пиратов, до проблем информационного и правового характера, неминуемо возникающих при торговле с неизвестными людьми, принадлежащими к отдаленным и незнакомым культурам.

За решение этих проблем взялись две группы, причем у каждой был свой подход. Одну группу составляли торговцы еврейского происхождения, выходцы из Багдада, мигрировавшие в Магриб, мусульманский регион, куда входили сегодняшние Марокко, Алжир и Тунис[349]. Другую группу составляли прославившиеся впоследствии города-государства севера Италии, в частности, Венеция и Генуя[350]. Эти две группы, как пишет Авнер Грейф, выбрали радикально разные стратегии. В то время как магрибинцы выбрали путь сотрудничества с родственниками и близкими соратниками, уязвимыми для неформальных социальных санкций, генуэзцы и венецианцы выбрали путь строительства институтов, основанных на принятии государством ответственности за договоры и права собственности. Как пишет Грейф, они «прекратили использовать древний обычай заключения договора через рукопожатие и разработали обширную правовую систему для регистрации и осуществления договоров»[351].

Этот пример важен для нашей темы по трем причинам. Во-первых, он очень четко иллюстрирует критически важную роль государства как третьей стороны договора, обеспечивающей его исполнение. Магрибинцы исчезли из истории, а на севере Италии наступил длительный период экономического роста и накопления богатства. При более близком рассмотрении случай северной Италии может также показать, как разные правители решали важнейшую проблему доверия, то есть как удавалось убедить потенциальных торговцев положиться на готовность и возможность государства выполнить взятые на себя обязательства. Приведенный выше рассказ о традиционном отсутствии в России подотчетности государства дополнительно подчеркивает важность этих наблюдений.

Вторая причина, по которой пример Средиземноморья так важен, связана с тем, что мы говорили выше о противопоставлении коллективизма индивидуализму, то есть о противопоставлении коллективистских решений, основанных на неформальных санкциях, решениям индивидуалистическим, основанным на вере в анонимные государственные учреждения. Грейф не делает никаких выводов, но указывает на то, что успех двух разных групп мог зависеть от выбранной ими стратегии: коллективистского приоритета норм или индивидуалистического приоритета правил. Он также находит «интригующим» то, что решение, найденное магрибинцами, напоминает решения, используемые во многих сегодняшних развивающихся странах, а решение генуэзцев служит моделью развитого Запада[352]. Приведенное выше описание давней российской традиции обращения к коллективистским решениям, включая круговую поруку коллективных обязательств, дополнительно подчеркивает важность его аргументов.

Однако больше всего приведенный пример важен потому, что указывает на необходимость сосредоточиться на причинах продолжительной дивергенции. Поразительно, что в то время как север Италии – один из самых процветающих регионов в Европе, юг страны (Mezzogiorno) принадлежит к беднейшим регионам. Причины такого контраста были подробно исследованы в широко известной книге Роберта Патнэма «Чтобы демократия работала», в которой проводится фундаментальное различие между «криминальным капитализмом» юга и «социальной рыночной экономикой» севера[353].

При «криминальном капитализме» трансакции происходят в обстановке недоверия и низкого уровня общественного капитала, напоминающего о классическом описании «аморального фамилизма» (amoral familism), предложенного Эдвардом Бэнфилдом[354]. Общественные отношения в большой степени персонализированы, а разрешением конфликтов занимаются либо доверенные лица, либо криминальные авторитеты. В результате такой организации масштаб рынка сильно ограничивается, а временной горизонт для производительных инвестиций сокращается.

Для «социальной рыночной экономики», напротив, характерна институциональная среда, которая способствует доверию и высокому уровню общественного капитала. Когда акторы готовы довериться анонимным государственным учреждениям, они также готовы торговать с анонимными партнерами, соответственно, масштаб рынка расширяется, а экономическая эффективность растет.

Больше всего в рассказе Патнэма поражает то, что деление Италии на север и юг демонстрирует зависимость от пути, начавшуюся еще в XII в. Несмотря на крупные капиталовложения со стороны фонда Cassa per il Mezzogiorno, современное правительство в Риме так и не сумело устранить разрыв в развитии, и недовольство в северной части страны привело к появлению политических организаций, выступающих за ее отделение (например, «Северная лига»). Знать причину проблемы, похоже, еще недостаточно для того, чтобы исправить ее.

Полагая, что случай Палермо может помочь нам лучше понять случай Москвы[355], давайте теперь внимательнее рассмотрим роль государства. Поскольку из предыдущей главы мы помним, что отсутствие четкой границы между властью и собственностью было одной из отличительных черт русской традиции, продолжим пристально изучать роль государства как беспристрастной третьей стороны, задачей которой является охрана нерушимости договоров и прав частной собственности.

Роль хорошего государственного управления

Есть два основных подхода к рассмотрению государства с экономической точки зрения. Можно рассматривать его как нейтральную часть институциональной матрицы, как сеть контрактов или как беспристрастный орган, задачей которого является максимизация всеобщего благосостояния. Согласно этой точке зрения, правительство просто растворится в рынке, примерно как кусочек сахара растворяется в чашке кофе. Оно продолжит существовать и будет служить определенной цели, но будет невидимым и не будет актором само по себе.

Противоположный подход признает, что правительство может быть актором само по себе и может иметь интересы, не всегда согласующиеся с предпочтениями его граждан. Крайние варианты такого сценария – клептократическое и хищническое государства. Не касаясь крайностей, которые, как правило, бывают весьма саморазрушительными, мы можем предложить набор довольно технических причин, по которым правительство должно быть признано самостоятельным актором.

Можно встретить ситуации, в которых желание максимизировать налоговые поступления приводит к дискриминации, просто потому, что некоторые группы проще облагать налогами, чем другие. Можно встретить ситуации, в которых определенные группы находятся в льготных условиях: либо потому, что поддерживают правительство, либо потому, что являются потенциальной угрозой. Можно встретить государства, в которых правитель чувствует себя настолько неуверенно, что рациональная в целом оптимизация налогообложения со временем оказывается заблокирована.

Однако все эти ситуации представляют собой случаи, в которых правительство действует в контексте рынка. Поскольку нашей главной задачей является рассмотрение того, что Сен называет «колоссальными ограничениями, связанными с верой исключительно в рыночную экономику и мотив получения прибыли»[356], примеры из опыта России важны для нас именно потому, что управление Россией так долго и упорно было антирыночным.

Централизованное планирование было, безусловно, экстремальным случаем, поскольку установило в стране всеохватывающую иерархию, которую невозможно было покинуть. И эпоха империи, и постсоветский период демонстрируют стиль управления, который подталкивал акторов, скорее, играть в игры влияния, чем заниматься преследованием собственных интересов, как предписывает Смитова невидимая рука.

Возвращаясь к нашему основному вопросу о том, как из спонтанных рынков могут развиваться рынки социально сконструированные, как произошло при социальной рыночной экономике на севере Италии, давайте рассмотрим более конкретно роль государства в защите беспристрастной судебной власти. Чтобы связать этот аргумент с трансакциями, мы можем позаимствовать часть дискуссии Уильямсона об управлении и распределении трансакций.

Уильямсон предлагает делить трансакции на торговлю на рынке наличного товара, заключение долгосрочных договоров и иерархию. При этом он утверждает, что ни рынок наличного товара, ни иерархические трансакции не требуют особенной поддержки со стороны судебной власти: «Разочарованные участники рынка наличного товара могут с легкостью ограничить риски и облегчить свое положение, прекратив договор и обратившись к другим партнерам. Внутренняя организация служит собственным апелляционным судом последней инстанции. Напротив, трансакции, попавшие в средний сегмент [между рынком и внутренней иерархией. – Примеч. науч. ред.], может быть трудно стабилизировать»[357].

Основная идея Уильямсона заключается в том, что, если судебная власть не будет организована «информированно и некоррумпированно», то трансакции, попавшие в средний сегмент, будут стремиться к одной из двух полярных крайностей. «Суть в том, что качество судебной власти можно оценить косвенным путем: высокоэффективная (с точки зрения управления) экономика поддерживает большее количество трансакций в среднем сегменте, чем экономика с проблемной судебной властью. Иначе говоря, в экономике с низкой эффективностью распределение трансакций будет более двувершинным: в ней будет больше трансакций на рынке наличного товара и иерархических трансакций, но меньше трансакций из области среднего сегмента»[358].

Позаимствовав термин у Олсона, мы можем охарактеризовать средний сегмент Уильямсона как производство, которое является «правоемким» (property-rights intensive)[359]. Олсон считает, что «знакомое выражение “капиталоемкий” затмевает критически важную роль подлежащих инфорсменту прав». Вновь возвращаясь к примерам из истории России, можем вспомнить, что выше мы назвали размытые или отсутствующие права собственности, возникшие в результате бесконтрольности правительства, истинным ключом к пониманию специфики российского случая.

Основания этого аргумента можно, в свою очередь, вывести из стойкого отсутствия в российской традиции независимой судебной власти. Когда власть людей становится выше власти закона, это неминуемо влечет за собой неприятие правил, что подталкивает акторов все чаще прибегать к личному влиянию, нарушая фундаментальный принцип автономности на рынке.

С точки зрения динамики такая ситуация имеет достаточно серьезные последствия. Если плохо работающая судебная власть заставляет трансакции стремиться к полюсам двувершинной шкалы распределения, это приведет к снижению спроса на реформы, которые могли бы поддержать производство, «емкое с точки зрения прав собственности». Снижение спроса на реформы, в свою очередь, отрицательно скажется на спросе на инвестиции в сложный человеческий капитал. В результате экономика рискует попасть в ловушку неэффективного равновесия с плохо работающей судебной системой. Именно это, похоже, произошло не только в России, но и на юге Италии.

Неформальный сектор

Чтобы продолжить рассуждения о роли государства относительно рынка, мы можем вернуться к нашему обсуждению традиционных саморегулируемых рынков и предложить их современную версию. Эта версия, именуемая как «неформальный сектор», представляет собой явление, давно и хорошо известное нам по странам третьего мира, а также теперь и по странам бывшего коммунистического блока. Начнем со стран третьего мира.

Человек, попавший в любой из многочисленных мегаполисов третьего мира, тут же ощутит, что в них буквально кипят активная деятельность и предпринимательство. Однако добавленная ценность, производимая в результате этой деятельности, остается незначительной. Причинам этого казуса посвящается книга Эрнандо де Сото «Загадка капитала», в которой утверждается, что основной причиной недоразвитости является отсутствие защищенных законом прав собственности. На основе эмпирических исследований де Сото и его коллеги сделали вывод, что общая стоимость недвижимости, находящейся в пользовании, но не в законном владении бедного населения стран третьего мира и бывшего советского блока, составляет не менее 9,3 трлн долларов. Де Сото называет такую недвижимость «омертвленным капиталом в городской и сельской недвижимости»[360].

Вспомнив, что было сказано о неподавляемых рынках в главе III, мы можем отметить, что, хотя и те, и другие рынки являются саморегулируемыми, неформальный сектор имеет принципиальное отличие, причем это отличие напрямую связано с ролью государства. Неподавляемые рынки возникают вследствие правительственных запретов, а неформальные рынки – вследствие того, что государство не поддерживает необходимые институты. Де Сото пишет об этом весьма красочно: «Когда вы выходите за двери высящегося на берегу Нила отеля Hilton, вы не покидаете пределов высокотехнологичного мира факсовых аппаратов, телевидения, мороженого и антибиотиков. Жители Каира могут наслаждаться всеми этими вещами. Вы всего лишь оказываетесь за пределами мира, в котором сделки с правами собственности защищены законом»[361].

Эти иллюстрации релевантны для нашего рассказа, так как позволяют дополнительно подчеркнуть, что дерегулирования и веры в свободные рынки совершенно недостаточно, чтобы добиться экономической эффективности. Попытка России перейти от плановой к рыночной экономике послужила весьма печальным подтверждением необходимости одновременно учитывать два фактора: как мотивацию отдельных акторов либо придерживаться правил, либо уклоняться от их исполнения, так и мотивацию государства принимать на себя ответственность за поддержку первой, а не второй стратегии.

Чрезвычайно важно то, что реальным результатом российской рыночной реформы стало превращение набора неподавляемых рынков в рамках единой командной иерархии в набор хищнических иерархий, соперничающих друг с другом и окруженных обширным неформальным сектором. Слегка перефразируя Шумпетера, эти результаты можно рассматривать как разрушительное созидание.

В то время как предприниматели из иерархий, ориентированных на добывающую промышленность, успешно захватили государство и отобрали у него его активы, предприниматели из неформального сектора были предоставлены государством сами себе и были вынуждены самостоятельно разбираться с вымогающими у них деньги рэкетирами и госслужащими.

Важнее всего, возможно, было то, что отсутствие в стране защищенных прав частной собственности не позволило появиться в ней финансовым рынкам ни в каком смысле, не считая краткосрочных спекуляций. В итоге предприниматели в неформальном секторе, которые могли бы стать основой активного малого бизнеса, на практике оказались отрезаны от кредитов. Вследствие этого они также оказались эффективно отрезаны от возможности развивать свой бизнес. Более того, поскольку нераспределенные доходы стали служить основным источником инвестиций, хищническая элита оказалась в положении явно более выгодном, чем мелкие предприниматели.

Рассматривая этот результат более пристально, мы заметим, что политическая стратегия либерализации рынков и приватизации государственной собственности, которая так педалировалась в начале реформ, в конце концов не сумела сделать экономику страны эффективной. Наглядным примером служит акцент, который делали российские реформаторы на «приведение в порядок прав собственности»; именно он дал повод Уильямсону написать: «Но более глубокая проблема в том, что приведение в порядок прав собственности – это слишком узкое понимание самой сути институциональной экономики. Куда более общей необходимостью является необходимость привести в порядок институты, частью которых выступает собственность»[362].

Так что при обсуждении рынков и рыночной экономики мы должны четко формулировать, как определяем и понимаем эти явления. Рынки в тривиальном смысле акторов, обменивающих орехи на ягоды на опушке леса, существовали всегда, но как только мы начинаем искать необходимые условия эффективности экономики в форме «социально сконструированных рынков», сразу все существенно усложняется.

Давайте придерживаться нашей предпосылки о том, что экономическая эффективность во многом определяется тем, как государство относится к задаче гарантировать права собственности и исполнение договоров. У нас есть причины особо подчеркивать гарантию прав собственности. Как настаивает Олсон, собственность не может быть отделена от государства: «Индивиды могут владеть имуществом без государства, так, как собака владеет костью, однако без государства не существует частной собственности. Собственность – это социально защищенное притязание на актив, набор прав, реализуемых судами, которые поддерживает силовая власть государства»[363].

Это утверждение, однако, оставляет открытым вопрос о том, как можно гарантировать права собственности. Как пишет Грейф, «чтобы понять, как гарантируется собственность, необходимо знать, почему те, кто физически способен нарушать установленные правила, воздерживаются от этого»[364]. Это относится не только к отдельным акторам, но и к государству, причем даже в большей степени к государству. Одной из классических проблем в отношениях между государством и рынком является то, что если государство достаточно сильно, чтобы защитить права частной собственности, оно также достаточно сильно и для того, чтобы нарушить эти права.

Чтобы подвести итог всем этим наблюдениям, можно использовать понятие Олсона «государство, расширяющее рынок» (market-augmenting government), или государство, достаточно сильное для того, чтобы нарушать права собственности, но в то же время достаточно ограниченное для того, чтобы делать это по собственной прихоти. Олсон заключает, что для процветающей экономики нужны государства, расширяющие рынок[365]. В то время как история восхождения Запада, описанная выше, легко вписывается в эту теорию, случай России демонстрирует последствия экономического развития, при котором стерты границы между властью и собственностью, или между государством и рынком. Давайте теперь рассмотрим эти идеи в контексте нерыночного принятия решений.

Рынки и иерархии

При «естественном» положении вещей, поверхностно следующем из «Богатства народов», предполагается, что все экономические акторы одинаковы: все они располагают полной информацией, все рациональны и дальновидны. Рынки устанавливают цену, а индивиды ее принимают. Решения о максимизации полезности осуществляются только через изменения количеств. В этом мире, где рынок достиг совершенной конкуренции, что обеспечивает стабильное движение к уникальному глобальному оптимуму, нет места для фирм, организаций и государств. Однако в реальной жизни эти разновидности иерархии, замещающие рынок, важны и вездесущи.

Герберт Саймон предлагает образ марсиан, разглядывающих Землю в телескоп, в который видны общественные структуры. Если предположить, что фирмы имеют вид зеленых областей, а рыночные сделки – красных линий, экономика в целом приобретает вид красной паутины на зеленом фоне. Марсианин стал бы описывать эту картину не как «сеть красных линий, связывающих зеленые пятна», но, скорее, как «крупные зеленые области, связанные красными линиями». Если бы ему сказали, что зеленые области называются организациями, а красные линии – рыночными сделками, он бы удивился, почему вся конструкция в целом называется «рыночной экономикой»[366].

Очевидный ответ на этот кажущийся парадокс заключается в том, что именно рынок задает общие правила игры. Даже если львиная доля всех трансакций в современной экономике происходит в рамках иерархических организаций, находящихся вне рынка, таких как домохозяйства, фирмы и государства, эти трансакции все равно происходят в контексте рынков. В качестве примера можно привести случай израильского кибуца[367]. Несмотря на то что внутренняя социальная организация кибуца коллективна до такой степени, что в нем нет никаких рыночных отношений, таких как цены, зарплаты или даже пенсии, успех кибуца все равно зависит от окружающей его рыночной экономики[368].

Мы приводим эти примеры потому, что случай СССР представлял собой их полную противоположность: всеобъемлющую иерархическую структуру, подавлявшую любой (законный) добровольный горизонтальный обмен. Последствия этого, как мы вскоре убедимся, были весьма далеко идущими: институты, составляющие то, что мы называем функционирующей рыночной экономикой, не служили опорой экономике, а коррумпировались. Из этого случая необходимо извлечь уроки о роли неформальных норм в поддержании или торможении экономического прогресса. Начнем, однако, с более общих вопросов.

Вертикальная интеграция

Первым, кто подошел к вопросу о вертикальной интеграции с точки зрения экономической теории, был Роналд Коуз. Его знаменитая работа под названием «Природа фирмы», вышедшая в 1937 г., объясняла, почему интернализация решений в рамках иерархии иногда помогает сэкономить на трансакционных издержках[369]. В традиции «новой институциональной экономики», которую мы упоминали выше, Коуз оказал такое мощное влияние в вопросах трансакционных издержек[370], что многие представители этой школы забывают, что о роли трансакций немало говорилось еще во времена ранней американской институциональной школы[371].

В теории институтов, предложенной Джоном Коммонсом в 1934 г., трансакция была помещена в самый центр анализа[372]. Хотя определение Коммонса было более широким, чем в более позднем анализе трансакционных издержек, он предельно четко высказался о том, почему трансакция важна: «Именно этот сдвиг от товаров и индивидов к трансакциям и правилам коллективной деятельности отмечает переход от классической и гедонистической школ к институциональным школам экономической мысли»[373].

Как и Гоббс с Локком, Коммонс рассматривал введение прав собственности на дефицитные ресурсы как потенциальный источник общественных конфликтов. Как и Смит, он подчеркивал опасности, которые несет с собой ничем не ограниченное господство собственных интересов. В противоположность Смиту, однако, он не видел никакой невидимой руки, которая наведет во всем порядок. Как мы уже отмечали, он беспокоился о судьбе капитализма и много писал о том, как четкие правила и санкции могут защитить индивидов от негативных последствий преследования другими индивидами собственных интересов[374].

Чего Коммонс не обсуждал, так это то, насколько намеренное политическое вмешательство вообще способно преуспеть в достижении заявленных целей. Этот вопрос связан не только с основополагающей проблемой того, какую степень свободы выбора имеют политики при внедрении или корректировке институтов, которые теоретически должны выполнять определенные заданные функции. Он также возвращает нас к смежному фундаментальному вопросу о том, какая мотивация способна заставить акторов выбирать стратегии, основанные на выполнении правил, а не на уклонении от их выполнения, что важно для экономической эффективности. Обе эти проблемы обсуждаются в следующей главе.

Вспомним вышеупомянутое описание рынков и иерархических структур, предложенное Уильямсоном, который признает, что он в долгу у Коммонса. В этом описании упор сделан на то, как трансакции то и дело переходят из рыночных в иерархические и наоборот, чтобы минимизировать трансакционные издержки. Уильямсон вводит ключевое понятие «сравнительный институциональный выбор», чтобы показать, что адаптация организации к изменяющейся ситуации на рынке является постоянным процессом, движущей силой которого служит собственный интерес[375].

Основная идея Уильямсона в следующем: чтобы понять факторы, влияющие на выбор между рынком и иерархической структурой (то есть почему фирмы иногда решают обойти рынок и прибегнуть к иерархическим методам организации), необходимо учесть комбинацию человеческого фактора и фактора среды.

Что касается человеческого фактора, для начала можно признать, что индивиды принимают решения в условиях, которые Герберт Саймон назвал «ограниченной рациональностью»[376]. Это понятие подразумевает, что способность решать сложные проблемы сдерживается одновременно нейрофизиологией, ограничивающей возможности человека по переработке информации, и языковыми рамками, усложняющими коммуникацию. Сюда мы можем добавить также оппортунистическое поведение. То, что Уильямсон называет «вероломным преследованием собственных интересов», представляет собой стратегическое манипулирование информацией и искажение намерений, которые сам Уильямсон описывает как «выборочное или искаженное предоставление информации или заведомо недостоверные обещания о будущем поведении»[377].

Однако недостаточно рассмотреть ограниченную рациональность в отрыве от окружения. Только когда мы добавим в картину сложное окружение, ограниченные способности индивида по переработке информации начнут выглядеть сдерживающим фактором. Аналогичным образом недостаточно рассмотреть оппортунистическое поведение само по себе. При большом количестве акторов оппортунистическое поведение будет нежизнеспособным. Только при небольшом их числе оппортунизм представляет собой отчетливую угрозу.

Основные преимущества, которые Уильямсон приписывает вертикальной интеграции, можно разделить на три группы. Во-первых, внедрение иерархии смягчает эффект ограниченной рациональности. В пределах иерархической структуры решения могут приниматься последовательно, на основе ограниченной информации, а адаптация может происходить по мере течения времени. Во-вторых, внутренняя организация облегчает проблемы, связанные с оппортунистическим поведением, как за счет снижения его потенциальной выгоды, так и за счет усовершенствованных методов общественного и других видов контроля. В-третьих, создание иерархических структур также связано с более мягкими характеристиками, такими как появление эффективных коммуникативных кодов и конвергентных ожиданий, что создает особую «атмосферу». К этой группе относится среди прочего корпоративная культура.

В то время как все это полезно для понимания того, почему иерархические структуры иногда замещают посредничество рынка, мы должны сознавать, что функционирующая рыночная экономика всегда отмечена постоянной конкуренцией между иерархией и рынком, а значит, выбор будет определяться изменяющимися обстоятельствами, то есть трансакционными издержками. Командная экономика эффективно подавила этот выбор. Поскольку это обстоятельство имело далеко идущие последствия как для управления, так и для других институтов, окружающих трансакции, подробнее рассмотрим то развитие неформальных норм, которое сопутствовало подавлению выбора.

Внутри иерархической структуры командной экономики

Мы назвали бесконтрольное управление страной основной чертой институциональной матрицы Московии и триггером, определившим остальные компоненты этой матрицы, в частности подавление частной собственности. Мы также утверждаем, что, хотя правители могли сознавать, что такая модель управления страной негативно отражается на экономической эффективности, содержавшийся в этой модели потенциал мобилизации ресурсов и контроля для них перевешивал все подобные соображения. Давайте попробуем рассмотреть упорный отказ российской политической элиты принять любую форму подотчетности как истинную определяющую черту российской экономической модели и посмотрим, куда это нас приведет.

Если придерживаться веры Смита в «склонность к торговле и обмену» и сопутствующую ей роль преследования собственных интересов, то основным последствием введения командной экономики надо считать быстрое распространение неподавляемых рынков. Учитывая риск разоблачения, связанный с деятельностью на таких рынках, акторы были вынуждены развивать способности к укреплению доверия в рамках подпольных группировок. В результате этого трансакции оказались практически «встроены» в социальные структуры, а государство как таковое стало играть роль лишь экзогенного источника неприятностей. Более того, учитывая, что и сговор, и коррупция снижают общую экономическую эффективность, государство было вынуждено выделить ресурсы на контроль за ними и вмешательство, что дополнительно подрывало его собственную легитимность.

В ответ на то, что государство вынудило акторов играть в перераспределительные игры влияния, у акторов развились такие типы ожиданий, убеждений и интернализированных норм, которые стали определять выбор между уклонением от выполнения правил и их выполнением. На этой стадии мы уже говорим не о намеренном институциональном выборе, в том смысле, что институты служат правилами игры согласно деятельностной точке зрения. Напротив, здесь мы имеем дело с неформальной адаптацией к уничтожению возможностей для законного частного предпринимательства. Мы опишем три типа последствий этого процесса, а затем сравним их с теми выгодами, которые нашел в вертикальной интеграции Уильямсон.

Во-первых, говоря о смягчении последствий ограниченной рациональности, мы можем отметить, что подавление добровольного горизонтального обмена привело к утрате той информации, которую акторы на рынке получают через ценовой механизм. При этом не только сделалась невозможной любая форма «рационального расчета», выражаясь словами Людвига фон Мизеса. Как отмечал Абрам Бергсон и другие, при этом также был затруднен контроль за руководством предприятий, потому что их деятельность больше нельзя было оценивать с точки зрения выполнения бюджета или движения курсов акций. Из-за этого было потрачено немало бумаги и чернил в попытках определить, какие объективные функции максимизировались руководством советских предприятий.

Из всего этого можно сделать заключение, что, хотя вертикальная интеграция, типичная для централизованного планирования, создавалась вовсе не для того, чтобы сэкономить на трансакционных издержках, она привела к аналогичным последствиям в отношении нерыночного способа принятия решений. Вынужденные работать в условиях рассеянной и существенно искаженной информации, управляющие отреагировали тем, что прибегли к последовательному принятию решений, рассматривая проблемы по мере поступления, не предпринимая или почти не предпринимая попыток заглянуть в завтрашний день. То дополнительное обстоятельство, что непредсказуемый стиль государственного управления мог в любой момент привести к неожиданным изменениям в системе взысканий и поощрений, также стимулировало их использовать нерыночные формы влияния в попытке обезопасить себя от рисков. В результате трансакционные издержки увеличивались, а возможностей для рациональной аллокации ресурсов становилось меньше.

Во-вторых, говоря об оппортунистическом поведении, следует отметить, что в случае централизованного планирования вертикальная интеграция явно не помогла снизить мотивацию акторов заниматься вероломным преследованием собственных интересов. Формально ситуация была, действительно, похожей. Командная экономика уничтожала те возможности для наживы, которые приносит оппортунистическое поведение на открытом рынке, и давала принципалу дополнительные полномочия для вмешательства в ситуацию. Однако в отсутствие окружающего их рынка результат был совершенно иным. Когда акторы привязаны к иерархической структуре, из которой нельзя выйти законным путем и в которой возможности повлиять на их собственную ситуацию крайне ограничены, у них есть вся возможная мотивация, чтобы заниматься тем, что Уильямсон назвал «стратегическим манипулированием информацией и искажением намерений». Сюда же нужно включить незаконную субституцию и просто воровство.

Поскольку и планирующие органы, и руководство предприятий вынуждены играть в одни и те же игры, связанные с обманом и манипулированием, последствия будут носить эпидемический характер. Когда принципал начнет учитывать оппортунистическое поведение агентов, агенты обнаружат, что раскрытие их намерений и возможностей приводит к немедленным штрафным санкциям, поскольку директивы плана повышаются. Возникшие в результате этого издержки опять будут измерены с точки зрения снижения эффективности аллокации ресурсов. Стремление запасать производственные ресурсы ради собственной безопасности приведет к падению статической эффективности, а отсутствие вознаграждения за принятие рисков отрицательно скажется на динамической эффективности.

Третий тип последствий, наиболее важный с неформальной точки зрения, – это блокирование добровольного горизонтального обмена; он связан с «атмосферой», возникающей внутри иерархии. В случае вертикальной интеграции у Уильямсона акторы разрабатывают коммуникационные коды и демонстрируют конвергенцию ожиданий; все это способствует лучшему принятию решений. В рассматриваемом нами случае результаты будут аналогичными, но они опять же не будут служить на благо системы. Агенты, вынужденные прибегнуть к преступной деятельности, будут разрабатывать подпольные коммуникационные коды, усовершенствующие их способность входить в сговор против принципала. Они будут демонстрировать конвергенцию негативных ожиданий, в частности, по отношению к государственному вмешательству. Возможно, самая важная черта складывающейся среды, в которой вознаграждаются те, кто может «победить систему», то есть надуть государство, связана с распространением негативного отношения к предпринимательству.

В современной рыночной экономике сектор малого бизнеса играет двойную роль: роль инкубатора для изобретений и роль основного источника роста. Более того, поскольку трансакции в малом бизнесе зависят от институтов, поддерживающих беспристрастный инфорсмент и заключение долгосрочных договоров, логично, что экономика высокой эффективности ассоциируется со стремительным ростом трансакционного сектора.

В случае России мал никогда не был особенно удал. Российская традиция отмечена стабильным отсутствием государства, способного и желающего принять на себя роль беспристрастной третьей стороны, следящей за исполнением договорных обязательств. Исходя из того что вследствие этого произвольные полномочия осуществлять контроль и вымогать взятки перешли к представителям государственного аппарата, вполне логично, что в обществе развилось строго отрицательное отношение к предпринимательству и той дифференцированности доходов, которая возникает в результате частной инициативы.

В долгосрочной перспективе мы можем выделить две типично российские характеристики, которые весьма слабо согласуются со стремлением построить рыночную экономику, основанную на правилах. Во-первых, российские коммерсанты всегда вели торговлю в непосредственной близости от хищных агентов государства. Сегодняшний ажиотаж вокруг проплаченной Кремлем кампании против коррупции всего лишь отражает тот факт, что мы имеем дело с запущенной эпидемией. После того как коммерсанты имперской эпохи освободились от фактического рабства, они все равно остались в лапах разномастных чиновников. Затем власть перешла к большевикам и коммерческая деятельность официально была объявлена преступной, что усилило уязвимость коммерсантов, а в постсоветскую эпоху они были вынуждены трудиться под двойным игом коррумпированных чиновников и преступников-рэкетиров. На протяжении всего этого пути не было никаких причин ожидать возникновения у коммерсантов веры в то, что анонимные государственные органы станут гарантировать им права собственности и исполнение обязательств по договорам.

Вторая характеристика, производная от первой, касается природы российского экономического обмена, для которого типична игра с нулевой суммой. Бесчестность русских коммерсантов имперского периода была легендарной, и на то были веские причины. Под властью своевольного правительства, наживающегося на любой деятельности, приносящей прибыль, акторы ничего не выигрывают от честности и прозрачности[378]. Хотя у них есть мощный стимул вступать в сговор против государства, что требует некоторого доверия друг к другу, у них нет стимула воздерживаться от того, чтобы при случае не надуть также и партнера по сделке. Классическое русское выражение «кто кого», которое часто звучит в применении к политическим играм, применимо и к деловым сделкам.

Вновь вспомнив Уильямсона и его факторы, создающие особую «атмосферу», мы можем процитировать здесь его аргумент о том, что трансакции сами по себе не могут рассматриваться как нейтральные: «Признание того факта, что альтернативные методы экономической организации порождают разные меновые отношения и что эти отношения ценятся сами по себе, требует, чтобы мы рассматривали организационную эффективность более широко, чем того требует обычный расчет эффективности»[379].

Чрезвычайно важно на этой стадии признать, что все понятие предпринимательства опирается не только на такие технические аспекты, как гарантированные права собственности и вера в заключение долгосрочных договоров. Куда большую роль играет сопутствующее им чувство того, что предприниматель контролирует всю цепочку событий – от появления идеи до приложения усилий по ее реализации и получения вознаграждения. Когда процесс работает согласно идеалам, почерпнутым из Смитовой политики laissez-faire, логично предположить, что предпринимательство будет проникнуто чувством самореализации, которое придает энергии усилиям предпринимателя. Если, однако, для окружающего общества характерны социальные нормы, осуждающие предпринимательство как «спекуляцию», а также презрение к доходам и богатству, происходящему от такого рода деятельности, не менее логично предположить, что у предпринимателя будут совсем иные чувства[380].

Эти последствия особенно осложняют любую попытку масштабной трансформации или реконструкции общества, потому что здесь мы имеем дело уже не с ожиданиями, которые возможно изменить при помощи непрерывного непротиворечивого опыта, подкрепляющего новые правила. Мы также говорим не об убеждениях, способ изменить которые тоже можно найти. Как только мы попадаем в царство интернализированных норм относительно того, что считается правильным и должным, нам приходится столкнуться с проблемами из категории общественных норм – области, которую Эльстер откровенно назвал «джунглями»[381]. В следующей главе у нас будут причины вернуться к этим вопросам. Сейчас же подведем краткий итог нашей аргументации и завершим ее.

От Ньютона до Уильямсона

Рассказывая об общественной науке, мы выбрали в качестве отправной точки механику Исаака Ньютона и то влияние, которое его сравнение Вселенной с огромными часами оказало на гуманитарные науки. Мы видели, как с течением времени представители общественных наук все больше усилий тратили на то, чтобы формулировать свои теории в виде моделей, которые все больше приближались к моделям точных наук. В последние 30 лет, в частности, математическая сложность стала главным показателем качества научных изысканий.

Поскольку разные ветви общественной науки по-разному поддаются такой теоретической формализации, все отчетливее становится процесс увеличения дистанции между общественными науками, одновременно с которым эти науки выстраиваются согласно некоей внутренней иерархии, своеобразному «порядку клевания». Разговоры о междисциплинарных исследованиях иногда используются в декоративных целях, но суровая реальность говорит нам, что рациональное рассмотрение перспектив построения внутридисциплинарной карьеры подтверждает незыблемость границ разных социальных наук.

Такое развитие событий влияет на интересующую нас тему преимущественно в связи с уже упоминавшимся «расколом» между экономической наукой и социологией. Мы оставим эту критически важную проблему для подробного обсуждения в следующей главе, а настоящую главу закончим еще несколькими замечаниями о том, как современная экономическая наука все больше теряет из виду самую суть либеральной экономической традиции.

В своей исключительно популярной книге «Экономические институты капитализма» Уильямсон подготавливает почву для презентации собственного подхода к новой институциональной экономике, описывая, как развивалась экономическая наука в течение 30 лет с 1940 по 1970 г.: «Аллокация экономической деятельности между фирмами и рынками считалась заданной величиной; фирмы описывались как производственные функции; рынки служили сигнальными устройствами; контрактация происходила при помощи аукциониста; споры же просто игнорировались, потому что предполагалось, что судебные решения эффективны»[382].

Цитируя многих авторов, которые в 1970-е годы начали сомневаться в мудрости неоклассического подхода, Уильямсон все же приходит к выводу, что введение концепции трансакционных издержек, составляющей существенную часть новой институциональной теории, было совершенно необходимым. Ссылаясь конкретно на утверждение Коуза о том, что «современная институциональная экономика – это самая правильная экономическая теория»[383], он сокрушается о том, что неоклассическая теория продолжает ориентироваться на максимизацию. Если бы признавались все релевантные издержки, пишет Уильямсон, этот подход не вызывал бы возражений, но традиция максимизации не поощряет такого признания. «Вместо этого роль институтов принижается в пользу утверждения о том, что фирмы рассматриваются как производственные функции, потребители – как функции полезности, аллокация деятельности между альтернативными способами экономической организации – как нечто данное, а оптимизация считается повсеместной»[384].

Пожалуй, неудивительно, что экономическая наука, отягощенная подобными недостатками, оказалась настолько не способна справиться с той разрухой, которую оставил после себя провалившийся проект строительства централизованного экономического планирования. Базовой предпосылкой перехода, который рисовали себе экономисты, было то, что и командная экономика, и рыночная экономика поддаются анализу в духе Ньютоновых «больших часов», то есть что игра полностью зависит от формальных правил и органов инфорсмента. Заявляя, что с точки зрения экономической политики все страны, по сути, одинаковы, российские реформаторы отказались даже задуматься о третьей составляющей институциональной триады Норта: о неформальных нормах, которые обеспечивают легитимность формальных правил.

До какой степени более полноценный аналитический подход мог бы помочь предотвратить произошедшую гипердепрессию и сопутствующие ей бедствия, сейчас не важно. Сейчас мы хотим, скорее, подчеркнуть ту критическую роль, которую сыграли в ситуации убеждения, ожидания и интернализированные нормы, сохранившиеся с советских времен, а отчасти и с более раннего периода истории России. Вопрос о том, возможен ли был другой исход, напрямую связан с нашими убеждениями относительно пределов намеренного вмешательства в область неформальных норм, того, что Уильямсон называет «атмосферой».

Для более глубокого понимания того, что Коуз считает «самой правильной экономической теорией», нужно выйти за рамки механики «больших часов» и сосредоточиться на взаимодействии между формированием общественных и частных норм.

Именно в этой области мы можем найти объяснение многих системных провалов, например, разрухи, возникшей в результате шоковой терапии в России в 1990-е годы, и финансового кризиса, разразившегося на Уолл-стрит десятью годами позже, не говоря уже о многолетних безуспешных попытках добиться развития в странах третьего мира.

Когда Уильямсон опубликовал свою книгу об экономических институтах капитализма, в общественных дебатах на тему экономической политики прокатилась волна призывов к неолиберальному дерегулированию, приватизации и минимальному правительству Это был период, когда и в частной, и в общественной культуре зародилась вера в то, что жадность – это хорошо, а самообогащение – это добродетель. Эта вера дополнительно укрепилась с крахом коммунизма и распространением мифа о конце истории, что только подстегнуло дерегулирование и ослабление механизмов государственной защиты против хищнической финансовой деятельности.

Как мы отмечали во вводной главе, на рубеже веков эти убеждения укрепились в обществе настолько, что скандалы, разразившиеся вокруг компаний Enron, WorldCom и Arthur Andersen, вызвали лишь небольшой резонанс. Глубоко показательно было то, что людей, пытавшихся привлечь внимание к укрепляющейся пирамиде Медоффа, просто игнорировали. Глобальный финансовый кризис, начавшийся с банкротства Lehman Brothers, был другим, во всяком случае, вначале.

Возможно, тот факт, что в кризисном 2009 г. Нобелевская премия по экономике досталась Оливеру Уильямсону и Элинор Остром, отражает растущее беспокойство об адекватности методов современной экономической науки. И Уильямсон, и Остром были награждены за свое нестандартное мышление. Нам предстоит увидеть, повлияет ли это беспокойство на развитие экономической науки. Теперь же давайте рассмотрим ключевой вопрос о намеренном институциональном выборе и о том, как такой выбор отличается от эндогенных институциональных изменений.

VI. Институциональный выбор

В своем главном изложении институциональной теории Дуглас Норт пишет: «Институты – это “правила игры” в обществе, или, выражаясь более формально, созданные человеком ограничительные рамки, которые организуют взаимоотношения между людьми»[385]. В этом утверждении содержится очевидная истина. С незапамятных времен люди пытаются регулировать свои отношения с другими людьми, создавая правила. Начавшись с неписаных кодов, обычаев и норм, передаваясь следующим поколениям по традиции, со временем создание правил становилось все более формализованным и все более сложным.

В современном обществе создание и выполнение правил и предписаний способствует появлению многочисленных рабочих мест, часто хорошо оплачиваемых, в самых разных отраслях, как в государственном, так и в частном секторе. При этом не нужно поддаваться соблазну считать недостаточно развитыми те традиционные общества, которые продолжают опираться на неписаные правила. Как показало множество антропологических исследований, системы неформальных норм, характерные для сообществ, которые иногда называют «первобытными», могут быть очень сложными[386].

Однако, как мы утверждали выше, если рассматривать проблему строго с точки зрения экономической эффективности, то эмпирические данные явно подтверждают, что системы формальных правил, выполнение которых обеспечивает надежная и беспристрастная третья сторона, порождают большую экономическую эффективность, чем неформальные системы, поддерживаемые общественной цензурой и санкциями. Контраст между севером и югом Италии отлично иллюстрирует эту мысль, как и более масштабный контраст между Россией и Западом. Следующий вопрос, который мы должны задать: почему страны с плохо функционирующей судебной системой, которые продолжают порождать обширные неформальные секторы с низкой добавленной ценностью, так давно пытаются, но не могут последовать положительному примеру более успешных стран?

Мы несколько раз касались этого важнейшего вопроса в предыдущих главах, когда цитировали высказывания Норта и др. о возможностях и собственных интересах, очевидно необходимых, но недостаточных для того, чтобы вызволить бедные страны из нищеты или чтобы помочь странам с централизованным планированием успешно перейти к рыночной системе, основанной на правилах. Мы можем добавить еще один вопрос, заданный Дэвидом Ландесом в дискуссии о том, почему бедные не богатеют: «Определенно, мотивация у них есть: пропасть между тем, что есть, и тем, что может быть, огромна. Возможности тоже присутствуют. Как только (вставьте сюда подходящее условие) будет сброшено иго колониализма, правительство назовет рост главной целью, планы будут разработаны, а необходимые ресурсы будут мобилизованы, рост и развитие наступят точно так же, как ночь наступает вслед за днем. Вот только они никак не наступают»[387].

Эта идея идет вразрез с укоренившейся верой в то, что само отставание в развитии позволяет отстающей стране с легкостью нагнать более успешные страны. Но, кроме этого, она идет вразрез с верой в благотворное влияние рынков и конкуренции как в политике, так и в экономике. Как пишет Норт, постепенному развитию должны сопутствовать такие механизмы обратной связи, благодаря которым «конкуренция должна устранить более слабые институты и способствовать выживанию тех институтов, которые лучше решают людские проблемы»[388].

Поиск возможных ответов на заданные вопросы можно начать с обсуждения того, что следует понимать под выражением «созданные человеком». Является ли институциональная матрица любого общества результатом намеренного внедрения определенного набора правил, разработанных для достижения четко поставленных целей? Или же она является результатом эволюционного процесса, возможно, даже такого, в ходе которого институты создаются и воссоздаются как побочные продукты другой деятельности?

От ответа на этот вопрос зависит очень многое. В конечном анализе, как указывает Авнер Грейф, весь вопрос сводится к нашему мнению о той «степени выбора, которой обладают индивиды в обществе при отборе своих институтов»[389]. С точки зрения экономической теории ответ очевиден. Если считать, что акторы – это ценополучатели, которые реагируют только путем изменения количества, а значит, играют согласно правилам, то институты рассматриваются как правила игры. Вследствие этого создание правил рассматривается как инструментально рациональный процесс реагирования на возникающие проблемы путем введения правил, разработанных для выполнения конкретных функций.

Этой деятельностной (agency), или функционалистской, точке зрения, типичной не только для экономической науки, но и для нового институционализма, мы можем противопоставить точку зрения, характерную для социологии и для старого институционализма, согласно которой движущие силы человеческой деятельности укоренены в социальных структурах. В традиции такого структурного (structural), или культурного, подхода институты рассматриваются как явления, которые «превосходят индивидуальных акторов и являются неизменными культурными особенностями обществ, определяющими поведение»[390].

Иными словами, это просто новая формулировка того, что Юн Эльстер назвал «давним расколом» между разными общественными науками. Этот раскол весьма серьезен не только потому, что мешает проведению потенциально полезных междисциплинарных исследований. Главная его проблема в том, что в реальности ученые ни в какой форме не пришли к согласию ни о том, чем мотивирована человеческая деятельность, ни о том, как создаются и применяются важные правила игры. Оставшаяся часть настоящей главы будет посвящена исследованию того, какие в связи с этим могут быть последствия. Хотя в основном наши рассуждения будут носить общий характер, в качестве иллюстрации мы продолжим использовать печальный опыт столкновения России с капитализмом.

Начнем с рассмотрения уроков, которые можно извлечь из изучения основных движущих сил в случае «восхождения Запада»: истории успеха, о которой мы неоднократно, хотя и коротко, упоминали в предыдущих главах.

История успеха

Появлению того, что мы можем назвать «западной цивилизацией», посвящено множество исследований и дискуссий. Это неудивительно, если учесть, насколько сильно данный процесс повлиял на весь остальной мир. В конце концов, ведь блестящий экономический и технический прогресс, начавшийся в Европе в XVIII в., привел к появлению и империализма, и колониализма, не говоря уже о двух опустошительных мировых войнах. Поэтому чувство вины и стыда в значительной степени послужило мотивацией многочисленных попыток Запада загладить нанесенный ущерб. Эти попытки обычно имеют форму выплаты крупных денежных сумм, однако усилия по сокращению пропасти между богатыми и бедными пока остаются безуспешными.

Хотя от всех этих вопросов мы собираемся держаться в стороне, они тем не менее важны для нас с точки зрения контекста. Речь идет не только о появлении огромного бюрократического аппарата, занимающегося помощью. Скорее, речь о безуспешных попытках общественных наук создать употребимые теоретические модели в поддержку усилий по достижению развития. Отметив, что у нас все еще нет четкого понимания условий, необходимых для успешной передачи институтов, пересадки правовых норм или имитации институтов в более общем смысле, давайте кратко рассмотрим, что же мы предлагаем имитировать менее удачливым странам.

В конце концов, недостаточно просто призывать бедные страны копировать механизм работы Запада. Сложно не вспомнить, что Роберт Лукас однажды написал об имитации в случае экономических «чудес» в Азии: «Однако просто посоветовать обществу “следовать корейской модели” примерно так же содержательно, как посоветовать начинающему баскетболисту “следовать модели Майкла Джордана”»[391]. Если бы все было так просто, Джордан не был бы звездой; звезд не осталось бы вообще нигде, кроме как на небе.

Деятельность или эволюция?

История успеха Запада поражает прежде всего тем, что у нее нет начала. Как сказал об этом Маршалл По, «историки десятилетиями пытались определить, когда и как европейцы вступили на путь движения к своему сегодняшнему состоянию. Убедительного ответа найдено не было, потому что у европейского пути нет заметного, узнаваемого начала»[392]. Нет единого мнения о том, какой год считать отправным: 1750-й или 1820-й, кроме того, ведутся жаркие споры о том, что на самом деле послужило причиной индустриализации[393]. Процесс был эволюционным, и в ходе него в основное течение событий вливались многочисленные притоки.

Нечто противоположное, и это важно с аналитической точки зрения, мы видим в случае России, где институциональные изменения, или реформы, традиционно были инициативой власти. С поражения Петра I под Нарвой в 1700 г., которое положило начало Великой северной войне, в стране сложился четкий паттерн проведения реформ в качестве реакции на внешние угрозы[394]. Крупные военные проигрыши, такие как поражения под Нарвой, в Крымской или в Русско-японской войне, провоцировали изменения, нацеленные на то, чтобы сократить разрыв между Россией и «развитыми» странами Европы. Каждый раз, как это происходило, – по инициативе великих царей и/или выдающихся министров – самодержавие реагировало на чрезвычайную ситуацию попыткой «спустить» сверху реформы, основанные на импортированных моделях.

Хотя иногда это и приводило к технической модернизации, как утверждалось в главе IV, России ни разу не удалось перейти порог вестернизации, и ее реформы никогда не достигали стадии устойчивости. В качестве выдающегося примера можно привести законодательную (Уложенную) комиссию, созванную Екатериной Великой в 1767 г. С интеллектуальной точки зрения созыв этой комиссии представлял собой важный шаг. В соответствии с общим духом просвещенного (во всяком случае, вначале) правления Екатерины членам комиссии разрешалось читать такие важные работы, как «О преступлениях и наказаниях» Беккариа и «О духе законов» Монтескье[395]. Несмотря на то что это способствовало появлению в стране группы профессиональных юристов, которые поддержали процесс обсуждения правовых реформ, в течение следующего века работа этих деятелей не принесла практического результата. Комиссия Екатерины просто-напросто исчезла.

Этот случай иллюстрирует то, что По называет социальной инженерией ab novo. Европейские монархи, стремившиеся к изменениям, всегда имели в своем распоряжении важные ресурсы для модернизации в форме таких промежуточных институтов, как организованные сословия, самоуправляемые города, религиозные организации, гильдии, а также местные парламенты. Эти институты часто были обузой для исполнительной власти, однако временами их можно было использовать в своих целях. В России ничего подобного не было. Хотя для самодержавия было характерно завидное единство командования, которое упрощало целевую мобилизацию, власть никогда не могла положиться на то, что внедряемые ею изменения поддержат движущие силы снизу, со стороны общества. Когда власть желала перемен, ей приходилось целенаправленно выделять необходимые ресурсы сверху[396].

Общий паттерн российского экономического развития, сложившийся в результате этой модели, приобрел свойство «двигаться резкими скачками», как выразился Александр Гершенкрон в своей классической работе «Экономическая отсталость в исторической перспективе». Движимые военными нуждами, эпизоды инициируемой государством мобилизации ресурсов приводили к рывкам стремительного экономического развития, за каждым из которых следовал кризис: «Именно чрезмерные правительственные поборы увеличивали вероятность того, что ускоренное развитие уступит место длительному застою, поскольку напряжение было запредельным. Неизбежным следствием становились долгие периоды экономической стагнации»[397].

В этой ситуации нас прежде всего интересует то, что, хотя для российской традиции всегда были типичны случаи экономического вмешательства сверху, которое вполне согласуется с деятельностным подходом, реакция населения на подобное вмешательство обычно шла вразрез с сопутствующей ему верой в инструментальную рациональность. Вместо того чтобы адаптироваться к новым правилам и следовать им, акторы упорно предпочитали либо уклоняться от выполнения правил, либо нарушать их. В результате, как описывалось в предыдущих главах, возникли неподавляемые рынки, эпидемия коррупции, а также четкое предпочтение персонализированных игр влияния.

Чтобы лучше понять, почему эти структурные паттерны оказались настолько устойчивыми, почему рыночные силы не поддержали более экономически эффективные способы решения проблем, давайте вернемся к истории успеха Запада, которую русские много веков так отчаянно пытались повторить по той простой причине, что их собственная модель раз за разом проигрывала западной в создании военной мощи. В этой истории мы можем наметить четыре основные вехи.

Вехи «восхождения Запада»

Первая, самая очевидная веха – это римское право, благодаря которому были сформулированы до сих пор используемые правовые составляющие понятия частной собственности, а именно право пользования (usus), право получения дохода (usufruct), право распоряжения (abusus). Что еще более важно, древние римляне провели четкую границу между властью государства (imperium или potestas) и правом граждан на собственность (dominium или proprietas). Так, например, Цицерон утверждал, что правительство не может вмешиваться в частную собственность, потому что она была создана для защиты от правительства, а философ Сенека считал, что властителям принадлежит власть надо всем, но собственность принадлежит отдельным людям[398].

Хотя Возрождение, по-итальянски называвшееся Rinascimento и начавшееся в Тоскане в XIV в., традиционно ассоциируется у нас с изящными искусствами, именно оно вновь обратило внимание общественности на основные составляющие классического наследия, такие как римское право. Это повторное открытие привело к тому, что старые римские права собственности попали в Декларацию прав человека и гражданина времен Французской революции, а также в Кодекс Наполеона в 1804 г. В Кодексе Наполеона, как подчеркивает Ричард Пайпс, французское право уничтожило все феодальные ограничения прав собственности и почти дословно вернулось к римским формулировкам: «Собственность есть право пользоваться и распоряжаться вещами абсолютнейшим образом при условии, что это пользование не будет таким, которое запрещено законами или регламентом. Никто не может быть принуждаем к уступке своей собственности, если только это не делается ради общего блага и если заранее не предоставляется справедливое возмещение»[399].

Громадную роль, сыгранную римским правом в западной традиции, можно сопоставить с отсутствием в российской традиции четкой границы между властью и собственностью. Хорошо известно, что Возрождение не затронуло Россию ни в какой значимой степени. Римское право не оказало серьезного влияния на правовые традиции России, и по сей день в стране нет ничего, даже отдаленно напоминающего границу, проведенную когда-то Цицероном и Сенекой между властью государства и собственностью индивидов. В отсутствие сферы частной собственности не имеет смысла говорить о разделении государства и общества. В сущности, смысл приведенной выше цитаты из Пайпса, в которой Россия описывается как «патримониальное государство», заключается в том, что государство и общество смешаны.

Перейдем теперь ко второй вехе. Для этого нам придется вспомнить, что было сказано выше об истоках международной торговли в Средиземноморье. Для начала, исследователи соглашаются, что «богатство Запада началось с роста ремесла и торговли, впервые отмеченного в XII в. в Италии»[400]. Это событие нашло отражение в языке. Поразительно, как многие из терминов, до сих пор использующихся при обсуждении экономических вопросов, позаимствованы из итальянского: summa, saldo, conto, budgetto, firma, credit и даже banca rotta.

Венеция и Генуя сделали примерно следующее: они отреагировали на перспективу получения прибыли строительством очевидно новаторской политической системы. Вполне в согласии с нашей эволюционной точкой зрения Грейф заключает, что «история итальянских городов-государств конца средневекового периода – это история эндогенного зарождения политических систем, очевидно направленных на продвижение экономических интересов их основателей»[401].

Хотя чисто технически найденные решения – институты дожа в Венеции и подеста в Генуе – несколько различались, оба они закрепляли за государством роль защитника незыблемости договоров и частной собственности.

С севера Италии торговцы привезли эту новую модель коммерческой деятельности в долину Роны, а через шампанские ярмарки она попала в Нидерланды и Соединенное Королевство, где в 1776 г. Адам Смит взялся за перо, чтобы описать, как все произошло. Опять же процесс был основан на эволюции, на эндогенных институциональных реакциях, направленных на снижение трансакционных издержек и тем самым на расширение масштабов рынка.

В параллельной истории развития России шли одновременно похожие и непохожие процессы. Хотя похожие элементы относятся в основном к контрафактной историографии, к событиям, которые, скорее, могли бы произойти, чем произошли фактически, они все же составляют полезный фон для лучшего понимания непохожих элементов.

Явление, известное в эпоху русского Средневековья как Господин Великий Новгород, было ярким исключением из всего последующего процесса возвышения Московии. Оказавшись на северной оконечности торгового маршрута, открытого викингами, направлявшимися в Константинополь, новгородские купцы встали перед теми же проблемами, что и их современники в Венеции и Генуе. Реакция новгородцев на эти проблемы была аналогичной: они начали строить демократические институты, основанные на твердом правовом регулировании. Как пишет Пайпс, Новгород «предоставлял своим гражданам такие же, а кое в чем и более существенные права, если сравнивать их с правами тогдашних жителей Западной Европы»[402]. Весьма любопытно, что новгородцы, сами того не зная, сымитировали найденное генуэзцами решение: наняли внешнего правителя для поддержания закона[403].

Постепенно став важной частью, хотя и не полноправным членом, Ганзейского торгового союза, город со своими купцами начал по-настоящему богатеть, о чем свидетельствуют роскошные археологические находки. Продолжая параллель с Венецией и Генуей, можно сказать, что XIV и XV вв. были периодом, когда Новгород, говоря словами Хенрика Бирнбаума, представлял собой «арену пульсирующей городской жизни, сложной социополитической деятельности и напряжения, а также стремительно растущей, продуктивной экономической деятельности. Это был центр широко раскинувшейся, преимущественно международной торговли, а также сердце процветающей многогранной культуры»[404].

В конечном итоге, однако, Новгород был уничтожен Москвой. Торговля с Ганзой была прекращена, немецкие коммерсанты высланы из государства, а их товары конфискованы[405]. Долгое противостояние между Москвой и Новгородом можно также рассматривать как открытый конфликт между двумя системами. Новгород был классическим примером торгового государства, в котором развивались институты в поддержку его коммерческих целей, а Москва была архетипическим военным государством, всегда готовым пожертвовать экономической выгодой ради достижения политического контроля. В итоге победила Москва.

Сопоставление не только Москвы и Новгорода, но и России и Запада можно рассмотреть в контексте данных, которые Джеймс Брэдфорд Делонг и Андрей Шляйфер собрали о росте европейских городов в период до промышленной революции. Проанализировав методом регрессии связь между ростом городов и типом правителей в Западной Европе в период с 1050 по 1800 г., они сделали вывод, что «сильная княжеская власть систематически оказывалась связана с задержкой развития городской торговли»[406].

Третья, очевидно связанная с предыдущими, веха восхождения Запада касается появления сильных городов и сопутствующей кончины европейского феодализма. Этот процесс, начавшийся со средневекового магдебургского права, был отмечен стремлением городских жителей отвоевать для себя побольше правил и привилегий. Зарождающийся класс городских коммерсантов столкнулся с тем, что успех их торговли сильно зависит от защиты горизонтальных коммерческих отношений. Обеспечить защиту горизонтальным отношениям в вертикально организованном обществе значило вступить в конфликт с феодальной властью. Уступки, выторгованные коммерсантами в результате этого конфликта, сыграли важную роль в ограничении власти монархии. Как отмечает Анри Пиренн, зарождающийся «средний класс» был сам по себе привилегированным орденом: «Он составлял отдельную правовую группу, и то особенное законодательство, которым он пользовался, изолировало его от общей массы сельских жителей, которых все еще было подавляющее большинство среди населения»[407]. Конечный итог, зафиксированный в нескольких немецких городских уставах, можно описать классическим выражением «Stadtluft macht Frei»: «городской воздух освобождает». Буквально это выражение означало, что любой беглый серв, прожив в городе год и один день, попадал под защиту закона[408].

В России не было аналога и этому важному западному усовершенствованию. Напротив, городские коммерсанты долго страдали от крепостной зависимости почти так же, как и крестьяне. Рассказы о том, как купцы продавались в настоящее рабство только ради того, чтобы избежать долгов, служат мрачной иллюстрацией того, насколько ужасным, вероятно, было их существование[409]. Все, что было сказано и написано об отсутствии в российской традиции буржуазии, или среднего класса, нужно рассматривать именно в этом контексте. На протяжении веков, как пишет Пайпс, «Москва не могла смириться с существованием таких привилегированных очагов автономии, из которых могла бы вырасти настоящая городская цивилизация, ибо они шли вразрез с вотчинными порядками царства»[410].

Возвращаясь к Новгороду, отметим, что и в Новгороде, и в Пскове, считавшихся городами-братьями, существовали городские уставы, подробно описывавшие и права, и обязанности жителей[411]. Новгородские правители смогли ввести в употребление то, что Делонг и Шляйфер называют истинным ключом к экономическому успеху: неприкосновенность частной собственности. В отличие от своих коллег из Московии, новгородские купцы могли не бояться «возможности ареста, разорения или казни по приказу правящего князя, равно как и возможности разорительного налогообложения»[412].

Четвертая, и последняя веха – это Славная революция в Англии, а также последующие революции в Америке и Франции. Помня, что Славная революция послужила вдохновением для Просвещения, а Просвещение – в свою очередь, вдохновением для революций в Америке и Франции, мы можем заключить, что имеем дело с важнейшими ментальными преобразованиями, которые происходили в гармонии с формированием все более сложных формальных правил игры. Основная причина, по которой революция в Англии привела к таким «славным» результатам, заключается в том, что она произошла в разгар развития интеллектуальной традиции (Гоббс, Локк, Монтескье, шотландское Просвещение), поддерживавшей выдвинутые революционерами требования. Как подчеркивает Норт, подобный итог должен был иметь далеко идущие последствия: «Структура мотивации способствовала не только эволюции правовой структуры, такой как торговое законодательство, и росту науки, но и развитию военной технологии, которое со временем привело к европейской гегемонии»[413].

Случай Славной революции уникален, а также релевантен для нашей темы благодаря тому факту, что прогресс, начавшийся в Англии после революции, так медленно распространялся на континент, а в обширных областях остального мира и по сей день не был полностью воспроизведен. В то время как экономическая теория предсказывала, что предприниматели быстро скопируют решения, придуманные их более успешными конкурентами, история значительной части Азии, Африки и Латинской Америки изобилует случаями провала переноса, или имитации, институтов, особенно в критически важной области инфорсмента прав собственности.

Соглашаясь с замечанием Норта о том, что случай Англии настолько «очевидно отделил опыт Западной Европы от всего остального мира»[414], мы можем вспомнить слова Грейфа, сказавшего, что Венеция и Генуя иллюстрируют эндогенное появление саморегулируемых институтов. В XII в. не было никаких иностранных моделей, которые можно было бы сымитировать. Оказавшись лицом к лицу с поразительными возможностями для заработка, венецианцы и генуэзцы отреагировали появлением правил и норм, подразумевавших исполнение государством своих обязательств по обеспечению выполнения договоров и неприкосновенности прав собственности.

Здесь нужно сделать важный вывод о том, что четыре вехи, ознаменовавшие развитие Запада, а до некоторой степени и Новгорода, следует рассматривать как иллюстрации одного и того же явления: того, как эндогенный процесс реагирования на возможности заставил рынки развиваться в согласии с упоминавшимся выше Олсоновым понятием «государства, расширяющего рынок».

Именно по этой причине мы не можем определить очевидную точку, после которой начались все те разнообразные процессы, которые привели к созданию «Запада». Кроме того, именно здесь, в контексте динамичного взаимодействия между государством и рынком, мы отчетливее всего видим, почему контраст между традициями строительства институтов в России и на Западе нужно рассматривать как столкновение если не цивилизаций, то, как минимум, исторических традиций.

Главная мысль всего рассказа в том, что наблюдать за процессом успешного строительства институтов и, возможно, даже понимать причины этого успеха, не то же самое, что знать, как перенести готовые решения в иные социально-культурные условия. Чтобы понять это, достаточно вспомнить, что говорил Лукас о предложении следовать модели Майкла Джордана.

Границы политического вмешательства

Перейдем теперь к вопросу о том, что можно сделать, чтобы справиться с недоразвитостью стран третьего мира, с провалом перехода к рынку стран бывшего советского блока, а также с корпоративной жадностью на Уолл-стрит. Для начала давайте вернемся к тому, что уже было сказано о либеральной экономической традиции laissez-faire. Пока мы рассуждаем в рамках этой традиции, кажется разумным предположить, что, если бы только мы могли освободить рынки и дать предпринимательству править бал, ситуация бы сложилась как нельзя лучше. В конце концов, именно эту мысль несет образ невидимых рук как у Смита, так и у Олсона.

Чтобы понять, почему реальные результаты этой стратегии нередко оказывались разочаровывающими, несмотря на благие намерения реформаторов, нужно рассмотреть не только проблему деятельности (как и кем делаются правила), но и критически важную роль собственных интересов (при каких условиях и до какой степени акторы выбирают следовать правилам). Самая суть проблемы связана с вопросом о том, будут ли индивиды пассивно адаптироваться к изменениям в правилах, или же они будут активно стремиться улучшить свое положение, нарушая или обходя правила. Только рассмотрев эту ситуацию стратегического выбора, мы сможем понять причины тех системных провалов, о которых мы столько говорили выше.

Начнем с критически важной роли собственного интереса. Здесь мы можем вернуться к Адаму Смиту и согласиться с Эммой Ротшильд в том, что счастливый результат «благожелательности мясника, пивовара или булочника» основывается на том, как акторы воспринимают свои возможности: «Успех невидимой руки зависит от того, как люди решают преследовать собственные интересы: при помощи политического влияния, применения силы или еще как-то». Если принять тот факт, что поведение акторов иногда может быть разрушительным для деятельностного подхода, то придется признать и некоторые серьезные последствия. «Таким образом, требуются и правильные институты, и правильные нормы, благодаря которым индивиды станут преследовать свои интересы в рамках правил четко определенных игр и не станут пытаться влиять на институты или правила»[415].

Хотя упомянутые Ротшильд «правильные институты и правильные нормы» отражают суть проблемы, ее формулировка как таковая затрудняет понимание того различия, которое необходимо провести между формальными правилами и механизмами обеспечения их соблюдения, с одной стороны, и интернализированными нормами – с другой. Если наша цель – не позволить акторам преследовать собственные интересы в обход или нарушение правил, что оказывает серьезное воздействие на деятельность системы в целом, то государство и его органы должны взять на себя более активную роль. Вопрос только в том, какой должна быть эта роль.

Вспомнив об уже упоминавшихся опасностях, связанных с использованием «невидимой руки» как карт-бланша для ничем не ограниченного преследования собственных интересов, вернемся к Лайонелу Роббинсу и его предупреждению о том, что преследование собственных интересов, не ограниченное соответствующими институтами, не гарантирует ничего, кроме хаоса. В своих рассуждениях Роббинс подчеркивает, что Смитова невидимая рука не есть ни божий перст, ни некая сила природы, являющаяся внешней по отношению к человеку. Напротив, именно видимая рука законодателя, то есть политический процесс, пытается исключить из сферы преследования собственного интереса те возможности, которые не согласуются с общественным благом. «Речь совершенно не о том, что рынок решит все проблемы; напротив, рынок может только начать решать какие-то проблемы, в то время как множество других проблем уже были решены другим способом. За пределы функций рынка выходят не только особые услуги, приносящие выгоду всем людям без исключения, но и та правовая структура, без которой рынок просто не мог бы существовать. Без Юмовой теории справедливости или чего-то очень похожего на нее классическая теория собственных интересов повисла бы в воздухе. Артефактом является не только хорошее общество, но и сам рынок»[416].

Суть в том, что «соответствующие институты» должны включать намного больше, чем просто формальные правила и механизмы обеспечения их исполнения, которые вместе составляют «правовую структуру». Слова Роббинса о том, что «артефактом является и сам рынок», основанные на идеалах Просвещения, приводят на ум процитированные выше слова Джеффри Ходжсона о том, что «рынок сам по себе является институтом, с которым связаны общественные нормы и обычаи, установленные меновые отношения и сети передачи информации, которые сами по себе требуют объяснения»[417].

Возможно, самое важное, что можно почерпнуть у Смита при внимательном прочтении, это мысль, что либеральная традиция дерегулирования и laissez-faire, неразрывно связанная с его именем, не учли критически важного взаимодействия между видимой и невидимой руками. Вторя словам Роббинса о видимой руке, Амартия Сен замечает, что «самый очевидный провал рыночного механизма связан с теми вещами, которые рынок оставляет несделанными». Весь смысл либеральной идеи заключается в том, чтобы разрешить и поддержать конструктивное преследование собственных интересов и при этом гарантировать, что адекватное государственное вмешательство обеспечит населению общественные блага и обезопасит его от действий, мотивированных жадностью: «Смит отвергает то государственное вмешательство, которое исключает рынок, но не то вмешательство, которое разрешает рынок, при этом пытаясь делать все те важные вещи, которых не делает рынок[418].

Эти наблюдения возвращают нас к вопросу о водоразделе между экономической наукой и социологией, которому мы посвятили так много внимания в предыдущих главах. В своей «Истории экономического анализа» Йозеф Шумпетер отмечает: «Экономический анализ исследует устойчивое поведение людей и его экономические последствия; экономическая социология изучает вопрос, как они пришли именно к такому способу поведения»[419].

Согласившись, что суть проблемы связана с нашим пониманием того, чем руководствуется и мотивируется человеческая деятельность, давайте вспомним предложенное Оливером Уильямсоном разделение неоинституционального экономического анализа на четыре разных уровня[420]. Нижний уровень – это территория неоклассической теории. Именно здесь акторы ведут себя как инструментально рациональные «экономические люди», поэтому адаптация здесь происходит непрерывно и мгновенно. Уровнем выше расположены теории корпоративного управления, где вводится понятие конкуренции между рынками и иерархическими структурами. На этом уровне, где тон во многом задают исследования самого Уильямсона, адаптация к меняющимся обстоятельствам проходит медленнее и не так очевидно. На третьем уровне находятся теоретические подходы к «институциональной среде», окружающей экономическое и политическое поведение; этот предмет принято связывать с трудами Дугласа Норта.

Однако для нас сейчас актуальнее всего верхний из четырех уровней Уильямсона, на котором расположено понятие «социальной укорененности». Это понятие, связанное с именем Карла Поланьи, охватывает целый ряд социально и культурно определяемых явлений, таких как нормы, обычаи, традиции и религия. Исследования в области проблем, существующих на этом уровне, часто бывают весьма неоднозначными, в основном потому, что связаны с объяснениями, основанными на культурных особенностях[421]. Большинство экономистов, в том числе институциональных, обычно рассматривают этот уровень более-менее как данность, которая не вызывает особого интереса.

Хотя интуитивно кажется очевидным, что человеческое поведение находится под влиянием таких факторов, как те, что были перечислены выше, невероятно трудно найти и объяснить более точно те механизмы, благодаря которым культурная специфика и разные культурные традиции могут приводить к различиям в уровне экономической эффективности стран сегодня. Все, что мы можем сказать достаточно уверенно, – это то, что изменения на этом уровне происходят очень медленно, если вообще происходят. Уильямсон говорит о сотнях или даже тысячах лет.

Здесь возникает теоретическая проблема, связанная с тем, что если подход экономистов обеспечивает четкие причинно-следственные связи, поступаясь при этом реалистичностью, то подход социологов обеспечивает реалистичность, поступаясь при этом конкретикой относительно того, что именно означают такие термины, как «укорененность». Показательно, что разные авторы применяют совершенно разные подходы.

В то время как Марк Грановеттер предполагает, что экономическая деятельность укоренена в социальной структуре[422], Ранджай Гулати и Мартин Гарджуло предлагают более широкий подход, в который входит отношенческая, структурная и позиционная укорененность[423], а Шэрон Зукин и Пол Димаджо идут еще дальше, добавляя когнитивную, культурную, структурную и политическую укорененность[424]. Во введении к своей книге «Handbook of Economic Sociology» Нил Смелсер и Ричард Сведберг заключают, что «понятие укорененности продолжает нуждаться в большей теоретической конкретизации»[425].

Отсутствие четких определений имеет значение преимущественно потому, что социологи так часто и так давно используют укорененность для обоснования своей критики в адрес методологического индивидуализма. Как мы помним из главы II, в начале XX в. Торстейн Веблен разнес в пух и прах само понятие «экономического человека», а почти век спустя Джеймс Коулмэн все еще отзывался об этом понятии как о «фикции».

Основная проблема подобных нападок, истоки которых в давнем враждебном отношении к неоклассической экономической теории, начавшемся с Огюста Конта и Эмиля Дюркгейма, в том, что непонятно, какую альтернативу предлагают критики. В этом замечании звучит не пристрастное отношение к одной из сторон спора, но, скорее, обеспокоенность тем, что общественные науки до сих пор не сумели добиться той реинтеграции исследований экономики и общества, которую начал Макс Вебер.

Внимательное прочтение работ Поланьи позволяет выявить две интерпретации понятия «укорененность». С одной стороны, у нас есть его знаменитая критика зарождения саморегулируемого рынка, которой посвящена основная часть главного труда Поланьи «Великая трансформация» и которую, вероятно, стоит процитировать здесь достаточно пространно хотя бы потому, что это текст исключительной силы[426].

Основная его идея в том, что появление рыночной экономики представляет собой уникальное событие. Никогда до этого в истории человечества рынки не представляли собой «что-то большее, чем простое дополнение к экономической жизни». До этого на протяжении всей истории человечества экономическая система поглощалась социальной системой на основании домохозяйств, реципрокности и перераспределения. Саморегулирование рынка было результатом превращения в товар земли, труда и денег, что в конечном итоге угрожает привести к появлению «единого огромного рынка».

Утверждая, что «характеристика труда, земли и денег как товаров есть полнейшая фикция», Поланьи заключает, что «именно на этой фикции построены реальные рынки труда, земли и денег». Он также протестует против использования «фикции товара» как обоснования для невмешательства в свободную работу рыночного механизма.

В противоположность Смиту с его оптимистичным взглядом на невидимую руку Поланьи опасается, что рыночный механизм станет «единственным вершителем судеб людей и их природного окружения», в конечном счете это «уничтожит человеческое общество» и «люди будут погибать вследствие своей социальной незащищенности». Поскольку людей нужно будет защищать «от разрушительного действия этой “сатанинской мельницы”», от общества потребуется контрманевр: защитная реакция[427].

За этими жесткими и иногда забавными высказываниями кроется проверяемое предположение о критически важных отношениях между экономикой и обществом. Утверждая, что рыночная экономика возможна только в рыночном обществе, Поланьи заявляет, что саморегулируемый рыночный механизм «требует ни более ни менее как институционального разделения общества на экономическую и политическую сферы». Суть этой аргументации можно свести к процессу, в ходе которого экономика перестает быть укорененной[428].

Эта интерпретация резко контрастирует с другим использованием у Поланьи понятия «укорененности», которое мы находим в его знаменитом афоризме: «Человеческая экономика, таким образом, укоренена в институтах, экономических и неэкономических, и опутана ими»[429]. В этом высказывании можно услышать выступление против рациональности и атомизма экономического человека. Критика распространения рыночных отношений, начатая Поланьи в «Великой трансформации», была продолжена им в работе 1947 г. под названием «Наша устаревшая рыночная ментальность», в которой он клеймит «иллюзию того, что экономический детерминизм является общим законом для всего человеческого общества»[430]. Однако вопрос о том, что экономику и общество можно изучать только вместе, является уже не предположением, подлежащим проверке, но фундаментальным холистическим принципом.

Основная проблема, как отмечет Куртулус Джемиджи, в том, что нужно выбрать что-то одно. Если действительно экономическое развитие привело к тому, что экономика стала институционально отделена от общества (эта идея согласуется с методологическим индивидуализмом и логикой понятия экономического человека), то довольно бессмысленно отстаивать методологический холизм, при котором экономика не может быть отделена от общества. На карту здесь поставлена способность экономической социологии выдвинуть собственную теорию рынка: «Однако необходимо признать, что укорененность в этой испостаси не дотягивает до теоретической альтернативы экономической теории мейнстрима»[431].

Причина, по которой эти вопросы считаются такими важными, в том, что, когда социологи Гарвардского университета отреагировали на появление новой институциональной экономики, предъявив свою собственную «новую экономическую социологию», их разработки опирались на понятие укорененности. Как пишет Ричард Сведберг, зарождение всей области как таковой можно связать с публикацией в 1985 г. вышеупомянутой работы Грановеттера «Экономическая деятельность и социальная структура»[432].

В этой влиятельной статье Грановеттер воскресил понятие укорененности Поланьи и использовал его для того, чтобы раскритиковать одновременно «пересоциализированное» понимание социальной деятельности, выросшее из теории Парсонса, которая рассматривает индивидов как пленников интернализированных норм и ценностей, и «недосоциализированный» подход неоклассической экономической теории, которая рассматривает социальные последствия как простую совокупность действий, предпринятых изолированными индивидами. Утверждая, что оба подхода несовершенны, он предложил третий путь, основанный на том, как социальная деятельность укоренена в сетях социальных отношений[433].

Комментируя статью и критикуя использование укорененности как парадигмы для экономической социологии, Грета Криппнер утверждает, что и Грановеттер, и его многочисленные последователи все поняли неправильно: «Пытаясь придерживаться нейтрального курса между равными рисками недо- и пересоциализированного подхода к деятельности, Грановеттер посадил свой корабль на мель, налетев на концепцию – свойственную обоим подходам – того, что экономика и общество имеют разную природу»[434].

Основной довод Криппнер заключается в том, что, сосредоточившись на каком-то одном аналитическом аспекте, таком как сети общественных отношений, социологи воспринимают рынок как нечто само собой разумеющееся. Тем самым они, в сущности, признают отделение экономики от социального, которое можно найти также у Поланьи, предмета их критики. Тот факт, что исследователи-социологи, как правило, уклоняются от анализа рынка с тех самых пор, как ранние социологи уступили эту область экономистам, характерен также для литературы о «социологии рынка», которой в последнее время становится все больше. В своих попытках «укоренить» рынок исследователи поднимаются на такой высокий уровень абстракции, что «социальное содержимое дистиллируется из социальной структуры».

В результате этого «экономическая социология оказывается в парадоксальной позиции: она поддерживает асоциальную рыночную модель неоклассических экономистов»[435].

Вспоминая слова Роббинса о том, что «артефактом является и сам рынок», и слова Ходжсона о том, что «рынок сам по себе является институтом», мы остаемся в недоумении относительно того, готова ли новая экономическая социология помочь нам преодолеть «раскол» между экономической наукой и социологией, в который, кажется, проваливается так много важных вопросов, заданных здесь. Возможно, как предполагает Джемиджи, «теоретический вакуум характеризует экономическую социологию»[436]. Вместо того чтобы продолжать разбираться в этом внутреннем споре между социологами, давайте перейдем к более подробному обсуждению поведения, управляемого нормами, и сопутствующего риска того, что определенные виды неформальных норм могут тормозить экономический прогресс.

Поведение, управляемое нормами

Давайте вспомним, что было сказано в нашей вступительной главе о жадности как смертном грехе и о ее различных практических проявлениях, которые мы встречаем повсюду от мегагородов третьего мира до Московского Кремля и нью-йоркской Уолл-стрит. Основная мысль в том, что жадность в том виде, в каком ее описывает Данте и осуждает христианство, должна рассматриваться как неотъемлемая черта человеческой личности. Она может быть неравномерно распределена между разными индивидами, возможно, даже между разными культурами, но она определенно присуща нам с незапамятных времен.

Что изменяется с течением времени, так это свобода действий, позволяющая жадности реализовываться в виде поведения, отвратительного как социологически, так и экономически. Как свидетельствует глобальный финансовый кризис, эту свободу действий только отчасти ограничивают правила и предписания, а также специальные контрольные учреждения. Значительно важнее этих формальных способов вмешательства оказывается то, насколько общественная культура поощряет или ограничивает преследование собственных интересов. Если преобладающие общественные нормы поддерживают поведение, приближающееся к чистой жадности, и враждебно относятся к навязчивому вмешательству государства в свободу способности рынков создавать богатство, то мы имеем все необходимые условия для нежелательных последствий.

Опять же, пожалуй, стоит отметить, что те опасности, о которых здесь говорится, давно известны и обсуждены. Недавние политические дебаты о чрезмерном стремлении к риску, связанном с так называемой «культурой» схем бонусного вознаграждения на финансовом рынке, уходят корнями в предупреждение Адама Смита насчет «расточителей и спекулянтов». Аргумент Смита заключался в том, что у государства есть обязательство при помощи законов о ростовщичестве не допускать, чтобы деньги попадали в руки тех, кто их «скорее всего растратит и уничтожит»[437]. Историческую параллель открыто проводит Сен: «Безотчетная вера в способность рыночной экономики корректировать себя, которая виновата в отмене большинства регулирующих мер в США, настолько мало принимала в расчет деятельность прожектеров и спекулянтов, что это шокировало бы Адама Смита»[438].

В качестве еще одного примера критически важного взаимодействия между государственной политикой и нормами, влияющими на действия индивидов, мы можем вспомнить случай скандинавского государства всеобщего благосостояния. В самом начале этого крупнейшего эксперимента в области социальной инженерии, когда налоговые ставки еще были умеренными, а налогоплательщики воспринимали как отдачу спонсируемые государством социальные программы, частные нормы явно поддерживали государственную политику. Хотя даже в этот период находились индивиды, которые обманывали налоговиков, их было мало, и уклонение от уплаты налогов точно не считалось поводом для гордости.

Серьезные проблемы начались тогда, когда чрезмерно высокие предельные ставки налогообложения начали тревожить средний класс. По мере того как в обществе начало распространяться недовольство высокими налогами, были запущены два негативных процесса. С формальной стороны крепнущая мотивация законным образом минимизировать уплачиваемые налоги привела не просто к тому, что реальные ресурсы стали уходить на непродуктивную перераспределительную деятельность. Добавив нагрузки правоохранительным органам, она также привела к снижению риска быть выведенными на чистую воду, тем самым усиливала у населения мотивацию незаконно уклоняться от уплаты налогов. Однако важнее всего было то, что с неформальной стороны в стране происходил сдвиг норм относительно уплаты налогов. Ситуация, в которой жульничать с налогами было стыдно, постепенно трансформировалась в ситуацию, в которой уклонение от налогов стало не просто общепринятым; для некоторых оно стало даже достижением, поводом для гордости.

Последствия этой трансформации касаются хрупких взаимоотношений между формальными правилами игры и неформальными нормами, обеспечивающими этим правилам легитимность. Продолжая рассматривать скандинавский случай, можно сказать, что ущерб, нанесенный высоким предельным налогообложением, оказалось сложно исправить даже в среднесрочной перспективе. Причина этого проистекает из базовой институциональной асимметрии. В то время как увеличение предельной ставки налогообложения привело к негативному сдвигу поддерживающих норм, снижение ставки до приемлемого уровня никак не гарантировало восстановления прежнего набора норм.

То же самое можно сказать применительно к случаю эпидемии коррупции в России. Хотя всем понятно, что коррупция среди полицейских или таможенников может объясняться низкими зарплатами (возможно, даже сочетанием низких зарплат и принятия населением того, что полицейские и таможенники вымогают взятки), ничто не гарантирует, что повышение им зарплат поможет быстро снизить уровень коррупции. Чтобы это произошло, то есть чтобы индивиды изменили свои нормы относительно моральности коррупции, надо обеспечить им постоянный опыт, которого хватило бы, чтобы преодолеть хорошо известный пороговый эффект. Дело в том, что формальные правила можно изменить мгновенно, а неформальные нормы изменяются только постепенно.

Продолжая уточнять наше понимание неформальных ограничителей деятельности индивида, мы можем рассмотреть такие простые случаи, как традиция, обычай и простая рутина, то есть те способы, которыми мы всегда делаем вещи. Хотя такие институты важны в смысле экономии в ежедневном процессе принятия решений, они малорелевантны в случаях, когда речь идет об обширной общественной трансформации.

То же самое можно сказать об обычаях, сложившихся, чтобы решать координационные проблемы, например, по какой стороне улицы ехать водителям: по левой или по правой. Здесь важен не выбор как таковой, который не играет значения, но, скорее, необходимость достичь всем известного равновесия. С обычаями связана одна проблема, весьма релевантная для нашей темы, и эта проблема в том, что как происхождение, так и функции обычая могут временами оставаться недопонятыми. Возьмем повсеместно принятый обычай при приветствии протягивать вперед правую руку. Как предполагает Пол Дэвид, изначально этот жест мог быть способом показать, что в правой руке нет оружия[439]. Однако суть в том, что обычай как таковой остается в силе еще долгое время после того, как (возможное) объяснение потеряло всю силу. Как мы увидим позже, это верно также в отношении более сложных случаев общественных норм.

Настоящие осложнения начинаются при рассмотрении более фундаментального аспекта моральных и общественных норм, которые, как мы увидим, выступают серьезным ограничителем намеренного политического вмешательства, а также институционального выбора вообще. Для начала мы можем вернуться к противопоставлению такого инструментально рационального поведения, которое согласуется с деятельностным подходом, и тех разных типов движимого нормами поведения, которые связаны со структурным подходом.

Представим себе человека, который идет по парку и держит в руке кожуру от только что съеденного банана. Поскольку нести эту кожуру означает нести определенные издержки в смысле дискомфорта, рациональным действием было бы просто бросить ее на землю. Единственные издержки такого действия будут эстетическими, связанными с последствиями разбрасывания мусора. Если человек не оборачивается и вряд ли пойдет по этой же тропинке в ближайшее время, эти издержки можно считать равными нулю. Таким образом, логичное действие очевидно.

Этот случай – вариант классической дилеммы безбилетника. Если бы все акторы действовали подобным же инструментально рациональным образом, издержки в плане разбрасывания мусора суммировались бы, и всем стало бы хуже. В реальности, как мы все знаем, полным-полно аналогичных примеров.

Вернемся к случаю с банановой кожурой. Есть два разных способа решить проблему, и один из них согласуется с деятельностным подходом. Если запретить мусорить и подкрепить этот запрет штрафом, общество сможет изменить индивидуальный расчет издержек и выгод. Пока мы остаемся в рамках инструментально рационального, дальновидного поведения, ход действий будет зависеть от размера штрафа в сочетании с риском быть пойманным. Увеличивая либо то, либо другое, или и то и другое до достаточно высокого уровня, общество имеет техническую возможность обуздать почти все или все виды нежелательного поведения.

Однако здесь следует учесть два фактора. Первый фактор связан с тем, что издержки инфорсмента по сравнению с выгодой, связанной с обузданием нежелательного поведения, во многих случаях окажутся запретительно высокими. Второй фактор связан с тем, что общество не примет штрафов, которые с точки зрения справедливости и нравственности будут считаться непропорциональными нарушению. Вместе эти два фактора серьезно ограничивают возможность общества положиться на методы формального вмешательства.

Второй вариант решения проблемы отличается от первого, поскольку полагается на то, что интернализированные нормы ограничат или полностью исключат определенное поведение. Неявно ссылаясь на Вебленову критику экономического человека, Норт подчеркивает, что базовая задача идеологии в том, чтобы «побуждать группы к поведению, идущему вразрез с простым, гедонистическим, индивидуальным расчетом издержек и выгод»[440]. Он также выделяет тот простой факт, что в отсутствие подобных норм организованное общество будет просто невозможным: «В самом деле, неоклассический мир был бы джунглями, и никакое общество не смогло бы в нем выжить»[441].

Давайте предположим, что моральные нормы, религиозные или идеологические, могут мотивировать индивидов на то, чтобы воздержаться от определенных действий, вредных для общего блага, или даже на то, чтобы предпринять другие определенные действия, полезные для общего блага. Если бы этого можно было добиться намеренным вмешательством, это было бы очень выгодно. Предположим, например, что библейские десять заповедей были введены для того, чтобы удержать верующих от убийства, воровства, супружеской неверности и лжесвидетельства. Если бы реформаторы на самом деле могли способствовать эволюции и интернализации норм, мешающих такому поведению, то их усилия могли бы привести к огромному облегчению нагрузки на правоохранительные ограны. Хотя этот пример, вероятно, фактически неверен в том, что представляет религиозное вмешательство как основанное на инструментальной рациональности, он позволяет нам лучше понять, что поставлено на кон.

Тот факт, что все общества инвестируют огромные средства в неспециализированное образование, свидетельствует о стремлении сохранить те неписаные знания, которые выходят за пределы профессиональных умений: «Образовательная система общества просто необъяснима с точки зрения узких неоклассических понятий, поскольку значительная ее часть очевидно нацелена на внедрение ценностей, а не на инвестирование в человеческий капитал»[442].

То же самое можно сказать о корпоративных инвестициях в создание «корпоративной культуры». Мы можем вспомнить рассказ Уильямсона о том, как создание иерархий будет связано с появлением эффективных коммуникационных кодов и с конвергентными ожиданиями, что в сумме приведет к созданию особой «атмосферы». В этом же ключе Дэвид предполагает, что организации, требующие конкретных каналов для работы с информацией, выработают или намеренно введут конкретные коды, которые облегчат фильтрование, координацию и сжатие, необходимые для обработки широких потоков информации[443].

Здесь возникает вопрос: почему общества полностью не переключились на развитие таких кодов или культур? Частично мы можем ответить на этот вопрос, рассмотрев советскую попытку вырастить в стране «советского человека». Если бы оказалось возможным трансформировать советских граждан в акторов, проникнутых на частном уровне нормами, соответствующими тем, что транслировались на общественном уровне, то командная экономика, в конце концов, могла бы оказаться осуществимой на практике. Однако в реальности попытка привела к серьезной разобщенности между общественным и частным мирами, что привело не к соблюдению правил, а, скорее, к уклонению от их выполнения в экстремальных формах. Возможно, лучшее описание многочисленных нелепиц, возникших в результате, содержится в чрезвычайно смешном сатирическом романе советского писателя и философа Александра Зиновьева «Зияющие высоты»[444].

Вернувшись к случаю банановой кожуры, мы можем отметить, что индивиды, которыми движут моральные нормы, в любой ситуации воздерживаются от того, чтобы мусорить (а также соблюдают скоростной режим на абсолютно пустой дороге).

Поскольку сложно понять, как можно хоть сколько-нибудь значимым образом трансформировать такие нормы при помощи намеренного политического вмешательства, нам больше нечего сказать на эту тему Индивиды, которыми, напротив, движут социальные нормы, не станут мусорить только в том случае, если на них кто-то смотрит. Этот случай представляет особый аналитический интерес, поскольку он предполагает, что действия индивида обусловлены не только соображениями собственной выгоды, но и соображениями о том, как на его действия могут отреагировать другие люди.

Поведение, движимое нормами, вообще отличается от инструментально рационального поведения тем, что оно не ориентировано на результат. Норма предписывает людям предпринимать или не предпринимать определенные действия независимо от их результата. Речь может идти об условности, например, если происходит А, то надо делать Б, но норма никогда не предполагает рациональных действий в том смысле, что если хочешь Б, то делай А. Социальные нормы отличает то, что их должны разделять другие люди, и их подкрепляет одобрение или неодобрение других людей. Такие нормы имеют большую власть над разумом из-за сильных эмоций, которые может спровоцировать их нарушение. Большинство индивидов просто стремится получить одобрение своих действий и боится неловкости, беспокойства, вины и стыда, связанных с ожидаемым неодобрением[445].

Это сложный вопрос: в то время как действия, движимые социальными нормами, в значительной степени будут «слепыми, вынужденными, механическими или даже бессознательными», в некоторых случаях они также оставляют пространство для мастерства, выбора, толкования и манипулирования. Тот факт, что нам так мало известно как об истоках, так и о функциях многих социальных норм, только усложняет ситуацию и побуждает Эльстера заключить, что «следовать за путеводной звездой рациональности, нацеленной на получение результата, легче, чем искать путь в джунглях социальных норм»[446].

По следам нашей дискуссии о различиях (если не сказать о конфликте) между методологическим индивидуализмом экономической науки и методологическим холизмом социологии важно отметить, что разграничение между рациональностью и социальными нормами нельзя считать лишь отражением этих различий. Эльстер, к примеру, твердо убежден, что социальные нормы, определяемые как «склонность чувствовать стыд и ожидать наказания со стороны других при мысли об определенных запрещенных действиях», вполне вписываются в чисто индивидуалистскую концепцию[447]. Он считает, что существование общих убеждений и эмоциональных реакций не должно приводить к рассмотрению норм как сверхиндивидуальных сущностей, каким-то образом существующих независимо от тех, кто их поддерживает. В то время как социологи придерживаются мнения о том, что понятие «экономического человека» – чистый вымысел, те, кто считает методологический индивидуализм «банально истинным»[448], остаются при своем мнении о том, что на свалку должны отправиться доводы о различных формах укорененности.

Перед тем как завершить наше обсуждение институционального выбора и ограниченности намеренного политического вмешательства, давайте вновь вернемся к деятельностному подходу. Самая главная сложность, с которой мы столкнемся, рассматривая роль норм в качестве мотивации человеческой деятельности, возникает в связи с тем, что очень многие преобразования, необходимые для осуществления широкой социетальной реконструкции, возникают лишь как побочные продукты других действий, причем часто не вполне понятным образом.

Во вводной главе говорилось о том, как Алексис де Токвиль в своем классическом исследовании под названием «Демократия в Америке» утверждал, что экономический успех Соединенных Штатов был, по сути, побочным продуктом строительства демократических институтов. Рассматривая вопрос с более теоретической точки зрения, Эльстер подчеркивает, что многие желательные результаты могут быть просто вне досягаемости целенаправленной политики. «Некоторые умственные и социальные состояния, похоже, могут возникать лишь в качестве побочных продуктов действий, предпринятых с другими целями. Они, таким образом, никогда не могут возникнуть в результате интеллектуальных или целенаправленных усилий, поскольку сама попытка таких усилий исключает то самое состояние, которого мы пытаемся достичь»[449].

Идея здесь в том, что, хотя мы должны оставаться сосредоточенными на факторах, лежащих в основе действий индивидов, однако при рассмотрении этих факторов необходимо учитывать наличие общественной культуры, общественных норм, которые будут влиять на принятие решений. В то время как личный мотив жадности будет существовать всегда, его реальное влияние будет сдерживаться типом общественных норм, которые транслируются через публичные дебаты и присущи государственной политике. Возможности намеренного вмешательства нужно рассматривать в этом контексте.

Случаи, в которых большинству людей очевидно, что борьба с «безбилетниками» поможет всем (такие как кампания «Keep America Clean»), будут резко отличаться от случаев, в которых глубоко укоренившиеся социальные нормы предписывают людям очевидно иррациональные действия. Положить конец разбрасыванию мусора проще, чем положить конец вендеттам и «преступлениям чести».

В отношении конкретного случая России мы утверждаем, что попытки предпринять рыночную реформу натолкнулись на препятствие в виде глубоко укоренившихся, отчетливо антирыночных социальных норм. Говоря словами Сергея Васильева, к таким нормам относятся «коммунальный дух (в противовес индивидуализму), презрительное отношение к коммерции как профессии, недоверие к богатым и особенно недавно разбогатевшим людям, а также неприязнь к процветающим соседям»[450]. В несколько более широких терминах, которыми мы пользовались до сих пор, мы можем назвать такие факторы, как отчетливое недоверие по отношению к формальным договорам и правам собственности, низкий уровень доверия по отношению к государственным органам и индивидам за пределами сетей личных связей, склонность к вероломному преследованию собственных интересов, а также общее предпочтение нерыночных видов деятельности в противовес рыночным. Более подробно рассмотрев попытки осуществления системных изменений, мы сможем одновременно проиллюстрировать и завершить эту дискуссию.

Системные изменения

Приняв аксиому Норта о том, что институты создаются людьми, в этой главе мы попытались исследовать те ограничения, с которыми сталкиваются попытки намеренного внедрения институциональных изменений. Начав с вопроса Грейфа о том, какой свободой выбора располагают индивиды в обществе при выборе своих институтов, мы изложили историю успешного «восхождения Запада» как эволюционного процесса поступательных эндогенных изменений, в ходе которых внедрение формальных правил шло синхронно с постоянной трансформацией неформальных норм. Славная революция в Англии, в частности, была приведена в качестве примера случая, когда изменение формальных правил было успешным, потому что идеально вписалось в параллельные культурные преобразования.

Случай России, напротив, мы изложили как историю, отмеченную постоянными попытками (часто спровоцированными военными поражениями) внедрения экзогенных изменений сверху. Мы также утверждали, что провал попыток добиться соответствующей трансформации неформальных норм приводил к постоянному возвращению ситуации в исходное положение. Оставив причины этого возвращения для обсуждения в будущей главе, здесь мы завершим аргументацию об институциональном выборе, вновь обратившись к образу Ньютоновых «больших часов».

Последняя российская попытка внедрения системных изменений может рассматриваться как яркий случай намеренного институционального выбора, который реализовывался согласно вере в ньютонианскую механику Вследствие этого она выступает не просто лакмусовой бумажкой для оценки веры в возможности и преследование собственного интереса. То, что в реальности было проектом обширной социетальной трансформации и реконструкции, представляло собой также проверку нашего разделения подходов на деятельностный, при котором изменения стимулируются путем введения новых правил, и эволюционный, при котором подчеркивается, как акторы будут адаптироваться к таким изменениям. Вдобавок мы можем вспомнить предложенное Шумпетером разграничение между упором экономической науки на выбор, который делают люди, и упором социологии на то, почему они делают этот выбор.

Что касается деятельностной точки зрения, то рекомендации по экономической политике, на которых был основан метод шоковой терапии, были достаточно прямолинейными. Укрывшись за громкими словами о либерализации, стабилизации и приватизации, экономисты занимались тем, что формулировали казавшиеся очевидными законы и указы, направленные на дерегулирование цен, прекращение субсидирования государственных предприятий, отказ от множественных валютных курсов и прочие меры. В целом экономисты твердо верили в то, что экономическую политику можно и нужно формулировать без оглядки на культурную специфику страны и/или особое историческое наследие.

Сейчас, когда мы оглядываемся назад и видим последовавшую за этим гипердепрессию, нам хочется переключиться на эволюционную точку зрения. Как могли дерегулирование и приватизация не привести к тому росту эффективности, который, казалось, был гарантирован при применении неоклассической теории и о котором так много говорили реформаторы? Говоря более конкретно, успешный результат включал бы трансформацию монолитной иерархии централизованного планирования и ее множественных неподавляемых рынков в социально сконструированные рынки при поддержке расширяющего рынок государства. На микроуровне успех был бы связан с появлением акторов, предпринимающих конструктивные усилия по созданию добавленной ценности (в соответствии с образом невидимой руки) как нечто согласующееся с их собственными интересами. Однако в реальности произошло совсем другое, причем вполне предсказуемо. Очутившись перед лицом возможностей, мотивированные собственными интересами акторы в подавляющем большинстве предпочли заниматься перераспределительной, а не создающей добавленную ценность деятельностью.

Крах централизованного контроля привел в действие два типа механизма адаптации. Один способствовал появлению нечетких иерархических структур, занятых в хищнических схемах по присвоению и разбазариванию активов. Другой привел к появлению аморфного неформального сектора, состоявшего из акторов, пытавшихся заработать на жизнь за пределами того, что Эрнандо де Сото называет «стеклянным колпаком», то есть за пределами области юридически действенных сделок с правами собственности[451]. Вместе эти два механизма привели к обширному «омертвению капитала» и общему низкому уровню добавленной ценности. Шедший параллельно с этим упадок на глобальном сырьевом рынке только усугублял эти проблемы.

Вспомнив распределение трансакций у Уильямсона, здесь мы вновь видим знакомый случай: неподотчетность правительства и плохо функционирующую судебную систему, а значит, и бимодальное распределение трансакций, которое несовместимо с высокоэффективной экономикой. Весьма показательно, что примерно такую же историю можно было бы рассказать и о других бывших советских республиках, особенно о государствах Средней Азии, которые долгое время пробыли субъектами Российской империи, и что единственным настоящим исключением из этого правила можно назвать три прибалтийские республики.

Прибалтийские республики долгое время были всего лишь пограничными территориями России и при этом имели недавний опыт достаточно демократической, основанной на правилах рыночной экономики, так что им удалось успешно воспроизвести «западное» самосознание, поддержавшее внедрение «расширяющих рынок» институтов. Введение новых правил шло одновременно с трансформацией или восстановлением поддерживающих их неформальных норм. Хотя можно все еще сомневаться в том, насколько жизнестойкой была эта трансформация, но невозможно сомневаться в ее успешности по сравнению с Россией. То же самое можно сказать о нескольких странах Центральной Европы, где включению в состав Европейского союза не сопутствовал в полной мере ожидаемый прогресс по направлению к развитию функциональной рыночной экономики.

В заключение в качестве очень особенного случая можем вспомнить процесс объединения Германии, который представлял собой крайне целенаправленный институциональный выбор. На протяжении 40 лет экономика Германской Демократической Республики находилась в тисках «командной иерархии». Результатом стала масштабная деградация инфраструктуры и технологий, а также физического капитала в целом. Если бы на этом история кончалась, то объединение с тогда еще очень успешной рыночной Федеративной Республикой Германией и сопутствовавшие этому объединению огромные инвестиции должны были привести ГДР к стремительному выходу из кризиса и выравниванию уровня жизни в ГДР и ФРГ. Однако этого не произошло. Почти 20 лет экономика восточной части страны оставалась крайне проблемной.

Поскольку две Германии были населены людьми с очень похожим многовековым культурно-историческим наследием, предварительное объяснение должно быть связано с последствиями достаточно короткого послевоенного опыта. Вынужденные играть в игры командной экономики, которые мы подробно описали выше, немцы в ГДР были подвергнуты процессу разучения действием (unlearning by doing), то есть им пришлось развить отчетливо антирыночные умения и антирыночный человеческий капитал вообще. В основе этого процесса можем обнаружить подверженность внешнему воздействию набора социальных норм, существовавших еще в Московии. Стойкость проблемы показывает, что достаточно короткий период антирыночного социального порядка в ГДР оказал на людей большее влияние, чем более длительный период рыночной экономики, основанной на правилах. Возможно, это служит доказательством того, что поломать основание прочного рыночного порядка проще, чем починить.

Время, которое потребуется двум Германиям для объединения на более глубоком уровне, критическим образом будет зависеть от перспектив гармонизации двух отчетливо разных наборов социальных норм, а также, хочется надеяться, от их перспектив сойтись в одной точке, которой будет являться идеал демократии и правовой рыночной экономики. О хрупкости институциональной структуры, поддерживающей этот идеал, нам многое говорит то, что спустя 20 лет после формального объединения немцы из обеих Германий все еще говорят о Mauer im Kopf – «стене в голове». Не забывая об этих мрачных комментариях, давайте теперь более подробно рассмотрим доводы в пользу важности роли культуры и истории.

VII. История имеет значение

История имеет значение – это заявление одновременно банальное и проблематичное. Оно банально в том смысле, что ни людей, ни организации, ни даже государства никогда нельзя рассматривать как живущие полностью в настоящем времени, а проблематично в том смысле, что требует от нас демонстрации причинно-следственной связи. Чтобы быть достоверным, аргумент о том, что история влияет на сегодняшнее положение дел, должен содержать нечто большее, чем поразительные исторические параллели. Истинная проблема заключается в определении процессов, при помощи которых решения, принятые в прошлом, даже отдаленном, продолжают оказывать нетривиальное влияние на решения, принимаемые сегодня.

В этой главе мы попытаемся решить эту проблему. Для этого нам понадобится внимательно изучить набор очень разных подходов к установлению связи между прошлым и настоящим. Поскольку роль экономической науки – наш приоритет, логично будет центральное положение отвести именно экономическим подходам. Однако мы также рассмотрим, как справлялись с этой же задачей исследователи из рядов социологов и политологов; это поможет нам наметить в общих чертах, как роль истории может быть с пользой более широко включена в анализ в общественных науках.

Поскольку это очень масштабная задача, мы лишь в очень общих чертах обсудим все задуманное. Однако, даже просто задав правильные вопросы, мы сможем существенно продвинуться по направлению к разрешению всех тех проблем, которые были сформулированы в предыдущих главах.

Чтобы начать с утрированного примера того, как история может не иметь значения, представим компьютер для игры в шахматы, который никогда не смотрит в прошлое. Запрограммированный так, чтобы быть идеально рациональным и всегда смотреть только в будущее, он обрабатывает всю доступную информацию и рассчитывает оптимальный ход. Короче говоря, он действует в совершенном соответствии с предпосылкой, на которую опирается «экономический человек». Хотя все согласятся, что никакую человеческую деятельность никогда нельзя будет точно описать подобным образом, предпосылки неоклассической экономической традиции приближаются к этому описанию достаточно близко. Поэтому значительная часть критики, направленной, как мы видели, на эту традицию, от Торстейна Веблена и до Джеймса Коулмана, фокусировалась в основном на сведении сложной человеческой мотивации к действию к формально элегантной простоте.

Мы также видели, что попытки добавить в экономическую теорию реализма подчеркнули тот факт, что люди часто действуют согласно предпосылкам об ограниченной рациональности. Они должны принимать решения, основываясь на неполной и, возможно, искаженной информации. Их способность обрабатывать эту информацию ограничивается целым рядом факторов, и временами у них есть мотивация обманывать. Однако важнее всего то, что люди всегда имеют склонность оглядываться на прошлое.

То же самое можно сказать о фирмах, об организациях и государствах. Хотя есть разные мнения относительно того, можно ли говорить о воле, когда речь идет не о людях, кажется совершенно ясным, что у фирм, организаций и государств есть коллективная или организационная память, и все они культивируют самосознание – начиная от корпоративной культуры и заканчивая национальным самосознанием, – которое по своей природе целенаправленно связано с историческими событиями – реальными или вымышленными. Немалые усилия и ресурсы, затрачиваемые на поддержание и распространение таких воспоминаний и самосознания, говорят о том, что они являются важными механизмами мотивации и координации.

Следующий вопрос касается того, что же именно видят акторы, глядя в прошлое. Тривиальная часть ответа содержит целый ряд факторов – от физического наследия, например, зданий до ментального наследия традиций и, конечно, простой инерции. Все эти факторы важны. Такие вопросы, как качество существующей инфраструктуры и технологий, влияют на выбор возможной экономической политики, а память о том, как мы всегда делали вещи, тормозит процесс изменений.

Однако для того, чтобы ответить на заданный вопрос, мы должны добавить сюда еще один компонент. Чтобы быть аналитически значимым, историческое влияние должно мешать рациональной, направленной в будущее максимизации полезности или прибыли. Более конкретно, история имеет значение в нетривиальном смысле только в тех случаях, когда мы можем доказать, что она не позволяет рыночным силам избавиться от непригодных институциональных решений как в политике, так и в экономике.

Чтобы пояснить эту мысль, вспомним описанную выше историю успеха, в которой немалую роль играет кумулятивное историческое влияние. В нашем описании эволюционного процесса можем обнаружить непрерывное накопление опыта, стабильный рост технического мастерства, поэтапный прирост физического капитала, а также формирование вспомогательных убеждений, ожиданий и норм. Все эти факторы служили основой и опорой для следующих шагов. Рассказ о том, как развивался процесс эндогенно движимого успеха, – отдельная увлекательная история, однако для нашей темы она нерелевантна.

Существуют убедительные аргументы, согласно которым изучение причин системного провала приносит лучший результат, чем попытки просто углубить наши знания о том, как странам удавалось достичь успеха. Согласившись, что необходимо изучить и сократить те социально-экономические издержки, в которые нам обходится провал, мы столкнемся с существенными недочетами в теоретических построениях общественной науки. Во-первых, сам факт провала явно идет вразрез с позитивной сутью либеральной экономической традиции и связанного с ней стремления воздерживаться от вмешательства в рынки. Но, что еще более важно, в тех случаях, когда причины сегодняшнего провала уходят корнями в прошлое, просто необходимо сделать так, чтобы теории успешно учитывали это воздействие. Именно это составляет основную задачу настоящей главы.

Наша дискуссия останется преимущественно в рамках уже начатого в предыдущих главах сравнения деятельностного подхода экономической науки со структурным подходом социологии. Утверждение о том, что история имеет значение, в деятельностном подходе отталкивается от предпосылок об инструментально рациональном поведении, что подразумевает, что прошлые решения воплотились в инвестиции, которые влияют на расчет издержек и выгод. В структурном подходе акторы рассматриваются как пленники прошлого, иногда даже как «бездумные игрушки» частной или коллективной памяти. В обоих случаях мы увидим неэффективные институциональные решения, упорно противостоящие изменениям, несмотря на появление теоретически лучших решений. Давайте для начала рассмотрим роль истории в экономической науке.

История и экономическая наука

На первый взгляд весьма соблазнительным может показаться аргумент о том, что существует целая самостоятельная дисциплина, занимающаяся историей и экономикой, а именно экономическая история. Несмотря на то что с некоторой натяжкой экономическими историками можно назвать достаточно многих выдающихся ученых, включая нескольких нобелевских лауреатов, эта дисциплина как таковая весьма далека от четкости и последовательности.

Как область знаний экономическая история начала расти в конце XIX в. Источниками вдохновения для нее послужила отчасти немецкая историческая школа, а отчасти «щедрое использование исторических примеров Адамом Смитом, Карлом Марксом, Альфредом Маршаллом и другими учеными, развивавшими экономическую теорию»[452]. В годы между двумя мировыми войнами стало очевидно, что экономическую историю ожидает серьезный конфликт по поводу того, должна ли она существовать отдельно и иметь собственные факультеты, учебные программы и профессиональные сообщества, или же быть интегрирована в экономическую науку или даже в историю. Однако с течением времени принадлежность экономической истории к экономической науке становилась все более отчетливой, и с появлением в 1960-х годах «новой экономической истории», основанной на «клиометрии», экономическая история прочно вошла в состав неоклассической традиции[453].

Хотя найдутся те, кто считает иначе, постоянный рост популярности статистических и математических моделей глубоко показателен в отношении того, как далеко современная экономическая история ушла от немецкого историзма. Безусловно, верно, что это новое начинание привело к появлению многих ценных исследований, однако верно и то, что де-факто вторжение неоклассической экономической теории на территорию истории заставило экономическую науку потерять из виду прошлое.

Как пишет Грэм Снуке в сборнике работ по историческому анализу в экономической науке, «самое показательное, что можно сказать о современной экономической теории, это то, что она утратила аспект времени». Это, как ему кажется, весьма прискорбно: «Если самые важные и срочные проблемы требуют реалистичного анализа динамики человеческого общества, и если современная экономическая теория немногое может сказать нам по этому поводу, то насколько серьезно общество должно воспринимать эту науку?»[454]. Другие сформулировали эту же мысль еще точнее, особенно Джеффри Ходжсон, чьи рассуждения о том, как экономическая наука позабыла историю, сыграют немаловажную роль в нашей дискуссии[455].

Неоклассическая парадигма

Суть в том, что любая попытка ввести в экономический мейнстрим элементы исторической и/или культурной специфики должна начаться с рассмотрения того положения почти полной гегемонии, которого достигла сегодня неоклассическая традиция. Как когда-то заметил Томас Кун, победоносные парадигмы всегда переписывают историю своей области[456]. В нашем случае достаточно легко ошибочно заключить, что мы наблюдаем прямую и непрерывную традицию, начавшуюся с публикации в 1890 г. классической работы Альфреда Маршалла «Принципы экономической науки». Это проблематично в том смысле, что конкурентные традиции воспринимаются как теоретически менее годные и потому достойные забвения.

Хотя влияние Маршалла трудно переоценить, не менее важно отметить, что его предельный анализ, появление которого известно как «маржиналистская революция», был принят широкой публикой только несколько десятилетий спустя. Как указывает Юваль Йонай в своем рассказе о «борьбе за душу экономической науки», предельный анализ действительно завоевал широкую популярность в конце XIX в. и вошел в экономический учебный план. Однако он был лишь одной из многих областей одинаковой важности: «Он стал основным инструментом экономистов только после Второй мировой войны. До этого времени вполне можно было быть успешным экономистом, не владея предельным анализом и даже мало что зная о нем»[457].

Конкурентами неоклассической традиции были другие школы – начиная от марксизма и немецкого историзма и заканчивая зарождавшимся американским институционализмом. Оставив марксизм в стороне, стоит отметить, что Маршалл, хотя и прославился как «отец» неоклассической традиции, которая по сути своей дедуктивна, был не чужд индуктивным, то есть эмпирическим, подходам историзма и институционализма[458].

Однако важнее всего, пожалуй, не навязывать Маршаллу роль связующего звена между идеалом laissez-faire у Адама Смита и тем мощным сопротивлением государственному вмешательству в рынок, которое характерно для более поздней неоклассической традиции. Напротив, ранние неоклассические экономисты были не меньше Смита чувствительны к случаям, когда частные и общественные интересы могут противоречить друг другу, и вмешательство государства становится необходимым. Это соображение, как мы помним, стало впоследствии неким raison detre американских институциналистов.

В конце концов, Йонай приходит к выводу, который согласуется с рассуждениями, приведенными в этой книге, а именно, что ведущая школа британской экономической теории прекрасно понимала всю сложность человеческой природы и ту важнейшую роль, которую играют институты в формировании человеческого поведения. «Она рассматривала исторические исследования как неотъемлемую часть экономической науки и отвергала мнение о том, что экономику надо анализировать саму по себе»[459]. Веком позже подобные соображения оказались почти забыты.

Приняв тот факт, что современная экономическая наука была сведена преимущественно к антиисторическому построению сложных формальных моделей, давайте перейдем к тому, как была разработана теория «зависимости от пути», чтобы решить вопрос об историческом влиянии в рамках неоклассической парадигмы.

Зависимость от пути

Впервые появившись в работах, опубликованных Полом Дэвидом и Брайаном Артуром в 1980-х годах, теория зависимости от пути предложила ряд убедительных аргументов о том, как ранние случайные события могут привести к формированию пути развития, при котором неудачные решения не устраняются. Основное следствие этой идеи для экономической теории мейнстрима состоит в том, что ранний выбор технологии может закрепиться и стать крайне невосприимчивым к переменам. Таким образом, вместо одного уникальным образом определяемого равновесия мы должны принимать во внимание множественные случаи равновесия, причем одни из них явно хуже других.

Первый, и по сей день самый популярный, пример зависимости от пути предложил Дэвид в 1985 г.: раскладка клавиатуры QWERTY[460]. Изначально эта раскладка была введена компанией Remington, производителем оружия, в 1873 г. по той простой причине, что она позволяла продавцу быстро напечатать словосочетание «type writer» («печатная машинка»). Последующие исследования показали, что альтернативное расположение букв на клавиатуре могло бы обеспечить большую скорость печати. Несмотря на существование очевидно лучшей раскладки клавиатуры, рыночные силы не смогли искоренить менее удачную[461].

Дэвид предлагает три объяснения этой загадки, все достаточно прямолинейные. Первое касается технической взаимосвязанности между оборудованием, то есть клавиатурой, и тем программным обеспечением, которое существует в памяти машинистки. Второе ссылается на системную экономию на масштабе, в том смысле, что работодатель предпочтет покупать оборудование, для которого уже существует готовое программное обеспечение, а машинистка при этом будет стремиться приобрести именно те умения, которые пользуются наивысшим спросом. Таким образом, рынок сойдется на одном стандарте. По случайному стечению обстоятельств этим стандартом стала раскладка QWERTY, которая изначально совсем незначительно опережала конкурирующие раскладки. Третье объяснение заключается в том, что, хотя издержки переподготовки машинисток меньше не становились, издержки преобразования оборудования стремительно падали. Вследствие этого программное обеспечение оказалось отмечено квазинеобратимостью инвестиций[462].

Этот пример убедительно говорит нам о следующем. Во-первых, исторические случайности играют большую роль в определении траекторий роста и технологического развития разных стран, чем принято думать. Во-вторых, несмотря на свободную конкуренцию и свободный доступ к информации, подобные траектории роста могут оставаться замкнутыми в плену неоптимального выбора в течение долгого периода времени. В-третьих, «необратимость вследствие обучения и привычки» играет важную роль в создании эффектов ловушки (lock-in)[463].

Вскоре после публикации исторической статьи Дэвида Брайан Артур взялся за объяснение и формальное моделирование того, как незначительные случайные события в истории могут заставить экономику страны замкнуться на технологии, которая не является оптимальной с точки зрения потенциала для развития. Отталкиваясь от понимания возможного существования положительной обратной связи, или возрастающей отдачи, что является отклонением от традиционной неоклассической предпосылки об убывающей предельной отдаче, Артур определил четыре источника возникновения самоподдерживающихся механизмов, которые в сочетании могут приводить к тому, что менее удачная технология вытесняет более удачную[464].

Первый источник – высокие издержки наладки производства, или фиксированные издержки, которые означают, что стоимость производства единицы товара будет сокращаться по мере расширения производства. Второй источник – эффект обучения, который означает, что чем шире продукт распространен, тем лучше его качество или ниже издержки. Третий источник – эффект координации, который возникает в результате сотрудничества с экономическими агентами, занятыми в аналогичных предприятиях. Четвертый источник – адаптивные ожидания, которые приводят к тому, что преобладание продукта на рынке усиливает веру потребителей в его дальнейшее преобладание.

Итоговый результат отмечен четырьмя характеристиками: во-первых, существуют множественные варианты равновесия, что предполагает, что результат процесса не определен; во-вторых, неэффективные решения возможны, то есть возможно, что победит не самая лучшая технология; в-третьих, может создаться ловушка несовершенной технологии, из которой трудно выбраться; в-четвертых, существует зависимость от пути, то есть избранную траекторию могут определять мелкие и/или случайные исторические события.

В написанной впоследствии книге на ту же тему Артур подчеркивает, что понятие множественных вариантов равновесия является основным для теории зависимости от пути. «Я убедился, что ключевым препятствием, с которым сталкивается экономическая наука при рассмотрении убывающей отдачи, является неопределенность – результат возможности множественных вариантов равновесия». Возможность разных вариантов равновесия, в свою очередь, вытекает из существования возрастающей отдачи. Остается только спросить: как анализировать траекторию, ведущую систему по направлению к тому или иному из этих вариантов равновесия? «Поэтому был необходим метод для разрешения вопроса о том, как одна из нескольких альтернатив – один вариант равновесия, одно решение, одна структура, – “выбиралась” в условиях возрастающей отдачи»[465].

В предисловии к книге Артура Кеннет Эрроу говорит о тех трудностях, через которые пришлось пройти поколениям экономистов, прежде чем они свыклись с существованием возрастающей отдачи, создающей проблемы в элегантных теориях, основанных на предпосылке о постоянной отдаче. Он также хвалит Артура за найденное им решение: «Именно в этом контексте точные, сопровождаемые моделями исследования Брайана Артура заставили нас всех ясно понять, какие последствия влекут за собой конкретные типы моделей»[466].

Подводя итог темы зависимости от пути, можно сказать, что она не слишком сильно отходит от неоклассической теории мейнстрима, и это ее основное качество. Подходы Дэвида и Артура ведут свое начало от общепринятых теоретических формулировок и поддаются формальному моделированию. Однако, как только мы покидаем весьма обособленное царство технологического выбора, ситуация начинает усложняться. Как вскоре увидим, приведенные выше аргументы можно использовать для объяснения того, как зависимость от пути возникает в историческом развитии и в более общем смысле. Однако в отношении критически важного аспекта причинно-следственной связи полученные результаты куда хуже поддаются моделированию[467].

Прежде чем мы перейдем к рассмотрению подобных попыток, предпринятых учеными из разных подразделов общественных наук, стоит сказать еще несколько слов о тех «несогласных» экономистах, которые настаивают на необходимости исторической экономической теории.

Историческая экономическая теория

Одним из главных сторонников расширения предмета экономической науки был Чарльз Киндлбергер, умерший в 2003 г. в возрасте 92 лет. Сам себя назвавший «экономистом-литератором», Киндлбергер использовал свое престижное положение профессора экономики в Массачусетском технологическом институте, чтобы неустанно критиковать крепнущую зависимость экономической науки от математики и узких моделей рационального человеческого поведения. Его самая известная книга «Мании, паники и крахи», вышедшая в 1978 г., рассказывала, как новые открытия становились причиной кредитной экспансии, приводя к неистовым спекуляциям ради краткосрочной наживы. По мере того как рынки осознают, что имеют дело с зарождающейся финансовой пирамидой, изначальная мания превращается в панику, и крах становится неибежным[468].

Начинаясь с рассказа о тюльпаномании в Голландии в 1636 г. и об афере британской «Компании южных морей» в 1720 г., книга Киндлбергера демонстрирует, что в историю финансовых кризисов вплетено некоторое количество общих нитей, которые чрезвычайно важны для понимания того, как нужно планировать государственное регулирование. Аргумент Киндлбергера шел вразрез с преобладавшей в то время гипотезой эффективного рынка, которая допускала возможность пирамид только в условиях незрелого или склонного к мошенничествам рынка.

В некрологе журнала «Экономист» подчеркивалось, что Киндлбергеру повезло прожить достаточно долго, чтобы увидеть, как его идеи были с лихвой реабилитированы[469]. После краха рынка ценных бумаг в 1987 г., обвала азиатских рынков в 1997–1998 гг., а также аферы с бумом интернет-компаний в 2001 г. изучение финансовых пирамид стало повальным увлечением во всем научном сообществе. Переизданная в 2000 г., книга Киндлбергера стала обязательной для чтения на Уолл-стрит. Учитывая, что все это произошло до банкротства Lehman Brothers и последовавшего за ним глобального финансового кризиса, можно вспомнить кое-что, о чем говорилось во вступительной главе: мы поразительно мало чему учимся и очень быстро забываем. Единственное, чему учит нас история, – тому, что история ничему нас не учит.

Киндлбергер всеми силами пытался изменить это положение дел, призывая экономистов принять подход исторической экономической теории, который был бы шире, чем подход экономической истории. В работе «Historical Economics: Art or Science?» («Историческая экономическая теория: искусство или наука?») он выражал сожаление о том, что «экономическая история сама по себе раздвоилась на клиометрию, которая манипулирует статистикой и моделями в попытке доказать спорные исторические утверждения, или, скорее, опровергнуть доказанное другими, и на традиционную экономическую историю, которая более индуктивна»[470]. Свою позицию Киндлбергер формулировал четко: «Я исповедую историческую экономическую теорию, а не экономическую историю, и использую исторические эпизоды для проверки универсальности экономических моделей. Многие экономические модели достоверны и хорошо вписываются в конкретные обстоятельства; вопрос в том, насколько они универсальны, насколько можно полагаться на то, что они будут источником понимания и мудрости в конкретных обстоятельствах»[471]. В ходе круглого стола, организованного в память Чарльза Киндлбергера, Рональд Финдлей назвал «уникальным вкладом в нашу науку» восстановление истории в роли «неотъемлемого аспекта экономического анализа международной торговли, экономических циклов, финансовой паники, экономического развития, да и почти любого экономического явления». О самом Киндлбергере Финдлей сказал, что «он был историческим экономистом, не просто экономистом или историком экономики, но удивительной и неразделимой смесью того и другого»[472].

Теперь мы должны задать вопрос о том, отражает ли все вышесказанное качества только одного человека, или же это говорит о необходимости развития новой (как минимум, частично новой) научной дисциплины. Отвечая на этот вопрос, мы согласимся со Снуксом, что речь вовсе не о том, чтобы забросить все, чего достигла дедуктивная экономическая теория. Скорее, «мы должны дополнить ее историческим анализом краткосрочных и долгосрочных экономических проблем – проблем, которые являются неотъемлемой частью динамичных процессов человеческого общества»[473].

Для более конкретного обсуждения того, как этого можно достичь, давайте вернемся к Полу Дэвиду. В работе, написанной уже после первого изложения формальной теории зависимости от пути, Дэвид развивает тему, которая чрезвычайно важна для нашего понимания развития общественной науки. Базируясь на общей вере в строгие «законы природы», которая была характерна для XVIII в., он показывает, как не только естественные, но и общественные науки – в частности, экономическая наука – оказались под сильнейшим давлением, направленным на то, чтобы пренебречь ролью истории.

После Адама Смита экономистов стало все глубже затягивать моделирование, в котором влияние изначальных условий считается незначащим. Предположение о том, что изменения в обществе, как и изменения в природе в мире Дарвина, всегда происходят «медленно, постепенно и непрерывно», позволяло анализировать экономическую теорию при помощи математического метода исчисления бесконечно малых величин. В итоге мы оказались в ситуации, в которой, как отмечалось выше, «значительная часть современной экономической теории остается по сути своей антиисторической»[474].

Ссылаясь на тот растущий интерес, который физики и философы физики начали проявлять к вопросам причинности (то есть к вопросам не только о том, как что-то произошло, но и почему оно произошло), Дэвид утверждает, что невнимательность экономистов к вопросам причинных объяснений «обеднила современную экономическую теорию». Затем он призывает развивать историческую экономическую теорию, которая была бы направлена на «понимание причин того, почему определенные цепочки событий в прошлом способны оказывать устойчивое влияние на сегодняшнее положение дел»[475].

Хотя есть все причины согласиться с этими призывами к новому курсу, который сделал бы экономическую теорию более чувствительной к долгосрочному влиянию истории, однако продемонстрировать нужду в чем-то еще не значит найти решение проблемы. Ключевой вопрос здесь касается того, чего будет стоит современной экономической теории адаптация, как она сможет справиться с непростой задачей внедрения в мейнстрим экономического анализа элементов истории, не говоря уже об элементах культуры. В поисках ответа на этот вопрос давайте перейдем к противоположному концу спектра и обсудим призывы к воскрешению американского институционализма.

Воскрешение старого институционализма

Упреки в том, что современная экономическая теория свелась к антиисторическому упражнению в строительстве элегантных моделей, можно рассматривать как продолжение того спора между институционалистами и экономистами-неоклассиками, который бушевал в первые несколько десятилетий XX в. Поскольку этот спор, в свою очередь, восходит к на первый взгляд непреодолимому методическому расколу между дедуктивным и индуктивным подходами к науке, мы имеем дело с самой природой того, что мы считаем наукой и приемлемым научным методом. В этой книге мы не ставим перед собой задачу разрешить эти вопросы. Однако мы воспользуемся спором о научном методе в качестве контекста для рассказа о том, как сложно вернуть историю в исследование экономических вопросов.

Мы можем сказать, что классическая политическая экономия встала на путь, который привел ее к неоклассической экономической науке и современной математической экономике, во времена Давида Рикардо. Как мы уже отмечали, Адам Смит был и готов, и способен сочетать построение дедуктивных теорий с эмпирическими исследованиями и проверкой этих теорий. Именно Рикардо, выражаясь словами Снукса, «совершенно отделил строительство экономических моделей от опыта прошлого». Именно он «лишил экономическую науку всего, что считал излишним по отношению к рассматриваемой экономической проблеме, включая историю, социологию, философию и институциональный контекст»[476].

Попытки Рикардо упростить и обобщить политическую экономию, в то время считавшиеся уникальными, имели своих критиков. Томас Мальтус, например, назвал эти попытки «опрометчивыми» и для себя выбрал более уравновешенный подход: сочетание дедукции с элементами исторического метода[477]. С течением времени, как мы знаем, «маржиналистская революция» и все большая популярность сложной математики привели к тому, что дедуктивный метод глубоко укоренился среди экономистов. Однако он так и остался спорным. В своем рассказе о том, как современная экономическая теория забыла историю, Ходжсон приводит цитату из эссе Кейнса, опубликованного в 1933 г.: «Если бы только труды Мальтуса, а не Рикардо послужили исходным пунктом для последующего развития экономической науки XIX в., насколько мудрее и богаче был бы мир сегодня!»[478].

Учитывая ту горячность, с которой некоторые ученые сегодня пытаются реабилитировать исторически-индуктивный метод, стоит отметить, что даже самые жесткие критики неоклассической экономической теории признают, что дедуктивная теория оказалась удивительно успешной: «Выдающийся успех общественных наук, особенно в период после Второй мировой войны, послужил возвышению экономической науки»[479]. Экономическая теория – единственная из всех общественных наук, чьи представители могут получить Нобелевскую премию. Ее отчетливо племенная культура и строго упорядоченная иерархия, «порядок клевания», оказались настолько влиятельными, что соседние племена начали жаловаться на «экономический империализм»[480].

Признавая эти достижения, Снуке сожалеет о сопутствующем им уроне, о том, что «появление экономической теории как науки, основанной на дедукции… привело к принижению важности прикладной экономической науки вообще и экономической истории в частности». Суть его аргумента состоит в том, что «наша дисциплина превратилась из практического эмпирического искусства политической экономии в абстрактную дедуктивную науку под названием экономике»[481].

Основной вопрос, возникающий здесь, касается того, можно ли с пользой для дела инкорпорировать в современную экономическую науку утраченное наследие институционализма и историзма. Одно дело – говорить, что «в годы между двумя мировыми войнами институционалисты сами были мейнстримом»[482], и вспоминать слова Куна о том, как «успешные парадигмы» всегда переписывают историю. Любой, кто выступает за реабилитацию институционализма, должен понимать, что институционалисты не были «школой» в традиционном понимании использования единого, согласованного общего подхода, поэтому не смогли разработать собственной последовательной теории, которая смогла бы соперничать с неоклассической парадигмой.

Аргументация в защиту институционализма ослабляется еще и тем, что старые институционалисты не отстояли своих позиций. Английская историческая школа удерживала положение в Лондонской школе экономики под защитой Сиднея и Беатрис Уэбб, но затем все же была вытеснена с приходом Джона Хикса в 1926 г., Лайонела Роббинса в 1929 г. и Фридриха фон Хайека в 1931 г.[483] Хотя американцы продержались несколько дольше, они были слишком разобщены, чтобы эффективно противостоять натиску. В то время как Торстейн Веблен и его последователи стремились уничтожить неоклассическую теорию в целом, Джон Коммонс и Уэсли Митчелл называли себя частью мейнстрима и призывали всего лишь расширить предмет экономической теории.

Йонай, один из самых горячих современных защитников старых институционалистов, отвечает на это, что у институционалистов была теория, но другого толка, чем неоклассическая теория. Утверждая, что институционализм представлял собой «процветающую, мощную и плодотворную школу», Йонай энергично призывает вернуться к этой теории[484]. На основе тщательного анализа ранних дебатов между сторонниками институционализма и неоклассицизма он выдвигает три центральные проблемы, разделившие два лагеря и по сей день остающиеся основными линиями огня[485].

Первая касается ключевого вопроса о том, что представляет собой истинная наука. В ответ на стандартный аргумент о том, что историзм был лишь нетеоретическим сбором огромного количества данных, институционалисты возражали, что экономические системы нельзя рассматривать как механические системы и возрастающая сложность социального мира угрожала свести экономическую теорию к метафизике. Обоснованность этого возражения отражена в предупреждении Снукса о том, что экономическая теория остается под «очень реальной угрозой стать подразделом метафизики и тем самым стать нерелевантной для практического мира людей»[486]. В то время как сторонники неоклассики, со своей стороны, соглашаются, что параллели с миром физики несовершенны, они продолжают настаивать, что отклонения от рационального и предсказуемого поведения достаточно малы, чтобы ими можно было пренебречь. В конечном счете, чтобы оценить простоту моделирования по сравнению с эмпирическим результатом, надо сначала вынести суждение об относительной важности искажений реальности в модели.

Вторая точка расхождения имеет аналогичную природу. Ее предметом являются предпосылки о гедонизме и рациональности, на которых основывается понятие экономического человека, и в этом споре к институционалистам присоединились социологи и прочие представители общественных наук; вместе они осудили эти предпосылки как совершенно нереалистичные. Хотя когда-то такой взгляд на человеческую природу рассматривался совершенно серьезно, к примеру, Стэнли Джевонсом, более поздние представители неоклассической школы согласились с тем, что этот взгляд действительно слишком упрощен. Их линия защиты вновь была построена вокруг релевантности. Соглашаясь, что обучение и адаптация являются мощными корректирующими факторами, неоклассическая школа продолжает настаивать, что в долгосрочной перспективе акторы будут действовать согласно законам спроса. Поэтому модели можно строить так, «как будто» предпосылки об экономическом человеке были оправданы. Какая из сторон права, опять же зависит от того, что мы думаем относительно размера и релевантности искажений реальности в моделях.

Третий предмет спора отличается от первых двух. Ссылаясь на структурные сложности в современной экономике, институционалисты поставили под сомнение предпосылку совершенной конкуренции как ядра неоклассической теории. Институционалисты указали многочисленные несовершенства – от рекламы и навязывания покупателям товаров до загрязнения окружающей среды, недостаточной безопасности на производстве, чрезмерной эксплуатации природных ресурсов и регулярных депрессий – и весьма убедительно обосновали вмешательство в рынок видимой руки законодателей. Хотя многие из этих несовершенств с тех пор были включены в теорию мейнстрима под общим названием «экстерналии», остается дискуссионным вопрос, до какой степени идея старого институционализма в реальности была воспринята.

Институционалистами, в отличие от неоклассиков, двигало стремление заняться грязной работой, растущими социальными проблемами стремительно меняющегося мира и решить их. Они ощущали необходимость подчеркивать практическую полезность своей работы и верили, что для этого нужен индуктивный подход. Кроме того, именно в области социальной инженерии американский институционализм был влиятельнее всего, хотя и не везде, а только на некоторых участках.

Наименее спорным является наследие Уэсли Митчелла. Его работы в области эмпирического и количественного метода в значительной части послужили основой для развития экономического прогнозирования, которое и сегодня остается важной частью формирования экономической политики. Роль Джона Коммонса была несколько иной. В то время как его увлеченность проблемой законодательства в области социального обеспечения способствовала формированию «нового курса» президента Рузвельта, его увлеченность видимой рукой государства оказалась слабее неолиберального стремления к минимальному правительству, и предложенное Коммонсом более широкое определение институтов было почти забыто. Однако самая спорная часть наследия институционалистов остается связанной с именем первого институционалиста – Торстейна Веблена, чье пылкое осуждение неоклассики привело к сожжению многих мостов. Можем ли мы с пользой для дела спасти хоть что-то из того значения, которое он придавал роли психологии, а также разнице между деланием денег и производством благ? Неоклассическая школа отвечает на этот вопрос по большей части отрицательно, утверждая, что только последовательная дедуктивная теория может сделать экономическую науку по-настоящему полезной.

Самые громкие возражения против подобного мнения, теперь глубоко укоренившегося в теории мейнстрима, прозвучали из уст Джеффри Ходжсона. В одной из своих многочисленных публикаций на тему институтов, эволюции, историзма и старого институционализма он символически воздает должное Веблену: «Может пройти сто лет с момента смерти Веблена в 1929 г., прежде чем общественная наука признает его одним из ведущих социальных теоретиков всех времен»[487]. Объясняя, что он имеет в виду, Ходжсон цитирует следующий отрывок из Фрэнка Хана: «Все то ценное, что имели сказать мертвые, мы уже давно восприняли, и когда нам нужно вновь сказать то же самое, наши формулировки, как правило, лучше»[488]. Ходжсон добавляет, что Хан игнорирует возможность того, что «многие ценные знания просто были забыты»[489].

Важный аспект критики Ходжсона связан с тем, что сам он называет «границами объяснительного объединения общественных наук»[490]. Мы уже говорили о влиянии ньютонианской механики на эволюцию общественной науки вообще и на экономическую теорию в частности. Говоря о «соблазне общей теории», Ходжсон отмечает, что в нем нет ничего странного per se, что в природе науки заложено стремление к общим теориям и попыткам объединения. В качестве крайнего примера он приводит поиск в физике теории всего (Theory of Everything), или великой объединенной теории (Grand Unified Theory).

Необходимо, однако, отметить, что между общественными и естественно-научными дисциплинами лежит пропасть: «Теория о том, что причиной каждого события являются боги, – это объяснительное объединение, но оно имеет небольшое научное значение. Аналогичным образом… нефальсифицируемая общая теория, такая как “каждый максимизирует полезность”, также имеет небольшую объяснительную ценность»[491]. Хотя Ходжсон специально отмечает, что он против отказа от дедуктивной теории, он настаивает на необходимости признать, что ее объяснительная способность имеет границы. Поскольку максимизацию полезности, в частности, можно подстроить под любой тип поведения, остается неясным, что она может объяснить. Мы еще вернемся к этому вопросу в последней главе.

Еще один аспект критики Ходжсона – возможно, даже более важный – касается «исторической специфики», то есть понимания того, что разные социоэкономические явления могут требовать теорий, которые в некоторых аспектах отличаются друг от друга: «Адекватная теория (например) феодальной системы может отличаться от адекватной теории (например) капитализма»[492]. Как только признаем существование разных типов социоэкономических систем, как во времени, так и в пространстве, мы больше не можем продолжать придерживаться единой теории, подходящей для них всех. Согласившись, что у таких систем много общих черт, мы должны будем определить существенные различия между ними.

В той мере, в которой вообще можно определить такие различия и построить частные теории, мы также найдем важный фактор, который позволяет разграничить общественные и естественные науки. Как отмечает Ходжсон, в то время как социоэкономические системы очень сильно изменились за последние несколько веков, законы физического мира не менялись со времен Большого взрыва. «Это одна из причин того, что экономическая теория должна быть ближе к биологии, чем к физике: в биологии существует проблема исторической (или эволюционной) специфики»[493]. На этом призыве уделять большее внимание эволюционной экономической теории закончим обсуждать проблемы экономической теории как таковой.

Новые институционализмы

Обратив свое внимание в сторону смежных дисциплин, мы можем найти такие подходы к роли истории, которые отчасти конкурируют с подходом экономической теории, а отчасти дополняют его. Соглашаясь с мнением Пола Дэвида о том, что институты – «носители истории»[494], давайте перейдем к более обширной области, которая стала известна под названием «новый институционализм»[495]. В предыдущих главах мы нередко упоминали о новой институциональной экономике. Теперь мы поговорим о вкладе, который внесли в институционализм политология и социология.

Признавая, что существует «заметная неразбериха» относительно того, что есть институционализм и чем он занимается, и соглашаясь, что «он не представляет собой единой теории», Питер Холл и Розмари Тейлор выделяют три разных течения, возникших в этой области: институционализм рационального выбора, исторический институционализм и социологический институционализм[496]. По большому счету, это деление согласуется с нашим противопоставлением деятельностного подхода экономической теории и структурного подхода социологии, только теперь между двумя крайностями появилось среднее звено в виде «исторического институционализма».

До какой степени пропасть между деятельностным и структурным подходами, или между методологическим индивидуализмом и методологическим холизмом или коллективизмом, действительно можно преодолеть – ключевой вопрос, который звучит на протяжении всей книги. В следующей главе мы поставим себе задачу подвести итог этой дискуссии. Является ли решением исторический институционализм, как неявно предполагают Холл и Тейлор, – это более узкий вопрос, к которому мы вскоре вернемся.

Продолжая помнить о роли институтов как носителей истории, мы очень кратко обрисуем основные этапы дискуссии. Прежде всего перед нами встает вопрос о том, как зарождаются институты. Ответы на этот вопрос давались разные: от случайных событий (зависимость от пути) до поступательной эволюции[497], разумного проектирования (деятельностный подход или функционализм), побочных продуктов других действий (Токвиль и Эльстер), а также чистого волшебства[498]. Второй шаг – установить влияние различных институтов на деятельность индивида. Ответы на этот вопрос (homo economicus или homo sociologicus) были предложены в предыдущих главах, и мы еще вернемся к ним позже. Третий шаг, который представляет собой основную тему данной главы, связан с тем, как институты поддерживаются с течением времени. Четвертый шаг – тема предыдущей главы – касается того, в какой мере институты можно менять при помощи намеренных действий.

Разнообразные подходы к роли истории, связанные с тремя разными течениями нового институционализма, будут обрисованы в следующих разделах, начиная с того, что Холл и Тейлор называют институционализмом рационального выбора.

Институционализм рационального выбора

Подход к исследованию институтов с точки зрения теории рационального выбора в политологии представляет собой нечто вроде моста, соединяющего политологию с экономической теорией вообще, а также с новой институциональной экономикой в частности. Тесно связанный с именами Кеннета Шепсле и Барри Вайнгаста, этот подход вырос из исследований американского Конгресса и был основан на инструментах из области «новой экономической теории организации», которые подчеркивают значение прав собственности, поиска ренты и трансакционных издержек[499].

С учетом подобного происхождения, вполне естественно, что институционализм разумного выбора имеет с неоклассической экономической теорией несколько общих предпосылок – таких, как порядок предпочтений, инструментально рациональное поведение, направленное на максимизацию полезности, стратегическое взаимодействие, а также направленность в будущее. Отмечая, что «каноническая» теория рационального выбора уже 40 лет является основой политологии, Шепсле подчеркивает ее связь с неоклассической традицией в экономической теории: «Она стала орудием общественно-научных исследований и привела к появлению теоретических микрооснований, к ориентации на равновесие выведенных дедуктивным методом теорем и предположений о политической деятельности, методологии сравнительной статики, порождающей проверяемые гипотезы, а также к накоплению инструментов и подходов, традиционно встречающихся в учебных программах ведущих университетов»[500]. В одной из ранних статей, вышедших, когда новая институциональная экономика только зарождалась, Шепсле выразил удивление тем фактом, что эти две научные дисциплины так мало взаимодействуют друг с другом через разделяющую их ограду. Хотя после длительного периода пренебрежения экономическая теория вновь начала проявлять интерес к институтам, Шепсле считал, что «политология не послужила для этого ни вдохновением, ни толчком». Это удивительно, писал он, в том смысле, что «изучением институтов (вместе с историей политической мысли) занималась как раз политология». Шепсле объясняет это тем, что «в плане общей теории было создано немногое», и вследствие этого «экономисты не стали ждать и изобрели научное исследование институтов de nova»[501].

С учетом того, как близок институционализм рационального выбора к неоклассической экономической традиции, возникает вопрос: есть ли в нем настоящая новизна, что-то, что подтверждало бы гордое утверждение Шепсле о том, что «политологии больше не нужно уступать изучение институтов экономистам»[502]?

Доводы самого Шепсле, изложенные в кратком, но емком исследовании этой области, построены на разделении интерпретаций на те, которые рассматривают институты как экзогенные сдерживающие факторы, или правила игры, и те, которые концентрируются на создании правил самими игроками, то есть эндогенно. Первая группа использует традиционные термины теории игр, а вторая представляет «равновесные способы делать дела». Далее Шепсле проводит разделительную линию между структурированными институтами, устойчивыми к течению времени, такими как Конгресс США, и неструктурированными институтами, аморфными и более переменчивыми, такими как нормы и другие формы мотивации к сотрудничеству, согласованной и коллективной деятельности. Утверждая, что институционализм рационального выбора позволяет весьма успешно анализировать структурированные институты, Шепсле заключает, что нам необходимо развивать свое понимание неструктурированных институтов, погружаясь в такие проблемы, как ограниченная рациональность, обращаясь к поведенческой экономике, экономике трансакционных издержек и аналитическим нарративам[503].

У Барри Вайнгаста мы находим очень близкий подход. В попытке «объяснить конкурентные преимущества теории рационального выбора» он перечисляет три категории вопросов, на которые она отвечает. Первая категория принимает институты за экзогенную данность и изучает их влияние на рациональных акторов. Вторая спрашивает, почему институты необходимы, и подчеркивает, что они помогают получать выгоду от сотрудничества. Третья рассматривает институты как эндогенные явления и спрашивает, почему одни формы институтов появляются, а другие нет. Для этой категории вопросов особенно важны условия, обеспечивающие веру в обещания и появление самоподдерживающихся институтов[504].

Перейдя от политологии к области социологии, где мы видели самые глубокие расхождения с неоклассической экономической традицией, мы также обнаруживаем элементы теории рационального выбора, которая скорее инкорпорирует, чем оспаривает, экономическую теорию. Исходя из аргумента о том, что социальная организация и социальные институты не представлены в неоклассической экономической теории, Джеймс Коулман предлагает посмотреть на экономическую социологию с точки зрения теории рационального выбора. По сути, это означает использование инструментов экономической теории, модифицированных с учетом социологических идей[505].

Вначале Коулман описывает четыре знакомых нам краеугольных камня экономической теории: методологический индивидуализм, максимизацию полезности, социальный оптимум и системное равновесие. Хотя социология рационального выбора отличается от экономической теории тем, что признает существование «социальных аномалий» в действиях индивида, она еще сильнее отличается от функционализма в социологии, поскольку отрицает, что социальный оптимум и социальное равновесие – одно и то же. Это объясняется тем, что из-за проблем с коллективными действиями индивидуальные действия могут никогда не достичь оптимального по Парето результата.

Идей, которые Коулман предлагает позаимствовать из социологии, также четыре. Первая фиксирует существование институтов, вторая – роль социального капитала, третья – социальное происхождение прав, а четвертая – тот факт, что индивиды могут иногда приобрести полезность, поступившись контролем. В то время как первые две идеи, скорее, общеизвестны, третья обращает наше внимание на важные соображения, связанные с конфликтом и распределением власти, а четвертая подчеркивает мысль, крайне релевантную в свете глобального финансового кризиса. Отказ от контроля и решение следовать за лидером может привести к появлению нестабильных или даже неуправляемых систем, для которых характерны «заскоки, паники, мании, моды, «“пузыри” и крахи»[506].

В общем и целом, с точки зрения теории рационального выбора социологи смотрят на институты примерно так же, как и политологи. Прежде всего на тех и на других оказали мощное влияние предпосылки о поведении, взятые из экономической теории. Хотя это увеличивает предсказательную силу теоретического моделирования, приоритет инструментальной рациональности также предполагает функциональный взгляд на роль и появление институтов, то есть он предполагает, что институты создаются для выполнения определенных задач. Вследствие этого почти ничего не говорится о том, как институты сохраняются с течением времени, равно как и о тех проблемах, которые могут возникать при попытке отсеять неудачные решения. Хотя институционализм рационального выбора в рамках социологии действительно делает попытку немного размыть границы, он остается привязанным к основной идее. Чтобы увидеть фундаментально иной подход, нам придется перейти на другую сторону и взглянуть на подход, который был бы более социологическим.

Социологический институционализм

Социология намного раньше остальных общественных наук начала заниматься институциональным анализом. Эта традиция уходит корнями еще в теорию бюрократии Вебера и представление Дюркгейма о социологии как о «науке об институтах», так что литература по этой теме весьма объемна. С 1950-х годов социология расширилась за счет функционализма, предложенного Толкоттом Парсонсом, однако она не всегда четко объясняла, как отличать организации от институтов. Более того, в противоположность экономической теории социология лучше может объяснить, как создаются институты, чем то, как они работают[507].

Как и институционализм рационального выбора, выросший из экономической теории организации, новый институционализм в рамках социологии также уходит корнями в теорию организации. Поводом для появления этой новой области послужило растущее неудовлетворение некоторых социологов традиционным подходом, предполагавшим разделение социального мира на части, отражающие формальную рациональность целей и средств, типичную для современных форм организации, и части, характеризующиеся практиками «культурного» происхождения. Начиная с Вебера, социологи считали, что подход с точки зрения целей и средств основан на внутренней рациональности, направленной на поиск все более эффективных способов организации современного общества. Культура, напротив, рассматривалась как нечто совершенно иное[508].

Критикуя рационалистские подходы к организации, Фрэнк Доббин даже говорит об усиливающейся «балканизации общественной науки», вследствие которой экономисты, а с недавних пор и политологи «строят свои аргументы об инструментальности на основе математических формул, которые, как предполагается, описывают асоциальную, акультурную суть универсальных экономических законов». Антропологи и социологи, напротив, «строят свои аргументы о культуре вокруг эмпирических фактов, которые, как предполагается, описывают нерациональную, историческую суть локализованных социальных практик»[509].

Суть аргументации новых институционалистов сводилась к тому, что они опровергали элемент предполагаемой рациональности при выборе институтов. Многие формы и алгоритмы, типичные для современных организаций, нужно рассматривать, скорее, как культурно специфичные практики, сродни мифам и церемониям, изобретаемым обществами в результате процессов, связанных с передачей культурных порядков в более общем смысле. Вследствие этого даже самые на вид рациональные из бюрократических практик Вебера требуют объяснения с точки зрения культуры[510].

По мнению Холла и Тейлор, социологический институционализм отличается от других разновидностей нового институционализма тремя особенностями[511]. Первая из них – то, что социологические институционалисты склонны определять институты горазо шире, чем политологи. Помимо тех формальных правил, практик и норм, которые учитывает и экономический институционализм, они включают в институты системы символов, когнитивные сценарии и этические шаблоны, которые создают рамки значения, направляющие человеческую деятельность. Поскольку подобный подход эффективно стирает концептуальную границу между институтами и культурой, его можно рассматривать как отражение «когнитивного поворота» в социологии, а также как попытку оспорить типичное для политологии деление объяснений на институциональные (организационные структуры) и культурные (общие установки и ценности).

Вторая особенность касается необычного понимания отношений между институтами и деятельностью индивида. В соответствии с культурным подходом социологический институционализм подчеркивает роль институтов в обеспечении когнитивных сценариев, категорий и моделей, незаменимых для деятельности. Под влиянием социального конструктивизма считается, что институты обеспечивают те самые условия, в которых явлениям культурной жизни придается значение. Выйдя за пределы стратегического расчета рациональных акторов, мы сталкиваемся с базовыми предпочтениями и фундаментальными свойствами личности. Основная идея не в том, что акторы инструментально рациональны, но в том, что именно социум определяет, что индивид расценивает как рациональное поведение.

Третья особенность связана с тем, как зарождаются и изменяются институциональные практики. В противовес функционалистскому подходу, объясняющему институты с точки зрения функций, которые они предназначены исполнять, социологический институционализм утверждает, что организации принимают конкретные организационные формы, потому что эти формы многими ценятся в более широком культурном контексте. Это происходит даже в тех случаях, когда институт фактически оказывается неадекватным с точки зрения достижения формальных целей организации. Джон Кэмпбелл называет это «логикой социальной уместности» в отличие от «логики инструментальности»[512].

Хотя благодаря этим особенностям социологический институционализм смотрит на отношения между институтами и деятельностью индивида совершенно не так, как неоклассическая экономическая теория, и даже не так, как институционализм рационального выбора, он оставляет без ответа вопрос о том, как институты развиваются и как они могут сохраняться на протяжении времени. Чтобы ответить на этот вопрос, мы можем обратиться к третьей разновидности нового институционализма – к историческому институционализму.

Исторический институционализм

Описывая институционализм рационального выбора, Шепсле коротко рассказывает о том, как политология подвергалась мощному воздействию со стороны соседних научных дисциплин: «Поведенческая революция в политологии была триумфом социологии и психологии. Революция рационального выбора, начавшаяся в 1960-е и 1970-е годы и продолжающаяся по сей день, – это триумф экономической теории»[513]. Перейдя к области исторического институционализма, мы обнаружим третий источник вдохновения: он расположен между теми подходами, которые мы назвали структурным и деятельностным[514].

История появления этого стремительно расширяющегося подраздела политологии связана во многом с ростом популярности бихевиоризма после окончания Второй мировой войны[515]. В ходе несколько запоздавшего аналога «маржиналистской революции» в экономической теории политологи все больше увлекались исследованиями общественного мнения, которые стали возможны благодаря развитию компьютерных технологий. В 1960-е годы прежняя традиция изучения истории и институциональных структур была почти заброшена. В 1970-е годы, однако, она возобновилась, и в 1980-е и 1990-е годы расцвела, приобретя дополнительные аналитические характеристики.

Ведущей силой этого процесса, говоря словами Элизабет Сандерс, была «все более громкая критика» институтов, которые долгое время воспринимались как нечто само собой разумеющееся. Демократические институты, издавна ассоциируемые со стабильным экономическим ростом, начали вызывать критику, и ученые стали задавать проницательные новые вопросы. Как получилось, что «стабильная, адаптивная зависимость от пути западных институтов пережила кризис и подорвала веру в идеи и процессы, на которых эти институты были основаны?». Этот вопрос вновь привлек внимание к идеям, которые можно было рассматривать как «мятеж историков и представителей общественных наук против ориентированного на индивида бихевиоризма, который доминировал в политологии… и против его главной парадигмы: плюрализма»[516].

В то время как подход, основанный на рациональном выборе, все больше концентрировался на микромотивах деятельности индивида, протекающей в рамках стабильных институциональных ограничений, исторические институционалисты обратили свое внимание на более широкие цели такой деятельности и на проблемы, связанные с различными формами взаимодействия. Первый подход требует абстрактного и упрощенного отношения к функциям, выполняемым рыночными силами, а второй имеет более нормативный и реформистский уклон, который напоминает старую американскую институциональную школу. Говоря очень коротко, Сандерс приходит к выводу, что институционализм рационального выбора считает предпочтения чем-то само собой разумеющимся, а исторический институционализм интересуется тем, «как идеи, интересы и позиции порождают предпочтения, как (и почему) они развиваются со временем»[517].

Решительно выступая в защиту этого подхода, который предположительно «делает видимыми и понятными всеобъемлющие контексты и взаимодействующие процессы, формирующие и переформирующие государства, политику и процесс выработки государственного политического курса», Пол Пирсон в соавторстве с Тедой Скочпол перечисляет три главные сильные стороны исторического институционализма. Первая заключается в том, что исторические институционалисты «берутся за крупные, существенные вопросы, которые имеют непосредственный интерес для широкой общественности, равно как и для ученых коллег». Вторая сильная сторона в том, что они «серьезно относятся ко времени», а третья – в том, что они «анализируют макроконтексты и строят гипотезы о совместных эффектах институтов и процессов»[518].

Помимо стремления заниматься проблемами реального мира и «избегать академического созерцания пупка», главной чертой этого подхода мы считаем его упор на отслеживание исторических процессов. Сюда относятся проблемы определения точного времени и последовательности событий; эти проблемы подчеркивают «сплетения» (conjunctures), определяемые как результаты взаимодействия между отдельными причинно-следственными цепочками, а также возможное существование зависимости от пути, о котором мы вскоре поговорим подробнее.

Повторяющейся темой в работах исторических институционалистов является критическое отношение к теории рационального выбора и к следующему из нее функционализму[519]. Признавая, что ученые, придерживающиеся теории рационального выбора, все чаще обращаются к исследованию исторических событий, Пирсон и Скочпол считают подобные начинания не более чем «иллюстративной историей». В противовес теоретическому подходу рационального выбора, который концентрируется на микроуровне, исторические институционалисты рассматривают мезоуровни и макроуровни, изучая «взлет и падение институтов с течением времени, исследуя истоки, влияние и стабильность или нестабильность конкретных институтов, равно как и более широких институциональных конфигураций»[520].

Спор между теорией рационального выбора и историческим институционализмом напоминает конфликт между старой школой американского институционализма и молодой неоклассической школой. Его можно рассматривать как компромисс между аналитической строгостью и более широким подходом, анализирующим институты в контексте. Хотя анализ институтов в контексте, безусловно, сам по себе заслуживает похвалы, он имеет свою цену.

Пирсон и Скочпол убеждены в преимуществах своего подхода: «Без исторического институционализма наша наука лишилась бы значительной части своей способности решать проблемы, актуальные для всех политологов. А без исторических институционалистов политологии было бы почти нечего сказать о вопросах, критически важных для людей как в башне из слоновой кости, так и за ее пределами»[521].

На это можно со всей очевидностью возразить, что исторический институционализм недалеко ушел от рассказывания историй, что разбор исторических примеров и сравнение небольшого количества стран не могут произвести достоверного знания, и весь подход в целом страдает от неразрешимых методологических проблем. В основе этого диспута лежит наиболее спорный компонент исторического институционализма, а именно его потенциальная роль моста, переброшенного через методологический разрыв между структурой и действием.

Комментируя статью Холла и Тейлор, цитировавшуюся выше, Колин Хей и Дэниел Уинкотт утверждают, что подход теории рационального выбора и подход социологического институционализма основаны на «взаимно несовместимых предпосылках», и любая попытка интерпретировать исторический институционализм как состоящий из сочетания этих двух подходов является «медвежьей услугой этому самостоятельному подходу к институциональному анализу»[522]. Вспоминая, что отмечал Юн Эльстер о «давнем расколе» в общественных науках, Хей и Уинкотт говорят о «непреодолимом барьере» и предполагают, что, только выйдя за пределы этого «бесполезного дуализма», исторический институционализм сможет развиться в самостоятельный, последовательный и конструктивный подход.

В ответ на это Холл и Тейлор соглашаются, что проблема структуры и действия чрезвычайно важна, но приводят важное возражение. Предполагать, что исторический институционализм потенциально может предложить новаторский подход, – это одно, и такое предположение может оправдаться или не оправдаться. Однако утверждать, что такой подход уже был предложен, – это совсем другое, и оно явно не соответствует действительности. Размышляя о том, произойдет ли это когда-либо в самом деле, Холл и Тейлор отмечают, что это амбициозная задача, сравнимая с поиском философского камня. Несмотря на то что исторический институционализм имеет все шансы на развитие, сегодня то, о чем пишут Хей и Уинкотт, выглядит «скорее, списком пожеланий, чем сформированной теорией, хотя это и хороший список пожеланий»[523].

Завершая рассказ о новых видах институционализма, хочется использовать старую остроту о том, что мы все еще пребываем в неясности, однако теперь на куда более высоком уровне. Возможно, рассеять туман, окружающий вопрос о противостоянии структуры и действия, нам поможет возвращение к проблематике зависимости от пути.

И вновь зависимость от пути

Выше мы уже изложили теорию зависимости от пути в формулировке Пола Дэвида и Брайана Артура, основанной преимущественно на наблюдениях о выборе технологий. Мы также отмечали, что ученые из разных областей общественной науки переняли этот подход и попытались продемонстрировать, как социально-политическое развитие может оказаться зависимым от пути в более широком смысле. Прежде чем мы подробнее обсудим эти попытки, необходимо подчеркнуть, что в рамках экономической теории аргументы о зависимости от пути также не ограничивались одной лишь сферой технологий. Напротив, они применялись в самых разных контекстах.

Как подчеркивал Пол Кругман в своем исследовании появления «промышленного пояса» в США, один из самых успешных случаев обнаружения зависимости от пути связан с расположением производств в пространстве: «Если в экономической теории и есть область, в которой зависимость от пути определяется безошибочно, то это экономическая география – расположение производственных объектов в пространстве»[524]. Множество факторов объединяются для создания зон или кластеров специализированной экономической деятельности – от высоких технологий в Силиконовой долине до модной индустрии на севере Италии.

Зависимость от пути применялась также в теории внешней торговли и в теории эндогенного роста; при желании список можно было бы продолжить[525]. В итоге, однако, можно сказать, что все подобные попытки остаются строго в рамках неоклассической традиции мейнстрима и продолжают использовать существование возрастающей отдачи для демонстрации того, как самоподдерживающиеся процессы могут приводить к появлению зависимости от пути[526]. Рассмотрим теперь случаи, которые не так легко поддаются элегантному моделированию, для этого вернемся к Дугласу Норту.

Как мы помним из предыдущих глав, теория Норта об институтах и институциональных изменениях стремилась расширить предмет изучения неоклассической традиции, продолжая при этом твердо стоять на ее основных предпосылках. Комментируя смещение фокуса внимания с технологических изменений на институциональные, Норт указывает на то, что в случае институтов на формирование траектории изменений влияют две силы: возрастающая отдача и несовершенные рынки с высокими трансакционными издержками. При конкурентных рынках и отсутствии возрастающей отдачи от институтов последние просто не имели бы значения.

Допущение возрастающей отдачи предполагает, что к ситуации применимы все четыре самоподдерживаемых механизма, описанные Артуром. Разделяя тот интерес к деятельности Конгресса США, который вообще характерен для институционализма рационального выбора, Норт приводит в пример высокие изначальные издержки создания Конституции США и последовавшие за ее созданием эффекты обучения и координации, а также эффект адаптивных ожиданий, которыми было отмечено развитие политической системы США.

Возрастающая отдача, однако, представляет собой только часть картины. Пока рынки конкурентны или пока они хотя бы примерно соответствуют модели с нулевыми трансакционными издержками, конкуренция обеспечит устранение несовершенных решений, а акторы будут вынуждены постоянно и правильно обновлять модель мышления. Вследствие этого долгосрочная траектория развития будет эффективной. Неэффективность может возникнуть, только если отказаться от этих предпосылок. «Но если рынки несовершенны, обратная связь в лучшем случае фрагментарна, а трансакционные издержки велики, то направление развития будет формироваться субъективными моделями игроков, модифицированными идеологией и очень несовершенной обратной связью. Тогда возникают и укрепляются дивергентность развития и устойчивость неэффективного характера экономики, а выбор, который делают игроки, определяется их исторически сформировавшимся мировоззрением»[527].

Суть этого аргумента в том, что история имеет значение не только потому, что возрастающая отдача может влиять на создание и сохранение конкретных институциональных схем. Для нашей темы более важно то, что в условиях несовершенной конкуренции, несовершенной информации и высоких трансакционных издержек акторы могут замкнуться на таких ментальных моделях окружающего их мира, которые окажут глубокое влияние на принятие ими решений в будущем. Коротко говоря, мир возрастающей отдачи институтов – это мир, где «несовершенные, “на ощупь”, действия игроков отражают трудности расшифровки сложной окружающей среды с помощью имеющихся у них ментальных конструкций – идей, теорий и идеологий»[528].

С точки зрения нашей основной темы – противопоставления структуры и действия – первая часть аргументации кажется вполне соответствующей подходу исходя из рационального выбора, а вторая не так очевидна. Обращение к идеологии и ментальным моделям может означать уклон в сторону структурализма, а значит, возможность для преодоления пропасти. Однако при ближайшем рассмотрении мы увидим, что по-прежнему находимся в рамках парадигмы рациональности и функционализма.

В работах на другие темы Норт среди прочего применял подход трансакционных издержек для изучения политики[529]. Вместе с Полом Милгромом и Барри Вайнгастом он демонстрировал, как проблема доверия и выполнения условий договоров на средневековых рынках решалась эндогенно, при помощи «торговцев правом»[530]; в соавторстве с Вайнгастом он также подчеркивал роль внушающих доверие обязательств (credible commitments)[531]. Развивая эту же тему самостоятельно[532], он ссылался на Шепсле[533]. В общем, получается, что мы действительно остаемся в рамках институционализма рационального выбора.

Намереваясь «рассмотреть недостатки теории рационального выбора применительно к проблеме институтов», Норт подчеркивает мотивационные и когнитивные аспекты[534]. Его аргументы по поводу мотивации следуют из роли, которую играют такие факторы, как идеология, альтруизм и добровольные стандарты поведения. При этом привязка к теории рационального выбора сохраняется: Норт утверждает, что существует обратное соотношение между богатством и подобными альтернативными ценностями. Аргументы о познании и ментальных моделях, в свою очередь, обращаются к ограниченной рациональности и тем самым, скорее, уточняют теорию рационального выбора, чем оспаривают ее[535].

Норт четче всего формулирует основную суть своей аргументации, когда пытается защититься от обвинений в детерминизме: «В каждом эпизоде участники событий имели выбор – политический и экономический – между реальными альтернативными решениями. Зависимость от траектории предшествующего развития концептуально сужает набор альтернатив и обусловливает связь между решениями, принимаемыми в разное время. Но речь совсем не идет о том, что прошлое неотвратимо и безальтернативно предопределяет будущее»[536]. Вспоминая процитированные выше высказывания о том, например, что экономическая теория – это наука о выборе, который делают люди, а социология – о том, что у людей нет никакого выбора, можно сделать вывод, что Норт остается на экономическом конце спектра. Его попытки учесть роль идеологии также в основном вращаются вокруг роли трансакционных издержек[537] и вокруг тех функций, которые выполняет идеология в изменении расчета издержек и выгоды[538]. Основная проблема этого подхода заключается в признании границ функционализма. Мы вернемся к этой теме очень скоро.

Оставив четко обозначенную сферу экономической теории, мы можем вернуться к Полу Пирсону и к роли исторического институционализма. В своего рода программном заявлении Пирсон подчеркивает критическое значение процессов зависимости от пути: «Если аргументы насчет зависимости от пути действительно применимы к обширным областям политической жизни, они потрясут многие подразделы политических исследований. В этом эссе утверждается, что они к ним применимы»[539].

Аргументация Пирсона прочно основывается на изложении Брайаном Артуром роли возрастающей отдачи, привязки ко времени и последовательности событий, множественных равновесий, критических развилок, а также возможности того, что мелкие незначительные события могут повлечь за собой крупные последствия. Переступив разделительную черту между экономической теорией и политологией, Пирсон для начала перечисляет четыре особенности, благодаря которым возрастающая отдача преобладает в политике: центральная роль коллективной деятельности, высокая плотность институтов, использование политической власти для усиления нарушений симметрии власти, а также присущие политике сложность и непрозрачность. Затем он добавляет три особенности, которые делают процессы возрастающей отдачи в политике особенно интенсивными по сравнению с экономической сферой: отсутствие или слабость усиливающей эффективность конкуренции и обучения, меньший временной горизонт политических акторов, а также склонность к поддержанию status quo, присущую политике[540].

Предлагая подробные и убедительные доводы по всем семи факторам, он заключает, что «осведомленность о процессах возрастающей отдачи может изменить не только вопросы, которые мы задаем, но и ответы, которые мы на них получаем». Особенно важно здесь то, что аргументы по поводу возрастающей отдачи «выступают убедительным противовесом функционалистским объяснениям в политологии, которые нередко принимаются безо всяких возражений»[541]. В соответствии с предыдущими утверждениями о достоинствах исторического институционализма Пирсон утверждает, что признание существования зависимости от пути, следующей из возрастающей отдачи, бросает вызов «высокомерному стремлению создать политологическую науку, которая была бы основана на принципе экономности и общности и имела бы великую предсказательную силу»[542].

Резко критикуя то, что он называет «функционализмом, сосредоточенным на акторе», в противовес «социальному функционализму», Пирсон перечисляет несколько важных ограничений, которые имеют существенные последствия для всей теории рационального выбора. Первое связано с тем, что, хотя акторы могут быть одновременно инструментальными и дальновидными на будущее, у них может быть так много и таких разных целей, что результат их деятельности может не соответствовать предпочтениям тех, кто ее направлял. Второе ограничение ставит под сомнение степень инструментальности акторов, а третье добавляет, что даже если акторы инструментальны, они могут быть недостаточно дальновидны. Четвертое – пожалуй, самое важное – ограничение связано с возможностью того, что, даже если акторы дальновидны и имеют всего одну инструментальную цель, крупнейшие институциональные последствия могут быть непреднамеренными. Наконец, изменения в широком социальном окружении и в характере самих акторов могут размыть связь между намерениями и результатами[543].

Другой подход к той же проблеме можем найти в области исторической социологии, которая тоже, как считают ее представители, «предлагает инструменты анализа, особенно удачно подходящие для исследования зависимости от пути»[544]. Вторя историческим институционалистам, утверждающим, что они более широко понимают институты, исторические социологи выходят за рамки «утилитарного» подхода, проистекающего из неоклассической экономической традиции. Этот расширенный подход связан с вопросом воспроизведения институтов и подчеркивает значение случайностей и критических развилок в объяснении того, как может формироваться зависимость от пути.

Джеймс Махоуни иллюстрирует этот подход, говоря, что при применении разных типов социологических объяснений можно получить разное понимание как воспроизведения институтов, так и возможных причин отказа от них. Суть в том, чтобы сконцентрироваться на роли потенциальной неэффективности пути развития, что является «интересным результатом только в сравнении с утилитарными теоретическими рамками неоклассической экономической теории»[545]. Махоуни предполагает, «свободно интерпретируя» предложенное Рэндаллом Коллинзом описание четырех социологических традиций[546], что утилитарное объяснение необходимо дополнить объяснениями, основанными соответственно на функции, власти и легитимации[547].

Исходный утилитарный подход рассматривает акторов как движимых рациональным расчетом издержек и выгоды. Неэффективные решения могут возникать и закрепляться просто потому, что издержки переключения на новую технологию или отказа от старой перевешивают потенциальную выгоду. Пока мы остаемся в рамках традиционной рыночной ситуации, вывод напрашивается оптимистичный при условии, что давление со стороны конкурентов и эффект обучения постепенно изменят расчет в пользу оптимального результата. Исторические социологи, вместе с историческими институционалистами могут добавить, что подобные утилитаристские механизмы коррекции в социально-политическом мире будут менее выраженными. Вследствие этого есть «все причины полагать, что институты, зависимые от пути и поддерживаемые утилитарными механизмами, будут особенно стойкими за пределами рынка»[548].

В функциональном объяснении считается, что институт вообще появляется и воспроизводится просто потому, что служит некоей функции в рамках общей системы. В случаях возникновения зависимости от пути, когда появление института объясняется случайностью, воспроизведение института с течением времени может пойти по пути менее функциональному, чем доступные альтернативные решения. Хотя эта идея аналогична случаю неэффективности в утилитарном объяснении, ей недостает корректирующих механизмов, связанных с логикой рынка. Как только механизм самоподдержания оказывается запущен в действие, возврат к прежнему состоянию возможен только вследствие экзогенного шока всей системы, к которой принадлежит институт.

Объяснения самоподдержания, основанные на власти, аналогичны утилитарным в том смысле, что тоже предполагают, что акторами движет расчет затрат и выгоды. Их отличие в том, что они признают, что институты могут служить неравномерному распределению результатов, что по-разному обеспеченные этими результатами акторы могут иметь конфликтующие интересы относительно воспроизведения институтов. Таким образом, институциональное решение может сохраняться даже тогда, когда большинство индивидов или групп в обществе предпочли бы его сменить. Хотя этот подход почти ничего не говорит о происхождении институтов, он использует динамику власти, чтобы объяснить, что воспроизведение институтов и изменение мнений возможны только в результате ослабления властвующей элиты. Вследствие этого аргументы о зависимости от пути, которые следуют подходу, основанному на власти и конфликте, могут использоваться для объяснения как долгосрочной стабильности, так и внезапных катастрофических трансформаций.

Четвертый, и последний, подход фундаментально отличается от предыдущих тем, что основан на легитимации, то есть на институциональном воспроизведении, движимом субъективными убеждениями акторов в том, что справедливо или правильно с точки зрения нравственности. В то время как первые три объяснения по-разному выведены из рационального расчета полезности, функциональности и власти, здесь мы сталкиваемся с тем, что правильный способ поведения диктуют нормы. Самоподдержание происходит вследствие растущей легитимации института, который изначально зарождается как моральный стандарт. Учитывая, что зависимость от пути может быть связана как с активным одобрением, так и с пассивным молчаливым согласием, здесь мы сталкиваемся со сложными когнитивными проблемами и с риском появления разрыва между частными ценностями и официальной политикой. Таким образом, мы вновь вернулись к «давнему расколу» между структурой и действием.

На этом мы завершаем аргументацию. В следующей главе подведем ее общий итог, а в главе IX обсудим, какие уроки могла бы почерпнуть из нее общественная наука.

VIII. Завершая дискуссию

Мы начали свое путешествие в мире финансовых рынков, где наблюдали, как внезапно разразившийся глобальный финансовый кризис принес с собой призрак возвращения к Великой депрессии 1930-х годов. Рынки, потрясенные банкротством респектабельного инвестиционного банка Lehman Brothers, охватил страх, который стремительно перекинулся в общественно-политическую сферу. Инвесторы толпой бросились к выходу, пытаясь продать все, что можно, а банкиры отказались выдавать кредиты. Реальный сектор экономики вошел в штопор, и разъяренные граждане начали предъявлять корпорациям обвинения в неискоренимой жадности.

Оказавшись в самом центре беспорядков, правительства столкнулись с двойной проблемой. С одной стороны, необходимо было действовать быстро, чтобы остановить растущую волну паники, которая в самом деле могла бы привести к глобальной депрессии. С другой стороны, необходимо было продемонстрировать решительные политические меры по обузданию разнообразных проявлений жадности, которые очень многие считали главной причиной кризиса. Хотя было достаточно легко увлечься сложившейся драматической ситуацией, важно помнить, что эти события составляли только часть общей, куда более сложной картины.

Основная причина того, что мы решили так акцентировать роль финансовых рынков, в том, что происходящее на этих рынках в некотором смысле можно сравнить с вершиной айсберга. Мы, безусловно, не пытаемся преуменьшить тяжесть сложившейся ситуации. Как показали недавние события и как показывает исторический опыт, финансовые кризисы могут очень тяжело повлиять на реальную сторону экономики и тем самым принести серьезные проблемы для населения.

Не теряя из виду нашу основную тему – системного провала, важно отметить, что не верхушка айсберга потопила «Титаник». Истинные опасности как для кораблей, так и для экономических систем никогда не лежат на поверхности. Тот факт, например, что «мании, паники и крахи» составляют столь неотъемлемую часть истории рыночной экономики, крайне показателен. Он демонстрирует, что перед нами стоят проблемы, глубоко укорененные в институциональных структурах, окружающих экономические трансакции. В предыдущих главах мы попытались пролить свет на эти проблемы с разных сторон. Здесь мы подведем итог основных аргументов, а в последней главе обсудим, какие из них можно сделать выводы с пользой для общественной науки.

Глава делится на три части. В первой перечислены уроки, которые можно извлечь из финансового кризиса 2008–2009 гг., а также из последовавшией за ним паники в Европе, которая разразилась весной 2010 г., спровоцированная страхами перед греческим дефолтом. Вторая касается долгосрочной перспективы и роли невидимых рук. В третьей части возвращаемся к опыту России как источнику дополнительных иллюстраций аргументов об укорененности.

Жадность и финансовые кризисы

Сейчас, оглядываясь на то, как правительства и центральные банки отреагировали на кризис ипотечного кредитования и последовавшую за ним заморозку глобальных финансовых рынков, мы можем вполне справедливо сказать: после достаточно медленного старта все же были приняты решительные меры, смягчившие то, что могло бы превратиться в очень серьезную глобальную депрессию. Это оценочное суждение, и многие, конечно, с ним не согласятся. Однако в целом создается впечатление, что, хотя население пострадало очень неравномерно, мировая экономика все же избежала кризиса и понесла ограниченный ущерб. Опасения вернуться в 1930-е годы не оправдались.

При этом кризис стал хорошим поводом задуматься о том, какие уроки можно и нужно извлечь из произошедшего. Во-первых, мы медленно прореагировали на начавшийся кризис, что позволило ситуации зайти дальше, чем нужно. Поразительно, что, несмотря на достаточно свежий опыт финансового кризиса в Азии и пузыря доткомов, ни рынки, ни правительства так долго не хотели осознавать и принимать всю тяжесть происходящего. В США, кроме этого, в ответ на призывы к решительному государственному вмешательству звучало возражение о возможной угрозе национализации банков.

Первой реакцией американского правительства стал набор ad hoc вмешательств в экономику, среди которых были спасение от банкротства и продажа при посредничестве правительства таких инвестиционных банков, как Bear Stearns и Merrill Lynch. Кроме того, де-факто правительство приняло под свой контроль ипотечных гигантов Fannie Мае и Freddie Mac. Только после банкротства Lehman Brothers и спасения в течение нескольких дней после этого страхового гиганта AIG забрезжило понимание того, что так продолжаться не может, и надо запускать в действие программу обширной финансовой поддержки.

При поддержке председателя ФРС Бена Бернанке в середине сентября 2008 г. министр финансов Генри М. Полсон предложил «Troubled Asset Relief Program» (TARP) – программу по спасению проблемных активов. Утвержденная Конгрессом в начале октября, эта программа выделила беспрецедентную сумму в размере 700 млрд долларов на поддержание финансовой системы в целом[549].

В то время программа вызвала много нареканий, однако спустя год большинство аналитиков соглашались, что это вмешательство, которому сопутствовали аналогичные меры, принятые Евросоюзом и другими правительствами, оказалось успешным. Действуя при поддержке центральных банков, которые сократили процентные ставки и существенно увеличили денежную массу в обращении, правительства, наконец, скоординировали свои действия. Безусловно, были понесены большие убытки. Огромный масштаб дефицитного финансирования привел к беспрецедентной потребности в заемных средствах, что нанесло серьезный ущерб государственным финансам во многих странах. Однако итог остается прежним: кризис 1930-х годов не повторился. К началу 2010 г. стали появляться признаки того, что худший этап кризиса миновал. Затем разразился греческий кризис, к которому мы вскоре вернемся.

Что касается второй части проблемы – необходимости держать в узде присущую людям жадность, чтобы исключить возможность повтора ситуации, – здесь все сложилось совсем иначе. Теперь, когда пыль улеглась и мы можем подвести итог произошедшему, вывод, вероятно, будет заключаться в том, что правительства успешно справились с симптомами, но не устранили причины их появления.

Вначале казалось, что политическая ситуация созрела для серьезной реформы финансового рынка, в том числе для изменения правил игры и роли надзорных организаций. В США основным инструментом считалась программа TARP, в которой оговаривалось, что финансовые и прочие институты, получавшие деньги налогоплательщиков в качестве помощи, должны будут следовать строгим правилам при выплате вознаграждения руководству. Другие правительства пошли по тому же пути, хотя и в разной степени.

Если бы это давление со временем не ослабло, если бы временные правила трансформировались в постоянное законодательство, к чему многие призывали, мог бы начаться процесс фундаментальных институциональных изменений, включающий трансформацию неформальных норм относительно этики финансового рынка. Впрочем, оказалось, что систему взболтало, но не смешало. Несмотря на негодование общественности, культура выплаты руководству надбавок к зарплате и бонусов на финансовом рынке оказалась в высшей степени устойчивой – не только в Соединенных Штатах, но и в Европейском союзе.

Администрация Обамы, до его инаугурации работавшая в тесном сотрудничестве с администрацией Буша, получила по наследству ответственность за управление кризисом и за принятие решений о том, что делать со второй половиной программы TARP. После проведения «стресс-теста» банков, уже получивших финансовую поддержку, в июне 2009 г. было принято решение, что 10 крупных банков вернут полученные денежные вливания правительству, и тем самым с них будут сняты ограничения на выплату корпоративных бонусов. В частности, в декабре банку Bank of America было разрешено вернуть правительству 25 млрд долларов. Исходя из того что банк находился в процессе найма на работу нового генерального директора, считалось необходимым снять правительственные ограничения, наложенные на выплаты руководству[550].

Разумеется, такое развитие ситуации только усилило негодование общественности. Без правительственной поддержки многие крупные банки, вероятно, просто обанкротились бы. Вырученные на деньги налогоплательщиков, они не просто выжили. Они нажили такую прибыль, что в течение года смогли вернуть правительству деньги, полученные по программе TARP, и вернуться к прежнему режиму раздачи бонусов и надбавок к зарплатам.

Причины, которые привели к этому печальному результату, можно разделить на поверхностные и более фундаментальные, и они предполагают, что история с пирамидами и кризисами будет повторяться. К поверхностным причинам можно отнести традиционные примеры короткой памяти и политиков, и финансовых рынков, благодаря которой даже самые болезненные удары быстро сменяются обычным рабочим режимом. Хотя такой взгляд на циклические системные провалы противоречит базовым предпосылкам экономической теории насчет обучения и адаптации, он мало что добавляет к нашему пониманию глубинных причин этих провалов.

Если риски являются обязательной составляющей работы финансовых рынков, то надзорные органы стоят перед задачей, которая в чисто неоклассическом мире была бы просто невыполнимой. Если считать, что максимизация прибыли и полезности является основной движущей силой экономических акторов в более широком смысле, и гедонистическое поведение акторов будет особенно ярко выраженным в краткосрочном контексте работы финансовых рынков, то провести различие между законным принятием риска, чрезмерной склонностью к риску и готовностью прибегнуть к откровенному мошенничеству будет просто невозможно при помощи одного лишь государственного регулирования.

Безусловно, можно провести доработки. Можно ввести правила, по которым выплата бонусов производилась бы с задержкой и при этом учитывались бы последствия краткосрочного принятия рисков. Можно увеличить требования к капиталу для банков, тем самым сократив их возможности для безрассудной выдачи кредитов, и можно даже формально отделить традиционные банковские операции от чисто спекулятивных. Говоря конкретно, восстановление закона Гласа – Стигалла (о котором мы еще поговорим в последней главе) и введение аналогичных законов в других западных странах были бы очень полезными для предотвращения повторения сценария «они слишком крупные, чтобы обанкротиться». Однако даже если бы такие формальные меры могли быть полезными, их было бы недостаточно, чтобы ликвидировать соблазны вести себя чрезмерно спекулятивно или прибегать к мошенничеству. Даже если ввести драконовские штрафы, ситуация останется неуправляемой вследствие перегруженности правоохранительных органов и моральных возражений против непропорционально жесткого наказания, о которых мы говорили выше.

Спасительной силой, которая не даст нам скатиться по наклонной плоскости, придется выступить интернализированным нормам. В дискуссии выше мы подчеркивали роль видимых рук в сравнении с руками невидимыми и указывали, что правительство должно эффективно устранять из набора возможностей акторов такие варианты, которые очевидно наносят вред общественному благу. Мы только что утверждали, что этой цели нельзя достичь при помощи одного лишь прямого регулирующего вмешательства, но факт в том, что цели и дух государственной политики все же оказывают воздействие на формирование общественной культуры, а через него и на формирование частных норм.

Проблема с точки зрения общественной науки заключается в аналитической асимметричности ситуации. Традиционными методами можно объяснить, как непродуманная государственная политика может разрушить такие нормы, которые, например, поддерживают аккуратную выплату налогов и не дают населению считать жадность положительным качеством. Однако попытка продемонстрировать, как формальное восстановление прежней политики может быть связано с восстановлением также прежних неформальных норм и культурных ценностей, связанных с честностью и доверием, – совсем другая задача.

Именно здесь мы должны всерьез задуматься об аргументах структуралистов по поводу укорененности, возможно, даже вспомнить о том, что Торстейн Веблен придавал особое значение психологии и необходимости различать предпринимательство ради производства благ и предпринимательство просто ради денег. У нас еще будет повод вернуться к этим вопросам при обсуждении тех выводов, которые могла бы сделать из нашей дискуссии общественная наука.

Перед тем как перейти к теме долгосрочного подхода и роли невидимых рук, мы должны сделать несколько кратких замечаний о кризисе в Греции. Когда внезапно выяснилось, что правительство Греции накопило бюджетный дефицит в 2009 г. в размере 13 % и вряд ли сможет выполнить требования по обслуживанию долга в 2010 г., ситуацию усугубило сочетание трех факторов.

Первым фактором стало то, что кризис возник в ситуации, когда многие европейские правительства оказались вынуждены потратить крупные средства на спасение частных компаний от банкротства, что привело к огромному дефициту бюджетных средств и к стремительному накоплению государственного долга. Из-за этого на финансовых рынках было мало возможностей для того, чтобы провести еще и операцию по спасению Греции.

Второй фактор был связан с пониманием того, что в попытках уклониться от общих правил по размеру бюджетного дефицита греческое правительство получило ценную поддержку со стороны игроков финансового рынка, предложивших «инструменты», достаточно непрозрачные для того, чтобы скрыть ситуацию от общественности. Из-за этого правительствам стало политически дополнительно сложно оказывать Греции помощь, не призывая кредиторов принять участие в убытках.

Третьим – очевидно решающим – фактором стало то, что неоказание помощи Греции могло бы привести к краху всего проекта общей европейской валюты. Оказавшись перед лицом перспективы огромной утраты политического престижа и не менее колоссальных сложностей, связанных с попытками реконструировать национальные валюты, руководители Евросоюза буквально стали заложниками Греции. Поэтому 10 мая, прекрасно сознавая, что нарушают собственные правила, они согласились выделить почти триллион долларов в попытке удержать долговой кризис в Греции от распространения на другие обремененные долгами страны Европейского союза[551].

Был или не был нанесен общей валюте смертельный удар, такой, что ее неминуемая кончина является только делом времени, – это вопрос, на который мы не будем искать ответ. Вместо этого давайте обратим внимание на проблемы, связанные не с краткосрочными спекулятивными кризисами, но, скорее, с паттернами долгосрочной неспособности достичь развития. Такое смещение фокуса внимания потребует серьезного пересмотра выдвигавшихся ранее аргументов по поводу роли невидимых рук, причем в обоих значениях: в значении направления эгоистических действий индивида в сторону общего блага, как у Смита, и в значении понимания государством того, что расширение рынков соответствует их интересам, как у Олсона.

Проблема долгосрочной перспективы

В предыдущих главах мы постоянно возвращались к ключевому вопросу о том, что же приводит к долгосрочному расхождению траекторий экономической эффективности в разных странах и в разных экономических регионах мира. Мы также задавались вопросом о том, почему только некоторым бедным странам удалось вырваться из бедности и достичь стабильного развития. В попытке расширить аналитический подход мы добавим к уже сказанному несколько отличную точку зрения на тот длинный процесс институциональной эволюции, который привел к «возвышению Запада».

В качестве отправной точки мы возьмем наблюдение Винсента Острома о том, что «XX в. был отмечен революционным стремлением к проведению множества великих экспериментов по учреждению порядка в человеческих сообществах», а также его аргумент о том, что все эти «великие эксперименты» были «подвержены влиянию потенциальных источников провала и краха»[552]. Остром приводит примеры крупных трансформаций общественного порядка, начиная от революций в Англии, Америке, во Франции и в России и заканчивая более недавними попытками построить новые государства в Африке и Азии. Общим знаменателем этих трансформаций является то, что новая центральная власть вводит новый набор формальных правил, обладающий конституционным достоинством. В случаях, когда это приводит к провалу, его можно объяснить тем, что власть переоценила способность новых правил привести к ожидаемым изменениям в поведении людей.

Хотя Остром не формулирует проблему подобным образом, суть вопроса касается первого и второго условий общественного порядка, а именно достижения координации и сотрудничества. При уже знакомых нам стандартных предпосылках о гедонизме и инструментально рациональной максимизации прибыли и полезности, причем в условиях совершенной информации, проблема не представляет аналитической сложности. Однако, поскольку окружающая нас реальность полна многочисленных громких случаев системного провала, причин которых мы так и не понимаем до конца, теоретический подход должен где-то ошибаться. Вопрос в том, где именно.

Свою многократно цитировавшуюся выше работу «The Rise of the Western World» Дуглас Норт и Роберт Томас начинают со следующего программного заявления: «Эффективная организация – ключ к росту; именно развитие эффективной экономической организации в Западной Европе привело к восхождению Запада»[553]. Это понимание вполне соответствует теории рационального выбора в рамках неоклассической экономической ортодоксии, в которой целью считается оптимизация путем тонкой настройки формальных правил. Пока мы остаемся в рамках теории мейнстрима, в этом подходе нет ничего существенно неверного. Однако он не слишком хорошо отвечает на интересующие нас вопросы[554].

Реконструкция того, как эффективная организация помогла добиться экономических успехов, углубит наше понимание того, какие составляющие необходимы для успеха, однако мало скажет нам о том, чего может быть достаточно для достижения экономической эффективности. Более того, она оставляет открытым критически важный вопрос о том, возможно ли вообще перенести опыт успеха одной страны в другую страну. Исторические факты подсказывают, что ответ на этот вопрос чаще всего бывает отрицательным, и это требует объяснения.

Для этого объяснения потребуется сначала прояснить условия, которые помогут нам, например, «привести в порядок права собственности». Экономические исследования установили мощную связь между экономической эффективностью и обеспечением прав собственности. Эта связь доказана скрупулезным теоретическим моделированием и подтверждена эконометрическими данными. Однако, как указывает Авнер Грейф, она оставляет без ответа вопрос о том, как можно более или менее обеспечить права собственности. «Для понимания того, как обеспечивается защищенность прав собственности, необходимо знать, почему те, кто физически может злоупотребить правами, воздерживаются от подобных действий»[555].

Довольно-таки отрезвляет, например, то, что, когда Россия приступила к приватизации своей экономики после развала советской экономики централизованного планирования, никакие знания о правах собственности, многократно опубликованные, ей не помогли. То, что началось как упражнение в идеологическом триумфализме при поддержке МВФ и Всемирного банка, вскоре превратилось в кошмарное массовое мародерство, в конечном итоге окончившееся кризисом 1998 г. Столкнувшись с выбором между созданием добавленной ценности и расхищением, подавляющее большинство акторов выбрали второе, а государство, казалось, с радостью им подыгрывало[556]. Чего-то явно не хватало, чего-то, что не могло быть объяснено в рамках одной теории рационального выбора.

Аргументация Острома следует именно этой логике, хотя и неявным образом. В качестве примера он подробно описывает историю успеха американской революции, активно цитируя упоминавшуюся выше работу Алексиса де Токвиля «Демократия в Америке», из которой Остром выдирает понятие «великого эксперимента»: «Именно здесь цивилизованным людям предстояло [провести великий эксперимент:] попытаться создать общество, основанное на принципиально новых устоях, и, применив теории, прежде либо вовсе не известные миру, либо признанные неосуществимыми, явить человечеству такой удивительный строй жизни, к которому вся предыдущая история никак его не подготовила»[557].

Перед тем как мы перейдем к Токвилю и американскому «великому эксперименту», стоит, возможно, сказать еще несколько слов о Славной революции, произошедшей в Англии в 1688–1689 гг. Победу, которую английский парламент одержал тогда над королем, Норт называет «критическим водоразделом в развитии», поскольку она отметила начало конституционального процесса, в ходе которого подданные начали искать способы формально ограничивать королей и правительства. Это событие было важно прежде всего потому, что представляло собой успешное «обуздание произвола правительства относительно прав собственности»[558].

Оставаясь в рамках нашей идеи о том, что новый набор формальных правил должен подкрепляться параллельной эволюцией поддерживающих эти правила норм, мы можем сделать вывод, что «обуздание произвола правительства» не могло быть успешным, если шло исключительно через насаждение новых формальных правил. Если бы договор между королем и парламентом не поддерживали всеобщие ментальные модели, этот договор остался бы простой формальностью, без особых практических последствий. Как подчеркивает Норт, настоящим ключом к успеху было то, что ментальные модели акторов того времени были «не менее специфичными для конкретного контекста»[559].

Здесь мы можем вернуться немного назад и отметить, что контекст в разных европейских странах в XVI–XVII вв. был достаточно похожим. Монархии находились в состоянии борьбы с дворянами, независимыми городами, а также с разнообразными духовными властями. Результатом Славной революции в Англии стало то, что монархия эту борьбу проиграла. Вследствие этого ей пришлось принять конституционные ограничения на осуществление власти, которые со временем превратились в основы современной парламентской демократии. Во Франции монархия одержала победу, запустив в действие долгосрочный процесс централизации полномочий вокруг абсолютной власти французского государства[560].

Комментируя это крайне важное различие, Френсис Фукуяма отмечает, что оно имело далеко идущие последствия для дальнейшего развития политической культуры в обеих странах: «Централизация политических полномочий во Франции разрушила автономность добровольных ассоциаций и поставила следующие поколения французов в большую зависимость от централизованной власти, будь то власть монархическая или республиканская. В Англии, напротив, самоорганизованность общества заметно повысилась, потому что люди перестали зависеть от центральной власти при разрешении споров. Эту привычку английские поселенцы захватили с собой в новый мир»[561].

Возвращаясь к Норту, можно вспомнить его объяснение того, почему английская «революция» сумела добиться таких «славных» результатов, а именно тот факт, что она произошла в период расцвета интеллектуальной традиции (Гоббс, Локк, Монтескье и шотландские просветители), явно поддерживавшей требования, выставленные парламентом. Результат, как мы знаем, был весьма ощутимым. Он способствовал эволюции правовой структуры, поощрил рост науки, а также развитие тех военных технологий, которые со временем привели к гегемонии Европы.

В то время как положительный пример Англии оказался уникальным в том смысле, что повторить английский успех не удалось ни в Испании, ни в Африке, ни в Китае или Латинской Америке, он успешно принялся в колониальном мире Северной Америки, где расцвел и разросся до невероятной степени. Вот как звучит полный энтузиазма вердикт Токвиля: «Иммигранты, обосновавшиеся в Америке в начале XVII в., каким-то образом смогли отделить демократические принципы от всего того, против чего они боролись в недрах старого общества Европы, и сумели перевезти эти принципы на берега Нового Света»[562].

Здесь мы видим важный эмпирический пример к нашей теоретической дискуссии о происхождении институтов. Согласно деятельностному и функционалистскому подходам наборы формальных правил можно целенаправленно внедрять в общество, чтобы получить благие результаты. Предполагается также, что эти наборы правил можно копировать у более успешных конкурентов. В этой книге мы не только перечислили ряд случаев, когда перенос или имитация институтов провалились, иногда даже несмотря на длительные попытки. Мы также ставим под сомнение тот успех, которого могла бы добиться Славная революция строго в рамках функционализма, без поддержки со стороны параллельной трансформации укорененных норм и ценностей.

В рамках того контекста, который мы попытались задать в предыдущих главах, успех американской революции можно в значительной степени объяснить набором побочных эффектов. Когда в стране был запущен конституционный процесс, требовавший широкого участия общественности и поощрявший открытые дебаты о ряде фундаментально важных проблем (особенно в «Записках Федералиста»), и эксперты, и граждане оказались под воздействием формальных процессов создания Конституции и государства, которые развили в них мощные поддерживающие нормы.

Важной причиной того, что книга Токвиля остается классикой, служит тот акцент, который он делает на роли побочных эффектов при формировании демократического правления: «Возникающая при демократической форме правления непрерывная деятельность в политической сфере переходит затем и в гражданскую жизнь. Возможно, что в конце концов именно в этом и состоит основное преимущество демократии. Ее главная ценность не в том, что она делает сама, а в том, что делается благодаря ей»[563].

Основная идея в том, что социальная система, которая стала известна как «западная», появилась не в результате целенаправленных действий, но, скорее, в результате положительных побочных эффектов других действий. «Демократические учреждения, а также природные условия страны, несомненно, являются хотя и не прямой, как утверждают многие, но косвенной причиной удивительного развития промышленности, наблюдаемого в Соединенных Штатах»[564].

Мы видим здесь энергичный призыв обратить внимание на неформальную сторону институциональной матрицы страны, то есть структурный аргумент об укорененности. По мнению Острома, Токвиль явно верил, что «традиции и повадки американского народа, отражаемые в их привычках сердца и ума, являются первичными факторами, институциональное устройство находится на втором месте по важности, а материальные условия жизни в стране – на третьем»[565].

Неудивительно, что Юн Эльстер продемонстрировал интерес к этой же теме, написав, что «преимущества демократического строя, иными словами, в основном и по сути своей являются побочными эффектами». В то время как демократию принято считать хорошей системой правления, Токвиль утверждает, что как механизм для принятия решений она уступает аристократии. Однако «сама деятельность в рамках демократического правления имеет побочный эффект в виде определенной энергии и неугомонности, который благоприятен для промышленности и порождает процветание»[566].

Идея здесь в том, что теория рационального выбора, которая подчеркивает роль инструментально рационального поведения, должна быть дополнена аргументами относительно тех мотивирующих сил, которые содержат социальные структуры. Приняв эту идею, мы будем вынуждены решительно пересмотреть перспективы успешного внедрения демократии в странах, где еще нет опыта использования плодов демократической системы правления, – например, в России или даже в Ираке. Можно ли действительно начинать проект строительства демократических институтов с предпосылки о tabula rasa, о чистом листе, на котором можно наметить общий новый план для всех стран?

Этот вопрос был предметом постоянных размышлений и споров среди отцов-основателей американской республики. В первом параграфе первого эссе «Федералиста» Александр Гамильтон рассуждает об интеллектуальной и экспериментальной важности работы, посвященной формированию Конституции Соединенных Штатов: «Часто отмечалось, что, по-видимому, народу нашей страны суждено своим поведением и примером решить важнейший вопрос: способны ли сообщества людей в результате раздумий и по собственному выбору действительно учреждать хорошее правление или они навсегда обречены волей случая или насилия получать свои политические конституции?»[567].

Результат «великого эксперимента», предпринятого этой довольно маленькой группой людей, оставил непреходящий след не только в эволюции политической и конституциональной систем. Он также стал источником значительной части эмпирических данных для создания современной теории рационального выбора. Однако вопрос, который «великий эксперимент» оставил без ответа, касается критически важной роли глубоко укорененных норм и ценностей. До какой степени можно считать общеприменимой ту описанную выше интеллектуальную традицию, которая охватывает Гоббса и Локка, мыслителей шотландского Просвещения и французских philosophes, а также американских отцов-основателей? Действительно ли эта традиция сформулировала универсальные ценности, или же она является особым случаем, который может принести плоды только на своей собственной благоприятной почве?

Этот вопрос заставляет нас вспомнить, что говорилось в главе VI о разнице между институциональными изменениями и институциональным выбором. Запустив «великий эксперимент», те, кто стоит у власти, могут, конечно, с полным правом ожидать изменений, но будут ли эти изменения именно такими, как они ожидали? Ответ на этот вопрос зависит от того, какие предпосылки мы имеем относительно сферы влияния намеренных действий, то есть до какой степени желаемый результат находится в сфере того, чего можно добиться при помощи прямых действий.

Здесь мы попадаем в безвыходное положение. Если у демократии есть положительные побочные эффекты, и если мы скажем людям, что они должны заняться строительством демократических институтов не ради их самих, но, скорее, ради неких неясных косвенных результатов, не будем ли мы обречены на провал? Как пишет об этом Эльстер, нужно искать другие способы обоснования демократии, поскольку «если у системы нет неотъемлемых преимуществ с точки зрения правосудия или эффективности, мы не можем последовательно и публично отстаивать ее внедрение только ради ее побочных эффектов»[568].

Токвиль приводит аналогичный аргумент относительно американской системы суда присяжных: «Не знаю, приносит ли пользу суд присяжных тяжущимся, но убежден, что он очень полезен для тех, кто их судит. Это одно из самых эффективных средств воспитания народа, которыми располагает общество»[569]. Вновь мы видим, что основной чертой системы является ее побочный продукт, причем этот побочный продукт не возник бы, если бы участников нельзя было как-то иначе мотивировать принять участие в деятельности системы. «Необходимым условием того, чтобы система суда присяжных оказывала воспитательное воздействие на присяжных заседателей, – именно за этот эффект ее рекомендовал Токвиль – является вера присяжных в то, что они делают нечто стоящее и важное, что не является частью их личного развития»[570].

Если мы можем заключить, что и демократия, и правопорядок, – а значит, и рыночная экономика – были успешно построены на основаниях, которые являются, по сути, побочными продуктами других действий и деятельности, то куда это нас приведет? Куда нас, в таком случае, заведут «археологические» раскопки, цель которых заключается только в том, чтобы открыть, как были построены те формальные институты, которые привели к восхождению Запада? Действительно ли нам достаточно знать, что гарантированные права собственности способствуют эффективной экономической деятельности? Разве нам не нужно также знать, при каких условиях те, кто имеет возможность нарушать права собственности (от государства до криминальных группировок и нечистоплотных деловых партнеров), не станут этого делать? И не придется ли нам рассматривать эти условия как «культурное» явление, которое неким образом укоренено и которое будет разным в разных странах и в разное время?

Здесь стоит вспомнить, что Эрнандо де Сото выбрал в качестве иллюстрации к своему рассказу о неформальном секторе в странах третьего мира и об огромных суммах связанного с ним «мертвого капитала» метафору Фернана Броделя, сказавшего, что ранний капиталистический сектор общества существовал «в стеклянной банке», отрезанный от остального общества, не способный распространиться в него и завоевать его. Сам факт того, что такая старая метафора до сих пор вполне употребима, говорит о том, что, несмотря на наличие и возможностей, и собственных интересов, метафорические невидимые руки явно не могут с одинаковой успешностью выполнять функции, которые предписывает им сценарий либеральной экономической традиции.

Выводы из всего сказанного столь же ясны, сколь и провокативны. Если понятию невидимых рук – в единственном или во множественном числе – вообще, суждено иметь какое-то значение, помимо чисто магического, то нам придется понимать его как отражение норм и ценностей, укорененных в социальных структурах, иногда весьма глубоко. В некоторых случаях такие неформальные институты способствуют поведению, соответствующему традиции либерального свободного рынка; в других случаях толкают акторов – в том числе и правительства – действовать явно против общего блага.

Проблема общественной науки в том, что мы так мало понимаем о тех факторах, которые влияют на поведение акторов, направляя его в ту или иную сторону, что наша способность разрабатывать меры для коррекции этих факторов также серьезно ограничена. У нас еще будут причины вернуться к этим важным вопросам в последней главе.

Возвращаясь к идее Острома о «великих экспериментах», обреченных на провал, мы можем рассматривать потрясающий экономический успех англо-американского случая как исключение, которое подтверждает и в некотором смысле подчеркивает правило. Что по-настоящему требует нашего внимания, так это не истории успеха, а богатый опыт системных провалов, который оставил значительную часть третьего мира в безнадежной бедности и не дал таким странам, как Россия, быстро перейти к демократическому правлению и экономике, основанной на правилах. Какую часть этого опыта мы можем объяснить в рамках деятельностной теории или теории рационального выбора?

В своей статье о том, как многие поколения исландцев пытались, но не смогли развить в стране специализированную рыболовную промышленность, Трэйн Эггертссон помогает нам лучше понять, почему только возможностей и собственных интересов может быть недостаточно для достижения хороших результатов. На основании теории о возможностях и инструментальной рациональности экономисты мейнстрима, безусловно, никак не смогли бы предсказать, что акторы, живущие в суровых природных условиях, станут считать приоритетом сельское хозяйство и только часть времени будут посвящать «богатейшим рыбным ресурсам, со всех сторон окружающим их страну»[571]. Тот факт, что именно это происходило в Исландии со Средневековья и до XIX в., действительно, требует объяснения. Эггертссон предполагает, что «в долгосрочной перспективе у экономической стагнации существуют политические и социальные корни, и она свидетельствует о провале попыток сотрудничества, координации и организации». Открыто ссылаясь на «великие эксперименты» Острома, он спрашивает, могут ли существовать «патологические институты», из-за которых общества замыкаются в неудачном положении. «Однако долгосрочный экономический провал может также отражать неспособность экспериментировать как таковую – социальный паралич, при котором институты препятствуют экономическому прогрессу и удерживают сообщества на уровне низкого дохода»[572].

В более поздней работе Эггертссон рассматривает попытку России перейти к рыночной экономике и приходит к еще более провокативному выводу. Возможно, пишет он, что существует «патологическая зависимость от пути», которая вплотную приближается к чистому детерминизму. «Сильную зависимость от пути (которая сама по себе неоднозначна) можно сравнить с открытием ослабленных генов у определенных групп людей, и ее последствия для структурной политики разрушительны. Не похоже, чтобы у нового институционализма имелись какие-то инструменты или способы для манипулирования моделями на этом уровне, что указывает на новый тип детерминированности политики и требует дополнительного изучения»[573].

Россия – определенно не единственная страна, в истории которой есть примеры долгосрочного системного провала. Выше мы задавались вопросом: как вышло так, что Китай и исламские страны, когда-то далеко опережавшие Европу в развитии, превратились из лидеров в отстающих? Мы также отмечали, как сильно латиноамериканская часть Америки отстала от северной части. Однако прежде всего мы подчеркивали тот факт, что деколонизация не сумела привести к эндогенному экономическому развитию в Африке и во многих других странах третьего мира.

Случай России отличает от других (и делает особенно сложным для анализа) не живучий паттерн экономической отсталости как таковой и даже не тот факт, что колонизация не сыграла в истории России никакой роли. Особенность российского случая в том, что географически Россия расположена в Европе, и веками интеллектуальный дискурс в стране вращался вокруг на вид неразрешимого конфликта между попытками модернизации и вестернизации. Попытки модернизации можно считать отражением деятельностного подхода, который требует институциональных изменений ради достижения лучшего управления и экономической эффективности. Попытки вестернизации же отражают существование в стране глубоко укорененных норм и систем ценностей – религиозных, и не только, – которые эффективно не давали вестернизации произойти.

Если в понятии патологической зависимости от пути есть какой-то смысл, отличный от неприемлемого детерминизма, то оно должно отражать глубину укорененности тех норм и ценностей, которые не дают «великим экспериментам» достичь запланированных результатов. Опыт России, к которому мы сейчас вернемся, содержит важнейшие иллюстрации этого аргумента.

Вернемся к опыту России

Рассказывая об опыте России, до сих пор мы достаточно близко следовали подходу «теории преемственности» в попытках проиллюстрировать паттерн устойчивого воспроизведения институтов на протяжении длительного времени. В центре этого подхода находится понятие регулярных «революций служилого класса», предложенное Ричардом Хелли. По мнению Хелли, именно «повторение революций служилого класса и направление ресурсов на создание гарнизонного государства» является движущей силой развития страны и формирует «возможно, наиболее удивительный паттерн в современной российской истории»[574].

Нет сомнений в том, что опыт России представляет аналитически сложный случай противоположности всему тому, что было сказано выше об успешном институциональном развитии. Одним из наиболее поразительных фактов в истории России является то, что после окончания первого периода Смутного времени (1598–1613 гг.), в ходе которого произошел полный крах Московии, когда бояре наконец собрались вместе, чтобы избрать нового царя, они не стали принимать Великую хартию вольностей и не попытались осуществить Славную революцию.

Так как новый царь – Михаил Романов – происходил не из самого влиятельного рода, нет сомнений в том, что по-настоящему влиятельные семьи могли бы, если бы хотели, просто навязать ему определенные права и обязанности, аналогичные тем 23 условиям «Декларации прав», которые получил Вильгельм Оранский перед там, как взойти на английский престол. Поэтому тот факт, что вместо этого бояре решили полностью воссоздать автократию Ивана Грозного, надо рассматривать как намеренный выбор, отражающий общее понимание того, что результат этого выбора будет отвечать их общим интересам. Согласуется ли эта идея с тем приоритетом возможностей и собственных интересов, который характерен для теории рационального выбора?

Можно, конечно, утверждать, что каждый тип реально предпринятых действий соответствует теории максимизации полезности, а значит, может рассматриваться как полностью рациональный. Однако, как отмечал Джеффри Ходжсон в предыдущей главе, теория, которая объясняет все, в реальности не объясняет ничего. Основная проблема заключается в том, чтобы определить, как и когда в инструментально рациональное поведение вмешаются укорененные неформальные нормы.

Далее мы коротко вернемся к опыту России не с тем, чтобы вновь ворошить аргументы о воспроизведении институтов, но с тем, чтобы более подробно взглянуть на «великие эксперименты», предпринятые с целью вырваться из циклического паттерна эрозии и воспроизведения институтов. Отталкиваясь от той роли, которую Хелли отвел революциям служилого класса при Иване Грозном, Петре I и Иосифе Сталине, мы вначале рассмотрим институциональную матрицу, сложившуюся в результате первой из этих революций, затем перейдем к событиям послепетровского периода и завершим событиями, предшествовавшими реставрации Владимира Путина. Наша основная задача: сравнить объяснения с точки зрения деятельностного подхода с объяснениями с точки зрения структуры, а также продемонстрировать стойкость глубоко укорененных норм.

Описывая формирование уникальной институциональной матрицы Московии, мы подчеркивали деятельностный подход. Учитывая небогатые ресурсы, которыми располагало государство для решения стоявших перед ним проблем, такие стратегии, как автократия и условные права собственности, можно было назвать инструментально рациональными. То же самое можно сказать о процессе адаптации отдельных акторов к новым правилам игры, которые были заложены при реализации этих стратегий.

В одном из своих любимых примеров Норт подчеркивает, что если матрица выигрышей в обществе вознаграждает отрицательное поведение, то рациональные акторы будут мотивированы совершенствоваться в таком поведении. «Наиболее выигрышные умения и знания будут функцией структуры вознаграждений, присущей институциональной матрице. Если наиболее высокую норму прибыли в обществе имеет пиратство, то организации в этом обществе будут инвестировать в знания и умения, которые сделают из них лучших пиратов»[575].

Для бояр Московии выбор оказался простым. Как пишет об этом Роберт Крамми, «Московия не предлагала амбициозному человеку никаких других вариантов». В теории амбициозный человек мог просто отказаться от службы и остаться в своем поместье, но на практике этот вариант был нереалистичным, и не только потому, что его, скорее всего, не допустили бы власти. Учитывая внушительную централизацию контроля над распределением ресурсов, характерную для Московии, остаться вдали от Москвы означало быть забытым, а значит, обеднеть. Обеднению способствовало и то, что частные поместья по-прежнему придерживались практики делить имущество между наследниками на все более уменьшающиеся части. Единственное, что можно было противопоставить этому ведущему к бедности дроблению, – получение новых земель, которое гарантировала служба. Существовала, конечно, еще возможность сбора взяток и пошлин, но именно земельный вопрос по-настоящему привязал бояр к службе[576].

Хотя деятельностный подход может достаточно далеко завести нас в объяснении того, как сформировалась институциональная матрица Московии, мы будем считать, что самый важный аспект этого процесса был связан не столько с формальной стороной инструментально рационального выбора, сколько с неформальной стороной рационализации. Именно неформальная сторона привела к появлению того, что Норт назвал отчетливыми ментальными моделями, которыми обусловлены действия индивида.

Одна из основных причин того, что бояре неохотно отказывались от службы, была связана с их крупными инвестициями в самоподдерживаемую систему сохранения иерархии, известную как местничество. Подробно задокументированная одержимость бояр получением правильных «мест» в порядке клевания отражала не только те выгоды, которые сулил служебный рост. Что более важно, она также влилась в систему норм благодаря тому, что повышение по службе означало жизненно важное повышение статуса и «чести». К началу XVII в., как пишет Крамми, «русское знатное сословие носило ярмо службы, как хорошо выезженная лошадь»[577].

Конечный результат чрезвычайно удивлял сторонних наблюдателей: «Большинство европейцев просто не могли поверить, что у русских был этический идеал, согласно которому служба царю была почетной обязанностью каждого подданного»[578]. Однако в ментальной вселенной, формировавшейся среди жителей Московии, служба царю «была тем самым условием, которое гарантировало им свободу и достоинство». На человека без господина они смотрели как на «поистине несчастное существо, потому что он был мишенью для насилия и оскорблений, которым хищные человеческие существа так склонны друг друга подвергать. Но человек на службе – особенно на службе у царя – находился под защитой силы своего господина и делил с ним его достоинство»[579].

Эта система, введенная при Иване III и Иване Грозном в XV и XVI вв., достигла своего апогея при Петре I. Как подробно описывается в главе IV, Петрова революция служилого класса успешно преодолела неувязки, возникшие вследствие террора при Иване Грозном и Великого раскола, который едва не расколол на части и церковь, и государство. Однако для нас наиболее релевантны события, развернувшиеся в послепетровский период, когда Россия сделалась империей, и старые методы принудительной мобилизации уже нельзя было рассматривать как необходимые для обеспечения внешней безопасности.

В противовес нашему прежнему рассказу о том, как Россия не сумела вырваться из модели Московии, сейчас мы обратим внимание на компоненты противоположной точки зрения – на идею процесса постепенной вестернизации, начавшейся при Петре I и нарушенной большевиками. Чтобы подчеркнуть смещение фокуса внимания, можно вспомнить аргумент Мартина Малии о том, что «экономический аспект процесса был наименее актуален для решения судьбы современной России: куда более критическую роль сыграла идеология»[580]. Хотя нам известно, что Россия не сумела достичь стабильной трансформации формального аспекта институциональной матрицы, о неформальном аспекте и его воздействии на попытки реформ все еще продолжаются споры.

Речь идет не только о воздействии неформальных реформ на то, до какой степени акторы уважают и соблюдают изменения в формальных правилах. Хотя понимание этой взаимозависимости фундаментально важно для институционального подхода в целом, оно также требует осознания связи между публичной идеологией и формированием частных норм. Тот факт, что публичный дискурс в России, в том числе и западные представления о нем, действительно производил впечатление растущей вестернизации, никак нельзя считать убедительным свидетельством того, что частные нормы проходили через аналогичный процесс трансформации. Отсутствие непрерывных изменений в траектории экономического развития, вне циклического паттерна реформ и отката к прежней ситуации, должно предостеречь нас от подобных выводов.

Наиболее важной чертой ранней послепетровской эпохи была постепенная эрозия института служебной повинности. Исходя из возможностей и собственных интересов, можно было бы предположить, что этот процесс должен был сподвигнуть бояр на создание собственных предприятий, и вследствие этого сформировалась бы экономическая система, основанная на плюрализме, конкуренции и инициативе снизу. Однако в реальности подавляющее большинство бояр предпочло оставаться на службе, вероятно, по совокупности причин, среди которых были рациональные соображения сравнительного преимущества и приверженность «служилому этическому идеалу».

Вслед за полным отказом от формальной служебной повинности ранняя послепетровская эпоха пережила краткий, но чрезвычайно важный период, в ходе которого русская элита находилась под влиянием идеалов и дискурса Просвещения. Екатерина Великая не только подружилась и переписывалась с philosophes. Она также разрешила ввозить в страну и переводить их труды, позволив им, таким образом, влиять на проект реформ. Вследствие этого ее законодательная комиссия ввела понятия разделения власти и экономики, основанной на правилах, а изданная ей Жалованная грамота дворянству подтвердила его формальные права на собственность и соответствующие процедуры.

Вспоминая вопрос Александра Гамильтона о том, «способны ли сообщества людей в результате раздумий и по собственному выбору действительно учреждать хорошее правление», можно было бы ожидать, что Россия будет стремиться повторить американский пример создания конституционного порядка, который стал бы фундаментом для рыночной экономики, основанной на правилах. Однако окончательный ответ на этот вопрос был отрицательным, во всяком случае, в краткосрочной перспективе. Как рассказывалось выше, уже во время правления Екатерины начался спад реформ, за ним последовал период нерешительности при Александре I, а затем и абсолютно репрессивный режим при Николае I. Введенный при Николае Уголовный кодекс исчерпывающе отражал природу и масштаб реставрации[581].

Однако за репрессивным фасадом, как утверждают Малия и другие, идеологическая вселенная страны постепенно изменялась. Даже в собственной канцелярии Николая I были отделы, занятые вопросами правовой реформы и отмены крепостного права.

Вторая стадия послепетровского периода началась с Александра II, чьи знаменитые великие реформы можно с полным правом рассматривать как «великий эксперимент» в том смысле, в каком это выражение употребляли Токвиль и Остром. Осуществленная Александром отмена крепостного права проложила путь повышению эффективности в сельском хозяйстве, а значит, и основанному на рынке перемещению ресурсов во вторичный сектор обрабатывающей промышленности. Введенная им реформа судебной системы вернула к жизни екатерининские идеалы Просвещения и сделала возможной независимую судебную власть. Наконец, его реформа местной администрации в форме земств проложила путь свободному волеизъявлению и большей инициативе снизу.

Вновь вспомнив вопрос Гамильтона, можно было бы рассудить, что в результате этих реформ самодержавие и государственная опека над любой экономической деятельностью в стране должны были смениться на разделение властей и экономику, основанную на правилах. Однако результат, как мы помним, был совершенно противоположным. После убийства Александра II наступило время правления Александра III, отмеченное откатом к прежним порядкам и реставрацией с целью, выражаясь словами Константина Победоносцева, исправления «преступной ошибки» прежнего режима.

Третья, последняя стадия послепетровского периода была тем, что выше мы назвали «демократическим эпизодом» начала XX в. Начавшийся с кровавых протестов 1905 г., которые вынудили самодержавие пойти на существенные уступки, этот период был отмечен значительными формальными шагами в сторону строительства демократических институтов, таких как выборы в Народное собрание и введение Основного закона, фиксирующего широкий ряд прав. Кроме того, в это время экономический рост последнего десятилетия XIX в. был усилен за счет важной земельной реформы. Однако результатом вновь стали откат к прежним порядкам и реставрация. После ужасов Первой мировой войны и прихода большевиков к власти, к концу 1920-х годов Иосиф Сталин завершил третью в русской истории революцию служилого класса.

Проанализировав более чем двухсотлетнюю историю развития событий в послепетровский период, мы можем вернуться к тому, что уже было сказано о связи между публичным дискурсом и частными нормами. Хотя можно достаточно убедительно доказать, что русская элита переживала постепенную и стабильную вестернизацию, и мы видим многочисленные попытки активного вмешательства с целью внедрить в стране формальные компоненты демократии и правовой экономики, циклическая история реформ и реставраций показывает, что чего-то явно недоставало. Это «что-то» можно интерпретировать с точки зрения политики как мощные корыстные интересы внутри государственного аппарата, но можно интерпретировать и как присутствие глубоко укорененных норм, поддерживающих самодержавие и антирыночное управление, норм, которые было просто невозможно сдвинуть с места. Весьма показательным был тот факт, что даже для либерального Александра II мысль о Дворянском собрании была нереальна.

Хотя Эльстер писал совсем в другом контексте, весьма важной представляется его мысль о том, что «разная степень коррупции в разных странах объясняется во многом степенью патриотической настроенности чиновников в этих странах, а не искусно выстроенными институтами». Суть в том, что мы не должны безоговорочно верить, что изменение формальных правил игры само по себе приведет к желаемым результатам. «Мораль и социальные нормы, похоже, значат больше, чем просвещенный собственный интерес. Желания значат больше, чем возможности»[582]. Не важно, как мы назовем эти факторы – «доверие», «социальный капитал» или же «укорененные нормы», факт остается фактом: на пути целенаправленных институциональных изменений стоят препятствия, и мы не знаем, как с ними бороться.

Возможно, самое основополагающее различие, которое мы наблюдаем между Россией и западной частью Европы, заключается в том, что Россия не была подвергнута действию тех глубоких правовых и ментальных трансформаций, которые стали результатом формирования европейской городской культуры. Вследствие этого в России не развился отчетливый «средний класс», который стал основанием европейского развития после возрождения торговли в X в.[583] Чтобы проиллюстрировать значимость этой мысли, можно вспомнить цитировавшееся выше исследование Брэдфорда Делонга и Андрея Шляйфера, в котором анализируются связи между городской торговлей и типом политического устройства.

Сделав вывод, что мощная царская власть была губительна для торговли, они пришли к заключению, которое пугающе напоминает наш рассказ об историческом наследии Московии. Правящие цари «считали правовой порядок инструментом контроля, а не ограничителем своих действий». Они жили в «городах-паразитах», которые «не были центрами ни торговли, ни городской промышленности, а только обиталищем чиновников и излюбленным местом проживания землевладельцев». Под их властью права собственности никогда не были гарантированы: «У подданных нет прав; у них есть привилегии, которые длятся ровно столько, сколько пожелает царь»[584].

С этой точки зрения формирование Московии как централизованного государства с мощной царской властью было, возможно, не лучшим, что могло произойти с русскими. «Становление абсолютистского управления и царской власти – события, с точки зрения экономического роста достойные сожаления, а не ликования»[585]. Однако, вспомнив, что мы говорили выше о соревновании в разных играх, можно, во всяком случае, предположить, что с течением веков особая траектория развития России стала ассоциироваться с мощными механизмами рационализации, которые подкрепляло то, что каждая попытка отклониться от этой траектории несла с собой беспорядок и потерю престижа. Мысли об экономической отсталости с этой точки зрения можно рассматривать как второстепенные по сравнению с более глубоко укорененными убеждениями и ожиданиями относительно достоинств избранной траектории.

В эту модель отлично вписывается наше описание советской эпохи как времени воссоздания в осовремененном обличье проверенных и знакомых компонентов институциональной матрицы Московии, вплоть до того, что Коммунистическая партия стала играть роль православной церкви, а образ внешних врагов использовался для обоснования принудительной мобилизации ресурсов. Сталинская революция служилого класса успешно подавила все те подвижки в сторону вестернизации, которые произошли в послепетровский период. Она также навязала гражданам новую ментальную вселенную, чтобы стереть из их памяти все остатки идеалов и устремлений Просвещения. Хотя связанные с этим подавление рынков и полный приоритет мобилизации ресурсов и привели к росту относительной технологической отсталости, с точки зрения Кремля, эта цена вполне могла выглядеть оправданной. В конце концов, неэффективное использование ресурсов всегда можно было скомпенсировать за счет все более интенсивной мобилизации ресурсов.

Программа постсоветского восстановления, начатая Борисом Ельциным, может, в свою очередь, служить подтверждением того, что мы говорили о противопоставлении объяснений, основанных на деятельностном подходе, объяснениям, основанным на структурном подходе. С точки зрения деятельностного подхода программа была почти идеальной. В ней были все основные компоненты формального строительства демократических институтов, включая Конституцию, принятую референдумом, и в ней были формальные основы правовой экономики. Более того, чтобы противостоять ментальной вселенной советского времени, идеологическая вестернизация была вознесена на такую высоту, на которой она была практически святее папы римского.

Результат этой программы отражает то, о чем Дуглас Норт сказал в своей нобелевской речи: «Поскольку именно нормы обеспечивают правилам “легитимность”, революционные изменения никогда не бывают такими революционными, как того хотели бы их сторонники, и приводят не к тем результатам, которые были запланированы»[586]. Вместо того чтобы приспосабливаться к новым формальным правилам либеральной демократии и рыночной экономики, акторы в подавляющем большинстве предпочли придерживаться прежних стратегий блата и личных связей, сочли размытые права собственности разрешением на хищническую деятельность, а также продемонстрировали значительную толерантность к автократическим амбициям президента. Цена, которую за это пришлось заплатить с точки зрения гипердепрессии и связанных с ней социальных проблем, была совершенно разорительной.

С приходом к власти Владимира Путина в движение была запущена очередная фаза реакции и реставрации. Считать ли ее четвертой революцией служилого класса, как предлагает Хелли, – вопрос вкуса, но нет сомнений, что для многих россиян она стала долгожданным окончанием «смутного времени» при Ельцине. Как мы уже отмечали, ранние опросы общественного мнения показывали, что большая часть населения поддерживает авторитарную программу Путина.

Основная идея этого отрывка в целом заключается в том, что, вместо того чтобы спорить, действительно ли при Ельцине Россия наконец «стала» страной с рыночной экономикой[587], мы должны сосредоточиться на том, что для положительного результата совершенно необходимо, чтобы акторы считали, что подчинение новым правилам соответствует их собственным интересам. Давайте вспомним, как превращение Венеции и Генуи, а также Новгорода в экономически успешные города было связано с эндогенной эволюцией институтов, включая государство, расширяющее рынок, и поддерживающие его невидимые руки, укорененные в социальных структурах. Случай Московии демонстрирует противоположную тенденцию: упорные попытки использовать целенаправленную деятельность, чтобы не только изменять формальные правила, но и трансформировать ментальные модели, являющиеся, по сути, побочными продуктами и расположенные поэтому за пределами сферы намеренного политического вмешательства.

Теперь подведем итог тех выводов, которые можно сделать из всего вышеизложенного для общественной науки.

IX. Выводы для общественной науки

Во вступительной главе мы упоминали об опасениях Дугласа Норта в связи с тем, что разные подразделы общественных наук расходятся все дальше друг от друга. Отмечая, что окружение человека – это «человеческое порождение, состоящее из правил, норм, способов делать вещи, а также традиций, которые в совокупности определяют рамки человеческого взаимодействия», Норт сожалеет, что ученые делят это окружение на оторванные друг на друга области. Проблема в том, что эти отдельные «искусственные категории» не совпадают с теми конструкциями, которые производит человеческий разум, чтобы осмыслить окружающую реальность[588].

Эта проблема чрезвычайно актуальна для нашей темы, поскольку многие из сегодняшних острых вопросов расположены в той области, где пересекаются экономическая наука, социология и политология и где когда-то, теперь уже в отдаленном прошлом, у них действительно был общий подход. Используя аналогию из области астрономии, мы могли бы говорить здесь о расширяющейся научной вселенной, внутри которой с течением времени семейство общественных наук все сильнее дробилось, и его подразделения все больше отдалялись друг от друга, в результате в самом центре осталась аналитически нейтральная зона. Сможем ли мы заполнить эту пустоту за счет подходов из области нового институционализма, нам еще предстоит увидеть.

Заключение делится на четыре части. В первой подводится итог нашему пониманию финансовых кризисов, которые рассматриваются как случаи краткосрочного системного провала. Во второй коротко излагается все, что было сказано о причинах и следствиях зависимости от пути, которая представляет собой долгосрочный системный провал. В третьей части обсуждаются ключевые аспекты институционального контекста трансакций, в которых следует искать корни проблемы. В четвертой части намечается план возможного нового курса для общественной науки.

Прежде всего мы стремимся показать, что в тех случаях, когда события идут по неблагоприятному пути, современная общественная наука не способна полностью понять мотивацию человеческой деятельности. Из-за этого поиск решений проблемы системного провала остается запертым в поле тяготения и напряжения между деятельностным и структурным подходами.

Понимание финансовых кризисов

Вновь вернувшись к непростой теме жадности и работы финансовых рынков, можно отметить, что подход, основанный на теории рационального выбора, прекрасно объясняет те глубинные трансформации, которые претерпел современный капитализм в последние несколько десятилетий. Мы можем показать, как традиционный приоритет продуктивных долгосрочных инвестиций, нацеленных на технологическое развитие и строительство увеличивающих ценность промышленных структур, постепенно вытеснялся приоритетом краткосрочных и свободно перемещающихся инвестиций, нацеленных на финансовую отрасль, которая при этом все больше отрывается от реальной стороны экономики.

При помощи тех же самых инструментов мы можем также объяснить, как трансформировалась соответствующая манера предпринимательской деятельности, как традиционных промышленных магнатов вытеснили венчурные капиталисты, захватчики компаний и, вообще, акторы, которые больше концентрируются на краткосрочной прибыли (в том числе на бонусах), чем на долгосрочной экономической целесообразности и увеличении ценности.

Чего мы не можем сделать, так это предложить методы борьбы с этими новыми формами моральной угрозы, которые очевиднейшим образом связаны с проблематичным сегодняшним сосуществованием реального и финансового секторов экономики. Учитывая события последних нескольких лет, возможно, пришло время спросить: какая доля сегодняшней финансовой деятельности продуктивно (в любом смысле слова) связана с первичной задачей финансовых рынков – роли посредника между держателями сбережений и инвесторами? Можем ли мы просто отказаться от некоторых вредных чисто спекулятивных видов деятельности, но при этом не нанести ущерба первоначальному предназначению финансовых рынков?

Здесь возникает искушение прислушаться к словам нобелевского лауреата и бывшего главного экономиста Всемирного банка Джозефа Стиглица, раскритиковавшего программу TARP как систему, в рамках которой «мы социализируем убытки и приватизируем прибыль». По мнению Стиглица, экономика США превратилась в некий «эрзац-капитализм»[589]. Хотя подобная критика весьма эффективно поддерживает в людях злость на тех, кто предположительно несет ответственность за финансовый кризис, она не слишком помогает нам понять, как можно предотвратить повторение подобных ошибок в будущем.

Безусловно, верно, что политика дерегулирования, например, отмена упоминавшегося выше закона Гласса – Стигалла, введенного в 1933 г. для борьбы со спекуляцией, усугубила тяжесть глобального финансового кризиса[590]. Однако подобные формальные изменения правил не могут сами по себе считаться причиной кризисов. Суть вопроса необходимо вновь рассматривать как отражение структурных аргументов об укорененности.

Стиглиц был существенно ближе к истине, когда в одной из более ранних работ резко критиковал роль неолиберальной экономической политики в создании условий для дерегулирования финансового рынка, а также в параллельном распространении веры в то, что жадность является добродетелью. «Мир недобро обошелся с неолиберализмом, с этим арсеналом идей, основанных на фундаменталистском понятии о том, что рынки сами корректируют свою деятельность, эффективно распределяют ресурсы и одновременно служат общественным интересам. Именно этот рыночный фундаментализм лежал в основе тэтчеризма, рейганомики и так называемого “вашингтонского консенсуса” в поддержку приватизации, либерализации и независимых центральных банков, занятых исключительно проблемами инфляции»[591].

Вспомнив, какое значение Токвиль придавал «привычкам сердца и ума», мы можем утверждать, что причинно-следственная цепочка начинается с политически мотивированного сдвига в общественной культуре, которая все больше внимания уделяет самообогащению, движется в направлении решений о дерегулирования финансового рынка, а затем приводит к последствиям в виде возобновления «маний, паник и крахов». Вспомнив также наши аргументы о несимметричных отношениях между политикой, приводящей к эрозии норм, поддерживающих правовую экономику, и политикой, целью которой является перезагрузка норм и ценностей, мы имеем перед собой схему той дилеммы, которая встает перед нами в связи с кризисами финансовых рынков. Хотя мы можем объяснить, как и почему происходят эти кризисы, у нас нет достаточных теоретических оснований, чтобы предложить, как предотвратить их повторение[592].

Далее, рассуждая о сути стоящих перед нами проблем, мы вернемся к тому различию, которое Веблен провел между производством благ и деланьем денег, и поговорим о необходимости больше внимания уделять психологии. Однако перед этим мы кратко обсудим наше общее понимание проблем исторического влияния и зависимости от пути.

Проблемы зависимости от пути

В предыдущей главе мы исследовали появление попыток интегрировать историю в общественно-научный анализ. Эти попытки принимали форму исторической экономической теории, исторической социологии и исторического институционализма в более широком смысле. В центре этих попыток мы увидели весьма неоднозначное понятие зависимости от пути. Большинство, наверное, согласится, что такие области, как выбор технологий, расположение производственных объектов в пространстве, а также формулирование эндогенной теории роста, действительно демонстрируют паттерны возрастающей отдачи и положительной обратной связи, которые создают зависимость от пути. Однако и здесь можно найти поводы для разногласий.

Самые жестокие нападки на оригинальные формулировки Пола Дэвида были совершены Стэнли Либовицем и Стивеном Марголисом. Мы уже упоминали о возникшем вслед за этим споре, так что теперь вернемся к нему преимущественно для того, чтобы подчеркнуть один из его основных аспектов: проблему поправимости или непоправимости зависимости от пути[593]. Основным предметом спора является тип информации, доступный в исходной точке. Существуют три возможности, которые принято называть первой, второй и третьей степенью зависимости от пути. В первом случае делается выбор, который впоследствии становится фиксированным. Этот выбор основывается на неполной информации, но поскольку он, в конце концов, оказывается оптимальным, проблемы не возникает. Во втором случае выбор делается на основе неполной информации, становится фиксированным и впоследствии вызывает сожаления. Поскольку ситуация непоправима, она также не представляет проблемы. Настоящая проблема – проблема поправимой зависимости от пути – возникает в случае зависимости от пути третьей степени. В этом случае выбор, который впоследствии вызывает сожаления, делается, несмотря на то что полная информация была доступна еще в исходной точке. Если рыночные силы не могут исправить положение дел на основании конкуренции и собственных интересов, мы имеем дело с серьезным провалом рынка, который ставит под сомнение всю неоклассическую ортодоксию. Считая, что этот тип провала рынка должен встречаться исключительно редко, Либовиц и Марголис делают вывод, что неоклассическая экономическая теория остается вне опасности.

В своей убедительной аргументации в защиту аналитической важности теорий зависимости от пути Пол Пирсон приводит две критически важные мысли. Во-первых, недопустимо исключать возможность непоправимой зависимости от пути. Подобное пренебрежительное отношение может быть уместным при формировании политики, когда нет смысла заниматься невозможными случаями, однако если мы пытаемся понять, почему общества развиваются в очевидно неэффективных направлениях, то понимание причинно-следственной связи приобретает громадное значение. Во-вторых, если говорить о поправимой зависимости от пути, непонятно, насколько можно полагаться на корректирующие силы обучения и конкуренции в рыночном контексте. Как только мы обращаем взор в сторону политики, возможности этих сил немедленно сокращаются, а проблемы зависимости от пути, соответственно, возрастают[594].

Необходимо признать, что, хотя экономические подходы к зависимости от пути прочно укрепились в неоклассической парадигме и применяются к узкоспецифическим проблемам, однако как только мы перемещаемся в область соседних дисциплин, сталкиваемся с тем, что Питер Холл и Розмари Тейлор назвали «существенной неразберихой». Попытки экономистов повысить чувствительность экономической науки к роли истории нуждаются в поощрении, но нужно также по достоинству оценить и «когнитивный поворот» в социологии и попытки исторических институционалистов «серьезно отнестись ко времени» и сконцентрироваться на том, «как идеи, интересы и позиции создают предпочтения». Однако при этом тем, кто придерживается подобных подходов, вместе со сторонниками исторической экономической теории и «исторической специфики» приходится противостоять безусловной аккуратности и аналитической силе, которую имеет дедуктивная теория по сравнению с индуктивной.

Норт признает, что фундаментальная предпосылка о рациональности была достаточно полезной для экономистов (и представителей других общественных наук) при исследовании ограниченного ряда проблем из области микроэкономики, однако он утверждает, что эта предпосылка также оказалась и чрезвычайно вредной. «В самом деле, некритическое принятие предпосылки о рациональности катастрофически сказывается на большинстве крупных проблем, стоящих перед общественными науками, и является крупнейшим препятствием на пути будущего прогресса»[595]. Однако его собственный акцент на «несовершенных, “на ощупь” попытках» акторов расшифровать свое окружение тоже не уводит нас дальше ограниченной рациональности и проблем познания.

Настоящим прорывом было бы преодолеть разрыв между «логикой инструментальности», которая согласуется с функционализмом и теорией рационального выбора, и «логикой социальной уместности», которая бы объединяла соображения «культурно специфических практик». Давайте вспомним упомянутую в главе VI критику в адрес попыток экономической социологии представить конкурентоспособную альтернативу экономической теории мейнстрима, утверждая, что «экономическую социологию характеризует теоретический вакуум». Похоже, что предстоит еще пройти достаточно долгий путь, прежде чем социальный конструктивизм удастся привести к мирному и конструктивному сосуществованию с теорией рационального выбора. Показательно также и то, что Холл и Тейлор считают утверждения о том, что исторический институционализм сможет преодолеть пропасть между деятельностным и структурным подходами, «скорее, списком пожеланий, чем полноценной теорией».

Однако все это не нужно воспринимать как отказ от заявленной цели: интегрировать историю и культурную специфику в современную общественную науку. Хотя эта цель и не дотягивает до трансформации экономической теории в некую форму метафизики, она все же представляет значительную сложность.

Акцентируя внимание на возникающих при этом методологических сложностях, мы можем повторить не только то, что французский историк Фернан Бродель написал о капитализме, обитающем под «стеклянным колпаком», но и то, что он писал о la longue durée (долгих периодах). В своей выдающейся работе о Средиземноморье во время правления Филиппа II Бродель писал: «Цивилизации трансформируются только на протяжении очень длительных периодов времени и незаметно для глаза, несмотря на свое очевидное непостоянство»[596]. Центральным понятием в этом контексте является формирование отчетливых ментальных моделей, которые Бродель называет mentalité. Связь со структурным подходом и укорененностью здесь очевидна.

Суть проблемы

Мы добрались до конца длинной цепочки аргументов на тему причин системного провала. Настало время взяться за суть проблемы, а именно за вопрос о том, можем ли мы надеяться, что наше понимание проблемы улучшится настолько, что сможем наконец предложить какие-либо действия по успешному ее решению. В качестве отправной точки мы вновь можем взять идею Лайонела Роббинса о том, что преследование собственных интересов, не ограниченное должными институтами, не гарантирует ничего, кроме хаоса.

Несмотря на то что в предыдущих главах мы привели немало примеров того, что призывы к laissez-faire и дерегулированию в духе Адама Смита не всегда приносят желаемые результаты, и мы настаивали, что, начиная со Смита, ученые, не связанные идеологией, прекрасно знали, насколько опасно предоставлять полную свободу тяге к самообогащению, мы были не слишком конкретны, говоря о том, что же считать «должными институтами».

Одна из главных причин этой расплывчатости связана с поразительным отсутствием единого понимания самого понятия «институты». Литература по новому институционализму кишит комментариями по этому поводу. Одни авторы пытаются ввести собственные определения, а другие лишь выражают сожаление. И эта проблема не нова.

Еще во времена ранних американских институционалистов Торстейн Веблен ввел определение, основанное на человеческой культуре и преобладающих духовных установках: «Институты являются, по сути, превалирующими привычками мышления о конкретных отношениях и конкретных функциях индивида и общества». В более поздних работах он сосредоточился на том, как подобные установки становятся укорененными, рассматривая институт как «природу узуса (usage), который стал аксиоматическим и незаменимым вследствие привычки и всеобщего принятия»[597].

Джон Коммонс, напротив, сконцентрировался на инструментальной функции институтов по расширению возможностей, а не только по их ограничению, утверждая: «Мы можем определить институт как коллективное действие ради контроля, освобождения и расширения возможностей деятельности индивида». Более того, коллективное действие как таковое он определял как «освобождение деятельности индивида от ограничений, давления, дискриминации или несправедливой конкуренции со стороны других индивидов»[598].

Перейдя к более современным работам, которые мы цитировали в главе V и которые связывают институты конкретно с рынком, можем вновь сопоставить утверждение (определенно риторическое) Оливера Уильямсона о том, что «вначале были рынки», со словами Джеффри Ходжсона о том, что «рынок сам по себе является институтом», а также с настойчивым утверждением Лайонела Роббинса о том, что «артефактом является не только хорошее общество, но и сам рынок».

Попытки этих ученых расширить узкий деятельностный подход к институтам как к правилам игры до широкого структурного подхода, который включает социально-культурный контекст, определенно достойны похвалы. Однако они немедленно привлекают наше внимание к не менее поразительному отсутствию общего понимания: «Удивительным фактом является то, что в литературе по экономической теории и экономической истории так мало обсуждается центральный институт, который лежит в основе неоклассической экономической науки, – рынок»[599].

Хотя экономисты, как правило, ведут себя так, как будто это вовсе не проблема, социологи оказались в затруднительном положении из-за того, что когда-то давно отдали исследование рынков на откуп экономической теории. С тех пор как это произошло, в социологической литературе то и дело звучат яростные нападки на рынки и рыночную ментальность, например, со стороны Карла Поланьи и его последователей, однако попытки экономической социологии создать собственную теорию рынка оказались не вполне успешными. Как отмечалось в главе VI, критики достаточно жестко заявили, что использование для этой цели понятия укорененности не является полноценной теоретической альтернативой экономической теории мейнстрима.

Отсутствие общего понимания того, что представляет собой рынок, проблематично не только с точки зрения теории. Как отмечает Ходжсон, оно влияет также на формирование политических мер достижения экономического развития, заставляя нас вспомнить аргументы о том, что культура имеет значение. «Понимание институциональной природы рынков также жизненно важно в контексте экономического развития. Этот процесс связан с глубоко укорененными культурными и моральными материями, связанными с поведенческими нормами, необходимыми для работы рынка»[600].

Проблему поиска «должных институтов» можно рассмотреть с Нортовой тройственной точки зрения формальных правил, неформальных норм и механизмов инфорсмента. Пока мы остаемся в плоскости формальных правил, деятельностный подход и подход теории рационального выбора прекрасно нам подходят. Осложнения возникают только в связи с тем, как сопоставить правила с ограничениями, а также в связи с вопросом о том, рассматривать организации как игроков или как институты. Эти проблемы мы можем отложить[601].

Серьезные проблемы возникают только тогда, когда мы обращаемся к плоскости неформальных норм. Здесь мы сталкиваемся не только с конфликтом между методологическим индивидуализмом и методологическим холизмом, который вновь заставляет нас вспомнить слова Эльстера о «давнем расколе» в общественных науках. Мы также сталкиваемся с необходимостью учитывать историю, которая в любом случае должна рассматриваться как носитель норм, ценностей, верований и ожиданий. В чисто неоклассическом мире смотрящих только вперед рациональных акторов не было бы места для учета подобного багажа.

В дополнение к этим осложнениям история также будет играть выдающуюся роль в третьей части триады – в инфорсменте. В то время как вопросы относительно инфорсмента правил и норм третьей стороной (государством) многократно обсуждались в работах по теории рационального выбора, это обсуждение было не лишено проблем. Говоря о желательном ограничении дискретной власти правителя, Барри Вайнгаст отмечает, что для этого нужны не только «институты, которые ограничивают и определяют законные границы действий государства». Для успеха потребуется также «набор общих для всех граждан убеждений, который заставляет их возмущаться против государства, когда оно пытается перейти границы, определенные этими институтами»[602].

Норт ясно пишет, что для этого необходимо: «Ключ к успеху – это становление такого государственного устройства, которое будет поддерживать и реализовывать на практике такие институциональные ограничения, и на нынешней стадии развития нам очень мало известно о подобной институциональной системе»[603].

Соглашаясь, что только общепринятые концепции могут придать значение правилам, Ходжсон предлагает «определить институты в широком смысле как долговечные системы установленных и укорененных социальных правил, которые структурируют социальные взаимодействия». «Социальная структура», соответственно, определяется как «набор значимых отношений между индивидами, который может привести к каузальным взаимодействиям»[604].

Такой акцент на межличностных отношениях заводит нас в область еще одного классического минного поля: нужно ли рассматривать общество как нечто большее, чем совокупность индивидов, или же просто как сумму членов этого общества? Первый подход является основной идеей методологического холизма или коллективизма, согласно которому деятельность ограничивается укорененными нормами, а легитимность правительства зависит от субъективной веры граждан в то, что является справедливым или целесообразным с точки зрения морали[605]. Опыт России показывает, как корректирующие меры, сформированные на основе теории рационального выбора, блокируются укорененными убеждениями относительно целесообразности системы как таковой[606]. Мощные моральные и/или идеологические возражения против индивидуализма, частной собственности и рыночных отношений в целом – а также против их защитников – относятся к этой же категории.

Независимо от того, какую важность мы придаем этим факторам, в конечном анализе действия предпринимаются индивидами. Для Эльстера, который считает методологический индивидуализм «тривиально истинным», очевидно, что институты нельзя рассматривать как «монолитные величины», которые способны распространять и затем выполнять решения, принятые в верхах. «Разговоры об институтах – лишь завуалированные разговоры об индивидах, которые взаимодействуют друг с другом, а также с людьми вне институтов. Каким бы ни был результат взаимодействия, он должен быть объяснен с точки зрения мотивов и возможностей этих индивидов»[607].

Из этого следует, что мы вернулись к теории выбора индивида, хотя, возможно, и не в форме теории рационального выбора.

Исходя из сильной версии методологического индивидуализма контекст принятия решений индивидом считается чем-то само собой разумеющимся (предпосылки теории игр). Хотя при этом увеличивается предсказательная сила, это также равнозначно игнорированию факторов, которые в совокупности составляют знаменитые невидимые руки, направляющие действия индивида иногда в непредсказуемом направлении. Государства, организации и фирмы можно иногда для удобства рассматривать как акторов, но при этом мы тоже будем лишь завуалированно обсуждать индивидов, действующих порой под влиянием конфликтующих интересов.

Суть дела заключается в том, что иерархические структуры в разнообразных формах служат вместилищами характеристик организационной «культуры», которая может быть унаследованной, но может быть и результатом целенаправленных усилий и предметом манипуляций. Живя и действуя в рамках подобных иерархических структур, индивиды будут постоянно подвергаться влиянию элементов общественной культуры, которые могут сочетаться или не сочетаться с частными нормами.

Понимание того, как индивиды справляются с расхождениями между частными и общественными нормами и моралью, а также с соответствующими ожиданиями относительно того, как с ними справляются другие, является сложнейшей задачей общественных наук. В конечном счете, как предполагает Ходжсон, «остается тем не менее объяснить индивидов»[608]. Экономическая теория дольше других наук игнорировала эту задачу Чтобы проиллюстрировать, как экономисты намеренно игнорируют проблемы человеческой мотивации, Ходжсон цитирует Фридриха фон Хайека: «Если сознательные действия можно “объяснить”, то это задача для психологии, а не для экономической теории… и ни для какой другой общественной науки»[609].

Мы неоднократно ссылались на различие, которое проводит Веблен между предпринимательством ради производства благ и предпринимательством просто ради денег, говоря о том, как разные социоэкономические контексты порождают разные типы норм относительно соотношения коллективных и индивидуальных интересов. Даже если мы предположим, что мотив жадности вечен, возможности для жадного поведения определяются не только формальными правилами, но даже больше неформальными ограничительными нормами, существующими как в частной, так и в общественной культуре.

Сложность вопроса усугубляется тем, что, хотя действия, движимые социальными нормами, в значительной степени будут слепыми, компульсивными, механическими или даже неосознанными, в некоторых случаях у акторов будут широкие возможности для применения умений, выбора, интерпретации и манипулирования. Нам мало известно о происхождении и функциях многих социальных норм, что дополнительно усложняет дело. Эльстер сказал по этому поводу, что «следовать за путеводной звездой рациональности, нацеленной на получение результата, легче, чем искать путь в джунглях социальных норм»[610].

Возможно, самая разрушительная форма критики, направленной против деятельностного и функционального подходов, связана с теми двумя классами заблуждений, которые описывает Эльстер. Один класс – это моральное заблуждение относительно побочных следствий, противоречащая сама себе форма инструментальной рациональности, направленная на достижение желательных целей, которых можно достичь исключительно в результате других действий. К этой категории относятся попытки радикальных системных изменений. Другой класс – это интеллектуальное заблуждение относительно побочных следствий, стремления объяснить наблюдаемое и желательное состояние как последствие деятельности, нацеленной на его достижения, даже если причинно-следственную связь доказать никак нельзя[611]. Примером подобных заблуждений может служить готовность политиков и правительств заявить об ответственности за положительные события, не пытаясь узнать, что на самом деле могло привести к этим событиям.

С точки зрения формирования государственной политики эти наблюдения не только должны заставить задуматься всех тех, кто верит в корректирующую силу рынка, как в экономической, так и в политической сфере, но должны также навести нас на мысль о способности намеренного вмешательства приводить к намеченным результатам. Признавая, что «общественным наукам понадобится множество световых лет, чтобы сформулировать общие законоподобные закономерности человеческого поведения», Эльстер предлагает нам лучше заняться «определением малых и средних механизмов деятельности и взаимодействия людей»[612].

Соглашаясь с определением механизмов как «достоверных, часто наблюдаемых способов происхождения событий», Пирсон предполагает, что общественной науке стоит больше сконцентрироваться на «социальных механизмах, имеющих ярко выраженный временной аспект»[613]. Именно в этом контексте нужно рассматривать его приводившееся выше предупреждение насчет «высокомерного стремления создать политологическую науку, основанную на принципе экономности и обобщения и имеющую великую предсказательную силу»[614].

Намечая новый курс

Итак, к чему же мы пришли? Во-первых, следует отметить, что почти ничего из того, что говорилось в предыдущих главах, не имеет особой релевантности для рутинных ситуаций незначительных изменений, когда акторы располагают адекватной информацией, а большинство параметров, определяющих ситуацию выбора, хорошо известны. В последние несколько десятилетий общественные науки прилагают все усилия, чтобы отточить методы, разработанные именно для таких ситуаций, и, без сомнения, в этой области наблюдается большой прогресс. Переходя к разговору о разработке нового курса, важно иметь это в виду.

Как было сказано в предисловии, в этой книге обсуждаются вопросы совершенно иного характера. Помимо случаев, когда зависимость от пути мешает желаемым изменениям, мы обсуждали неординарные ситуации очень значительных изменений, происходящих сразу по многим направлениям в условиях полной неопределенности и существенного расхождения с преобладающими нормами, убеждениями и ожиданиями. Такая форма изменений может возникать эндогенно, например, когда «мании и паники» приводят к финансовым крахам, а может запускаться экзогенно властями, пытающимися предпринимать «великие эксперименты» – от посткоммунистического перехода к рынку и внедрения демократии в Ираке и Афганистане до попыток спасти страны третьего мира от бедности. Общим знаменателем для таких ситуаций является то, что в подобных условиях общественная наука сталкивается со сложностями, перед которыми на сегодняшний день она бессильна.

Опять же, все это говорится не для того, чтобы поставить под сомнение ценность главной опоры современной общественной науки: традицию построения дедуктивных моделей. Однако если согласиться со словами Ольстера о том, что общественным наукам понадобится множество световых лет, чтобы сформулировать общие закономерности человеческого поведения, мы имеем основания утверждать, что постоянно сужающийся фокус внимания на дедукции является, скорее, частью проблемы, а не частью решения. Хотя нам никак не обойти фальсифицируемость, которая, как настаивает Карл Поппер, является основным критерием приемлемой науки, мы должны также признать, что из-за преобладания аккуратно сформулированных гипотез, способных устоять перед самыми безжалостными проверками, страдают более широко сформулированные вопросы, релевантные для окружающих нас серьезных жизненных проблем[615].

Полезно будет вспомнить здесь, что Мансур Олсон сказал как-то об исследователях, предпочитающих заниматься по-настоящему крупными вопросами: «У многих исследователей есть… тяготение к мелочам, а в журналах попадаются работы, в которых все, может, и правильно, вот только интересоваться этим нет никакого смысла. Как настоящий боец ищет слабое место противника, так и настоящий ученый ищет возможности прорыва, то есть такие области, где оправданы серьезные притязания»[616].

Приняв аргумент исторического институционализма вообще о том, что мы должны сконцентрироваться на крупных проблемах, и Пирсона в частности о том, что мы должны остерегаться «высокомерных стремлений», мы должны сделать вывод, что у нас также есть весомые основания выступить в пользу реинтеграции, которая вернет нас к подходу «экономики и общества», предложенному еще Максом Вебером. Поскольку при этом мы должны отталкиваться от утверждения Ходжсона о том, что индивиды продолжают нуждаться в объяснении, а также от понимания роли государства в формировании общественной культуры, мы можем пойти только одним путем: частично воскресить традицию индуктивной науки.

Хотя гарвардские экономисты, обосновавшиеся в Уайденер-холле, сочтут эту идею святотатством, однако по соседству, на другом берегу реки Чарльз, сидят их коллеги из Гарвардской школы бизнеса, которые давным-давно практикуют метод кейс-стади, разработанный в Гарвардской школе права в XIX в. и основанный на индукции. Гарвардская школа бизнеса объясняет ценность этого подхода точно так же, как и Школа государственного управления им. Кеннеди: он развивает в учащихся лидерские качества и умение принимать решения в условиях ограниченной или даже недостаточной информации[617].

В применении к экономическому и социологическому мейнстриму попытка дополнить традицию дедуктивного моделирования идеями, полученными индуктивным методом кейс-стади, на практике означала бы призыв к междисциплинарным объяснительным попыткам, какие когда-то предпринимал Адам Смит и какие после него были по большей части заброшены. Как только мы согласимся, что невидимая рука – это лишь эвфемизм для обозначения укорененных норм, убеждений и ожиданий, которые позволяют некоординированным действиям многих индивидов приводить к согласованным и даже эффективным результатам, мы должны согласиться, что ключ к преодолению пропасти между деятельностным и структурным подходами кроется в призыве Ходжсона к «объяснению индивидов».

Кейс-стади событий, разыгрывающихся во времена «великих экспериментов» и других форм системного шока, будут крайне полезны для понимания того, как и почему фактическое поведение может отклоняться от предсказаний, основанных на тех узких и отчасти противоречивых предпосылках, которые связаны с homo economicus, homo sociologicus и homo politicus. Причина этого была сформулирована Робертом Бейтсом с соавторами. Признавая, что теория рационального выбора позволяет успешно анализировать результаты той или иной политики в стабильных институциональных обстоятельствах, они отмечают также, что «в переходные моменты правила определены нечетко, а символы, эмоции и риторика кажутся важнее интересов, расчетов и хитрости»[618]. Аналогичным образом Адам Пшеворски отмечает, что переходные моменты являются моментами максимальной неопределенности, в это время люди могут просто не знать, что именно будет в их интересах[619].

Попытка исследовать относительную важность, которую имеют в смутные времена прямолинейные интересы в противовес более мягким и более глубоко укорененным неформальным нормам, потребует возврата к исходным формулировкам понятий собственного интереса и невидимых рук. Хотя именно имя Адама Смита стало ассоциироваться с верой в спонтанный порядок, благодаря которому некоординированные действия многих индивидов приводят к результатам, благоприятным для всех, Смит был совсем не одинок. Аналогичные взгляды мы находим у его современников, таких как Дэвид Юм и Адам Фергюсон[620], и если мы посмотрим на этот вопрос шире, то неявное понятие невидимой руки можно найти у философов Просвещения, предшествовавших шотландцам[621].

Примером может послужить Иммануил Кант, чья статья «Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане» содержит формулировки, неуловимо похожие на те, которые впоследствии прославил Смит: «Отдельные люди и даже целые народы мало думают о том, что, когда они, каждый по своему разумению и часто в ущерб другим, преследуют собственные цели, то незаметно для самих себя идут к неведомой им цели природы, как за путеводной нитью, и содействуют достижению этой цели, которой, даже если бы она стала им известна, они бы мало интересовались»[622].

До Канта на эту же тему высказывался Мандевиль, хотя и в несколько ином ключе. В своей поэме «Басня о пчелах, или Пороки частных лиц – благо для общества», вышедшей в 1715 г., он приводит те же самые аргументы в пользу того, что действия многих могут привести к результатам, которые в конечном итоге послужат на благо всем. Славу, или, точнее, недобрую славу, книге принесло то, что Мандевиль проводит четкую линию между частными пороками и общественными добродетелями. Движимые порочной жадностью в форме самого низкого и подлого поведения, даже распутники будут производить положительный экономический результат, просто потому, что их действия создадут спрос на совершение других действий. Как мы видим, задолго до того, как ловкачи с Уолл-стрит заявили, что жадность – это хорошо, можно было утверждать, что хищничество и низкие страсти в конечном итоге пойдут всему обществу на благо[623].

Хотя в итоге мы можем заключить, что Смитова концептуализация невидимой руки вполне соответствовала общей линии философской мысли его времени, важно добавить, что лежащий в основе этого понятия аспект нравственности вызывал существенные разногласия. В то время как Кант, например, считал, что действиями движет нечто вроде сил природы, Мандевиль открыто призывал к вмешательству политиков. Задолго до того, как Лайонел Роббинс подчеркнул необходимость в «видимой руке» законодателя, Мандевиль понимал, что человеческие страсти приведут к общественному благу только в том случае, если кто-то будет направлять их в правильное русло.

Основной вопрос здесь касается взаимодействия между социальным порядком и тем, что Жан-Филипп Платто называет «обобщенной нравственностью» («generalized morality»). В своем «Трактате о человеческой природе», изданном в 1740 г., Дэвид Юм высказал глубоко оптимистический взгляд на эволюцию институтов рыночной экономики. Утверждая, что общественное благо может быть достигнуто только в том случае, если индивидами будут двигать не одни лишь эгоистичные страсти, но и чувство нравственности, он был уверен, что нравственному поведению способствуют рациональные соображения. Таким образом, собственность, право и государство можно было рассматривать как результат эволюции человеческого общества. Полностью противоположной точки зрения придерживался Эдмунд Берк, который утверждал, что расширение коммерции само по себе зависит от предыдущего существования необходимых норм. В своих «Размышлениях о революции во Франции», вышедших в 1790 г., он писал о «манерах» и «цивилизации», а также о «естественном инстинкте защиты собственности», основанном на «духе рыцарства» и «духе религии»[624].

На карту здесь поставлен вопрос о том, можно ли ожидать, что рыночная экономика постепенно и неосознанно приведет к созданию социальных условий, от которых зависит ее существование. Как мы помним из предыдущей дискуссии, Смит в данном вопросе высказывается неоднозначно. С одной стороны, в первой главе «Теории нравственных чувств» четко заявляется: «Какую бы степень эгоизма мы ни предположили в человеке, природе его, очевидно, свойственно участие к тому, что случается с другими, участие, вследствие которого счастье их необходимо для него, даже если бы оно состояло только в удовольствии быть его свидетелем»[625]. С другой стороны, в «Богатстве народов» содержится множество предупреждений по поводу последствий человеческого эгоизма и хищнических инстинктов.

Связанная с этим задача общественной науки касается фундаментальной необходимости моделировать нравственность, а также нормы в более общем смысле. По мнению Платто, нам предстоит еще долгий путь: «Для того чтобы разработать теорию норм, мы должны знать, как они возникают, как поддерживаются, как меняются со временем (как исчезают и замещаются другими нормами), а также можно ли ими манипулировать и как это делать. Все эти вопросы по сей день остаются, по сути, без ответов»[626].

В своем классическом исследовании торговой экспансии и конкуренции между страстями и интересами Альберт Хиршман прослеживает истоки оптимистического взгляда на то, как коммерция может способствовать эволюции благоприятных поддерживающих норм, и находит эти истоки еще у philosophes. В работе «О духе законов» Монтескье утверждает, что демократия может выжить только тогда, когда богатства не слишком много, когда оно не распределено чересчур неравномерно, но затем делает исключение для «демократии, основанной на торговле». Причина этого в том, что распространение торговли несет с собой некую «мягкость» (douceur), которая способствует развитию положительного духа коммерции[627]. Такой взгляд на торговлю как на мощную силу, исправляющую нравы, можно найти также у Юма и Смита, и этот взгляд питает предпосылки неоклассической экономической теории о том, что мы можем спокойно игнорировать культуру и связанные с ней нормы[628].

Другие авторы предлагали и другие толкования, подчеркивая, как распространение торговых и капиталистических отношений размывает и разъедает основы цивилизованного общества. К уже цитировавшимся выше мнениям Карла Маркса, Карла Поланьи и Йозефа Шумпетера мы можем добавить несколько более амбивалентное мнение Георга Зиммеля, чей убедительный рассказ об отчуждающей роли денег смягчен положительной оценкой конкуренции как института, который «поощряет эмпатию и строительство сильных социальных связей»[629].

Именно в этой давней традиции фундаментального расхождения в интерпретации и оценке мотивов человеческой деятельности мы находим веские причины не только утверждать, что институты имеют значение, но и соглашаться с Платто в том, что нам просто необходима теория норм, теория, которая описывала бы и происхождение, и движущие силы изменений, а также возможности для манипулирования. При этом следует отметить, что существует довольно много фактов, подтверждающих заявления о важности культуры и истории как хранилищ укорененных норм, что предполагает наличие связи между историческим наследием и настоящим днем.

В качестве примера можно привести исследование Рафаэля ла Порты с соавторами, где эмпирически исследуются детерминанты качества государственного управления во многих странах. Среди прочего авторы выясняют, что в странах, унаследовавших французское или социалистическое право либо имеющих большую долю католического или мусульманского населения, государственное управление работает хуже. Дело в том, что в то время как традиция общего права, возникшая в Англии, стремилась ограничить власть государства, альтернативные традиции французского гражданского права и советского социалистического права стремились поддержать амбиции по строительству государства и усилению контроля за обществом. Аналогичным образом иерархической природе католицизма и ислама в исследовании приписывается негативное влияние религиозного фактора[630].

Хотя подобные связи бывают достаточно мощными, как в случае, например, исследовавшихся ранее связей между религией и коррупцией, а также религией и экономической эффективностью, мы так и не знаем, как институты воспроизводятся со временем[631].

Признавая, что новые институционалисты из числа экономистов выстроили активную исследовательскую программу на основании предпосылки о том, что институты во многом определяют работу организаций и экономики, Виктор Ни и Пол Ингрэм заключают: «Однако без теории происхождения норм и знания механизмов, при помощи которых институты формируют поведение индивидов, новые институционалисты не могут удовлетворительно объяснить разную экономическую эффективность разных стран»[632].

В отношении таких «механизмов» Ла Порта и соавторы предполагают, что «культурные теории могут работать через политику», что означает, что политическое наследие может иметь больший вес, чем культурное. Основная идея в том, что политическая интерпретация религиозных переменных может быть адекватнее в том смысле, что использование религии в политических целях «могло формировать политику таким образом, что в конечном итоге она стала крайне неблагоприятной для развития рынка». Аналогичным образом Ла Порта считает, что трансформацию таких норм, как нетерпимость и ксенофобия, характерных для Японии в эпоху сегуната Токугава, в более близкие к западным убеждения, типичные для Японии в период Мэйдзи, можно объяснить переходом от необходимости контролировать внутренние угрозы безопасности при сегунате к необходимости защищаться от внешней угрозы при реформаторах Мэйдзи: «Коротко говоря, культура очень часто бывает сформирована политикой»[633].

Последнее замечание особенно релевантно для нашего главного аргумента о том, что общественная культура влияет на частные нормы. Однако перед тем как перейти к этому вопросу, скажем еще несколько слов о необходимости моделировать и понимать формирование и трансформацию тех норм, которые влияют на экономическую эффективность и регулируют ее. Не важно, будем ли мы отстаивать прямую связь религиозных убеждений с экономической эффективностью или же косвенную связь через политику, находящуюся под влиянием религии. Перед нами в обоих случаях встанут одни и те же базовые вопросы. Можем ли мы предположить, например, что распространение торговли окажет положительное или отрицательное влияние на нормы, связанные с доверием, честностью и гражданственностью вообще?

Возвращаясь к Максу Веберу, мы можем обнаружить в его классической работе о протестантской этике и духе капитализма аргумент, созвучный оптимистичным взглядам Монтескье, а именно что «повсеместное распространение беспринципного преследования собственных интересов было куда более распространенным в докапиталистических странах, чем в более конкурентных капиталистических странах»[634]. Хотя Вебер был социологом, его «институциональная теория свободно заимствовала идеи из экономической науки», а его «понятие рынка было практически неотличимым от принятого неоклассическими экономистами»[635]. В свете того, что мы говорили о пропасти между социологией и экономической наукой, это интересные наблюдения. Следующие цитаты позволяют нам частично, хотя и не полностью, причислить Вебера к методологическим индивидуалистам: «Интересы (материальные и духовные), а не идеи непосредственно господствуют над деятельностью людей; но и “картины мира”, создаваемые “идеями”, очень часто служили вехами, указывающими путь, по которому следовала динамика интересов»[636].

Метафора вех указывает нам ровно на тот аналитический пробел, где, как утверждалось ранее, нужно искать ответы на основные вопросы теории и методологии общественной науки. Исходя из нашей прежней метафоры общественной науки как расширяющейся Вселенной, нам придется сделать вывод, что, только объединив точки зрения экономической науки, социологии и антропологии и проведя целенаправленные исследования фактического развития событий во времена крупных общественных сдвигов, мы сможем углубить свое понимание человеческой мотивации. Далее, признав справедливость наблюдения Норта о скудности дискуссий на тему центрального института, лежащего в основе неоклассической экономической теории, – самого рынка, – мы видим дополнительную необходимость прийти к лучшему пониманию истоков и функций тех институтов, которые вместе составляют это неуловимое понятие. Однако есть веские причины, по которым эта задача все еще остается столь сложной для выполнения.

В своем вышеупомянутом изложении альтернативных взглядов на рыночное общество Хиршман выражает удивление, что люди, восхваляющие капиталистическую систему, должны, казалось бы, быть заинтересованы в поддержании идеи о том, что «множественные акты покупки и продажи, типичные для развитых рыночных обществ, формируют разноообразные общественные связи, такие как доверие, дружелюбие, общительность, и тем самым помогают сплачивать общество». Однако же, продолжает он, «в реальности подобные логические рассуждения отчетливо отсутствуют в профессиональной литературе по экономической теории». Причина этого парадокса связана с тем, что мы уже говорили о неоклассической традиции в предыдущих главах: «Экономисты, которые желают рынку добра, не могут использовать аргумент об объединяющем эффекте рынков, точнее, они сами связали себе руки и лишили себя возможности его использовать. Дело в том, что этот аргумент невозможно применить к идеальному рынку с совершенной конкуренцией»[637].

Многие сейчас приходят к пониманию того, что нормы доверия, честности и прозрачности влияют на экономическое поведение. Вторя тому, что писал Эрроу о роли этики, Трэйн Эггертссон заявляет: «Нет сомнений, что одной из важнейших и сложнейших задач, которые встанут перед новым институционализмом в будущем, будет объяснение того, что Эрроу называет коммерческой нравственностью»[638]. Проблема, как отмечает Хиршман, в том, что ввести это понимание в уравнение оказалось невероятно сложно, а последствия такого введения оказались, скорее, отрицательными. «Подобным образом экономисты попытались наделить рынок экономической легитимностью. Но при этом они пожертвовали социологической легитимностью, которая с полным правом могла использоваться для объяснения того, как функционирует большинство рынков в реальном мире – в отличие от модели совершенной конкуренции»[639].

Структурное отсутствие у многих экономистов искренней готовности слушать и учитывать аргументы, выдвигаемые социологами, заставило одного из моих коллег, любезно согласившегося прочитать и прокомментировать черновик этой книги, отметить, что «экономическая теория теперь стала научнее физики». Однако «существует такая область, как прикладная физика, а прикладной экономики нет. Как социологам взаимодействовать с аутичной наукой?»[640].

Основная причина отсутствия коммуникации и искреннего стремления прийти к общему пониманию того, как нужно моделировать и понимать роль и адаптивность неформальных норм, восходит к методологическому индивидуализму и методологическому холизму, которые на первый взгляд невозможно примирить. Идея методологического холизма о том, что общественный порядок не может быть сведен к поведению отдельных социальных акторов, – наследие Эмиля Дюркгейма, которое помогло зацементировать линию разрыва. Вот что пишет об этом Виктор Ни: «Методологический холизм в социологии мешает принятию тонкого теоретического подхода, лежащего в основе парадигмы нового институционализма. Эта безвыходная ситуация ведет к тому, что социология становится все более изолированной от объединенной общественной науки именно в тот момент, когда в понимании и объяснении общественного порядка происходит стремительный прогресс»[641].

Экономисты продолжают настаивать на методологическом индивидуализме, доходя почти до нормативного индивидуализма, предпосылки о том, что не может существовать отдельных интересов, связанных с корпоративным, общинным или национальным благосостоянием, которые не были бы более или менее суммой благосостояния или интересов отдельных людей. Однако социологи никак не соглашаются с этим. Традиция новой экономической социологии, развившаяся в ответ на появление в экономической теории нового институционализма, основывается на понимании укорененности, на открытом признании роли социальной структуры и осуждении того, как «новый экономический империализм стремится воздвигнуть огромное строение на узком и хрупком фундаменте»[642].

В ответ на аргументы Грановеттера об укорененности Оливер Уильямсон писал, что, за небольшими исключениями, «вся аргументация соответствует теории трансакционных издержек, и значительную ее часть эта теория предвосхитила. Экономическая теория трансакционных издержек и теория укорененности очевидным образом дополняют друг друга во многих аспектах». Продолжая развивать эту позитивную интерпретацию, Уильямсон выражал уверенность, что прежние неуважительные отношения сегодня уступили место диалогу и «здоровому напряжению»[643]. Однако прошло почти двадцать лет, а мы все еще продолжаем тонуть в болоте общего непонимания того, как нам следует моделировать и понимать роль неформальных норм (не важно, считать ли их укорененными или нет) в определении индивидуальной и коллективной деятельности.

Возможно, самая сложная задача, которая продолжает перед нами стоять: попытаться понять границы возможностей сознательного или бессознательного манипулирования нормами, как с экзогенной деятельностной точки зрения целенаправленного политического вмешательства, так и с эндогенной структурной точки зрения адаптации индивида с целью снизить когнитивный диссонанс. Возможно, кросскультурное и междисциплинарное сравнение того влияния, которое разное культурное наследие оказывает на подобные процессы во времена крупных общественных пертурбаций, могло бы помочь общественной науке продвинуться вперед.

Пойдя по этому пути, мы не только вернемся к идеалам мыслителей Просвещения, особенно к счастливому сосуществованию политической экономии и моральной философии, которое когда-то было характерно не только для Адама Смита, но и для таких его современников, как Адам Фергюсон и Дэвид Юм. Мы также, как минимум, отчасти воскресим и пересмотрим наследие немецкой исторической школы и старого американского институционализма. Возможно, в конечном итоге мы даже убедимся, что Ходжсон был прав, называя Торстейна Веблена одним из величайших теоретиков в традиции общественной науки.

Однако шансы того, что произойдет что-либо из этого, нужно рассматривать как мизерные. Из положительных моментов надо отметить то, что немало хорошего было сказано о недостатках функционализма и деятельностного подхода, и много сил было вложено в то, чтобы сделать современных представителей общественной науки более чувствительными к значению культурной специфики и тех укорененных убеждений, ожиданий и норм, которые сохраняются в ходе истории[644]. Хотя мы назвали немало ведущих представителей общественных наук, призывающих к новому, более всеобъемлющему подходу, мы не можем отрицать тот факт, что эти ученые продолжают оставаться в меньшинстве[645].

Внимательное изучение любого подраздела современной общественной науки подтвердит то, о чем мы говорили выше: за последние десятилетия тенденция ко все более узкой специализации внутри научных дисциплин приобрела мощную зависимость от пути. Она прочно закрепилась в университетских учебниках и программах, в рациональном выборе тем для диссертаций, в ожиданиях относительно того, какие работы будут или не будут напечатаны в ведущих журналах, и, разумеется, в оценке перспектив получения пожизненных академических должностей. Самоподдержание зависимости от пути возникло в результате обширных инвестиций в соответствующие умения, а также в результате интернализации узкой дисциплинарной культуры и идентичности, связанной с сохранением внешней и внутренней иерархии – порядка клевания.

Это достойно глубочайшего сожаления, потому что проблемы системного провала, требующие нашего внимания, остаются непосильными, и мы даже близко не придвинулись к такому успешному формальному дедуктивному моделированию мотивов деятельности индивида, которое бы обладало аналитической и предсказательной мощью дедуктивных естественных наук. Эта перспектива безрадостна прежде всего для беднейших стран мира, но также безрадостна она и для всех тех, на кого влияют финансовые кризисы, провальные «перестройки», а также халтурные попытки внедрения демократии путем внешнего вмешательства.

Весьма соблазнительно завершить книгу еще одной цитатой из юмористической зарисовки Акселя Лейонхуфвуда об эконах, написанной еще в 1973 г. Лейонхуфвуд завершает свой рассказ на мрачной ноте: «Действительно, почти все эконографы соглашаются, что современное искусство построения модлей достигло невиданных эстетических высот. Но есть сомнения, что это является поводом для оптимизма»[646]. Я пишу эти строки спустя почти сорок лет, за которые общественные науки достигли еще более впечатляющих высот эстетической утонченности. Однако сегодня, пожалуй, мы еще сильнее сомневаемся, что это является поводом для оптимизма.

Библиография

Appleby J. The Relentless Revolution: A History of Capitalism. New York: Norton, 2010.

Aquinas T.S. Summa Theologica: Complete English Edition in Five Volumes. London: Sheed & Ward, 1981.

Arrow K.J. Information and Economic Behavior. Stockholm: Federation of Swedish Industries, 1973.

Arrow K.J. Kenneth Arrow // Swedberg R. (ed.). Economics and Sociology. Redefining Their Boundaries: Conversations with Economists and Sociologists. Princeton: Princeton University Press, 1990. P. 133–151.

Arrow K.J. Methodological Individualism and Social Knowledge // American Economic Review. 1994. Vol. 84. No. 2. P. 1–9.

Arrow K.J. Path Dependence and Competitive Equilibrium // Sundstrom W., Guinnane T., Whatley W. (eds). History Matters: Essays on Economic Growth, Technology, and Demographic Change. Stanford, CA: Stanford University Press, 2004. P. 23–35.

Arrow K., Debreu G. The Existence of an Equilibrium for a Competitive Economy // Econometrica. 1954. Vol. 22. No. 3. P. 265–290.

Arthur W.B. Self-Reinforcing Mechanisms in Economics // Anderson P.W., Arrow K.J., Pines D. (eds). The Economy as an Evolving Complex System. Reading, MA: Addison-Wesley, 1988. P. 9–27.

Arthur W.B. Competing Technologies, Increasing Returns, and Lock-In by Historical Events // Economic Journal. 1989. Vol. 99. March. P. 116–131.

Arthur W.B. Increasing Returns and Path Dependence in the Economy. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1994.

Banfield E.C. The Moral Basis of a Backward Society. Glencoe, IL: Free Press, 1958.

Baran P.A., Sweezy P.M. Monopoly Capital: An Essay on the American Economic and Social Order. New York: Monthly Review Press, 1966.

Barber B. All Economies Are «Embedded»: The Career of a Concept, and Beyond // Social Research. 1995. Vol. 62. No. 2. P. 387–413.

Barkai H. Growth Patterns of the Kibbutz Economy. Amsterdam: NorthHolland, 1977.

Barone E. Il Ministro della Produzione nello Stato Collettivista // Giornale degli Economisti. September/October. 1908. No. 2. P. 267–293. (Transl. as: Barone E. The Ministry of Production in the Collectivist State // Hayek F.A. (ed.). Collectivist Economic Planning: Critical Studies on the Possibilities of Socialism. London: G. Routledge, 1935. P. 245–290.)

Bates R.H., de Figueiredo R.J.P., Jr., Weingast B.R. The Politics of Interpretation: Rationality, Culture, and Transition // Politics & Society. 1998. Vol. 26. No. 2. P. 221–256.

Bates R.H. et al. Analytic Narratives. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1998.

Beccaria C., Marchese di. An Essay on Crimes and Punishments. Clark, NJ: Lawbook Exchange, 2006 (original published in 1764).

Bergson A. Market Socialism Revisited // Journal of Political Economy. 1967. Vol. 75. No. 5. P. 655–673.

Berry L.E., Crummey R.O. (eds). Rude and Barbarous Kingdom: Russia in the Accounts of Sixteenth-Century English Voyagers. Madison: University of Wisconsin Press, 1968.

Billington J.H. The Icon and the Axe: An Interpretive History of Russian Culture. New York: Vintage, 1970. (Рус. пер.: Биллингтон Дж. Икона и топор. Опыт толкования истории русской культуры. М.: ВГБИЛ им. М.И. Рудомино, 2001.)

Birnbaum H. Novgorod in Focus: Selected Essays by Henrik Birnbaum. Columbus, Oh: Slavica, 1996.

Blum J. Lord and Peasant in Russia: From the Ninth to the Nineteenth Century. New York: Atheneum, 1964.

Brabant J.M. van. The Political Economy of Transition: Coming to Grips with History and Methodology. London: Routledge, 1998.

Braudel F. The Mediterranean and the Mediterranean World in the Age of Philip II. Vol. 2. New York: Harper Colophon Books, 1976 (first published in 1949).

Braudel F. Civilization and Capitalism: 15th–18th Century. Vol. 2. The Wheels of Commerce. Berkeley: University of California Press, 1992.

Brinton M.C., Nee V. (eds). The New Institutionalism in Sociology. New York: Russell Sage Foundation, 1998.

Brown A.H. [Archie] Adam Smith’s First Russian Followers // Skinner A.S., Wilson T. (eds). Essays on Adam Smith. Oxford: Clarendon Press, 1975. P. 247–273.

Brown A. Cultural Change and Continuity in the Transition from Communism // Harrison L.E., Berger P.L. (eds). Developing Cultures: Case Studies. New York: Routledge, 2006. P. 387–405.

Brown A. Seven Years that Changed the World: Perestroika in Perspective. Oxford: Oxford University Press, 2007.

Brown A. The Rise and Fall of Communism. London: Vintage Books, 2009.

Buchanan J.M. The Limits of Liberty – Between Anarchy and Leviathan. Chicago: Chicago University Press, 1975.

Brown A. An Economist’s Approach to «Scientific Politics» // Buchanan J.M. (ed.). What Should Economists Do? Indianapolis, IN: Liberty Press, 1979. P. 143–159.

Cairnes J. M. Comte and Political Economy, in Cairnes, Essays in Political Economy: Theoretical and Applied. London: Macmillan, 1873. P. 265–311.

Cardoso F.H., Faletto E. Dependency and Development in Latin America. Berkeley: University of California Press, 1979.

Carlyle T. The French Revolution: A History. Vol. 1–3. London: Chapman and Hall, 1837.

Carlyle T. Occasional Discourse on the Nigger Question. London: Bosworth, 1853.

Clark G. A Farewell to Alms: A Brief Economic History of the World. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007. (Рус. пер.: Кларк Г. Прощай, нищета! Краткая экономическая история мира. М.: Изд-во Института Гайдара, 2012.)

Colson E. Tradition and Contract: The Problem of Order. Chicago: Adeline, 1974.

Coase R.H. The Nature of the Firm // Economica. 1937. Vol. 4. No. 16. P. 386–405.

Coase R.H. The New Institutional Economics // Journal of Institutional and Theoretical Economics. 1984. Vol. 140. No. 1. P. 229–231.

Coase R.H. The Institutional Structure of Production // American Economic Review. 1992. Vol. 82. No. 4. P. 713–719.

Coleman J.S. Foundations of Social Theory. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1990.

Coleman J. A Rational Choice Perspective on Economic Sociology // Smelser N.J., Swedberg R. (eds). The Handbook of Economic Sociology. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994. P. 166–180. (Рус. пер.: Коулман Дж. Экономическая социология с точки зрения рационального выбора // Западная экономическая социология. Хрестоматия / под ред. В.В. Радаева. М.: РОССПЭН, 2004. С. 159–184.)

Collier P. The Bottom Billion: Why the Poorest Countries Are Failing and What Can Be Done About It. Oxford: Oxford University Press, 2008.

Collins R. Weber’s Last Theory of Capitalism: A Systematization // American Sociological Review. 1980. Vol. 45. No. 6. P. 925–942.

Collins R. Four Sociological Traditions. New York: Oxford University Press, 1994. (Рус. пер.: Коллинз Р. Четыре социологических традиции. М.: Территория будущего, 2009.)

Commons J.R. Legal Foundations of Capitalism. New York: Macmillan, 1924.

Commons J.R. Institutional Economics // American Economic Review. 1931. Vol. 21. No. 4. P. 648–657.

Commons J.R. Institutional Economics: Its Place in Political Economy. New York: Macmillan, 1934.

Commons J.R. Myself. New York: Macmillan, 1934.

Comte A. Cours de philosophie positive. Vols 1–6. Paris: Bachelier, 1830–1842.

Comte A. Cours de philosophie positive. 3d ed. Vol. 4. Paris: Ballière, 1869.

Comte A. Opuscules de Philosophie Sociale, 1819–1828. Paris: E. Leroux, 1883.

Conquest R. The Great Terror: Stalin’s Purge of the Thirties. London: Macmillan, 1968. (Рус. пер.: Конквест Р. Большой террор. Кн. 1, 2. Рига: Ракстниекс, 1991.)

Conquest R. The Harvest of Sorrow: Soviet Collectivization and the Terrorfamine. New York: Oxford University Press, 1986.

Conquest R. The Great Terror: A Reassessment. Oxford: Oxford University Press, 1990.

Conrad A.H., Meyer J.R. The Economics of Slavery in the Ante-Bellum South // Journal of Political Economy. 1958. Vol. 66. No. 2. P. 95–130.

Cooper J.M. Can Russia Compete in the Global Economy? // Eurasian Geography and Economics. 2006. Vol. 47. No. 4. P. 407–425.

Cross S.H. (ed., transl.). The Russian Primary Chronicle. Cambridge, MA, 1953.

Crummey R.O. Aristocrats and Servitors: The Boyar Elite in Russia, 1613–1689. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1983.

Custine A., Marquis de. Empire of the Czar: A Journey through Eternal Russia. New York: Doubleday, 1989 (original published in 1843).

David P.A. Clio and the Economics of QWERTY // American Economic Review. 1985. Vol. 75. No. 2. P. 332–337. (Рус. пер.: Дэвид П. Клио и экономическая теория QWERTY // Истоки: из опыта изучения экономики как структуры и процесса. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2006. С. 139–150.)

David P.A. Historical Economics in the Long Run: Some Implications of Path Dependence // Snooks G.D. (ed.). Historical Analysis in Economics. London: Routledge, 1993. P. 29–40.

David P.A. Why Are Institutions the «Carriers of History»?: Path Dependence and the Evolution of Conventions, Organizations and Institutions // Structural Change and Economic Dynamics. 1994. Vol. 5. No. 2. P. 205–220.

David P.A. Path Dependence and the Quest for Historical Economics: One More Chorus of the Ballad of QWERTY // Discussion Papers in Economic and Social History. 1997. No. 20. November. P. 1–47. URL: http:// www.nuffield.ox.ac.uk/economics/history/paper20/david3.pdf, accessed on November 9, 2009.

David P.A. Path Dependence, Its Critics and the Quest for «Historical Economics» // Garrouste P., Ioannides S. (eds). Evolution and Path Dependence in Economic Ideas: Past and Present. Cheltenham: Edward Elgar, 2001. P. 15–40.

Debreu G. Theory of Value. New York: Wiley, 1956.

De Long J., Shleifer B. and A. Princes and Merchants: European City Growth before the Industrial Revolution // Journal of Law and Economics. 1993. Vol. 36. No. 2. P. 671–702.

Desai R.M., Goldberg I. (eds). Can Russia Compete? Washington, DC: Brookings Institution, 2008.

De Soto H. The Mystery of Capital: Why Capitalism Triumphs in the West and Fails Everywhere Else. New York: Basic Books, 2000. (Рус. пер.: Де Сото Э. Загадка капитала. Почему капитализм торжествует на Западе и терпит поражение во всем остальном мире. М.: Олимп— Бизнес, 2004.)

Dewey H.W. Political Poruka in Muscovite Rus // Russian Review. 1987. Vol. 46. No. 2. P. 117–134.

Dewey H.W., Kleimola A.M. Russian Collective Consciousness: The Kievan Roots // Slavonic and East European Review. 1984. Vol. 62. No. 2. P. 180–191.

Diamond J., Robinson J.A. (eds). Natural Experiments of History. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2010.

DiMaggio P.J., Powell W.W. Introduction // DiMaggio P.J., Powell W.W. (eds). The New Institutionalism in Organizational Analysis. Chicago: Chicago University Press, 1991. P. 1–40.

Djankov S., Glaeser E., La Porta R., Lopez-de-Silanes F., Shleifer A. The New Comparative Economics // Journal of Comparative Economics. 2003. Vol. 31. No. 4. P. 595–619.

Dobb M. Economic Theory and the Problem of a Socialist Economy // Economic Journal. 1933. Vol. 43. No. 172. P. 588–598.

Dobbin F. Cultural Models of Organization: The Social Construction of Rational Organizing Principles // Crane D. (ed.). The Sociology of Culture. Oxford: Blackwell, 1994. P. 117–153.

Durkheim É. Cours de science sociale: Leçon d’ouverture // Revue internationale d’enseignement. 1888. Vol. 15. P. 23–48.

Durkheim É. Sociologie et sciences sociales // Bouasse H. et al. De la méthode dans les sciences. Paris: F. Alcan, 1909. P. 259–285.

Durkheim É. On Institutional Analysis. Chicago: University of Chicago Press, 1978.

Eberstadt N. Russia, The Sick Man of Europe. The Public Interest, 2005. Winter. URL: http://www.nationalaffairs.com/public_interest/detail/russia- the-sick-man-ofeurope, accessed on February 9, 2010.

Eggertsson T. Economic Behavior and Institutions. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. (Рус. пер.: Эггертсон Т. Экономическое поведение и институты. М.: Дело, 2001.)

Eggertsson T. No Experiments, Monumental Disasters: Why It Took a Thousand Years to Develop a Specialized Fishing Industry in Iceland // Journal of Economic Behavior and Organization. 1996. Vol. 30. No. 1. P. 1–23.

Eggertsson T. Rethinking the Theory of Economic Policy: Some Implications of the New Institutionalism // Nelson J.M., Tilly C., Walker L. (eds). Transforming Post-Communist Economies. Washington, DC: National Academy Press, 1997. P. 61–79.

Eklof B., Bushnell J., Zakharova L. (eds). Russia’s Great Reforms, 1855–1881. Bloomington: Indiana University Press, 1994.

Elster J. The Empiricists. Garden City, NY: Anchor Books, 1974.

Elster J. Sour Grapes: Studies in the Subversion of Rationality. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

Elster J. (ed.). Rational Choice. New York: New York University Press, 1989.

Elster J. The Cement of Society: A Study of Social Order. Cambridge: Cambridge University Press, 1986.

Elster J. Nuts and Bolts for the Social Sciences. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

Elster J. Solomonic Judgments. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

Ferguson A. An Essay on the History of Civil Society. New York: Cambridge University Press, 1996 (original published in 1767).

Findlay R. Kindleberger: Economics and History // Atlantic Economic Journal. 2005. Vol. 33. No. 1. P. 19–21.

Frank A.G. ReOrient: Global Economy in the Asian Age. Berkeley: University of California Press, 1998.

Friedland R., Robertson A.F. Beyond the Market Place // Friedland R., Robertson A.F. (eds). Beyond the Market Place: Rethinking Economy and Society. New York: Aldine de Gruyter, 1990. P. 3–49.

Fukuyama F. The End of History? // The National Interest. 1989. No. 16. Summer. P. 3–18.

Fukuyama F. The End of History and the Last Man. New York: Free Press, 1992.

Fukuyama F. Trust: The Social Virtues and the Creation of Prosperity. New York: Free Press, 1995. (Рус. пер.: Фукуяма Ф. Доверие: социальные добродетели и путь к процветанию. М.: ACT, 2004. C. 82.)

Furubotn E.G., Richter R. (eds). The New Institutional Economics: A Collection of Articles from the Journal of Institutional and Theoretical Economics. College Station: Texas A & M University Press, 1991.

Furubotn E.G., Richter R. Institutions and Economic Theory: The Contribution of the New Institutional Economics. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1998. (Рус. пер.: Фуруботн Э.Г., Рихтер Р. Институты и экономическая теория. Достижения новой институциональной экономической теории. СПб.: Изд. дом СПбГУ, 2005.)

Gemici K. Karl Polanyi and the Antinomies of Embeddedness // Socio-Economic Review. 2007. Vol. 6. No. 1. P. 5–33.

Gerschenkron A. Economic Backwardness in Historical Perspective. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1962. (Рус. пер.: Гершенкрон А. Экономическая отсталость в исторической перспективе. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2004.)

Goldman E. My Disillusionment in Russia. Garden City, NY: Doubleday, 1923.

Goldman M. Lost Opportunity: What Has Made Economic Reform in Russia so Difficult? New York: Norton, 1994.

Goldman M. The Piratization of Russia: Russian Reform Goes Awry. London: Routledge, 2003.

Gossen H.H. Entwicklung der Gesetze des menschlichen Verkehrs und der daraus fließenden Regeln für menschliches Handeln. Braunschweig: Vieweg, 1854.

Granovetter M. Economic Action and Social Structure: The Problem of Embeddedness // American Journal of Sociology. 1985. Vol. 91. No. 3. P. 481–510. (Рус. пер.: Грановеттер М. Экономическое действие и социальная структура // Западная экономическая социология. Хрестоматия / под ред. В.В. Радаева. М.: РОССПЭН, 2004. С. 131–158.)

Granovetter M. The Old and the New Economic Sociology: A History and an Agenda // Friedland R., Robertson A.F. (eds). Beyond the Market Place: Rethinking Economy and Society. New York: Aldine de Gruyter, 1990. P. 89–112.

Granovetter M. Economic Institutions as Social Constructions: A Framework for Analysis // Acta Sociologica. 1992. Vol. 35. No. 3. P. 3–11.

Granovetter M. Problems of Explanation in Economic Sociology // Nohria N., Eccles R.G. (eds). Networks and Organizations: Structure, Form and Action. Boston, MA: Harvard Business School Press, 1992. P. 25–56.

Greenfield S.M., Strickton A., Aubey R.T. (eds). Entrepreneurs in Cultural Context. Albuquerque: University of New Mexico Press, 1979.

Greenspan A. Remarks by Chairman Alan Greenspan, 1997. URL: at http:// www. federalreserve.gov/boarddocs/speeches/1997/19970610.htm, accessed on January 19, 2010.

Greenspan A. The Age of Turbulence: Adventures in a New World. New York: Penguin, 2008.

Gregory P.R., Stuart R.C. Soviet Economic Structure and Performance. New York: Harper & Row, 1974.

Greif A. Contract Enforceability and Economic Institutions in Early Trade: The Maghrebi Traders’ Coalition // American Economic Review. 1993. Vol. 83. No. 3. P. 525–548.

Greif A. Cultural Beliefs and the Organization of Society: A Historical and Theoretical Reflection on Collectivist and Individualist Societies // Journal of Political Economy. 1994. Vol. 102. No. 5. P. 912–950.

Greif A. On the Political Foundations of the Late Medieval Commercial Revolution: Genoa during the Twelfth and Thirteenth Centuries // Journal of Economic History. 1994. Vol. 54. No. 4. P. 271–287.

Greif A. Political Organizations, Social Structure, and Institutional Success: Reflections from Genoa and Venice during the Commercial Revolutin // Journal of Institutional and Theoretical Economics. 1995. Vol. 151. No. 4. P. 734–740.

Greif A. Institutions and the Path to the Modern Economy: Lessons from Medieval Trade. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. (Рус. пер.: Грейф А. Институты и путь к современной экономике. Уроки средневековой торговли. М.: Изд. дом ВШЭ, 2013.)

Grossman G. Notes for a Theory of the Command Economy // Soviet Studies. 1963. Vol. 15. No. 2. P. 101–123.

Guillén M.F. et al. (eds). The New Economic Sociology: Developments in an Emerging Field. New York: Russell Sage. 2002.

Gulati R., Gargiulo M. Where Do Interorganizational Networks Come From? // American Journal of Sociology. 1999. Vol. 104. No. 5. P. 1439–1493.

Hahn F. Autobiographical Notes with Reflections, in Michael Szenberg (ed.). Eminent Economists: Their Life Philosophies. Cambridge: Cambridge University Press, 1992. P. 160–166.

Haitani K. Comparative Economic Systems: Organizational and Managerial Perspectives. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1986.

Hall P.A., Taylor R.C.R. Political Science and the Three New Institutionalisms // Political Studies. 1996. Vol. 44. P. 936–957.

Hall P.A., Taylor R.C.R. The Potential of Historical Institutionalism: A Response to Hay and Wincott // Political Studies. 1998. Vol. 46. P. 958–962.

Hall P.A., Soskice D. An Introduction to Varieties of Capitalism // Hall P.A., Soskice D. (eds). Varieties of Capitalism: The Institutional Foundations of Comparative Advantage. Oxford: Oxford University Press, 2001. P. 1–70.

Haller M. Mixing Economics and Ethics: Carl Menger vs Gustav von Schmoller // Social Science Information. 2004. Vol. 43. No. 5. P. 5–33.

Hanson P. Barriers to Long-Run Growth in Russia // Economy and Society. 2002. Vol. 31. No. 1. P. 62–84.

Hanson P. The Rise and Fall of the Soviet Economy: An Economic History of the USSR from 1945. London: Longman, 2003.

Harrison L.E. Underdevelopment Is a State of Mind: The Latin American Case. Lanham: Madison Books, 2000.

Harrison L.E. Why Culture Matters // Harrison L.E., Huntington S.P. (eds). Culture Matters: How Values Shape Human Progress. New York: Basic Books, 2000. P. XVII–XXXIV. (Рус. пер.: Культура имеет значение / под ред. Л. Харрисона, С. Хантингтона. М.: Московская школа политических исследований, 2002.)

Harrison L.E., Berger P.L. (eds). Developing Cultures: Case Studies. New York: Routledge, 2006.

Hay C., Wincott D. Structure, Agency and Historical Institutionalism // Political Studies. 1998. Vol. 46. P. 951–957.

Hayek F.A. von. Collectivist Economic Planning: Critical Studies on the Possibilities of Socialism. London: G. Routledge, 1935.

Hayek F.A. von. The Road to Serfdom. Chicago: University of Chicago Press, 1944. (Рус. пер.: Хайек Ф.А. фон. Дорога к рабству. М.: Экономика, 1992.)

Hedlund S. Crisis in Soviet Agriculture. London: Croom Helm, 1984.

Hedlund S. Private Agriculture in the Soviet Union. London: Routledge, 1989.

Hedlund S. Russia’s Market Economy: A Bad Case of Predatory Capitalism. London: UCL Press, 1999.

Hedlund S. Russia and the IMF: A Sordid Tale of Moral Hazard // Demokratizatsiya. 2001. Vol. 9. No. 1. P. 104–136.

Hedlund S. Russian Path Dependence. London: Routledge, 2005.

Hedlund S. Vladimir the Great, Grand Prince of Muscovy: Resurrecting the Russian Service State // Europe-Asia Studies. 2006. Vol. 58. No. 5. P. 781–785.

Hedlund S. Such a Beautiful Dream: How Russia Did Not Become a Market Economy // Russian Review. 2008. Vol. 67. No. 2. P. 187–208.

Hedlund S., Sundström N. Does Palermo Represent the Future for Moscow? // Journal of Public Policy. 1996. Vol. 16. No. 2. P. 113–155.

Hellie R. The Structure of Modern Russian History: Toward a Dynamic Model // Russian History. 1977. Vol. 4. No. 1. P. 1–7.

Hellie R. The Structure of Russian Imperial History // History and Theory. 2005. Theme issue 44. December. P. 88–112.

Hellman J.S. Winners Take All: The Politics of Partial Reform in Postcommunist Transitions // World Politics. 1998. Vol. 50. No. 2. P. 203–234.

Helpman E., Krugman P. Market Structure and Foreign Trade. Cambridge, MA: MIT Press, 1985.

Herman A. The Scottish Enlightenment: How the Scots Invented the Modern World. London: Fourth Estate, 2001.

Hirschman A.O. The Passions and the Interests: Political Arguments for Capitalism before Its Triumph. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1977.

Hirschman A.O. Rival Interpretations of Market Society: Civilizing, Destructive, or Feeble? // Journal of Economic Literature. 1982. Vol. 20. No. 4. P. 1463–1484.

Hirschman A.O. Rival Views of Market Society and Other Recent Essays. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992.

Hobbes T. Leviathan, Harmondsworth: Pelican, 1968 (original published in 1651).

Hodgson G.M. Evolution and Institutions: On Evolutionary Economics and the Evolution of Economics. Cheltenham: Edward Elgar, 1999.

Hodgson G.M. How Economics Forgot History: The Problem of Historical Specificity in Social Science. London; New York: Routledge, 2001.

Hodgson G.M. The Evolution of Institutional Economics: Agency, Structure and Darwinism in American Institutionalism. London: Routledge, 2004.

Hodgson G.M. What Are Institutions? // Journal of Economic Issues. 2006. Vol. 40. No. 1. P. 1–25.

Hollander P. Political Pilgrims: Travels of Western Intellectuals to the Soviet Union, China, and Cuba, 1928–1978. New York: Oxford University Press, 1981.

Hollander P. Political Pilgrims: Western Intellectuals in Search of the Good Society. New Brunswick, NJ: Transaction, 1998.

Hosking G. Russia and the Russians: A History from Rus to the Russian Federation. Harmondsworth: Penguin Press, 2001.

Hume D. A Treatise of Human Nature / ed. with an introd. by E.C. Mossner. Harmondsworth: Penguin. 1969 (original published in three volumes in 1739–1740). (Рус. пер.: Юм. Д. Исследование о человеческом разумении. М.: Прогресс, 1995.)

Hunter H., Szyrmer J.M. Faulty Foundations: Soviet Economic Policies, 1928–1940. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1992.

Huntington S.P. The Clash of Civilizations // Foreign Affairs. 1993. Vol. 72. No. 3. P. 22–49.

Huntington S.P. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. New York: Simon and Schuster, 1996. (Рус. пер.: Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М.: АСТ, 2003.)

Hutchison T.W. Institutionalist Economics Old and New // Journal of Institutional and Theoretical Economics. 1984. Vol. 140. No. 1. P. 20–29.

Inglehart R. Culture and Democracy // Harrison L.E., Huntington S.P. (eds). Culture Matters: How Values Shape Human Progress. New York: Basic Books, 2000. P. 80–97.

Jevons W.S. Brief Account of a General Mathematical Theory of Political Economy // Journal of the Royal Statistical Society. 1866. Vol. 29. June. P. 282–287.

Jevons W.S. Theory of Political Economy. London: Macmillan, 1871.

Johnson J.E. The Russian Banking System: Institutional Responses to the Market Transition // Europe-Asia Studies. 1994. Vol. 46. No. 6. P. 971–995.

Kaiser D.H. (ed., transl.). The Laws of Rus – Tenth to Fifteenth Centuries. Salt Lake City, UT: Charles Schlacks Jr., 1992.

Katsenelinboigen A. Colored Markets in the Soviet Union // Soviet Studies. 1977. Vol. 29. No. 1. P. 62–85.

Kantorovich L. The Best Use of Resources. New York: Macmillan, 1968.

Keegan W. The Specter of Capitalism: The Future of the World Economy after the Fall of Communism. London: Vintage, 1993.

Keenan E. Muscovite Political Folkways // Russian Review. 1986. Vol. 45. No. 2. P. 115–181.

Kennan G.F. [«X»] The Sources of Soviet Conduct // Foreign Affairs. 1947. Vol. 25. No. 4. P. 566–582.

Kennan G.F. [«X»] The Marquis de Custine and His Russia in 1839. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1971.

Keynes J.M. The General Theory of Employment, Interest and Money. New York: Harcourt, Brace, 1936.

Keynes J.N. The Scope and Method of Political Economy. 4th ed. London: Macmillan, 1917 (first edition published in 1890).

Kindleberger C.P. Manias, Panics, and Crashes: A History of Financial Crises. London: Macmillan, 1978.

Kindleberger C.P. Historical Economics: Art or Science? New York: Harvester Wheatsheaf, 1990.

Kleimola A.M. The Duty to Denounce in Muscovite Russia // Slavic Review. 1972. Vol. 31. No. 4. P. 759–779.

Kluchevsky V.O. A History of Russia. Vol. 1. London: J.M. Dent & Sons, 1911.

Kluchevsky V.O. A History of Russia. Vol. 2. London: J.M. Dent & Sons, 1912.

Kochan L., Abraham R. The Making of Modern Russia. Harmondsworth: Penguin, 1990.

Koopmans T.C., Montias M. On the Description and Comparison of Economic Systems // Eckstein A. (ed.). Comparison of Economic Systems. Berkeley: University of California Press, 1971. P. 27–78.

Kornai J. The Socialist System: The Political Economy of Communism. Oxford: Clarendon Press, 1992.

Krippner G.R. The Elusive Market: Embeddedness and the Paradigm of Economic Sociology // Theory and Society. 2001. Vol. 30. No. 6. P. 775–810.

Krugman P. History and Industry Location: The Case of the Manufacturing Belt // American Economic Review. 1991. Vol. 81. No. 2. P. 80–83.

Krugman P. Increasing Returns and Economic Geography // Journal of Political Economy. 1991. Vol. 99. No. 3. P. 483–499.

Krugman P. The Myth of Asia’s Miracle // Foreign Affairs. 1994. Vol. 73. No. 6. P. 62–78.

Krugman P. The Great Unraveling: Losing Our Way in the New Century. New York: Norton, 2003.

Kuczynski M., Meek R.L. (eds). Quesnay’s Tableau économique. London: Macmillan, 1972.

Kuhn T.S. The Structure of Scientific Revolutions. Chicago: University of Chicago Press, 1962.

La Porta R., Lopez-de-Silanes F., Shleifer A., Vishny R. The Quality of Government // Journal of Law, Economics and Organization. 1999. Vol. 15. No. 1. P. 222–280.

Landes D.S. The Unbound Prometheus: Technological Change and Industrial Development in Western Europe from 1750 to the Present. Cambridge: Cambridge University Press, 1969.

Landes D.S. Why Are We So Rich and They So Poor? // American Economic Review. 1990. Vol. 80. No. 2. P. 1–13.

Landes D.S. The Wealth and Poverty of Nations: Why Some Are So Rich and Some So Poor. New York: Norton, 1999.

Lange O. On the Economic Theory of Socialism: Part One // Review of Economic Studies. 1936. Vol. 4. No. 1. P. 53–71.

Lange O. On the Economic Theory of Socialism: Part Two // Review of Economic Studies. 1937. Vol. 4. No. 2. P. 123–142.

Layard R., Parker J. The Coming Russian Boom: A Guide to New Markets and Politics. New York: Free Press, 1996.

Ledeneva A.V. Russia’s Economy of Favors: Blat, Networking and Informal Exchange. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

Ledeneva A.V. How Russia Really Works: The Informal Practices that Shaped Post-Soviet Politics and Business. Ithaca: Cornell University Press, 2006.

Leijonhufvud A. Life among the Econ // Western Economic Journal. 1973. Vol. 11. No. 3. P. 327–337. (Reprinted in: Gans J.S. (ed.). Publishing Economics, Cheltenham: Edward Elgar, 2000. P. 3–13.) (Рус. пер.: Лейонхуфвуд А. Жизнь среди эконов // THESIS. 1993. Вып. 3. С. 277–287.)

Lenin V.I. The State and Revolution. Peking: Foreign Languages Press, 1976.

Leonardi R. Regional Development in Italy: Social Capital and the Mezzogiorno // Oxford Review of Economic Policy. 1995. Vol. 2. No. 2. P. 165–179.

Lewis A.R. Naval Power and Trade in the Mediterranean, A.D. 500–1100. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1951.

Lie J. Embedding Polanyi’s Market Society // Sociological Perspectives. 1991. Vol. 34. No. 2. P. 219–235.

Liebowitz S.J., Margolis S.E. The Fable of the Keys // Journal of Law and Economics. 1990. Vol. 33. No. 1. P. 1–25. (Рус. пер.: Либовиц С., Марголис С. Басня о клавишах // Истоки: из опыта изучения экономики как структуры и процесса. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2006.)

Liebowitz S.J., Margolis S.E. Network Externality: An Uncommon Tragedy // Journal of Economic Perspectives. 1994. Vol. 8. No. 2. P. 133–150.

Liebowitz S.J., Margolis S.E. Are Network Externalities a New Source of Market Failure? // Research in Law and Economics. 1995. Vol. 17. No. 0. P. 1–22.

Liebowitz S.J., Margolis S.E. Path Dependence, Lock-in, and History // Journal of Law, Economics, and Organization. 1995. Vol. 11. No. 1. P. 205–226.

Liebowitz S.J., Margolis S.E. Policy and Path Dependence: From QWERTY to Windows 95 // Regulation: The Cato Review of Business & Government. 1995. Vol. 3. P. 33–41.

Lippincott B. (ed.). On the Economic Theory of Socialism. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1938.

Locke J. Two Treatises on Government. London: R. Butler, 1821 (original published in 1689).

Locke J. An Essay concerning Human Understanding. Oxford: Clarendon Press, 1975 (original published in 1690).

Lotman Y.M., Uspenskii B.A. The Role of Dual Models in the Dynamics of Russian Culture (Up to the End of the Eighteenth Century) // Shukman A. (ed.). The Semiotics of Russian Culture. Ann Arbor: University of Michigan, 1984. P. 3–35.

Loury G.C. A Dynamic Theory of Racial Income Differences // Wallace P.A., La Mond A.M. (eds). Women, Minorities and Employment Discrimination. Lexington, MA: Lexington Books, 1977. P. 153–186.

Lucas R.E. Making a Miracle // Econometrica. 1993. Vol. 61. No. 2. P. 251–272.

Macfie A.L. The Individual in Society: Papers on Adam Smith. London: Allen & Unwin, 1967.

Maddison A. Monitoring the World Economy 1820–1992. Paris: OECD Development Centre, 1995.

Maddison A. The World Economy: A Millennial Perspective. Paris: OECD, 2001.

Mahoney J. Path Dependence in Historical Sociology // Theory and Society. 2000. Vol. 29. No. 4. P. 507–548.

Malia M. Russia under Western Eyes: From the Bronze Horseman to the Lenin Mausoleum. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999.

Malthus T. An Essay on the Principle of Population, as It Affects the Future Improvement of Society. London: J. Johnson, 1798.

Mandeville B. The Fable of the Bees: Or, Private Vices, Publick Benefits, Indianapolis: Liberty Classics, 1988. (The original was published in a first edition 1714 and in an expanded edition in 1723.) (Рус. пер.: Мандевиль Б. Возроптавший улей, или Мошенники, ставшие честными. М.: Наука, 2000.)

March J.G., Olsen J.P. The New Institutionalism: Organizational Factors in Political Life // American Political Science Review. 1984. Vol. 78. No. 3. P. 734–749.

March J.G., Olsen J.P. Rediscovering Institutions: The Organizational Basis of Politics. New York: Free Press, 1989.

March J.G., Olsen J.P. Elaborating the «New Institutionalism» // Rhodes R.A.W., Binder S.A., Rockman B.A. (eds). The Oxford Handbook of Political Institutions. Oxford: Oxford University Press, 2008. P. 3–20.

Marshall A. The Present Condition of Economics. London: Macmillan, 1885.

Marshall A. Principles of Economics. London: Macmillan, 1890. (Рус. пер.:

Маршалл А. Основы экономической науки. М.: Эксмо, 2008.)

Marshall G. In Search of the Spirit of Capitalism: An Essay on Max Weber’s Protestant Ethics Thesis. London: Hutchison, 1982.

Martin D. Tongues of Fire: The Explosion of Protestantism in Latin America. Oxford: Blackwell, 1990.

Matthews R.C.O. The Economics of Institutions and the Sources of Growth // Economic Journal. 1986. Vol. 96. No. 384. P. 903–918.

McDaniel T. The Agony of the Russian Idea. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1996.

McMillan J. Reinventing the Bazaar: A Natural History of Markets. New York: Norton, 2002.

McNeill W.H. The Rise of the West: A History of the Human Community. Chicago: University of Chicago Press, 1963.

Ménard C. (ed.). Institutions, Contracts and Organizations: Perspectives from New Institutional Economics. Cheltenham: Edward Elgar, 2000.

Ménard C., Shirley M.M. (eds). Handbook of New Institutional Economics. Dordrecht: Springer, 2005.

Menger C. Grundsätze der Volkswirtschaftslehre. Wien: W. Braumüller, 1871.

Menger C. Untersuchungen über die Methode der Socialwissenschaften: und der politischen Ökonomie insbesondere. Leipzig: Duncker & Humblot, 1883.

Menger C. Die Irrthümer des Historismus in der deutschen Nationalökonomie. Wien: A. Hölder, 1884.

Mielants E.H. The Origins of Capitalism and the Rise of the West. Philadelphia, PA: Temple University Press, 2007.

Milford K. Roscher’s Epistemological and Methodological Position: Its Importance for the Methodenstreit // Journal of Economic Studies. 1995. Vol. 22. No. 3, 4, 5. P. 26–52.

Milgrom P.R., North D.C., Weingast B.R. The Role of Institutions in the Revival of Trade: The Law Merchant, Private Judges, and the Champagne Fairs // Economics and Politics. 1990. Vol. 2. No. 1. P. 1–23.

Mill J.S. Essays on Some Unsettled Questions of Political Economy. London: J.W. Parker, 1844.

Mill J.S. Auguste Comte and Positivism. London: Trübner, 1865.

Mises L. von. Die Wirtschaftsrechnung im sozialistischen Gemeinwesen // Archiv für Sozialwissenschaften. 1920. Bd. 47. S. 86–121.

Mitchell W. Commons on Institutional Economics // American Economic Review. 1935. Vol. 25. No. 4. P. 635–652.

Mokyr J. The Lever of Riches: Technological Creativity and Economic Progress. New York: Oxford University Press, 1990.

Montchrestien A. de. Traicté de l’oeconomie politique. Genève: Droz, 1999.

Montesquieu C. de S. The Spirit of Laws. Amherst, NY: Prometheus Books, 2002 (original published in 1748).

Montesquieu C. de S. The Spirit of Laws. London: Colonial Press, 1900 (original published in 1748).

Moore H.L. Economic Cycles: Their Law and Cause. New York: Macmillan, 1914.

Nash E.G. The Hansa: Its History and Romance. New York: Dodd, Mead, 1929.

NBER. Demographic and Economic Change in Developed Countries: A Conference of the Universities-National Bureau Committee for Economic Research. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1960.

Nee V. Sources of the New Institutionalism // Brinton M.C., Nee V. (eds). The New Institutionalism in Sociology. Stanford, CA: Stanford University Press, 2001. P. 1–16.

Nee V., Ingram P. Embeddedness and Beyond: Institutions, Exchange, and Social Structure // Brinton M.C., Nee V. (eds). The New Institutionalism in Sociology. Stanford, CA: Stanford University Press, 2001. P. 19–45.

North D.C. Beyond the New Economic History // Journal of Economic History. 1974. Vol. 34. No. 1. P. 1–7.

North D.C. Markets and Other Allocation Systems in History: The Challenge of Karl Polanyi // Journal of Economic History. 1977. Vol. 6. Winter. P. 703–716.

North D.C. Structure and Change in Economic History. New York: Norton, 1981.

North D.C. The New Institutional Economics // Journal of Institutional and Theoretical Economics. 1986. Vol. 142. No. 1. P. 230–237.

North D.C. Ideology and Political/Economic Institutions // Cato Journal. 1988. Vol. 8. No. 1. P. 15–28.

North D.C. Institutions, Institutional Change and Economic Performance. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

North D.C. A Transaction Cost Theory of Politics // Journal of Theoretical Politics. 1990. Vol. 2. No. 4. P. 355–367.

North D.C. Institutions // Journal of Economic Perspectives. 1991. Vol. 5. No. 1. P. 97–112.

North D.C. Institutions and Credible Commitment // Journal of Institutional and Theoretical Economics. 1993. Vol. 149. No. 1. P. 11–23.

North D.C. Toward a Theory of Institutional Change // Barnett W.A., Hinich M.J., Scofield N.J. (eds). Political Economy. Cambridge: Cambridge University Press, 1993. P. 61–69.

North D.C. Economic Performance through Time // American Economic Review. 1994. Vol. 84. No. 3. P. 359–368.

North D.C. Understanding the Process of Economic Change. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2005.

North D.C., Denzau A.T. Shared Mental Models: Ideologies and Institutions // Kyklos. 1994. Vol. 47. No. 3. P. 3–30.

North D.C., Thomas R.P. The Rise of the Western World: A New Economic History. Cambridge: Cambridge University Press, 1973.

North D.C., Weingast B.R. Constitutions and Commitment: The Evolution of Institutions Governing Public Choice in Seventeenth Century England // Journal of Economic History. 1989. Vol. 49. December. P. 803–832.

Nove A. The Soviet Economic System. Boston: Allen & Unwin, 1977.

Nove A. An Economic History of the USSR. Harmondsworth: Pelican, 1982.

Nove A. The Economics of Feasible Socialism. London: George Allen & Unwin, 1983.

OECD Economic Survey of the Russian Federation 2006. Paris: OECD, 2006.

Olson M. Why the Transition from Communism Is so Difficult // Eastern Economic Journal. 1995. Vol. 21. No. 4. P. 437–461.

Olson M. Big Bills Left on the Sidewalk: Why Some Nations Are Rich and Others Poor // Journal of Economic Perspectives. 1996. Vol. 10. No. 2. P. 3–24.

Olson M. The New Institutional Economics: The Collective Choice Approach to Economic Development // Clague C. (ed.). Growth and Governance in Less-Developed and Post-Socialist Countries. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1997. P. 37–64.

Olson M. Power and Prosperity: Outgrowing Communist and Capitalist Dictatorships. New York: Basic Books, 2000. (Рус. пер.: Олсон М. Власть и процветание. Перерастая коммунистические и капиталистические диктатуры. М.: Новое издательство, 2012.)

Ostrom E. Governing the Commons: The Evolution of Institutions for Collective Action. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

Ostrom V. Great Experiments and the Welfare State: Basic Paradigmatic Changes // Sankhder M.M., Jain S. (eds). Social Security, Welfare and Polity. New Delhi: Deep & Deep, 2004. P. 46–83.

Pareto V. Cours d’économie politique professé à l’Université de Lausanne. Lausanne: F. Rouge, 1896.

Pareto V. Trattato di sociologia generale. Firenze: G. Barbèra, 1916.

Parsons T. The Structure of Social Action: A Study in Social Theory with Special Reference to a Group of Recent European Writers. New York: McGraw Hill, 1937. (Рус. пер.: Парсонс Т. О структуре социального действия. М.: Академический Проект, 2000.)

Parsons T., Smelser N.J. Economy and Society: A Study in the Integration of Economic and Social Theory. Glencoe, IL: Free Press, 1956.

Peters B.G. Institutional Theory in Political Science: The New Institutionalism. London: Pinter, 1999.

Pierson P. Russia’s Past, Russia’s Future // Commentary. 1996. June. P. 30–38.

Pierson P. Increasing Returns, Path Dependence, and the Study of Politics // American Political Science Review. 2000. Vol. 94. No. 2. P. 251–267.

Pierson P., Skocpol T. Historical Institutionalism in Contemporary Political Science // Katznelson I., Milner H.V. (eds). Political Science: The State of the Discipline. New York: Norton, 2002. P. 693–721.

Pierson P. Flight from Freedom: What Russians Think and Want // Foreign Affairs. 2004. Vol. 83. No. 3. P. 9–15.

Pierson P. Politics in Time: History, Institutions, and Social Analysis. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2004.

Pipes R. Russia under the Old Regime. New York: Charles Scribner’s Sons, 1974. (Рус. пер.: Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Независимая газета, 1993.)

Pipes R. Property and Freedom. New York: Alfred A. Knopf, 1999. (Рус. пер.: Пайпс Р. Собственность и свобода. М.: Московская школа политических исследований, 2000. С. 25–26.)

Pirenne H. Medieval Cities: Their Origins and the Revival of Trade. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1969 (original published in 1929).

Platteau J.-P. Behind the Market Stage Where Real Societies Exist. Part II: The Role of Moral Norms // Journal of Development Studies. 1994. Vol. 30. No. 3. P. 753–817.

Poe M.T. A People Born to Slavery. Russia in Early Modern European Ethnography, 1476–1748. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000.

Poe M.T. Moscow the Third Rome: The Origins and Transformation of a «Pivotal Moment» // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2001. Bd. 49. Heft 3. S. 412–429.

Poe M.T. The Russian Moment in World History. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2003.

Polanyi K. The Great Transformation. New York: Farrar & Rhinehart, 1944.

Polanyi K. Our Obsolete Market Mentality // Commentary. 1947. Vol. 3. February. P. 109–117. Reprinted: Dalton G. (ed.). Primitive, Archaic, and Modern Economies: Essays of Karl Polanyi. New York: Anchor Books, 1968. P. 59–77.

Polanyi K. The Economy as an Instituted Process // Polanyi K., Arensberg C.M., Pearson H.W. (eds). Trade and Markets in Early Empires: Economies in History and Theory. Glencoe, IL: Free Press Polanyi, 1957. P. 243–270. (Рус. пер.: Поланьи К. Экономика как институционально оформленный процесс // Поланьи К. Избранные работы. М.: Территория будущего, 2010. С. 47–81.)

Powell W.W., DiMaggio P.J. (eds). The New Institutionalism in Organizational Analysis. Chicago: University of Chicago Press, 1991.

Przeworski A. Democracy and the Market: Political and Economic Reforms in Eastern Europe and Latin America. Cambridge: Cambridge University Press, 1991. (Рус. пер.: Пшеворский А. Демократия и рынок. Политические и экономические реформы в Восточной Европе и Латинской Америке. М.: РОССПЭН, 2000.)

Puffert D.J. Path Dependence, Network Form, and Technological Change // Sundstrom W., Guinnane T., Whatley W. (eds). History Matters: Essays on Economic Growth, Technology, and Demographic Change. Stanford, CA: Stanford University Press, 2003. P. 63–95.

Putnam R. Making Democracy Work: Civic Traditions in Modern Italy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993. (Рус. пер.: Патнэм Р. Чтобы демократия сработала. Гражданские традиции в современной Италии. M.: Ad Marginem, 1996.)

Quesnay F. Tableau Économique. Tokyo: Bibliothèque de la Faculté des sciences économiques, Université Nihon, 1980 (original published in 1759).

Raeff M. Imperial Russia: Peter I to Nicholas I // Auty R., Obolensky D. (eds). An Introduction to Russian History. Cambridge: Cambridge University Press, 1976. P. 121–195.

Raphael D.D. The Impartial Spectator // Skinner A.S., Wilson T. (eds). Essays on Adam Smith. Oxford: Clarendon Press, 1975. P. 83–99.

Reiss H.S. (ed.). Kant: Political Writings. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

Ricardo D. On the Principles of Political Economy and Taxation. London: John Murray, 1817.

Robbins L. The Theory of Economic Policy in English Classical Political Economy. London: Macmillan, 1952.

Roland G. Transition and Economics: Politics, Markets, and Firms. Cambridge, MA: MIT Press, 2000. (Рус. пер.: Ролан Ж. Экономика переходного периода. Политика, рынки, фирмы. М.: Изд. дом ВШЭ, 2012.)

Romer P.M. Increasing Returns and Long-Run Growth // Journal of Political Economy. 1986. Vol. 94. No. 5. P. 1002–1037.

Roscher W.G.F. Grundriss zu Vorlesungen über die Staatswirtschaft: nach geschichtlicher Methode. Göttingen: Dieterich, 1843.

Rose R. Living in an Anti-Modern Society // East European Constitutional Review. 1999. Vol. 8. No. 1–2. P. 68–75.

Rose R., McAllister I. Is Money the Measure of Welfare in Russia? // Review of Income and Wealth. 1996. Vol. 42. No. 1. P. 75–90.

Rosefielde S. Efficiency and Russia’s Economic Recovery Potential to the Year 2000 and Beyond. Aldershot: Ashgate. 1998.

Rosefielde S. Comparative Economic Systems: Culture, Wealth, and Power in the 21st Century. Malden, MA: Blackwell, 2002.

Rosefielde S. Red Holocaust. London: Routledge, 2009.

Rosenberg N. Neglected Dimensions in the Analysis of Economic Change // Oxford Bulletin of Economics and Statistics. 1964. Vol. 26. No. 1. P. 59–77.

Rosenberg N., Birdzell L.E., Jr. How the West Grew Rich: The Economic Transformation of the Industrial World. New York: Basic Books, 1986. (Рус. пер.: Розенберг Н., Бирдцелл Л.Е.-мл. Как Запад стал богатым. Экономическое преобразование индустриального мира. Новосибирск: Экор, 1995.)

Rothschild E. Adam Smith and the Invisible Hand // American Economic Review. 1994. Vol. 84. No. 2. P. 319–322.

Rothschild E. Economic Sentiments: Adam Smith, Condorcet, and the Enlightenment. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2001.

Rousseau J.-J. Émile, ou de l’éducation. Paris: E. Flammarion, 1911 (original published in 1762).

Rousseau J.-J. The Social Contract and the Discourses. New York: Alfred A. Knopf, 1993.

Samuelson P. Foundations of Economic Analysis. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1947. (Рус. пер.: Самуэльсон П. Основания экономического анализа. СПб.: Экономическая школа, 2002.)

Sanders E. Historical Institutionalism // Rhodes R.A.W., Binder S.A., Rockman B.A. (eds). The Oxford Handbook of Political Institutions. Oxford: Oxford University Press, 2008. P. 39–55.

Sait E. Political Institutions – A Preface. Boston: Appleton-Century-Crofts, 1938.

Schmoller G. von. Methodologie der Staatsund Sozial-Wissenschaften // Schmoller’s Jahrbuch. 1883. Bd. 7. Heft 3. S. 975–994.

Schumpeter J.A. Das Wesen und der Hauptinhalt der theoretischen Nationalökonomie. Leipzig: Duncker & Humblot, 1908.

Schumpeter J.A. Capitalism, Socialism, and Democracy. New York: Harper & Brothers, 1942. (Рус. пер.: Шумпетер Й.А. Капитализм, социализм и демократия. М.: Экономика, 1995. С. 527–528.)

Schumpeter J.A. The March into Socialism // American Economic Review. 1950. Vol. 40. No. 2. May. P. 446–456.

Schumpeter J.A. Vilfredo Pareto, 1848–1923 // Schumpeter J.A. Ten Great Economists: From Marx to Keynes. New York: Oxford University Press, 1951. P. 110–142.

Schumpeter J.A. History of Economic Analysis. London: Allen & Unwin, 1954. (Рус. пер.: Шумпетер Й.А. История экономического анализа. СПб.: Экономическая школа, 2004.)

Schwoerer L.G. The Declaration of Rights, 1689. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1981.

Scruton R. The West and the Rest: Globalization and the Terrorist Threat. Wilmington, DE: ISI Books, 2002.

Sen A. Capitalism beyond the Crisis // New York Review of Books. 2009. Vol. 56. No. 5. P. 3. URL: www.nybooks.com/articles/22490, accessed on May 14, 2009.

Senik-Leygonie C., Hughes G. Industrial Profitability and Trade among the Former Soviet Republics // Economic Policy. 1992. Vol. 7. No. 2. P. 354–386.

Shepsle K.A. Studying Institutions: Some Lessons from the Rational Choice Approach // Journal of Theoretical Politics. 1989. Vol. 1. No. 2. P. 131–147.

Shepsle K.A. Discretion, Institutions and the Problem of Government Commitment // Bourdieu P., Coleman J. (eds). Social Theory for a Changing Society. Boulder, CO: Western Press, 1991.

Shepsle K.A. Rational Choice Institutionalism // Rhodes R.A.W., Binder S.A., Rockman B.A. (eds). The Oxford Handbook of Political Institutions. Oxford: Oxford University Press, 2008. P. 23–38.

Shleifer A., Vishny R. The Grabbing Hand: Government Pathologies and Their Cures. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998.

Simmel G. Conflict and the Web of Group Affiliations. Glencoe, IL: Free Press, 1955.

Simon H. Models of Man. New York: Wiley, 1957.

Simon H. Organizations and Markets // Journal of Economic Perspectives. 1991. Vol. 5. P. 25–44.

Skocpol T. States and Social Revolutions: A Comparative Analysis of France, Russia and China. Cambridge: Cambridge University Press, 1979.

Small A.W. Adam Smith and Modern Sociology: A Study in the Methodology of the Social Sciences. Chicago: University of Chicago Press, 1907.

Smelser N.J., Swedberg R. The Sociological Perspective on the Economy // Smelser N.J., Swedberg R. (eds). The Handbook of Economic Sociology. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994. P. 3–26.

Smith A. The Theory of Moral Sentiments. Indianapolis: Liberty Classics, 1976. (The original was published in a first edition 1759 and in a sixth and last edition in 1790, only weeks before the author’s death.)

Smith A. The Wealth of Nations. New York: Modern Library, 2000. (The original was published in 1776, under the somewhat more elaborate title An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations.)

Snooks G.D. (ed.). Historical Analysis in Economics. London: Routledge, 1993.

Snooks G.D. The Lost Dimension: Limitations of a Timeless Economics // Snooks G.D. (ed.). Historical Analysis in Economics. London: Routledge, 1993. P. 41–66.

Solow R. Economic History and Economics // American Economic Review. 1985. Vol. 75. No. 2. P. 328–331.

Steffens L. The Autobiography of Lincoln Steffens. New York: Literary Guild, 1931.

Stiglitz J.E. Whither Reform? Ten Years of the Transition, 1999. URL: http:// siteresources.worldbank.org/INTABCDEWASHINGTON1999/Resources/ stiglitz.pdf, accessed on October 1, 2009.

Sutela P. Socialism, Planning and Optimality: A Study in Soviet Economic Thought. Helsinki: Finnish Society of Sciences and Letters, 1984.

Swedberg R. Economic Sociology: Past and Present // Current Sociology. 1987. Vol. 35. No. 1. P. 1–221.

Swedberg R. Economics and Sociology: Redefining Their Boundaries: Conversations with Economists and Sociologists. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1990.

Swedberg R. New Economic Sociology: What Has Been Accomplished, What Is Ahead? // Acta Sociologica. 1997. Vol. 40. P. 161–182. (Рус. пер.: Сведберг Р. Новая экономическая социология: что сделано и что впереди // Западная экономическая социология. Хрестоматия / под ред. В.В. Радаева. М.: РОССПЭН, 2004. С. 111–132.)

Szamuely L. First Models of the Socialist Economic Systems: Principles and Theories. Budapest: Akademiai Kiadó, 1974.

Thelen K., Steinmo S. Historical Institutionalism in Comparative Politics // Steinmo S., Thelen K., Longstreth F. Structuring Politics: Historical Institutionalism in Comparative Analysis. New York: Cambridge University Press, 1992. P. 1–32.

Thelen K. Historical Institutionalism in Comparative Politics // Annual Review of Political Science. 1999. Vol. 2. No. 1. P. 369–404.

Thompson W. An Inquiry into the Principles of the Distribution of Wealth, Most Conducive to Human Happiness. New York: Augustus M. Kelley, 1963.

Tinbergen J. Do Communist and Free Economies Show a Converging Pattern? // Soviet Studies. 1961. Vol. 12. No. 4. P. 333–341.

Tiner J.H. Isaac Newton: The True Story of His Life as Inventor, Scientist and Teacher. Milford, MI: Mott Media, 1975.

Tocqueville A. de. Democracy in America. New York: Alfred A. Knopf, 1945. (Французский оригинал был опубликован в двух томах в 1835 и 1840 гг. под названием «De la Démocracie en Amérique».)

Vallance E. The Glorious Revolution, 1688: Britain’s Fight for Liberty. London: Little, Brown, 2006.

Vasiliev S.A. Economic Reform in Russia: Social, Political and Institutional Aspects // Aslund A. (ed.). Russia’s Economic Transformation in the 1990s. London: Pinter, 1997. P. 25–37.

Veblen T. Why Is Economics Not an Evolutionary Science? // Quarterly Journal of Economics. 1898. Vol. 12. No. 4. P. 373–397.

Veblen T. The Theory of the Leisure Class: An Economic Study in the Evolution of Institutions. New York: Macmillan, 1899.

Veblen T. An Inquiry into the Nature of Peace and the Terms of its Perpetuation. New York: Macmillan, 1917.

Volin L. A Century of Russian Agriculture: From Alexander II to Khrushchev. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1970.

Voltaire. Treatise on Tolerance. New York: Cambridge University Press, 2000. (Transl. by Brian Masters; transl., ed. by Simon Harvey. Original published in 1763.)

Voslensky M. Nomenklatura: The Soviet Ruling Class. Garden City, NY: Doubleday, 1984. (Рус. пер.: Восленский М.С. Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза. М.: Советская Россия – МП «Октябрь», 1991.)

Waller W.T., Jr. The Evolution of the Veblenian Dichotomy: Veblen, Hamilton, Ayres, and Foster // Journal of Economic Issues. 1982. Vol. 16. No. 3. P. 757–771.

Wallis J.J., North D.C. Measuring the Transaction Sector in the American Economy // Engerman S., Gallman R.E. (eds). Long-Term Factors in American Growth. Chicago: University of Chicago Press, 1986. P. 195–161.

Walras L. Éléments d’économie politique pure ou Théorie de la richesse sociale. Lausanne: Imprimerie L. Corbaz & Cie, 1874. (Рус. пер.: Вальрас Л. Элементы чистой политической экономии, или Теория общественного богатства. М.: Изограф, 2000.)

Webb S. and B. Soviet Communism: A New Civilisation? London: Longmans, Green, 1935.

Weber M. Die protestantische Ethik und der Geist des Kapitalismus // Archiv für Sozialwissenschaften und Sozialpolitik. 1904/1905. Vol. 20. No. 1. P. 1–54; Vol. 21. No. 1. P. 1–110.

Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. Tübingen: J.C.B. Mohr (P. Siebeck), 1922.

Weber M. The Social Psychology of the World Religions // Gerth H.H., Mills C.W. (transl., eds). From Max Weber: Essays in Sociology. New York: Oxford University Press, 1946. P. 267–301.

Weber M. The Protestant Sects and the Spirit of Capitalism // Gerth H.H., Mills C.W. (transl., eds). From Max Weber: Essays in Sociology. New York: Oxford University Press, 1946. P. 302–322.

Weber M. General Economic History. New York: Collier Books, 1961.

Weber M. The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism. London: Routledge. 2001 (original published in 1904/1905). (Рус. пер.: Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. Ивано-Франковск: Иствью, 2002.)

Wedel J.R. Collision and Collusion: The Strange Case of Western Aid to Eastern Europe 1989–1998. New York: St. Martin’s, 1998.

Wedel J.R. Tainted Transactions: Harvard, the Chubais Clan and Russia’s Ruin // The National Interest. 2000. No. 59. Spring. P. 23–34.

Weingast B.R. Constitutions as Governance Structures: The Political Foundations of Secure Markets // Journal of Institutional and Theoretical Economics. 1993. Vol. 149. No. 1. P. 286–311.

Weingast B. Political Institutions: Rational Choice Perspectives // Goodin R.E., Klingemann H.D. (eds). A New Handbook of Political Science. Oxford: Oxford University Press, 1996. P. 167–190.

Weingast B. Rational Choice Institutionalism // Katznelson I., Milner H.V. (eds). Political Science: The State of the Discipline. New York: Norton, 2002. P. 660–692.

Weitzman M. Prices versus Quantities // Review of Economic Studies. 1974. Vol. 41. No. 4. P. 477–491.

White H. Where Do Markets Come From? // American Journal of Sociology. 1981. Vol. 87. No. 3. P. 517–547.

Williamson J. (ed.). Latin American Adjustment: How Much Has Happened? Washington, DC: Institute for International Economics, 1990.

Williamson J. Democracy and the «Washington Consensus» // World Development. 1993. Vol. 21. No. 8. P. 1329–1336.

Williamson O.E. Markets and Hierarchies: Analysis and Antitrust Implications. New York: Free Press, 1975.

Williamson O.E. The Economic Institutions of Capitalism. New York: Free Press, 1985. (Рус. пер.: Уильямсон О. Экономические институты капитализма. СПб.: Лениздат, 1996.)

Williamson O.E. Reflections on the New Institutional Economics // Journal of Institutional and Theoretical Economics. 1985. Vol. 141. No. 1. P. 187–195.

Williamson O.E. Transaction Cost Economics and Organization Theory // Smelser N.J., Swedberg R. (eds). The Handbook of Economic Sociology. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994. P. 77–107.

Williamson O.E. The Institutions and Governance of Economic Development, Proceedings of the World Bank Annual Conference on Development Economics 1994. Washington, DC: World Bank. 1995. P. 171–197.

Williamson O.E. The Mechanisms of Governance. New York: Oxford University Press, 1996.

Williamson O.E. Transaction Cost Economics: How It Works; Where It Is Headed // De Economist. 1998. Vol. 146. No. 1. P. 23–58.

Williamson O.E. The New Institutional Economics: Taking Stock, Looking Ahead // Journal of Economic Literature. 2000. Vol. 38. No. 3. P. 595–613.

Winter E. Red Virtue: Human Relationships in the New Russia. New York: Harcourt, Brace, 1933.

Yakovlev A.M. The Rule-of-Law Ideal and Russian Reality // Frankowski S., Paul B. Stephan III (eds). Legal Reform in Post-Communist Europe: The View from Within. Dordrecht: Martinus Nijhoff, 1995. P. 5–19.

Yanov A. The Origins of Autocracy: Ivan the Terrible in Russian History. Berkeley: University of California Press, 1981.

Yanov A. The Drama of the Soviet 1960s: A Lost Reform. Berkeley, CA: Institute of International Studies, 1984.

Yonay Y.P. The Struggle over the Soul of Economics: Institutionalist and Neoclassical Economists in America between the Wars. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1998.

Zinoviev A. The Yawning Heights. New York: Random House, 1979.

Zukin S., DiMaggio P. Introduction // Zukin S., DiMaggio P. (eds). Structures of Capital: The Social Organization of the Economy. New York: Cambridge University Press, 1990. P. 1–36.

Zweynert J. Interests versus Culture in the Theory of Institutional Change // Journal of Institutional Economics. 2009. Vol. 5. No. 3. P. 339–360.

notes

Примечания

1

Обзор (фр.).

2

Далее см.: URL: http://www.motherjones.com/mojo/2008/09/mccainattacks-wall-street-greedwhile-83-wall-street-lobbyists-work-his-campaign (ссылка по состоянию на 12 мая 2009 г.).

3

Sen A. Capitalism beyond the Crisis // New York Review of Books. 2009. Vol. 56. No. 5. R 1 (цит. no: URL: www.nybooks.com/articles/22490, ссылка по состоянию на 14 мая 2009 г.).

4

Robbins L. The Theory of Economic Policy in English Classical Political Economy. London: Macmillan, 1952. P. 56.

5

Hedlund S. Russia’s «Market» Economy: A Bad Case of Predatory Capitalism. London: UCL Press, 1999.

6

Нечто похожее о теретическом заблуждении говорил Джозеф Стиглиц весной 1999 г. в свете российского финансового кризиса в августе 1998 г. Его утверждение, однако, касалось недооцененности изменений, происходящих в современной экономической науке, и недопонимания специфических условий перехода к рынку. См.: Stiglitz J.E. Whither Reform? Ten Years of the Transition. 1999 (текст доступен по ссылке: URL: http://siteresources.worldbank.org/INTABCDEWASHINGTON1999/ Resources/stiglitz.pdf, ссылка по состоянию на 1 октября 2009 г.).

7

North D.C. Institutions, Institutional Change and Economic Performance. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. См. также: North D.C. The New Institutional Economics // Journal of Institutional and Theoretical Economics. 1986. Vol. 142. No. 1; North D.C. Institutions // Journal of Economic Perspectives. 1991. Vol. 5. No. 1; North D.C. Institutions and Credible Commitment // Journal of Institutional and Theoretical Economics. 1993. Vol. 149. No. 1.

8

Williamson O.E. Markets and Hierarchies: Analysis and Antitrust Implications. New York: Free Press, 1975; Williamson O.E. The Economic Institutions of Capitalism. New York: Free Press, 1985 (рус. пер.: Уильямсон О. Экономические институты капитализма. СПб.: Лениздат, 1996); Williamson O.E. Reflections on the New Institutional Economics // Journal of Institutional and Theoretical Economics. 1985. Vol. 141. No. 1; Williamson O.E. The Mechanisms of Governance. New York: Oxford University Press, 1996.

9

Granovetter М. Economic Action and Social Structure: The Problem of Embeddedness // American Journal of Sociology. 1985. Vol. 91. No. 3. См. также: White H. Where do Markets Come From? // American Journal of Sociology. 1981. Vol. 87. No. 3.

10

Hedlund S. Russian Path Dependence. London: Routledge, 2005.

11

Thelen K. Historical Institutionalism in Comparative Politics // Annual Review of Political Science. 1999. Vol. 2. No. 1; Pierson P. Increasing Returns, Path Dependence, and the Study of Politics // American Political Science Review. 2000. Vol. 94. No. 2.

12

David P.A. Historical Economics in the Long Run: Some Implications of Path Dependence / Snooks G.D. (ed.). Historical Analysis in Economics. London: Routledge, 1993; David P.A. Why Are Institutions the «Carriers of History»?: Path Dependence and the Evolution of Conventions, Organizations and Institutions // Structural Change and Economic Dynamics. 1994. Vol. 5. No. 2; Hodgson G.M. How Economics Forgot History: The Problem of Historical Specificity in Social Science. London; New York: Routledge, 2001;

13

Hodgson G.M. The Evolution of Institutional Economics: Agency, Structure and Darwinism in American Institutionalism. London; New York: Routledge, 2004.

14

См.: URL: http://www.boxofficemojo.com/movies/?id=wallstreet.htm (ссылка по состоянию на 5 ноября 2008 г.).

15

Проявив необыкновенное чутье, в сентябре 2009 г. Оливер Стоун начал снимать продолжение фильма под названием «Уолл-стрит-2: деньги не спят». Учитывая события, случившиеся после сентября 2008 г., вторая часть фильма имела все шансы затмить по популярности первую (см.: URL: http://www.nytimes.com/2009/09/08/movies/08stone.html, ссылка по состоянию на 18 января 2010 г.). Интересно, что, хотя первый фильм считается культовым на финансовых рынках США, однако, когда для съемок продолжения фильма Стоуну понадобился доступ в банковский офис, ему пришлось обратиться к канадскому банку Royal Bank of Canada.

16

См.: URL: http://www.youtube.com/watch?v=JaKkuJVy2YA (ссылка по состоянию на 5 ноября 2008 г.). Предполагается, что вдохновение для речи Гекко Стоун почерпнул в выступлении американского финансиста Айвана Боэски 18 мая 1986 г. в Школе управления бизнесом Беркли. В этом выступлении Боэски сообщил будущим рыночным игрокам: «Жадность – это хорошо; кстати говоря, я считаю, что жадность – здоровое чувство. Можно быть жадным и не испытывать угрызений совести». Сам Боэски впоследствии отсидел два года в тюрьме и выплатил штраф в размере 100 млн долларов за торговлю инсайдерской информацией. Кроме того, ему навсегда было запрещено работать на финансовых рынках (см.: URL: http://www.answers.com/topic/ivan-boesky, ссылка по состоянию на 11 ноября 2008 г.).

17

Библия. 1-е Тим. 6:10.

18

Католическая церковь выделяет простительные грехи и смертные, которые могут привести к осуждению на вечные муки, если не будут отпущены на исповеди или прощены вследствие полного раскаяния грешника. Семь смертных грехов – это гордыня (superbia), алчность (avaritia), блуд (luxuria), зависть (invidia), чревоугодие (gula), гнев (ira) и леность (acedia).

19

«Сумма теологии» писалась в период с 1265 по 1274 г. и осталась незаконченной после смерти автора. См. современное издание: Aquinas S.T. Summa Theologica: Complete English Edition in Five Volumes. London: Sheed & Ward, 1981. Приведенная цитата в этом издании находится в третьем томе на с. 1680.

20

«Комедия», как ее сокращенно называл сам Данте, состоит из трех частей: «Ад», «Чистилище» и «Рай». Части были опубликованы по отдельности в 1317, 1319 и 1320 гг. Только в 1472 г. три части были изданы вместе, и только к середине XVI в. поэма появилась в печати под названием «Divina Commedia».

21

Эти имена имеют немецкое происхождение. Они появились во время конфликта между Вельфами, герцогами Баварскими, и швабскими Гогенштауфенами из Вайблингена. В итальянский язык эти слова попали в XII в., во время правления Фредерика Барбароссы. Симпатии по отношению к той или иной партии отчасти определялись богатством: имевшие меркантильные интересы семьи тяготели к гвельфам, стоявшим в оппозиции по отношению к имперским властям, но практические соображения также играли некоторую роль. Города, которым угрожала Папская область, принимали сторону гибеллинов, а те, на кого сильнее давила Римская империя, присоединялись к гвельфам. После окончательного разгрома гибеллинов в 1289 г. гвельфы раскололись на «белых» и «черных», которые продолжили бороться уже между собой.

22

Четыре круга посвящены смертным грехам: второй – блуду, третий – чревоугодию, четвертый – жадности, а пятый – гневу. На дне девятого круга мы находим самых известных предателей в истории человечества: Иуду, предавшего Христа, и Брута, предавшего Юлия Цезаря.

23

Arrow K.J. Information and Economic Behavior. Stockholm: Federation of Swedish Industries, 1973. P. 24.

24

Buchanan J.M. The Limits of Liberty – Between Anarchy and Leviathan. Chicago: Chicago University Press, 1975. P. 118.

25

Platteau J.-R Behind the Market Stage Where Real Societies Exist. Part II: The Role of Moral Norms // Journal of Development Studies. 1994. Vol. 30. No. 3. P. 756.

26

Подробный рассказ об этом деле, убытки по которому в итоге составили 65 млрд долларов и обернулись для Медоффа тюремным сроком в 150 лет, см. по адресу: URL: http://www.ft.com/indepth/madoffscandal (ссылка по состоянию на 15 июля 2010 г.).

27

URL: http://money.cnn.com/2009/02/04/news/newsmakers/madoff_whist leblower/index.htm (ссылка по состоянию на 1 октября 2009 г.). Интервью с одним из тех, кто пытался разоблачить пирамиду, см. по ссылке: URL: http://www.guardian.co.uk/business/2010/mar/24/bernardmadoff-whist leblower-harry-markopolos (ссылка по состоянию на 15 июля 2010 г.).

28

В подробном и полном резкой критики описании этих событий Пол Кругман вопрошает, «как это возможно, чтобы страна, в которой столько всего происходит, так быстро покатилась по наклонной плоскости», и утверждает, что это «история о руководстве – невероятно плохом руководстве в частном секторе и в правящих кругах». См.: Krugman R The Great Unraveling: Losing Our Way in the New Century. New York: Norton, 2003. P. XVI.

29

Как раз перед тем, как компания обанкротилась, журнал «Fortune» шестой год подряд назвал Ernon «самой инновационной компанией в Америке» и поместил ее в верхний квартиль в списке «100 лучших работодателей».

30

Когда WorldCom объявила о банкротстве, у нее было на 107 млрд долларов заявленных активов, что сделало ее крупнейшим банкротом в истории США. Заявленные активы Ernon составляли «всего» 63,4 млрд долларов (далее см.: URL: http://money.cnn.com/2002/07/19/news/world com_bankruptcy/, ссылка по состоянию на 12 ноября 2008 г.).

31

2 июня 2008 г. агентство Standard & Poors понизило рейтинг Lehman Brothers с А+ до А, а 9 сентября добавило к нему негативный прогноз – до А-. Это был по-прежнему инвестиционный рейтинг значительно выше среднего, хотя и с оговоркой, что «экономическая ситуация может повлиять на финансирование». Всего неделю спустя, 15 сентября, Lehman заявила о банкротстве. С активами на 639 млрд долларов она легко побила предыдущий рекорд убытков, поставленный компанией WorldCom. 12 мая S&P понизило рейтинг компании AIG с АА до АА-, что по-прежнему является четвертым лучшим инвестиционным рейтингом. 16 сентября, через день после банкротства Lehman, рейтинг AIG был понижен до А-. На следующий день Конгрессу США пришлось прийти на выручку компании со срочным кредитом в размере 85 млрд долларов. В отличие от Lehman, компания AIG была сочтена слишком крупной, чтобы позволить ей обанкротиться.

32

Поланьи К. Великая трансформация: политические и экономические истоки времени. СПб.: Алетейя, 2002. С. 87.

33

Шумпетер Й.А. Капитализм, социализм и демократия. М.: Экономика, 1995. С. 103.

34

Там же. С. 104.

35

Веблен Т.Б. Теория праздного класса. М.: Прогресс, 1984. Гл. 4.

36

Веблен получил назначение в Чикагский университет в 1892 г. и во время пребывания в Чикаго работал управляющим редактором журнала «Journal of Political Economy», престижного и по сей день. Ситуация стала меняться только в 1930-е годы, а с выходом в 1936 г. «Общей теории» Джона Мейнарда Кейнса она окончательно преобразилась. Когда институционалисты замолчали, дебаты продолжились между кейнсианцами и монетаристами, но это уже, как говорится, совсем другая история.

37

Veblen Т. An Inquiry into the Nature of Peace and the Terms of its Perpetuation. New York: Macmillan, 1917. P. 366–367.

38

Commons J.R. Myself. New York: Macmillan, 1934. P. 143.

39

Возможно, стоит отметить, что его первая крупная работа была посвящена правовому регулированию. См.: Commons J.R. Legal Foundations of Capitalism. New York: Macmillan, 1924. (Рус. пер.: Коммонс Дж. Р. Правовые основания капитализма. М.: Изд. дом ВШЭ, 2011.)

40

Mitchell W. Commons on Institutional Economics // American Economic Review. 1935. Vol. 25. No. 4. R 649.

41

Commons J.R. Institutional Economics: Its Place in Political Economy. New York: Macmillan, 1934. P. 903.

42

Самым цитируемым сторонником этой теории был голландский экономист Ян Тинберген, нобелевский лауреат по экономике 1969 г. См.: Tinbergen J. Do Communist and Free Economies Show a Converging Pattern // Soviet Studies. 1961. Vol. 12. No. 4.

43

Fukuyama F. The End of History? // National Interest. 1989. No. 16. Summer; Fukuyama F. The End of History and the Last Man. New York: Free Press, 1992.

44

См.: URL: http://news.bbc.co.uk/today/hi/today/newsid_7677000/7677683. stm (ссылка по состоянию на // ноября 2008 г.).

45

Weber М. Die protestantische Ethik und der Geist des Kapitalismus // Archiv für Sozialwissenschaften und Sozialpolitik. 1904/1905. Vol. 20. No. 1; Vol. 21. No. 1. Англ. пер. см. в: Weber М. The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism. London: Routledge, 2001. (Рус. пер.: Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. Ивано-Франковск: Иствью, 2002.) Краткое изложение см. в: Weber М. General Economic History. New York: Collier Books, 1961. Ch. 30.

46

Weber M. The Protestant Sects and the Spirit of Capitalism // Gerth H.H., Mills C.W. (transi, and eds). From Max Weber: Essays in Sociology. New York: Oxford University Press, 1946. P. 303.

47

Fukuyama F. Trust: The Social Virtues and the Creation of Prosperity. New York: Free Press, 1995. P. 44–45. (Рус. пер.: Фукуяма Ф. Доверие: социальные добродетели и путь к процветанию. М.: ACT, 2004. С. 82.) Более полное изложение аргументации см. в: Martin D. Tongues of Fire: The Explosion of Protestantism in Latin America. Oxford: Blackwell, 1990.

48

Сбалансированную дискуссию о тезисе Вебера см. в: Marshall G. In Search of the Spirit of Capitalism: An Essay on Max Weber s Protestant Ethic Thesis. London: Hutchinson Education, 1982.

49

Sen A. Capitalism beyond the Crisis // New York Review of Books. 2009. Vol. 56. No. 5. P. 3.

50

Ibid. P. 6.

51

Elster J. The Cement of Society: A Study of Social Order. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. P. 97.

52

Говоря словами одного из ведущих зарубежных консультантов правительства Гайдара, «нужно помнить, что между командной экономикой и рыночной экономикой лежит пропасть… вначале старая система должна быть уничтожена, а потом фундамент нового здания рыночной экономики должен быть возведен на другой стороне пропасти» (процит. в: Johnson J.E. The Russian Banking System: Institutional Responses to the Market Transition // Europe-Asia Studies. 1994. Vol. 46. No. 6. R 973. Footnote 11).

53

Полная цитата звучит так: «Все народное хозяйство, организованное как почта… – вот наша ближайшая цель». См.: Ленин В.И. Государство и революция // Поли. собр. соч. М.: Изд-во полит, лит-ры, 1969. Т. 33. С. 50.

54

Wedel J.R. Collision and Collusion: The Strange Case of Western Aid to Eastern Europe 1989–1998. New York: St. Martins, Wedel, 1998; Janine R. Tainted Transactions: Harvard, the Chubais Clan and Russia’s Ruin // National Interest. 2000. No. 59. Spring.

55

Взвешенный обзор дискуссии см.: Roland G. Transition and Economies: Politics, Markets, and Firms. Cambridge, MA: MIT Press, 2000. Ch. 15. (Pyc. пер.: Ролан Ж. Экономика переходного периода. Политика, рынки, фирмы. М.: Изд. дом ВШЭ, 2012.)

56

Bayard R., Parker J. The Coming Russian Boom: A Guide to New Markets and Politics. New York: The Free Press, 1996.

57

Brabant J.M. van. The Political Economy of Transition: Coming to Grips with History and Methodology. London: Routledge, 1998. P. 27.

58

Процит. в: Keegan W. The Specter of Capitalism: The Future of the World Economy after the Fall of Communism. London: Vintage, 1993. P. 109.

59

Процит. в: Goldman М. Lost Opportunity: What Has Made Economic Reform in Russia So Difficult? New York: Norton, 1994. R 106.

60

Goldman M. The Piratization of Russia: Russian Reform Goes Awry. London: Routledge, 2003.

61

Eberstadt N. Russia, The Sick Man of Europe // Public Interest. 2005. Winter. P. 1.

62

Greif A. Institutions and the Path to the Modern Economy: Lessons from Medieval Trade. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. P. 7–8. (Pyc. пер.: Грейф А. Институты и путь к современной экономике. Уроки средневековой торговли. М.: Изд. дом ВШЭ, 2013.)

63

Карлейль известен прежде всего своими трудами о французской революции (см.: Carlyle Т. The French Revolution: A History Vol. 1–3. London: Chapman and Hall, 1837). Считается также, что это он впервые использовал термин «мрачная наука», комментируя труды Мальтуса. Хотя Карлейль действительно использовал слово «мрачный» для описания предсказания о кризисе народонаселения, нужно отметить, что политическую экономию как таковую он раскритиковал в 1849 г. в статье в журнале «Frazier Magazine» под названием «Occasional Discourse on the Negro Question» («Некоторые рассуждения по негритянскому вопросу»), в которой призывал вернуться к рабовладельческому строю, чтобы регулировать рынок труда в Вест-Индии. Он утверждал, что силы свободного рынка наносят бывшим рабам серьезный моральный и экономический урон. Добрый друг Карлейля – либеральный экономист Джон Стюарт Милль – яростно противостоял этому предложению. Спустя четыре года статья Карлейля вышла в виде отдельной книги под еще менее удобоваримым названием (см.: Carlyle Т. Occasional Discourse on the Nigger Question. London: Bosworth, 1853).

64

Мальтус волновался, что рост населения обгонит экономический рост и упрется в непреодолимые ограничения. Рикардо предвидел, что под давлением растущего населения сельское хозяйство будет расширяться за счет использования все менее плодородных земель, что приведет к росту прожиточного минимума и будет тормозить экономический рост. Оба они недооценили динамические последствия технического прогресса.

65

Далее см.: Eggertsson Т. Economic Behavior and Institutions. Cambridge: Cambridge University Press, 1990 (рус. пер.: Эггертсон T. Экономическое поведение и институты. М.: Дело, 2001); Williamson О.Е. The Economic Institutions of Capitalism. New York: Free Press, 1985 (рус. пер.: Уильямсон О. Экономические институты капитализма. СПб.: Лениздат, 1996).

66

Различие между двумя дисциплинами юмористически отражено в следующем саркастическом высказывании экономиста Джеймса Дьюзенберри: «Я всегда говорил своим студентам, что разница между экономической теорией и социологией очень проста. Экономическая наука изучает, как люди делают выбор. Социология изучает, почему у людей никакого выбора нет» (см.: NBER. Demographie and Economic Change in Developed Countries: A Conference of the Universities-National Bureau Committee for Economic Research. Princeton: Princeton University Press, 1960. P. 231).

67

Landes D. The Wealth and Poverty of Nations: Why Some Are so Rich and Some so Poor. New York: Norton, 1999. P. 31.

68

North D.C. Understanding the Process of Economic Change. Princeton: Princeton University Press, 2005. P. 11.

69

Elster J. The Cement of Society: A Study of Social Order. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. P. 100.

70

Diamond J., Robinson J.A. (eds). Natural Experiments of History. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2010.

71

McNeill W.H. The Rise of the West: A History of the Human Community. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1963.

72

North D.C., Thomas R.R The Rise of the Western World: A New Economic History. Cambridge: Cambridge University Press, 1973.

73

Landes D. The Unbound Prometheus: Technological Change and Industrial Development in Western Europe from 1750 to the Present. Cambridge: Cambridge University Press, 1969.

74

Rosenberg N., Birdzell L.E., Jr. How the West Grew Rich: The Economic Transformation of the Industrial World. New York: Basic Books, 1986. (Pyc. пер.: Розенберг H., Бирдцелл Л.Е.-мл. Как Запад стал богатым. Экономическое преобразование индустриального мира. Новосибирск: Экор, 1995.)

75

Mielants Е.Н. The Origins of Capitalism and the «Rise of the West». Philadelphia, PA: Temple University Press, 2007.

76

Это понятие как таковое существует уже некоторое время, но широкую известность приобрело в связи с дебатами о тезисе Сэмюэла Хантингтона о «столкновении цивилизаций» (см.: Huntington S.R The Clash of Civilizations // Foreign Affairs. 1993. Vol. 72. No. 3; Huntington S.R The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. New York: Simon and Schuster, 1996. Рус. пер.: Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. M.: ACT, 2003). Недавно это понятие упоминалось в: Scruton R. The West and the Rest: Globalization и the Terrorist Threat. Wilmington, DE: ISI Books, 2002.

77

Maddison A. The World Economy: A Millennial Perspective. Paris: OECD, 2001. P. 17. Категория «развитых стран» (группа «А») включает Западную Европу, США, Канаду, Австралию, Новую Зеландию и Японию. К «слаборазвитым странам» (группа «Б») относится весь остальной мир.

78

Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М.: Фонд экономической книги «Начала», 1997. С. 21.

79

Там же. С. 23.

80

Greif A. Cultural Beliefs and the Organization of Society: A Historical and Theoretical Reflection on Collectivist and Individualist Societies // Journal of Political Economy. 1994. Vol. 102. No. 5. P. 912.

81

Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М.: Фонд экономической книги «Начала», 1997. С. 27.

82

Там же. С. 22.

83

Gerschenkron A. Economic Backwardness in Historical Perspective. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1962. (Рус. пер.: Гершенкрон. A. Экономическая отсталость в исторической перспективе. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2004.)

84

Maddison A. The World Economy: A Millennial Perspective. Paris: OECD, 2001. P. 22–23.

85

Maddison A. The World Economy: A Millennial Perspective. Paris: OECD, 2001. P. 304, 326. Стандартом измерения служат национальные валюты, пересчитанные в доллары по паритету покупательной способности Гири – Хамисом в 1990 г. Подробнее об этом см.: Maddison A. Monitoring the World Economy 1820–1992. Paris: OECD Development Centre, 1995. P. 164–179.

86

Krugman Р. The Myth of Asia’s Miracle // Foreign Affairs. 1994. Vol. 73. No. 6.

87

Landes D.S. The Wealth and Poverty of Nations: Why Some Are so Rich and Some so Poor. New York: Norton, 1999. P. XIX.

88

Изначально это понятие было изобретено Джоном Уильямсоном для описания тех советов, которые Всемирный банк и МВФ предлагали в поддержку экономических реформ в Латинской Америке в конце 1980-х годов (см.: Williamson J. (ed.). Latin American Adjustment: How Much Has Happened? Washington, DC: Institute for International Economics, 1990). Впоследствии это выражение стало популярным при обсуждении реформ в странах бывшего СССР; вначале оно звучало с уважением, но постепенно приобретало все более презрительный характер. См. также: Williamson J. Democracy and the «Washington Consensus» // World Development. 1993. Vol. 21. No. 8. P. 1329–1336.

89

Shleifer A., Vishny R. The Grabbing Hand: Government Pathologies and Their Cures. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998.

90

Нужно понимать, что в разных странах ситуация сложилась по-разному. В Польше, например, снижение ВВП продолжалось чуть более двух лет, а затем начался стабильный рост. См.: Hanson R Barriers to Long-Run Growth in Russia // Economy and Society. 2002. Vol. 31. No. 1. P. 64 and passim.

91

C 1989 г., последнего года, когда в СССР был отмечен экономический рост, и до 1998 г., когда наступил финансовый кризис, ВВП упал на 43,7 %. К концу 2006 г. ВВП все еще был на 5,5 % ниже уровня 1989 г. (данные доступны по ссылке: URL: http://www.ebrd.com/country/sector/ econo/stats/sei.xls).

92

Greenspan A. Remarks by Chairman Alan Greenspan. 1997. Текст доступен по адресу: URL: http://www.federalreserve.gov/boarddocs/speeches/ 1997/19970610.htm (ссылка по состоянию на 19 января 2010 г.). Здесь стоит отметить, что эта речь была произнесена более чем за год до финансового кризиса, разразившегося в Москве в августе 1998 г. Если бы руководители западных фондов были готовы услышать Гринспена, слово которого в обычных условиях никогда не ставилось под вопрос, они могли бы, возможно, избежать потери миллиардов долларов, вложенных в обесценившиеся российские ценные бумаги и выданных в виде кредитов. К несчастью, слова Гринспена о России были слишком далеки от преобладавшей на рынке моды.

93

Один из ведущих консультантов российского правительства – Джеффри Сакс – в ходе дискуссий об объеме помощи требовал для России 30 млрд долларов ежегодно в течение первых пяти лет реформ. Суммы, полученные Россией, были в итоге куда меньшими. Хотя многие из тех, кто принимал участие в этой дискуссии, утверждали, что помощь такого масштаба не могла бы не оказать влияния на ход дела, и, не предоставив ее, Запад совершил нечто вроде предательства, этот аргумент остается шатким. Кажется более вероятным, что дополнительные миллиарды помощи просто растворились бы в воздухе точно так же, как те миллиарды, которые все же были выплачены.

94

Hedlund S. Russia and the IMF: A Sordid Tale of Moral Hazard // Demokratizatsiya. 2001. Vol. 9. No. 1. R 104–136.

95

Непосредственным следствием кризиса стал дефолт по государственным обязательствам, известным как ГКО, на сумму 40 млрд долларов. К этому нужно прибавить кредиты, выданные российским банкам и также не возвращенные, а также прочие займы, из которых почти никакие в итоге не были выплачены полностью. Трудно вычислить, сколько именно потеряли зарубежные инвесторы в этом кризисе, потому что многие сделки заключались по весьма неординарным схемам, но очевидно, что сумма была существенной.

96

В случае конкретно России обвинения были направлены даже на политиков высшего уровня. В ходе президентской кампании 2000 г., когда Альберт Гор соперничал с Джорджем Бушем, полностью состоявшая из республиканцев комиссия Конгресса США, возглавляемая Кристофером Коксом, подготовила объемистый доклад под названием «Путь России к коррупции», в котором рассказывалось, «Как администрация Клинтона экспортировала государственное управление вместо свободного предпринимательства и подвела российский народ» («How the Clinton Administration Exported Government Instead of Free Enterprise and Failed the Russian People», текст см. по ссылке: URL: http://www. glob aise curity. org/wmd/library/news/russia/2000/russia/index.html). Учитывая участие вице-президента Гора в деятельности весьма неоднозначной комиссии «Гор – Черномырдин», республиканцы явно пытались очернить его достижения во внешней политике и тем самым испортить его перспективы на выборах. До какой степени «доклад Кокса» повлиял на результат выборов, сказать теперь невозможно, но он явно не помог Гору.

97

Само собой разумеется, вопросу непреходящей бедности стран третьего мира посвящена обширная литература. Не пытаясь дать даже самый краткий обзор всей этой литературы, мы упомянем только две книги на эту тему. Одна из них – знаменитая работа Поля Колье (Paul Collier) «The Bottom Billion: Why the Poorest Countries Are Failing and What Can Be Done About It» (Oxford University Press), в которой сурово осуждаются правительства богатых стран и благотворительные организации за то, что они предпочли забыть о беднейших странах, население которых в совокупности составляет около миллиарда. Другая – работа Грегори Кларка (Gregory Clark) «A Farewell to Alms: A Brief Economic History of the World» (Princeton University Press, 2007; рус. пер.: Кларк Г. Прощай, нищета! Краткая экономическая история мира. М.: Изд-во Института Гайдара, 2012). В этой книге предполагается, что именно культура (а не эксплуатация, географическое положение или наличие природных ископаемых) объясняет богатство и бедность стран. Обе книги явно и неявно спорят с распространенным убеждением, что бедные страны можно развить при помощи внешнего вмешательства.

98

См., например: Pipes R. Russia under the Old Regime. New York: Charles Scribners Sons, 1974. P. 23. (Рус. пер.: Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Независимая газета, 1993.)

99

Например: Billington J.H. The Icon and the Axe: An Interpretive History of Russian Culture. New York: Vintage, 1970. (Рус. пер.: Биллингтон Дж. Икона и топор. Опыт толкования истории русской культуры. М.: ВГБИЛ им. М.И. Рудомино, 2001.) См. также: Pipes R. Russia under the Old Regime. New York: Charles Scribners Sons, 1974.

100

Ключевский В.О. Русская история. Полный курс лекций. T. 1. М.: ACT, 2002. С. 563.

101

McNeill W.H. The Rise of the West: A History of the Human Community. Chicago: University of Chicago Press, 1963. P. 604–611.

102

Olson М. Big Bills Left on the Sidewalk: Why Some Nations Are Rich and Others Poor // Journal of Economic Perspectives. 1996. Vol. 10. No. 2. P. 3-24.

103

Ibid. P.22.

104

Olson М. Big Bills Left on the Sidewalk: Why Some Nations Are Rich and Others Poor // Journal of Economic Perspectives. 1996. Vol. 10. No. 2. P. 21.

105

Mokyr J. The Lever of Riches: Technological Creativity and Economic Progress. New York: Oxford University Press, 1990. P. 3.

106

Ibid. P. 8.

107

Mokyr J. The Lever of Riches: Technological Creativity and Economic Progress. New York: Oxford University Press, 1990. P. 6.

108

Landes D.S. Why Are We So Rich and They So Poor? // American Economic Review. 1990. Vol. 80. No. 2. P. 1.

109

Harrison L.E. Why Culture Matters // Harrison L.E., Huntington S.P. (eds). Culture Matters: How Values Shape Human Progress. New York: Basic Books, 2000. P. XXXI. (Рус. пер.: Культура имеет значение / под ред. Л. Харрисона, С. Хантингтона. М.: Московская школа политических исследований, 2002.)

110

Harrison L.E. Why Culture Matters // Harrison L.E., Huntington S.P. (eds). Culture Matters: How Values Shape Human Progress. New York: Basic Books, 2000. P. XXXII. (Рус. пер.: Культура имеет значение / под ред. Л. Харрисона, С. Хантингтона. М.: Московская школа политических исследований, 2002.) См. также: Harrison L.E. Underdevelopment Is a State of Mind: The Latin American Case. Lanham: Madison Books, 2000.

111

Greenspan A. Remarks by Chairman Alan Greenspan. 1997. Текст доступен по адресу: URL: http://www.federalreserve.gov/boarddocs/spee ches/1997/19970610.htm (ссылка по состоянию на 19 января 2010 г.).

112

Оба эти понятия не обделены вниманием ученых из разных областей социальных наук. О первом см.: Fukuyama F. Trust: The Social Virtues and the Creation of Prosperity. New York: Lree Press, 1995. (Рус. пер.: Фукуяма Ф. Доверие: социальные добродетели и путь к процветанию. М.: ACT, 2004.) Понятие «общественного капитала» обычно приписывается социологу Джеймсу Коулмену (особенно см.: Coleman J.S. Loundations of Social Theory. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1990. Ch. 12). Однако первым это понятие употребил Гленн Лури (Glenn С. Loury) в работе «А Dynamic Theory of Racial Income Differences» (cm.: Phyllis A.W., La Mond A.M. (eds). Women, Minorities and Employment Discrimination. Lexington, MA: Lexington Books, 1977. P. 176).

113

Greenspan A. The Age of Turbulence: Adventures in a New World. New York: Penguin, 2008. P. 139.

114

Mokyr J. The Lever of Riches: Technological Creativity and Economic Progress. New York: Oxford University Press, 1990. P. 8.

115

Landes D. The Unbound Prometheus: Technological Change and Industrial Development in Western Europe from 1750 to the Present. Cambridge: Cambridge University Press, 1969; Rosenberg N., Birdzell L.E., Jr. How the West Grew Rich: The Economic Transformation of the Industrial World. New York: Basic Books, 1986.

116

North D.C., Thomas R.R The Rise of the Western World: A New Economic History. Cambridge: Cambridge University Press, 1973.

117

Первооткрывателем этой технологии был греческий ученый Герон Александрийский, предположительно живший в I в. до н. э. Изобретенный им паровой шар, вращаемый силой пара, хотя и был основан на том же принципе, что и паровой двигатель, так и не нашел широкого практического применения.

118

На основе своих расчетов мирового уровня ВВП в прошедшем веке Энгас Мэддисон бросает вызов традиционно принятому мнению и предполагает, что переход к быстрому росту произошел только в 1820 г. (См.: Maddison A. The World Economy: A Millennial Perspective. Paris: OECD, 2001. P. 45.) Это предположение подтверждается тем, что никто из классических экономистов, активно работавших во второй половине XVIII в., не упоминает об ускорении экономического роста в недавнем прошлом.

119

Впервые этот термин приведен в книге Уильяма Томпсона (William Thompson) 1824 г. «An Inquiry into the Principles of the Distribution of Wealth, Most Conducive to Human Happiness; Applied to the Newly Proposed System of Voluntary Equality of Wealth». Книга переиздавалась под следующим названием: Thompson W. An Inquiry into the Principles of the Distribution of Wealth, Most Conducive to Human Happiness. New York: Augustus M. Kelley, 1963. Термин появляется в главе «Preliminary observations».

120

Hirschman A.O. Rival Interpretations of Market Society: Civilizing, Destructive, or Feeble? // Journal of Economie Literature. 1982. Vol. 20. No. 4. P. 1463.

121

Ibid.

122

Hirschman А. О. Rival Interpretations of Market Society: Civilizing, Destructive, or Feeble? // Journal of Economic Literature. 1982. Vol. 20. No. 4. P. 1463–1464.

123

Первой публикацией стала работа Монтескье «О духе законов» 1748 г., за ней в 1750 г. последовала книга Руссо «Рассуждения о науках и искусствах», а кульминацией стало появление в 1751 г. первого издания монументальной «Энциклопедии» Дени Дидро (в конечном итоге в «Энциклопедию» вошло 35 томов, 71 818 статей и 3129 иллюстраций; первые 28 томов под редакцией Дидро были изданы между 1751 и 1766 гг., а последняя часть, алфавитный указатель размером в два тома, вышла в 1780 г.).

124

Примером может послужить Вольтер. Его «Трактат о толерантности», опубликованный в 1763 г., был написан, чтобы оправдать протестанта по имени Жан Калас, которого несправедливо обвинили в том, что он убил своего сына, чтобы не дать ему перейти в католицизм. Вокруг этого дела возникла огромная шумиха, однако, несмотря на жестокие пытки, обвиняемый так и не признал свою вину и был задушен. Во многом благодаря Вольтеру он был посмертно реабилитирован. См.: Voltaire. Treatise on Tolerance. New York: Cambridge University Press, 2000.

125

Среди историков науки само это понятие считается противоречивым. Оно использовано здесь только для того, чтобы предположить, что череда открытий в естественных науках подкрепила веру в то, что гуманитарные науки требуют такого же упорядоченного и дисциплинированного подхода.

126

Tiner J.H. Isaac Newton: The True Story of His Life as Inventor, Scientist and Teacher. Milford, MI: Mott Media, 1975. P. 107.

127

Здесь нужно отметить, что, как и Ньютон, philosophes не были атеистами. Они продолжали верить в роль Бога как создателя и даже предложили ввести культ верховного существа, который был бы лишен мистических и сверхъестественных аспектов религии. В конце концов, если Бог создал рациональную Вселенную, то он тоже должен быть рациональным, а это исключает любое обращение к мистицизму. Некоторые считают, что деизм деятелей Просвещения мог быть всего лишь маской, придуманной, чтобы избежать наказания за атеизм, считавшийся в то время преступлением. Если это действительно так, то страстный призыв Вольтера к толерантности нужно считать отчасти (или полностью) корыстным. Впрочем, это остается лишь предположением.

128

Некоторые из наиболее влиятельных текстов см. в: The Empiricists. Garden City, NY: Anchor Books, 1974.

129

Формулировка Локка звучит так: «Предположим, что ум есть, так сказать, белая бумага без всяких знаков и идей. Но каким же образом он получает их? Откуда он приобретает тот [их] обширный запас, который деятельное и беспредельное человеческое воображение нарисовало с почти бесконечным разнообразием? Откуда получает он весь материал рассуждения и знания? На это я отвечаю одним словом: из опыта. На опыте основывается все наше знание, от него в конце концов оно происходит». См.: Локк Д. Соч.: в 3 т. T. 1. Опыт о человеческом разумении. (Философское наследие. Т. 93). М.: Мысль, 1985. С. 154.

130

Учитывая важность этой усеченной цитаты, ее стоит повторить здесь целиком: «В таком состоянии нет места для трудолюбия, так как никому не гарантированы плоды его труда, и потому нет земледелия, судоходства, морской торговли, удобных зданий, нет средств движения и передвижения вещей, требующих большой силы, нет знания земной поверхности, исчисления времени, ремесла, литературы, нет общества, а, что хуже всего, есть вечный страх и постоянная опасность насильственной смерти, и жизнь человека одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна». См.: Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского. Избранные произведения: в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1964. С. 152–153.

131

Локк считает, что есть одна «главная причина того, что люди образуют общество и отказываются от естественного состояния. Ведь когда имеется какая-либо власть, какая-либо сила на земле, от которой можно получить помощь, если к ней обратиться, продолжение состояния войны исключается и спор решается этой властью». См.: Локк Д. Два трактата о правлении. Соч.: в 3 т. Т. 3. М.: Мысль, 1988. С. 273–274.

132

Локк утверждает, что когда целью, ради которой давалась власть, «явно пренебрегают или оказывают ей сопротивление, доверие по необходимости должно быть отобрано, и власть возвращается в руки тех, кто ее дал, и они снова могут поместить ее так, как они сочтут лучше для их безопасности и благополучия». См.: Там же. С. 349.

133

Обе эти работы были отправлены на конкурс эссе, который финансировала Дижонская академия. Первый трактат – «Рассуждение о науках и искусствах» – был удостоен приза. Второй – «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми» – был слишком длинным и противоречивым, чтобы рассматриваться всерьез (переводы на английский язык см.: Rousseau J.-J. The Social Contract and the Discourses. New York: Alfred A. Knopf, 1993). Возможно, самой впечатляющей чертой этих рассуждений было то негативное отношение, которое в них демонстрировалось по отношению к знаниям, прогрессу и частной собственности. Это обстоятельство в сочетании со сложным характером Руссо отгородило его от других французских philosophes.

134

Здесь, безусловно, не время и не место для обсуждения сложностей и провокаций, содержащихся в эссе Руссо об «общественном договоре». Небесполезно, однако, отметить, что вскоре за публикацией этого эссе последовал выход другой основополагающей работы Руссо: «Эмиль, или О воспитании». В этой книге Руссо предлагал радикальную систему образования, которая позволила бы его неиспорченному «естественному человеку» жить в испорченном обществе. Книгу немедленно было велено сжечь как в Париже, так и в Женевской республике, гражданином которой был Руссо. Эти две неоднозначные книги, вышедшие с интервалом в несколько месяцев, заставили Руссо бежать, спасаясь от правосудия.

135

О событиях, окружавших этот переломный момент в историческом развитии Англии и Европы, см.: Vallance Е. The Glorious Revolution, 1688: Britain’s Fight for Liberty. London: Little, Brown, 2006.

136

Полное название этого документа, принятого парламентом в 1689 г., звучало как «An Act Declaring the Rights and Liberties of the Subject and Settling the Succession of the Crown» («Акт, декларирующий права и свободы подданного и устанавливающий наследование короны»). Ему предшествовали 23 статьи, впоследствии получившие название «Декларация прав», которые были вручены Вильгельму перед принятием им трона. Во время коронации Вильгельма убедили поклясться поддерживать законы, принимаемые парламентом. Подробнее см.: Schwoerer L.G. The Declaration of Rights, 1689. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1981 (в этой книге содержатся полные тексты вышеупомянутых документов).

137

Montesquieu С. de S. The Spirit of Laws. Amherst, NY: Prometheus Books, 2002. См., в частности, книгу одиннадцатую «О законах, устанавливающих политическую свободу в ее отношении к государственному устройству», где подчеркивается «душевное спокойствие, основанное на убеждении в своей безопасности» и утверждается, что «если власть законодательная и исполнительная будут соединены в одном лице или учреждении, то свободы не будет» (см.: Монтескье Ш.-Л. О духе законов. М.: Мысль, 1999. С. 138).

138

Учитывая, какое громадное влияние Руссо оказал на поколения будущих мыслителей и государственных деятелей, стоит отметить, что его положение среди других philosophes было обособленным. В течение последних 15 лет жизни его здоровье постоянно ухудшалось, кроме того, у него развилась паранойя, заставлявшая его кусать руки, пытавшиеся его кормить. Его жизненный опыт описан в трех автобиографических произведениях, в которых он пытается оправдать свою жизнь и свои труды: «Les confessions» («Признания»), «Dialogues de Rousseau: juge de Jean-Jacques» («Диалоги: Руссо судит Жан-Жака») и в незаконченной работе «Les Reveries du promeneur solitaire» («Прогулки одинокого мечтателя»).

139

Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М.: Наука, 1969. С. 152. Во французском оригинале говорится: «L’homme est né libre, et partout il est dans les fers».

140

Этот отрывок из самого конца первой книги звучит так: «В настоящее время в мире существуют два великих народа, которые, несмотря на все свои различия, движутся, как представляется, к единой цели. Это русские и англо-американцы. Оба этих народа появились на сцене неожиданно. Долгое время их никто не замечал, а затем они сразу вышли на первое место среди народов, и мир почти одновременно узнал и об их существовании, и об их силе». См.: Токвиль А. де. Демократия в Америке. М.: Весь Мир, 2000. С. 296–297.

141

Custine A. Empire of the Czar: A Journey through Eternal Russia. New York: Doubleday, 1989. Оригинал был издан в 1843 г. под названием «Lettres de Russie». Запрещенная в России, эта книга 6 раз переиздавалась во Франции и была переведена на английский язык (на русском языке книга вышла полностью под названием «Россия в 1839 г.». – Примеч. пер.). См. также: Кеппап G.F. The Marquis de Custine and His Russia in 1839. Princeton: Princeton University Press, 1971.

142

Первой группой ученых, назвавших себя экономистами, были французские физиократы, основной задачей которых была борьба с меркантилизмом. Их призыв к правительству развивать промышленность и торговлю выражался в классической фразе «laissez faire et laissez passer». Физиократы также считали, что богатство народов происходит из сельского хозяйства, а города паразитируют на деревне. Только сельскохозяйственный труд, по их мнению, производил ценность. Основным наследием этой школы стала работа Франсуа Кенэ «Экономическая таблица», опубликованная в 1758 г. См.: Quesnay F. Tableau Economique. Tokyo: Bibliothèque de la Faculté des sciences économiques, Université Nihon, 1980. См. также: Kuczynski M., Meek R.L. (eds). Quesnay s Tableau Economique. London: Macmillan, 1972.

143

Этот термин впервые прозвучал в 1615 г. в работе французского поэта-экономиста Антуана де Монкретьена «Трактат политической экономии». См.: Montchrestien A. de. Traicte de lbeconomie politique. Genève: Droz, 1999.

144

Главный труд Рикардо «Принципы политической экономии и налогообложения» был опубликован в 1817 г. В нем он излагает свою теорию о связи между демографическим давлением и земельной рентой, а также фундаментальный принцип сравнительного преимущества, который объясняет, почему все страны могут получить выгоду от свободной торговли.

145

Эта кафедра была открыта в колледже East India Company College, который закрылся в 1858 г. Главной работой Мальтуса было «Эссе о принципе народонаселения», впервые изданное в 1798 г. В этой книге прозвучало упоминавшееся выше «мрачное» предсказание Мальтуса о том, что рост населения обгонит рост объема продовольственных ресурсов.

146

См.: Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: Эксмо, 2007. С. 70–73.

147

Классическая формулировка модели общего равновесия принадлежит нобелевским лауреатам Кеннету Эрроу и Жерару Дебрё. См.: Arrow К., Debreu G. The Existence of an Equilibrium for a Competitive Economy// Econometrica. 1954. Vol. 22. No. 3. P. 265–290. См. также: Debreu G. Theory of Value. New York: Wiley, 1956.

148

Walras L. Elements deconomie politique pure ou Theorie de la richesse sociale. Lausanne: Imprimerie L. Corbaz, 1874. (Рус. пер.: Вальрас 77. Элементы чистой политической экономии, или Теория общественного богатства. М.: Изограф, 2000.) Стоит отметить, что появление и распространение теории игр привело к существенному падению интереса к общему равновесию.

149

Их основные работы: Jevons W.S. Theory of Political Economy. London: Macmillan, 1871; Menger C. Grundsätze der Volkswirtschaftslehre. Wien: W. Braumüller, 1871. Очертания центральной теории предельной полезности можно было различить уже в ранней работе Джевонса «General Mathematical Theory of Political Economy» («Общая математическая теория политической экономии»), опубликованной в 1862 г. (Изначально эта работа вышла в форме короткой и малоизвестной лекции, но четырьмя годами позже была издана отдельным трудом: Jevons W.S. Brief Account of a General Mathematical Theory of Political Economy // Journal of the Royal Statistical Society. 1866. Vol. 29. June. P. 282–287.) Менгер отличался от двух других основателей теории не только тем, что основал собственную «школу», которая затем развилась в знаменитую австрийскую школу. Он также был гораздо менее склонен представлять свои идеи в виде математических формул. Некоторые исследователи сочли это основанием для того, чтобы поместить его в отдельную категорию.

150

Marshall A. Principles of Economics. London: Macmillan, 1890. (Рус. пер.: Маршалл А. Основы экономической науки. М.: Эксмо, 2008.) Для полноты картины можно добавить, что со временем был найден консенсус относительно того, кто первым сформулировал теорию предельного анализа и кто по праву должен считаться ее основателем. Это немецкий экономист Генрих Госсен (см.: Gossen Н.Н. Entwicklung der Gesetze des menschlichen Verkehrs und der daraus fliessenden Regeln für menschliches Handeln. Braunschweig: Vieweg, 1854).

151

Предположительное мнение Гоббса здесь процитировано из статьи «Social sciences» в онлайн-энциклопедии Wikipedia (URL: http://en. wikipedia.org/ wiki/Social_sciences).

152

Moore H.L. Economic Cycles: Their Law and Cause. New York: Macmillan, 1914. P. 84–85. (Курсив мой. – S. H.)

153

Ibid. P. 85.

154

Veblen T. Why Is Economies Not an Evolutionary Science? // Quarterly Journal of Economies. 1898. Vol. 12. No. 4. P. 389. Цит. по: Веблен T. Почему экономическая наука не является эволюционной дисциплиной // Истоки. Из опыта изучения экономики как структуры и процесса. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2006. С. 25.

155

Основная методологическая работа этой школы: Roscher W.G.F. Grundriss zu Vorlesungen über die Staatswirtschaft nach geschichtlicher Methode. Göttingen: Dieterich, 1843.

156

В продолжение своей идеи о необходимости серьезного изучения исторических деталей Рошер ввел различие между «ремесленниками» (Handwerker) и «мастерами» (Künstler) истории; первые должны были собирать данные, а вторые – их анализировать.

157

Keynes J.N. The Scope and Method of Political Economy. 4th ed. London: Macmillan, 1917. P. 9–10. (Курсив автора. – S. H.)

158

Mill J.S. Essays on Some Unsettled Questions of Political Economy. London: J.W. Parker, 1844.

159

Далее см.: Milford К. Roschers Epistemological and Methodological Position: Its Importance for the Methodenstreit // Journal of Economic Studies. 1995. Vol. 22. No. 3, 4, 5.

160

Ibid. P. 39.

161

Ibid. P. 38.

162

Milford К. Roschers Epistemological and Methodological Position: Its Importance for the Methodenstreit // Journal of Economic Studies. 1995. Vol. 22. No. 3, 4, 5. P.31.

163

Вильгельма Рошера обычно причисляют к «старой» исторической школе, к которой также принадлежали Бруно Гильдебранд и Карл Кипе. Лидером «молодой» исторической школы был Густав фон Шмоллер, который в 1900 г. считался одним из самых выдающихся европейских экономистов. Сегодня его имя почти забыто. Среди других видных ученых, связывавших себя с немецкой школой, мы найдем и Макса Вебера. Некоторые также считают, что труды Йозефа Шумпетера продолжают традиции этой школы.

164

Первым раундом в этой битве была публикация в 1871 г. упоминавшейся выше работы Менгера «Основания учения о народном хозяйстве». Являвшаяся частью «маржиналистской революции», эта книга излагала субъективную теорию ценности, совершенно противоречившую классической. Настоящий конфликт начался в 1883 г., когда Менгер более широко подошел к вопросу о методологии общественных наук, явно намереваясь поставить историзм на причитающееся ему место. См.: Менгер К. Исследование метода социальных наук и политической экономии в частности. 1883 // Менгер К. Избранные работы. М.: Территория будущего, 2005. С. 289–450.

Тогда со стороны немцев Густав фон Шмоллер написал уничтожающую рецензию на работу Менгера, назвав ее нерелевантной (Schmoller G. von. Zur Methodologie der Staats- und Sozial-Wissenschaften // Schmollers Jahrbuch. 1883. Bd. 7. Heft 3. S. 975–994). Менгер ответил в 1884 г. публикацией «Die Irrthümer des Historismus in der deutschen Nationaloekonomie» (Wien: A. Hoelder). Последовавшая за этим битва умов бушевала два десятка лет. Менгерова сокрушительная критика «исторического метода» и его доводы в защиту экономической теории все еще считаются решающим аргументом в этом дебате. См. также: Haller М. Mixing Economics and Ethics: Carl Menger vs Gustav von Schmoller // Social Science Information. 2004. Vol. 43. No. 5; Schumpeter J.A. History of Economic Analysis. London: Allen & Unwin, 1954. P. 800–819. (Рус. пер.: Шумпетер Й.А. История экономического анализа. СПб.: Экономическая школа. Ч. IV. Ел. 4.)

165

Подробный рассказ об этом см.: Hodgson G.M. The Evolution of Institutional Economics: Agency, Structure and Darwinism in American Institutionalism. London; New York: Routledge, 2004.

166

Краткий обзор см.: Smelser N.J., Swedberg R. The Sociological Perspective on the Economy // Smelser N., Swedberg R. (eds). The Handbook of Economic Sociology. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994.

167

Недолгое Веберово руководство кафедрой во Фрайбурге памятно прежде всего его «Фрайбургской речью», в которой он выразил свои либеральные убеждения.

168

Перевод см.: Weber М. The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism. London: Routledge, 2001. (Рус. пер.: Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. Ивано-Франковск: Иствью, 2002.)

169

Smelser IV.J., Swedberg R. The Sociological Perspective on the Economy // Smelser N., Swedberg R. (eds). The Handbook of Economic Sociology. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994. P. 10; Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. Tübingen: J.C.B. Mohr (P. Siebeck), 1922.

170

Smelser N.J., Swedberg R. The Sociological Perspective on the Economy // Smelser N., Swedberg R. (eds). The Handbook of Economic Sociology. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994. P. 11.

171

Durkheim É. Sociologie et sciences sociales // Bouasse H. et al. (eds). De la méthode dans les sciences. Paris: F. Alcan, 1909.

172

Цит. no: Durkheim É. On Institutional Analysis. Chicago: University of Chicago Press, 1978. P. 81–82.

173

Это заявление впервые прозвучало во вводной лекции «Cours de science sociale: Leçon d’ouverture», опубликованной в 1888 г. в журнале «Revue internationale d’enseignement». Цит. no: Durkheim É. On Institutional Analysis. Chicago: University of Chicago Press, 1978. P. 49–50.

174

Показательно, что, несмотря на враждебность по отношению к политической экономии, многие ранние социологи восхищались Смитом. Некоторые даже утверждали, что Смит был, скорее, социологом, чем экономистом. В качестве иллюстрации приведем цитату из книги о Смите, написанной знаменитым чикагским социологом Албионом Смоллом: «Человек, читающий “Богатство народов” в первый раз, знакомый с общим социологическим взглядом на общество, но не знакомый с экономической литературой, без труда и сомнения классифицировал бы эту книгу как исследование в особой области социологии». Далее Смолл утверждает, что «социологи сохранили живительную искру моральной философии Смита» (см.: Small A.W. Adam Smith and Modern Sociology: A Study in the Methodology of the Social Sciences. Chicago: University of Chicago Press, 1907. P. 1, 4).

175

Цит. по: Маршалл А. Принципы экономической науки. Т. 3. М.: Прогресс-Универс, 1993. С. 209.

176

Хотя Шумпетер был экономистом-теоретиком и считал себя членом австрийской неоклассической школы, он также сотрудничал с Вебером и принадлежал к Немецкой социологической ассоциации. В эссе о Парето, который также старался провести границу между двумя науками, он отмечает, что «нет ничего удивительного в том, что экономисты часто обращаются к социологическим вопросам. Значительная часть их работы – практически все, что говорится об институтах и силах, формирующих экономическое поведение – неминуемо заходит на территорию социологической науки» (см.: Шумпетер Й. Десять великих экономистов. От Маркса до Кейнса. М.: Изд-во Института Гайдара, 2011. С. 196).

177

См. гл. 2 «Интерлюдия I» («Техника экономического анализа»). Экономическая социология относительно других областей определяется у Шумпетера тем, что основывается на разделении труда, при этом «экономический анализ исследует устойчивое поведение людей и его экономические последствия; экономическая социология изучает вопрос, как они пришли именно к такому способу поведения» (см.: Шумпетер Й. История экономического анализа. T. 1. СПб.: Экономическая школа, 2001. С. 24).

178

Comte A. Cours de philosophie positive. Vols 1–6. Paris: Bachelier, 1830–1842.

179

Comte A. Cours de philosophie positive. 3d ed. Vol. 4. Paris: Ballière, 1869. P. 185. Понятие вводится в примечании, в котором Конт утверждает, что это «exactement équivalent à mon expression, déjà introduite, de physique sociale». Понятие «physique sociale», в свою очередь, вводится в малоизвестной статье 1822 г. под названием «Plan des travaux scientifiques nécessaries pour réorganizer la société» (воспроизводится в: Comte A. Opuscules de Philosophie Sociale, 1819–1828. Paris: E. Leroux, 1883).

180

Comte A. Cours de philosophie positive. P. 193–204.

181

Mill J.S. Auguste Comte and Positivism. London: Triibner, 1865. P. 80–83; Cairnes J. M. Comte and Political Economy // Cairnes, Essays in Political Economy: Theoretical and Applied. London: Macmillan, 1873. P. 283–284; Marshall A. The Present Condition of Economics. London: Macmillan, 1885. P. 34–38; Marshall A. Principles of Economics. London: Macmillan, 1890. P. 72–74. (Рус. пер.: Маршалл А. Принципы экономической науки. T. 3. M.: Прогресс-Универс, 1993. С. 208–209.)

182

Keynes J.N. The Scope and Method of Political Economy. P. 139.

183

В 1887 г. Дюркгейм получил место в Университете Бордо, где присоединился к факультету философии. Выбрав в качестве поля деятельности образование, он пытался добиться признания социологии как отдельной научной дисциплины. Спустя десять лет работы в Бордо он получил повышение: первое во Франции звание профессора «социальной науки». В 1898 г. он основал журнал «L'Annee Sociologique», ставший площадкой для достижения его целей. В 1902 г. его позвали в Сорбонну. Вначале он был понижен с профессора до всего лишь лектора по курсу, но в 1906 г. ему было возвращено профессорское звание, на этот раз профессора «науки образования». В 1913 г. название кафедры Дюркгейма специальным министерским указом было изменено. Она стала именоваться «кафедра науки образования и социологии». Четыре года спустя, в 1917 г., Дюркгейм умер.

184

Swedberg R. Economies and Sociology: Redefining Their Boundaries: Conversations with Economists and Sociologists. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1990. P. 10. Более широкий контекст противостояния между экономистами и социологами этого периода см. в: Swedberg R. Economic Sociology: Past and Present // Current Sociology. 1987. Vol. 35. No. 1. P. 17–20.

185

Granovetter M. The Old and the New Economic Sociology: A History and an Agenda // Friedland R., Robertson A.F. (eds). Beyond the Market Place: Rethinking Economy and Society. New York: Aldine de Gruyter, 1990. P. 89.

186

Swedberg R. Economie Sociology: Past and Present // Current Sociology. 1987. Vol. 35. No. 1. P. 20.

187

Как отмечают Роджер Фридленд и А.Ф. Робертсон, с рынка вытеснялась не только социология. Зарождающаяся наука антропология стала заниматься нерыночными отношениями, а политология сосредоточилась на институтах и дилеммах, связанных с участием населения в национальном государстве. См.: Friedland R., Robertson A.F. Beyond the Market Place // Friedland R., Robertson A.F. (eds). Beyond the Market Place: Rethinking Economy and Society. New York: Aldine de Gruyter, 1990. P. 5.

188

Swedberg R. Economies and Sociology: Redefining Their Boundaries: Conversations with Economists and Sociologists. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1990. P. 13.

189

Шумпетер Й. История экономического анализа. T. 1. СПб.: Экономическая школа, 2001. С. 32.

190

Шумпетер Й. История экономического анализа. T. 1. СПб.: Экономическая школа, 2001. Т. 3. С. 1074.

191

Pareto V. Trattato di sociologia generale. Firenze: G. Barbèra, 1916.

192

Swedberg R. Economics and Sociology: Redefining Their Boundaries: Conversations with Economists and Sociologists. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1990. P. 11.

193

Samuelson P. Foundations of Economic Analysis. Cambridge: Harvard University Press, 1947. P. 90. (Рус. пер.: Самуэлъсон П. Основания экономического анализа. СПб.: Экономическая школа, 2002.)

194

В 1956 г. он стал соавтором книги именно с таким названием. См.: Parsons Т., Smelser N.J. Economy and Society: A Study in the Integration of Economic and Social Theory. Glencoe, IL: Free Press, 1956.

195

Parsons Т. The Structure of Social Action: A Study in Social Theory with Special Reference to a Group of Recent European Writers. New York: McGraw Hill, 1937. R 771. (Рус. пер.: Парсонс T. О структуре социального действия. М.: Академический Проект, 2000.)

196

Granovetter М. The Old and the New Economic Sociology: A History and an Agenda // Friedland R., Robertson A.F. (eds). Beyond the Market Place: Rethinking Economy and Society. New York: Aldine de Gruyter, 1990. R 91.

197

Чтобы y читателя не создалось впечатления, что враждебность была односторонней – только со стороны социологов по отношению к экономистам, мы можем привести несколько противоположных высказываний известных экономистов из интервью, проведенных Ричардом Сведбергом. Комментируя работу Толкотта Парсонса, ведущего американского социолога 1950-х и начала 1960-х годов, Гэри Беккер сказал, что «чтение Парсонса озлобило меня на социологию»; Кеннет Эрроу использовал такие слова, как «пустая и претенциозная», «нелепая», «лишенная всякого эмпирического содержания», «тавтологичная» и «просто ужасная»; Роберт Солоу упомянул о «плохих метафорах», после которых он остался «на самом деле крайне недоволен» (Swedberg R. Economies and Sociology: Redefining Their Boundaries: Conversations with Economists and Sociologists. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1990. P. 29, 135, 271).

198

Введение в обиход этого термина обычно связывают с уже упоминавшейся работой Поланьи «Великая трансформация». Учитывая то огромное значение, которое приобрел этот термин в социологическом анализе, стоит отметить, что в основном труде Поланьи, насчитывающем более 300 страниц, он звучит только дважды (см.: Barber В. All Economies Are «Embedded»: The Career of a Concept, and Beyond // Social Research. 1995. Vol. 62. No. 2. R 401). Какое удивительное сходство с Адамом Смитом, который только один раз упомянул свою «невидимую руку» в «Богатстве народов»! В обоих случаях выражения, прочно вошедшие в обиход соответствующих научных дисциплин, изначально использовались авторами как условное обозначение для образа мышления. В случае Поланьи лежащий в основе высказывания метод ярче всего проявился в статье: Polanyi К. The Economy as an Instituted Process // Polanyi K., Arensberg C.M., Pearson H.W. (eds). Trade and Markets in Early Empires: Economies in History and Theory. Glencoe, IL: Free Press, 1957. (Рус. пер.: Поланьи К. Экономика как институционально оформленный процесс // Поланьи К. Избранные работы. М.: Территория будущего, 2010. С. 47–81.) Подробнее мы еще поговорим об этих вопросах в главе VI.

199

Smelser N.J., Swedberg R. The Sociological Perspective on the Economy // Smelser N., Swedberg R. (eds). The Handbook of Economic Sociology. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994. P. 14.

200

Schumpeter JA. Das Wesen und der Hauptinhalt der theoretischen Nationaloekonomie. Leipzig: Duncker & Humblot, 1908. P. 90–91.

201

Arrow K.J. Methodological Individualism and Social Knowledge // American Economic Review. 1994. Vol. 84. No. 2. P. 1.

202

Elster J. Nuts and Bolts for the Social Sciences. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. P. 13.

203

Coleman J.S. Foundations of Social Theory. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1990. P. 300.

204

Solow R. Economic History and Economics // American Economic Review. 1985. Vol. 75. No. 2. P. 328, 330.

205

Coase R.H. The Institutional Structure of Production // American Economic Review. 1992. Vol. 82. No. 4. P. 714.

206

Elster J. The Cement of Society: A Study of Social Order. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. P. VIII.

207

Далее см.: Elster J. (ed.). Rational Choice. New York: New York University Press, 1986.

208

Leijonhufvud A. Life among the Econ // Western Economic Journal. 1973. Vol. 11. No. 3. Воспроизведено в: Gans J.S. (ed.). Publishing Economics. Cheltenham: Edward Elgar, 2000. (Рус. пер.: Лейонхуфвуд А. Жизнь среди эконов // THESIS. 1993. Вып. 3. С. 277–287.)

209

Для читателей-неэкономистов поясним, что эти советы олицетворяют ежегодные конференции Американской экономической ассоциации, традиционно проходящие в начале января.

210

Leijonhufvud A. Life among the Econ // Western Economic Journal. 1973. Vol. 11. No. 3. Воспроизведено в: Gans J.S. (ed.). Publishing Economics. Cheltenham: Edward Elgar, 2000. P. 337.

211

В литературе по экономической компаративистике было исключение – работа, в которой признавалась роль ценностей и экономика СССР сравнивалась с экономикой США, Японии и Китая. См.: Haitani К. Comparative Economic Systems: Organizational and Managerial Perspectives. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1986.

212

Djankov S., Glaeser E., La Porta R., Lopez-de-Silanes L, Shleifer A. The New Comparative Economics // Journal of Comparative Economics. 2003. Vol. 31. No. 4. P. 595–596.

213

Djankov S., Glaeser Е., La Porta R., Lopez-de-Silanes L, Shleifer A. The New Comparative Economies // Journal of Comparative Economies. 2003. Vol. 31. No. 4. P. 596.

214

Ничего не значит тот факт, что есть существенные различия между понятиями «социализм» и «коммунизм». Хотя и тот и другой были представлены по всему миру в виде идеологии и в виде политических движений, когда мы начинаем говорить о политической системе, построенной в Советском Союзе, имеет смысл воспользоваться советом Арчи Брауна и говорить не о социализме, а о Коммунизме с большой буквы. (См.: Brown A. The Rise and Fall of Communism. London: Vintage Books, 2009. R 11.) Учитывая, однако, что сам Советский Союз называл свою систему «социалистической» и в западных дебатах о капитализме обычно противопоставлялся социализму, а не коммунизму, мы будем придерживаться принятого противопоставления капитализма и социализма.

215

Это понятие как таковое было введено русским анархистом Михаилом Бакуниным, а затем использовалось немецким социалистом Вильгельмом Либкнехтом, а также русским большевиком Николаем Бухариным. По прошествии времени оно стало популярным выражением при критике любых экономических систем. К примеру, когда русский экономист Андрей Илларионов ушел с поста советника президента Владимира Путина в декабре 2005 г., он объяснил свой уход протестом против введения в России государственного капитализма (см.: International Herald Tribune. 2006. January 25). Обширную дополнительную информацию см.: URL: http://en.wikipedia.org/wiki/State_capitalism (ссылка дана по состоянию на 18 января 2010 г.).

216

Джон Коммонс считал, что развитие капитализма – это процесс, состоящий из трех стадий: купеческий капитализм, потом капитализм работодателя, затем банкирский капитализм. См.: Commons J.R. Institutional Economics: Its Place in Political Economy. New York: Macmillan, 1934. P. 763.

217

Baran P.A., Sweezy P.M. Monopoly Capital: An Essay on the American Economic and Social Order. New York: Monthly Review Press, 1966.

218

Hall P.A., Soskice D. An Introduction to Varieties of Capitalism // Hall R, Soskice D. (eds). Varieties of Capitalism: The Institutional Foundations of Comparative Advantage. Oxford: Oxford University Press, 2001.

219

Понятие «командная экономика» впервые приведено в работе: Grossman G. Notes for a Theory of the Command Economy // Soviet Studies. 1963. Vol. 15. No. 2. P. 101–123.

220

Nove A. The Economics of Feasible Socialism. London: George Allen & Unwin, 1983. P. 10.

221

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: Эксмо, 2007. С. 76.

222

Подробные обзоры см. в: Gregory P.R., Stuart R.C. Soviet Economic Structure and Performance. New York: Harper & Row, 1974; Nove A. The Soviet Economic System. Boston: Allen & Unwin, 1977.

223

Brown A. Cultural Change and Continuity in the Transition from Communism // Harrison L.E., Berger P.L. (eds). Developing Cultures: Case Studies. New York: Routledge, 2006. R 388.

224

См.: Roseftelde S. Red Holocaust. London: Routledge, 2009.

225

Далее см.: Nove A. An Economic History of the U.S.S.R. Harmondsworth: Pelican, 1969. Ch. 3.

226

Для ясности отметим, что Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика – РСФСР – сама по себе была особой федерацией обладавших этническим самоопределением автономных республик и территориально определяемых регионов. То есть никакая отдельная часть этой федерации этнически не была определена как «русская».

227

Несколько туманный принцип отношений между партией и государством гласил, что партия «руководит», но не «управляет».

228

Более распространенная версия этой цитаты напечатана на титульной странице книги, опубликованной женой Стеффенса в 1933 г.: «Я видел будущее, и оно работает». См.: Winter Е. Red Virtue: Human Relationships in the New Russia. New York: Harcourt, Brace, 1933. См. также: Steffens L. The Autobiography of Lincoln Steffens. New York: Literary Guild, 1931.

229

Ее впечатления изложены в книге: Goldman Е. Му Disillusionment in Russia. Garden City, NY: Doubleday, 1923.

230

Dobb M. Economic Theory and the Problem of a Socialist Economy // Economic Journal. 1933. Vol. 43. No. 172. P. 588–598.

231

Webb S., B. Soviet Communism: A New Civilisation? London: Longmans, Green, 1935. В последующем издании, вышедшем в 1937 г., авторы опустили вопросительный знак в заголовке.

232

Термин «утопический» был введен Джоном Стюартом Миллем в выступлении перед палатой общин, в котором Милль бичевал государственную земельную политику в Ирландии. Учитывая то, какими ужасными событиями были отмечены 1930-е годы в СССР, можно, вероятно, с полным правом употребить здесь даже предложенную Миллем альтернативу: «какотопический».

233

Conquest R. The Harvest of Sorrow: Soviet Collectivization and the Terrorfamine. New York: Oxford University Press, 1986; Conquest R. The Great Terror: Stalins Purge of the Thirties. London: Macmillan, 1968. (Рус. пер.: Конквест P. Большой террор. Кн. 1, 2. Рига: Ракстниекс, 1991. Переработанная версия последней книги под названием «The Great Terror: A Reassessment» вышла в издательстве Oxford University Press в 1990 г., когда Конквест смог исправить текст, сверившись с недавно открывшимися советскими архивами.)

234

Hollander R Political Pilgrims: Travels of Western Intellectuals to the Soviet Union, China, and Cuba, 1928–1978. New York: Oxford University Press, 1981.

235

Hollander Р Political Pilgrims: Western Intellectuals in Search of the Good Society. New Brunswick, NJ: Transaction, 1998.

236

Pareto V. Cours deconomie politique professé à l’Université de Lausanne. Lausanne: F. Rouge, 1896.

237

Barone Е. Il ministro della produzione nello stato collettivista // Giornale degli Economisti. 1908. September/October, 2. Переведено и переиздано в: Hayek Е.А. von. Collectivist Economic Planning: Critical Studies on the Possibilities of Socialism. London: G. Routledge, 1935.

238

Можно отметить, что понятие «научный социализм» использовалось социалистами с тех самых пор, как его предложил французский анархист Пьер-Жозеф Прудон. См.: Brown A. The Rise and Fall of Communism. London: Vintage Books, 2009. P. 16.

239

Эта точка зрения очень ясно изложена в: Szamuely L. First Models of the Socialist Economic Systems: Principles and Theories. Budapest: Akademiai Kiadö, 1974.

240

Изменение курса происходило при мрачных обстоятельствах. Когда крестьяне отреагировали на принудительную реквизицию сокращением посевов, начался голод, и в феврале 1921 г. Ленин предпринял резкое изменение политики, отказавшись от многих мер по изъятию продовольствия.

241

Mises L. von. Die Wirtschaftsrechnung im sozialistischen Gemeinwesen // Archiv für Sozialwissenschaften. 1920. Vol. 47.

242

Lange O. On the Economic Theory of Socialism // Review of Economic Studies. 1936, 1937. Vol. 4. No. 1–2. См. также: Lippincott В. (ed.). On the Economic Theory of Socialism. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1938.

243

Hayek F.A. von. The Road to Serfdom. Chicago: University of Chicago Press, 1944. (Рус. пер.: Хайек Ф.А. фон. Дорога к рабству. М.: Экономика, 1992.)

244

Bergson A. Market Socialism Revisited // Journal of Political Economy. 1967. Vol. 75. No. 5. P. 655–673.

245

Kantorovich L. The Best Use of Resources. New York: MacMillan, 1968; Koopmans T., Montias M. On the Description and Comparison of Economic Systems // Eckstein A. (ed.). Comparison of Economic Systems. Berkeley: University of California Press, 1971. См. также: Weitzman M. Prices versus Quantities // Review of Economic Studies. 1974. Vol. 41. No. 4. P. 477–491.

246

Sutela R Socialism, Planning and Optimality: A Study in Soviet Economic Thought. Helsinki: Finnish Society of Sciences and Letters, 1984.

247

Исключением из этого правила, причисляющим культуру к важным детерминантам системных различий, является работа: Rosefielde S.R. Comparative Economic Systems: Culture, Wealth, and Power in the 21st Century. Malden, MA: Blackwell, 2002.

248

Советская пропаганда часто ссылалась на победу во Второй мировой войне как на оправдание системы экономического планирования, построенной при Иосифе Сталине. Пытаясь опровергнуть это утверждение, Холланд Хантер и Януш Ширмер проанализировали при помощи компьютера первые пятилетние планы и пришли к заключению, что система планирования была настолько иррациональной, что нецентрализованная система обеспечила бы куда более высокий уровень производства, чем тот, который наблюдался в реальности. См.: Hunter Н., Szyrmer J.M. Faulty Foundations: Soviet Economic Policies, 1928–1940. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1992. Благодарю Тома Оуэна за то, что он привлек мое внимание к этой работе.

249

Roseftelde S. Efficiency and Russia’s Economic Recovery Potential to the Year 2000 and Beyond. Aldershot: Ashgate, 1998. Table SLR XXII.

250

Все дополнительно усложняется тем простым фактом, что экономическая система СССР была создана, чтобы способствовать мобилизации ресурсов сверх их эффективного использования. До какой степени пострадал общий выпуск, надо оценивать в сравнении с уровнем репрессий, необходимым для сохранения высокого выпуска, иначе получится, что при Сталине система была более эффективной, чем при Брежневе. Сбалансированное описание работы системы в послевоенное время см. в: Hanson Р. The Rise and Fall of the Soviet Economy: An Economic History of the USSR from 1945. London: Longman, 2003.

251

В исследовании, проведенном во время распада СССР, 7,7 % российского промышленного производства генерировало краткосрочную отрицательную добавленную ценность. При учете обстоятельств долгосрочного характера, например, износа производственных фондов, эта цифра составила бы шокирующие 35,8 %. См.: Senik-Leygonie С, Hughes G. Industrial Profitability and Trade among the Former Soviet Republics // Economic Policy. 1992. Vol. 7. No. 2. P. 360, 364.

252

Всего в 1991 г. было напечатано 137,3 млрд рублей, в то время как за период с 1961 по 1990 г. их было напечатано 133,8 млрд. (См.: Экономика и жизнь. 1992. № 10. С. 9.)

253

В интересах, как минимум, точности нужно отметить, что в советской экономике были особые торговые организации, поставлявшие потребителям товары, которые временами просто невозможно было продать ни по какой цене. Для таких организаций маркетинг имел значение. Однако главная мысль заключается в том, что (легальные) отношения между производителями полностью регулировались командами, а не влиянием потребителей.

254

Ledeneva А. V. Russia’s Economy of Favors: Blat, Networking and Informal Exchange. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

255

Далее см.: Olson M. Power and Prosperity: Outgrowing Communist and Capitalist Dictatorships. New York: Basic Books, 2000. Ch. 8. (Рус. пер.: Олсон M. Власть и процветание. Перерастая коммунистические и капиталистические диктатуры. М.: Новое издательство, 2012. Ел. 8.)

256

Katsenelinboigen A. Colored Markets in the Soviet Union // Soviet Studies. 1977. Vol. 29. No. 1. P. 62–85.

257

Особенно в США, где в начале 2009 г. ошеломляющее количество граждан – 7,3 млн американцев (каждый 31-й взрослый) – находилось в национальной тюремной системе. Цифра включает заключенных следственных изоляторов и тюрем, граждан, осужденных условно, освобожденных условно-досрочно, а также находящихся под другими формами исправительного контроля. В 2008 финансовом году штаты США, по оценкам, потратили более 52 млрд долларов на то, чтобы заключить в тюрьму и контролировать тюремное население; за 10 лет с 1988 г. эта сумма увеличилась на 300 %. (URL: http://www.wsws.org/articles/2009/ mar2009/pris-m04.shtml, ссылка по состоянию на 13 октября 2009 г.)

258

Можно, конечно, утверждать, что та цена, которую заплатило бы общество за разгул законной торговли сексом, наркотиками и азартными играми, превысила бы цену введения запрета, но здесь это не важно.

259

Rose R., McAllister I. Is Money the Measure of Welfare in Russia? // Review of Income and Wealth. 1996. Vol. 42. No. 1. R 88.

260

Yanov A. The Drama of the Soviet 1960s: A Lost Reform. Berkeley, CA: Institute of International Studies, 1984. R 22.

261

Voslensky М. Nomenklatura: The Soviet Ruling Class. Garden City, NY: Doubleday, 1984. (Рус. пер.: Восленский M.C. Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза. М.: Советская Россия – МП «Октябрь», 1991.)

262

Lotman Y.M., Uspenskii В. A. The Role of Dual Models in the Dynamics of Russian Culture (Up to the End of the Eighteenth Century) // Shukman A. (ed.). The Semiotics of Russian Culture. Ann Arbor: University of Michigan, 1984.

263

URL: http://archive.kremlin.ru/eng/speeches/2005/04/25/2031_type70029type82912_87086.shtml (сссылка по состоянию на 12 октября 2010 г.).

264

Хотя имя Бориса Ельцина принято связывать с российскими реформами по внедрению в стране демократии и рыночной экономики, сбалансированное изложение фактов указывает на то, что именно Михаил Горбачев предпринял первые важнейшие шаги по уничтожению советской системы. Без его личных идеалов и верности идее, а также без руководства, которое он взял на себя в ранние годы перестройки, мир, возможно, никогда не узнал бы Ельцина, преданность которого идеалам демократии и основанной на системе правил экономики оказалась достаточно нестойкой. Трагедия Горбачева была в том, что уничтожение советской системы привело также к краху советского государства. Мы никогда не узнаем, можно ли было этого избежать. Сильные доводы в защиту Горбачева как истинного реформатора изложены в: Brown А. Seven Years that Changed the World: Perestroika in Perspective. Oxford: Oxford University Press, 2007.

265

Краткое изложение результатов, полученных несколькими фондами общественного мнения, см. в: Pipes R. Flight from Freedom: What Russians Think and Want // Foreign Affairs. 2004. Vol. 83. No. 3. P. 9–15.

266

Haitani К. Comparative Economic Systems: Organizational and Managerial Perspectives. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1986. P. 40.

267

Джефри Хоскинг открывает свой рассказ о России и россиянах заявлением о том, что «северо-евразийская равнина это не только географическое расположение России, но и ее судьба». (См.: Hosking G. Russia and the Russians: A History from Rus to the Russian Federation. Harmondsworth: Penguin Press, 2001. P. 1.) Более нейтральное описание зарождения российского государства на восточной границе степей см., например, в: McNeill W.H. The Rise of the West: A History of the Human Community. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1963.

268

Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Независимая газета, 1993. С. 66.

269

McDaniel Т. The Agony of the Russian Idea. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1996. P. 174. Здесь я был раскритикован Арчи Брауном, подчеркнувшим, что в 1991 г. развалилось советское государство, а не советская система. Коммунистическая система с большой буквы К была разрушена при Михаиле Горбачеве, предположительно в течение 1989 г. Подробное изложение этой аргументации см. в: Brown A. Seven Years that Changed the World: Perestroika in Perspective. Oxford: Oxford University Press, 2007. Ch. 7.

270

Эта бессмертная фраза принадлежит Ричарду Ченслеру, чья компания Muscovy Company коротко состояла в торговых отношениях с Иваном Грозным. Подробнее см.: Berry L.E., Crummey R.O. (eds). Rude and Barbarous Kingdom: Russia in the Accounts of Sixteenth-Century English Voyagers. Madison: University of Wisconsin Press, 1968; Poe M.T. A People Born to Slavery // Russia in Early Modern European Ethnography, 1476–1748. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000.

271

Телеграмма Кеннана, ставшая впоследствии знаменитой, впервые была опубликована анонимно, под псевдонимом «X» (.Кеппап G.F. [ «X»] The Sources of Soviet Conduct // Foreign Affairs. 1947. Vol. 25. No. 4. P. 566–582).

272

Более подробный рассказ и дискуссию о том, чем Россия является и не является, см. также в: Рое М. The Russian Moment in World History. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2003. Ch. 1.

273

Keenan Е. Muscovite Political Folkways // Russian Review. 1986. Vol. 45. No. 2. P. 119.

274

Ibid. P. 122.

275

Poe M.T. A People Born to Slavery // Russia in Early Modern European Ethnography, 1476–1748. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000. P. 220.

276

Ibid. P. 219.

277

Рое М.Т. A People Born to Slavery // Russia in Early Modern European Ethnography, 1476–1748. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000. P. 226.

278

Длинная версия истории рассказывается в: Hedlund S. Russian Path Dependence, London: Routledge, 2005. Более краткое изложение см. в: Hedlund S. Vladimir the Great, Grand Prince of Muscovy: Resurrecting the Russian Service State // Europe-Asia Studies. 2006. Vol. 58. No. 5. P. 781–785.

279

См: Blum J. Lord and Peasant in Russia: From the Ninth to the Nineteenth Century. New York: Atheneum, 1964. P. 15, где процитировано на этот счет несколько источников той эпохи, например, упоминается Адам Бременский (1076), писавший, что Киев соперничал с Константинополем.

280

Cross S.H. (ed., transi.). The Russian Primary Chronicle. Cambridge, MA, 1953. Даже авторство этого документа являлось предметом ожесточенного спора. Вначале оно приписывалось монаху по имени Нестор, но затем стало представляться как компиляция нескольких документов. Предполагаемым автором компиляции был некий Сильвестр, игумен Выдубецкого монастыря в Киеве. Далее см., например: Kluchevsky V.O. A History of Russia. Vol. 1. London: J.M. Dent, 1911. Ch. 1. (Ключевский B. O. Русская история. Полный курс лекций. T. 1. М.: ACT, 2002. Гл. 1.)

281

Ключевский В.О. Русская история. Полный курс лекций. T. 1. М.: ACT, 2002. С. 373.

282

Вспомнив, что было сказано выше о подмене понятий и ложных друзьях переводчика, стоит отметить, что изначальное греческое понятие правления автократа (autokrator), по-русски самодержавие, означало форму самоуправления, при которой византийский император не признавал никаких внешних – то есть иностранных – ограничений своей власти. В Московии это понятие означало, что великий князь не признавал вообще никаких ограничений – ни внешних, ни внутренних.

283

Ключевский В.О. Русская история. Полный курс лекций. T. 1. М.: ACT, 2002. С. 563.

284

Hellie R. The Structure of Modern Russian History: Toward a Dynamic Model // Russian History. 1977. Vol. 4. No. 1. P. 1–7.

285

Ключевский В.О. Русская история. Полный курс лекций. T. 1. М.: ACT, 2002. С. 349.

286

Об истоках этой системы см.: Dewey H.W., Kleimola A.M. Russian Collective Consciousness: The Kievan Roots // Slavonic and East European Review. 1984. Vol. 62. No. 2. P. 180–191.

287

Dewey H.W. Political Poruka in Muscovite Rus // Russian Review. 1987. Vol. 46. No. 2. P. 128.

288

Kleimola A.M. The Duty to Denounce in Muscovite Russia // Slavic Review. 1972. Vol. 31. No. 4. P. 765.

289

Джеймс Биллингтон считает, что это «вероятно, представляет собой экстраполяцию на все общество жестких обязательств монахов докладывать о любом нарушении устава внутри иосифлянских монастырей». См.: Billington J.H. The Icon and the Axe: An Interpretive History of Russian Culture. New York: Vintage, 1970. P. 64. (Рус. пер.: Биллингтон Дж. Икона и топор. Опыт истолкования истории русской культуры. М.: ВГБИЛ им. Рудомино, 2001. С. 95.)

290

Ключевский В.О. Русская история. Полный курс лекций. T. 1. М.: ACT, 2002. С. 563.

291

Hellie R. The Structure of Modern Russian History: Toward a Dynamic Model // Russian History. 1977. Vol. 4. No. 1.

292

Это понимание повторяющихся «трудных времен» как периодов, перемежающих или акцентирующих циклы репрессии и либерализации, является основой теории Александра Янова о происхождении и эволюции российского самодержавия (см.: Yanov A. The Origins of Autocracy: Ivan the Terrible in Russian History Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1981). См. особенно его описание «политической спирали» (с. 59–65).

293

Pipes R. Russia under the Old Regime. New York: Charles Scribners Sons, 1974. P. 23. В 1996 г. Пайпс писал: «Чувство изолированности и уникальности, наследие православного христианства, к несчастью, сохраняется. Современные россияне чувствуют себя аутсайдерами, народом sui generis, не принадлежащим ни к Европе, ни к Азии» (см.: Pipes R. Russia’s Past, Russia’s Future // Commentary. 1996. June. P. 35).

294

Malia M. Russia under Western Eyes: From the Bronze Horseman to the Lenin Mausoleum. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999. P. 418–419.

295

Ibid. P. 12.

296

Ibid. P. 13–14.

297

Биллингтон Дж. Икона и топор. Опыт истолкования истории русской культуры. М.: ВГБИЛ им. Рудомино, 2001. С. 161.

298

Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Независимая газета, 1993. С. 315.

299

Custine A. Empire of the Czar: A Journey through Eternal Russia. New York: Doubleday, 1989. P. 440.

300

Raeff M. Imperial Russia: Peter I to Nicholas I // Auty R., Obolensky D. (eds). An Introduction to Russian History. Cambridge: Cambridge University Press, 1976. P. 142.

301

Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Независимая газета, 1993. С. 175.

302

Pipes R. Property and Freedom. New York: Alfred A. Knopf, 1999. P. 187.

303

Raeff M. Imperial Russia: Peter I to Nicholas I // Auty R., Obolensky D. (eds). An Introduction to Russian History. Cambridge: Cambridge University Press, 1976. P. 126.

304

Kochan L., Abraham R. The Making of Modern Russia. Harmondsworth: Penguin, 1990. P. 160.

305

Ibid. P. 161.

306

Ibid.

307

Ibid. P. 162.

308

Например, см.: Eklof B., Bushnell J., Zakharova L. (eds). Russia’s Great Reforms, 1855–1881. Bloomington: Indiana University Press, 1994.

309

Kochan L., Abraham R. The Making of Modern Russia. Harmondsworth: Penguin, 1990. P. 225.

310

Malia М. Russia under Western Eyes: From the Bronze Horseman to the Lenin Mausoleum. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999. P. 168.

311

Kochan L., Abraham R. The Making of Modern Russia. Harmondsworth: Penguin, 1990. P. 232.

312

Volin L. A Century of Russian Agriculture: From Alexander II to Khrushchev. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1970. P. 63.

313

Nove A. An Economic History of the USSR. Harmondsworth: Pelican, 1982. P. 43–44.

314

Kornai J. The Socialist System: The Political Economy of Communism. Oxford: Clarendon Press, 1992. Особенно гл. 15 (Корнай Я. Социалистическая система: Политическая экономия коммунизма // Вопросы экономики. 2000).

315

Ibid. Р. 361.

316

Yakovlev А.М. The Rule-of-Law Ideal and Russian Reality // Frankowski S., Paul B. Stephan III (eds). Legal Reform in Post-Communist Europe: The View from Within. Dordrecht: Martinus NijhofF, 1995. P. 10.

317

Этот миф оказался настолько успешным, что даже в 1984 г. немецкий канцлер Гельмут Коль объяснял, что российское «стремление к экспансии и вера в то, что мать Россия принесет спасение миру», развилось из идеи о том, что «Москва – это третий Рим, после Византии» (цит. по: Рое М.Т. Moscow the Third Rome: The Origins and Transformation of a «Pivotal Moment» // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2001. Bd. 49. Heft 3. S. 428).

318

Ledeneva A.V. How Russia Really Works: The Informal Practices that Shaped Post-Soviet Politics and Business. Ithaca: Cornell University Press, 2006.

319

Rose R. Living in an Anti-Modern Society // East European Constitutional Review. 1999. Vol. 8. No. 1–2. P. 68–75.

320

За десять лет – с 1999 по 2008 г. – в России был зафиксирован общий накопленный излишек внешнеторгового баланса в размере 587,4 млрд долларов (URL: http://www.cbr.ru/eng/statistics/credit_statistics/). Вследствие этого международные резервы Центрального банка достигли пикового значения в 596,6 млрд долларов в августе 2008 г. (URL: http://www. cbr.ru/eng/hd_base/mrrf/?C_mes=01&C_year=2008&To_mes=04&To_ year=2010&x=32&y=68unode). Только y Китая и Японии резервы были больше.

321

К концу 1998 г. ВВП упал на 43,7 %, а к концу 2006 г. он все еще был на 5,5 % ниже уровня 1989 г. (см.: URL: http://www.ebrd.com/country/sector/ econo/stats/sei.xls).

322

OECD. Economic Survey of the Russian Federation 2006. Paris: OECD. 2006. P. 26–27.

323

Например, см.: Cooper J.M. Can Russia Compete in the Global Economy? // Eurasian Geography and Economics. 2006. Vol. 47. No. 4. P. 407–425; Desai R.M., Goldberg I. (eds). Can Russia Compete? Washington, DC: Brookings Institution, 2008.

324

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: Эксмо, 2007. С. 76.

325

Smith A. The Wealth of Nations. New York: Modern Library, 2000. P. XIX.

326

Sen A. Capitalism beyond the Crisis // New York Review of Books. 2009. Vol. 56. No. 5. P. 4 (цит. no: URL: www.nybooks.com/articles/22490, ссылка дана по состоянию на 14 мая 2009 г.).

327

Смит А. Теория нравственных чувств. М.: Республика, 1997. С. 97.

328

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: Эксмо, 2007. С. 77.

329

Там же. С. 443.

330

Смит А. Теория нравственных чувств. М.: Республика, 1997. С. 100.

331

Там же. С. 98. Тот факт, что сейчас, скорее, философы, чем экономисты, заново открывают для себя Адама Смита (причем особое внимание уделяется его ключевому понятию «беспристрастного наблюдателя»), дополнительно иллюстрирует тот вес, который имела в трудах Смита моральная философия, в отличие от полной концентрации на освобождении рынков, которой подвержены целые поколения экономистов. Своим просвещением в этой области я обязан Арчи Брауну. См. также: Raphael D.D. The Impartial Spectator // Skinner A.S., Wilson T. (eds). Essays on Adam Smith. Oxford: Clarendon Press, 1975.

332

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: Эксмо, 2007. С. 476.

333

Там же. 174.

334

Rothschild Е. Adam Smith and the Invisible Hand // American Economic Review. 1994. Vol. 84. No. 2. R 319. См. также: Rothschild E. Economic Sentiments: Adam Smith, Condorcet, and the Enlightenment. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2001.

335

Подробнее см.: Macfte A.L. The Individual in Society: Papers on Adam Smith. London: Allen & Unwin, 1967.

336

Schumpeter J.A. The March into Socialism // American Economic Review. 1950. Vol. 40. No. 2. P. 448.

337

Robbins L. The Theory of Economic Policy in English Classical Political Economy. London: Macmillan, 1952. P. 56.

338

Точная формулировка звучала так: «Перенесение формальных политических и экономических правил успешных западных рыночных экономик в страны третьего мира и Восточной Европы не является достаточным условием для достижения экономической эффективности» (North D.C. Economic Performance through Time // American Economic Review. 1994. Vol. 84. No. 3. P. 366).

339

Olson М. Power and Prosperity: Outgrowing Communist and Capitalist Dictatorships. New York: Basic Books, 2000. P. 183. (Рус. пер.: Олсон M. Власть и процветание: Перерастая коммунистические и капиталистические диктатуры. М.: Новое издательство, 2012. С. 188.)

340

Williamson О.Е. Markets and Hierarchies: Analysis and Antitrust Implications. New York: Free Press, 1975. P. 20.

341

Hodgson G.M. The Evolution of Institutional Economics: Agency, Structure and Darwinism in American Institutionalism. London: Routledge, 2004. P.20.

342

Согласно расчетам Дугласа Норта и Джона Уоллиса, доля трансакционного сектора (определяемого как деятельность, поддерживающая экономический обмен) в ВВП США выросла с менее 25 % в 1870 г. до более 45 % в 1970 г., а в 2000 г. (по прогнозу методом экстраполяции) должна была превысить 50 % (см.: Wallis J.J., North D.C. Measuring the Transaction Sector in the American Economy // Engerman S., Gallman R.E. (eds). Long-Term Factors in American Growth. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1986; North D.C. Understanding the Process of Economic Change. Princeton: Princeton University Press, 2005. P. 91–93).

343

Подробнее см.: McMillan J. Reinventing the Bazaar: A Natural History of Markets. New York: Norton, 2002.

344

Ранняя всесторонняя работа по этой теме: Eggertsson Т. Economic Behavior and Institutions. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. (Pyc. пер.: Эггертсон T. Экономическое поведение и институты. М.: Дело, 2001.) Более поздние обзоры см. также в: Furubotn E.G., Richter R. (eds). The New Institutional Economics: A Collection of Articles from the Journal of Institutional and Theoretical Economics. College Station: Texas A & M University Press, 1991; Furubotn E.G., Richter R. Institutions & Economic Theory: The Contribution of the New Institutional Economics. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1998 (рус. пер.: Фуруботн Э.Е, Рихтер Р. Институты и экономическая теория. Достижения новой институциональной экономической теории. СПб.: Изд. дом СПбГУ, 2005); Ménard С. (ed.). Institutions, Contracts and Organizations: Perspectives from New Institutional Economics. Cheltenham: Edward Elgar, 2000; Ménard G, Shirley M.M. (eds). Handbook of New Institutional Economics. Dordrecht: Springer, 2005.

345

В качестве исключения из правила мы можем отметить многолетнюю работу нобелевского лауреата Элинор Остром по теме управления общинами. В ее книге приведены случаи, когда управление общей собственностью было на удивление эффективным. См.: Ostrom Е. Governing the Commons: The Evolution of Institutions for Collective Action. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. Нобелевская лекция Остром доступна по ссылке: URL: http://nobelprize.org/nobel_prizes/economics/ laureates/2009/ostrom-lecture.html.

346

См., например: North D.C., Thomas R.P. The Rise of the Western World: A New Economic History. Cambridge: Cambridge University Press, 1973. Ch. 1.

347

Olson М. Power and Prosperity: Outgrowing Communist and Capitalist Dictatorships. New York: Basic Books, 2000. P. 13. (Рус. пер.: Олсон M. Власть и процветание: Перерастая коммунистические и капиталистические диктатуры. М.: Новое издательство, 2012. С. 40.)

348

Причиной, изначально уничтожившей «древнее единство Средиземноморья», было не столько «нападение арабов», сколько господство Византии. Поэтому постепенное ослабление византийцев стало важным фактором, позволившим западным державам, в частности, венецианцам, вернуться в Восточное Средиземноморье. Подробнее см.: Lewis A.R. Naval Power and Trade in the Mediterranean, A.D. 500-1100. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1951. P. 97 and passim.

349

Более подробное исследование, посвященное магрибинцам, см. в: Greif A. Contract Enforceability and Economic Institutions in Early Trade: The Maghrebi Traders’ Coalition // American Economic Review. 1993. Vol. 83. No. 3. P. 525–548.

350

Подробное обсуждение случая Генуи см. также в: Greif A. On the Political Foundations of the Late Medieval Commercial Revolution: Genoa during the Twelfth and Thirteenth Centuries // Journal of Economic History. 1994. Vol. 54. No. 4. P. 271–287.

351

Greif A. Cultural Beliefs and the Organization of Society: A Historical and Theoretical Reflection on Collectivist and Individualist Societies // Journal of Political Economy. 1994. Vol. 102. No. 5. P. 937.

352

Greif A. Cultural Beliefs and the Organization of Society: A Historical and Theoretical Reflection on Collectivist and Individualist Societies // Journal of Political Economy. 1994. Vol. 102. No. 5. P. 943.

353

Putnam R. Making Democracy Work: Civic Traditions in Modern Italy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993. См. также: Leonardi R. Regional Development in Italy: Social Capital and the Mezzogiorno // Oxford Review of Economic Policy. 1995. Vol. 2. No. 2.

354

Banfteld Е. The Moral Basis of a Backward Society. Glencoe, IL: Free Press, 1958.

355

Hedlund S., Sundström N. Does Palermo Represent the Future for Moscow? // Journal of Public Policy. 1996. Vol. 16. No. 2. P. 113–155.

356

Sen A. Capitalism beyond the Crisis // New York Review of Books. 2009. Vol. 56. No. 5. R 2 (цит. no: URL: www.nybooks.com/articles/22490, ссылка дана по состоянию на 14 мая 2009 г.).

357

Williamson О.Е. The Institutions and Governance of Economic Development // Proceedings of the World Bank Annual Conference on Development Economics 1994. Washington, DC: World Bank, 1995. P. 181.

358

Williamson О.Е. The Institutions and Governance of Economic Development // Proceedings of the World Bank Annual Conference on Development Economics 1994. Washington, DC: World Bank, 1995. P. 181–182.

359

Олсон M. Власть и процветание: Перерастая коммунистические и капиталистические диктатуры. М.: Новое издательство, 2012. С. 193.

360

Де Сото Э. Загадка капитала. Почему капитализм торжествует на Западе и терпит поражение во всем остальном мире. М.: ЗАО «Олимп-Бизнес», 2004. С. 30.

361

Де Сото Э. Загадка капитала. Почему капитализм торжествует на Западе и терпит поражение во всем остальном мире. М.: ЗАО «Олимп— Бизнес», 2004. С. 26.

362

Williamson О.Е. The Institutions and Governance of Economic Development // Proceedings of the World Bank Annual Conference on Development Economics 1994. Washington, DC: World Bank, 1995. P. 173.

363

Olson M. Why the Transition from Communism Is so Difficult // Eastern Economic Journal. 1995. Vol. 21. No. 4. P. 458.

364

Greif A. Institutions and the Path to the Modern Economy: Lessons from Medieval Trade. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. P. 7.

365

Олсон M. Власть и процветание: Перерастая коммунистические и капиталистические диктатуры. М.: Новое издательство, 2012. С. 9.

366

Simon Н. Organizations and Markets // Journal of Economic Perspectives. 1991. Vol. 5. P.27.

367

Barkai H. Growth Patterns of the Kibbutz Economy. Amsterdam: North-Holland, 1977.

368

В качестве дополнительной иллюстрации мы можем вспомнить старую шутку о том, что глобальный триумф советского порядка будет вынужден остановиться у границ последнего капиталистического государства, потому что это государство понадобится для определения цен.

369

Coase R.H. The Nature of the Firm // Economica. 1937. Vol. 4. No. 16. P. 386–405.

370

Все ведущие представители этой новой научной области признавали, что находятся в коллективном долгу перед Коузом. См., например: Matthews R.C.O. The Economics of Institutions and the Sources of Growth // Economic Journal. 1986. Vol. 96. No. 384. P. 903–918; North D.C. The New Institutional Economics // Journal of Institutional and Theoretical Economics. 1986. Vol. 142. No. 1. P. 230–237; Williamson O.E. Reflections on the New Institutional Economics // Journal of Institutional and Theoretical Economics. 1985. Vol. 141. No. 1. P. 187–195. См. также: Hutchison T.W. Institutionalist Economics Old and New // Journal of Institutional and Theoretical Economics. 1984. Vol. 140. No. 1. P. 20–29.

371

Когда новые институционалисты ссылаются на старых, они обычно делают это в снисходительной манере, утверждая, что те пренебрегали теорией и анализом, что обесценило все их усилия. Джеймс Бьюкенен так резюмирует это отношение: «Их методологическая наивность заставляла их думать, что наблюдение и описание каким-то образом автоматически порождают предсказательные теории, гипотезы, в то время как на самом деле мы знаем, что верно почти противоположное». См.: Buchanan JM. An Economists Approach to «Scientific Politics» // Buchanan J. (ed.). What Should Economists Do? Indianapolis, IN: Liberty Press, 1979. P. 147.

372

Commons J.R. Institutional Economics: Its Place in Political Economy. New York: Macmillan, 1934.

373

Commons J.R. Institutional Economics // American Economic Review. 1931. Vol.21.No. 4. P.652.

374

Commons J.R. Legal Foundations of Capitalism. New York: Macmillan, 1924.

375

Williamson О.Е. Markets and Hierarchies: Analysis and Antitrust Implications. New York: Free Press, 1975. P. 8–10.

376

Simon H. Models of Man. New York: Wiley, 1957. P. 198.

377

Williamson O.E. Markets and Hierarchies: Analysis and Antitrust Implications. New York: Free Press, 1975. P. 26.

378

Ричард Пайпс считает, что «редко случалось, чтобы правительство не поспешило ввести царскую монополию, как только частная инициатива выявляла существование рынка на какой-нибудь… товар», и что «трудно представить себе практику, более губительную для предпринимательского духа». См.: Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Независимая газета, 1993. С. 258.

379

Williamson О.Е. Markets and Hierarchies: Analysis and Antitrust Implications. New York: Free Press, 1975. P. 38–39.

380

Более подробное обсуждение общественно-культурного контекста предпринимательской деятельности см. в: Greenfield S.M., Strickton А., Aubey R.T. (eds). Entrepreneurs in Cultural Context. Albuquerque: University of New Mexico Press, 1979.

381

Elster J. The Cement of Society: A Study of Social Order. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. P. 100.

382

Williamson О.Е. The Economic Institutions of Capitalism. New York: Free Press, 1985. P. 7. (Рус. пер.: Уильямсон О. Экономические институты капитализма. СПб.: Лениздат, 1996.)

383

Coase R.H. The New Institutional Economics // Journal of Theoretical and Institutional Economics. 1984. Vol. 140. No. 1. P. 231.

384

Уильямсон О. Экономические институты капитализма. СПб.: Лениздат, 1996. С. 94.

385

Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М.: Фонд экономической книги «Начала», 1997. С. 17.

386

См., например: Colson Е. Tradition and Contract: The Problem of Order. Chicago: Adeline, 1974.

387

Landes D.S. Why Are We So Rich and They So Poor? // American Economic Review. 1990. Vol. 80. No. 2. P. 6.

388

Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М.: Фонд экономической книги «Начала», 1997. С. 22.

389

Greif A. Institutions and the Path to the Modern Economy: Lessons from Medieval Trade. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. P. 12. (Pyc. пер.: Грейф А. Институты и путь к современной экономике. Уроки средневековой торговли. М.: Изд. дом ВШЭ, 2013. С. 38.)

390

Там же. С. 38.

391

Lucas R.E. Making a Miracle // Econometrica. 1993. Vol. 61. No. 2. P. 252.

392

Poe M.T. The Russian Moment in World History. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2003. P. 60.

393

Не намереваясь вступать в эти дебаты, мы можем все же отметить, что понимание институциональных изменений в Англии в XVII в. как основы и даже объяснения последующей промышленной революции является достаточно спорным. Мансур Олсон, например, достаточно ясно заявляет, что случай британского развития после 1688–1689 гг. «относительно понятен», и что «как почти всем известно, за консолидацией отдельных и более-менее демократических прав, произошедшей во время Славной революции, последовала промышленная революция». (См.: Olson М. The New Institutional Economics: The Collective Choice Approach to Economic Development // Clague C. (ed.). Growth and Governance in Less-Developed and Post-Socialist Countries. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1997. P. 52.) Альтернативный взгляд на причины и объяснения успеха Запада см. в: Clark G. A Farewell to Alms: A Brief Economic History of the World. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007. (Рус. пер.: Кларк Г. Прощай, нищета! Краткая экономическая история мира. М.: Изд-во Института Гайдара, 2012.) Кларк считает, что политические и экономические институты, обыкновенно связываемые с индустриализацией, появились задолго до нее и со временем привели к глубоким культурным изменениям, заставившим людей принять такие экономические привычки, как усердный труд, рациональность и образование. Радикально левую интерпретацию см. в: Frank A.G. Re-Orient: Global Economy in the Asian Age. Berkeley: University of California Press, 1998. Ch. 6.

394

Можно утверждать, что такой же паттерн существовал в Московии и раньше, к примеру, когда Иван Грозный вел со Швецией Ливонскую войну, имевшую серьезные отрицательные последствия. Здесь, однако, мы не будем развивать эту тему.

395

Beccaria С. An Essay on Crimes and Punishments. Clark, NJ: Lawbook Exchange, 2006; Montesquieu G de. The Spirit of Laws. Amherst, NY: Prometheus Books, 2002. Небезынтересно будет отметить, что влияние на реформы Екатерины оказали не только французские philosophes, но и шотландские просветители. «Наказ», подготовленный императрицей для законодательной комиссии, отчасти опирался на предложение, написанное неким Семеном Десницким, учившимся в Глазго у Адама Смита. См.: Brown А.Н. [Archie] Adam Smiths First Russian Followers // Skinner A.S., Wilson T. (eds). Essays on Adam Smith. Oxford: Clarendon Press, 1975. P. 263.

396

Poe M.T. The Russian Moment in World History. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2003. P. 60.

397

Гершенкрон. А. Экономическая отсталость в исторической перспективе / пер. Г.Д. Гловели // Истоки: Экономика в контексте истории и культуры. Вып. 5. М., 2004.

398

Pipes R. Property and Freedom. New York: Alfred A. Knopf, 1999. P. 12–13. (Рус. пер.: Пайпс R Собственность и свобода. M.: Московская школа политических исследований, 2000. С. 25–26.)

399

Там же. С. 65–66.

400

Rosenberg N., Birdzell L.E., Jr. How the West Grew Rich: The Economic Transformation of the Industrial World. New York: Basic Books, 1986. R 35. (Рус. пер.: Розенберг H., Бирдцелл Л.Е.-мл. Как Запад стал богатым. Экономическое преобразование индустриального мира. Новосибирск: Экор, 1995. С. 41.)

401

Greif А. Political Organizations, Social Structure, and Institutional Success: Reflections from Genoa and Venice during the Commercial Revolution // Journal of Institutional and Theoretical Economics. 1995. Vol. 151. No. 4. P. 734.

402

Пайпс R Собственность и свобода. С. 210–211.

403

С начала XIV в. Новгород постепенно превращался из княжества в республику под управлением мэра (посадника) и Народного собрания (веча). В качестве главнокомандующего и опоры судебных процессов город на контрактной основе нанимал князя со стороны. Были приняты строгие ограничения, запрещавшие князю среди прочего жить в пределах города, владеть землей или участвовать в коммерческой деятельности. Все это сильно напоминает более раннюю генуэзскую модель найма на роль подеста приезжего, который получал плату за свою работу после окончания срока службы и благодаря этому был вне участия в олигархической борьбе за власть и наживу.

404

Birnbaum Н. Novgorod in Focus: Selected Essays by Henrik Birnbaum. Columbus, OH: Slavica, 1996. P. 73.

405

Подробный рассказ о взлете и падении Ганзы см.: Nash E.G. The Hansa: Its History and Romance. New York: Dodd, Mead, 1929.

406

De Long J.B., Shleifer A. Princes and Merchants: European City Growth before the Industrial Revolution // Journal of Law and Economics. 1993. Vol. 36. No. 2. P. 674.

407

Pirenne Н. Medieval Cities: Their Origins and the Revival of Trade. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1969. P. 213.

408

Магдебургское право определяло свободу как «естественную свободу человека делать, что он хочет, при условии, что это не запрещено законом». См.: ПайпсР. Собственность и свобода. С. 143.

409

Пайпс Р Россия при старом режиме. С. 261.

410

Пайпс Р. Россия при старом режиме. С. 263.

411

Текст псковского устава уцелел целиком, а новгородского – только фрагментами. Подробнее см.: Kaiser D.H. (ed., transi.). The Laws of Rus – Tenth to Fifteenth Centuries. Salt Lake City, UT: Charles Schlacks Jr., 1992.

412

De Long J.B., Shleifer A. Princes and Merchants: European City Growth before the Industrial Revolution // Journal of Law and Economics. 1993. Vol. 36. No. 2. P. 671.

413

North D.C. Institutions and Credible Commitment // Journal of Institutional and Theoretical Economics. 1993. Vol. 149. No. 1. P. 17.

414

Ibid. P. 19.

415

Rothschild Е. Adam Smith and the Invisible Hand // American Economic Review. 1994. Vol. 84. No. 2. R 321.

416

Robbins L. The Theory of Economic Policy in English Classical Political Economy London: Macmillan, 1952. P. 56–57.

417

Hodgson G.M. The Evolution of Institutional Economics: Agency, Structure and Darwinism in American Institutionalism. London: Routledge, 2004. P.20.

418

Sen A. Capitalism beyond the Crisis // New York Review of Books. 2009. Vol. 56. No. 5. R 3 (цит. no: URL: www.nybooks.com/articles/22490, accessed on May 14, 2009).

419

Шумпетер Й. История экономического анализа. T. 1. СПб.: Экономическая школа, 2001. С. 24.

420

Williamson О.Е. The New Institutional Economics: Taking Stock, Looking Ahead // Journal of Economic Literature. 2000. Vol. 38. No. 3. P. 596–600. Основные аргументы Уильямсона также можно найти в: Williamson О. Transaction Cost Economics: How It Works; Where It Is Headed //De Economist. 1998. Vol. 146. No. 1. P. 23–58.

421

Среди выдающихся работ, авторы которых не побоялись этих сложностей, такие книги, как: Banfteld Е.С. The Moral Basis of a Backward Society. Glencoe, IL: Free Press, 1958; Putnam R. Making Democracy Work: Civic Traditions in Modern Italy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993 (рус. пер.: Патнэм R Чтобы демократия сработала. Гражданские традиции в современной Италии. М.: Ad Marginem, 1996); Huntington S.R The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. New York: Simon & Schuster, 1996 (рус. пер.: Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. M.: ACT, 2003).

422

Granovetter М. Economic Action and Social Structure: The Problem of Embeddedness // American Journal of Sociology. 1985. Vol. 91. No. 3. P. 481–510. (Рус. пер.: Грановеттер M. Экономическое действие и социальная структура // Западная экономическая социология. Хрестоматия / под ред. В.В. Радаева. М.: РОССПЭН, 2004. С. 131–158.)

423

Gulati R., Gargiulo М. Where Do Interorganizational Networks Come From // American Journal of Sociology. 1999. Vol. 104. No. 5. P. 1439–1493.

424

Zukin S., DiMaggio P. Introduction // Zukin S., DiMaggio P. (eds). Structures of Capital: The Social Organization of the Economy. New York: Cambridge University Press, 1990. P. 14–23.

425

Smelser N.J., Swedberg R. The Sociological Perspective on the Economy // Smelser N., Swedberg R. (eds). The Handbook of Economic Sociology. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994. P. 18.

426

Поланьи К. Великая трансформация. СПб.: Алетейя, 2002. Приведенные далее цитаты взяты со с. 82–91.

427

Его понятие «двойственного процесса» отражает суть событий XIX в., когда распространение саморегулируемых рынков привело к защитной реакции общества в виде усиления регулирования. «Общество пыталось защитить себя от опасностей, которыми угрожала ему саморегулируемая рыночная система, – таков лейтмотив всей истории этой эпохи» (Поланьи К. Великая трансформация. СПб.: Алетейя, 2002. С. 91).

428

Подробнее см.: Lie J. Embedding Polanyi s Market Society // Sociological Perspectives. 1991. Vol. 34. No. 2. P. 219–235. Идет дискуссия о том, действительно ли именно это имел в виду Поланьи. Принимая как факт, что точного ответа на этот вопрос мы никогда не получим, отметим только, что его критика саморегулирования довольно сложно согласуется с пониманием рынка как укорененного явления.

429

Polanyi К. The Economy as an Instituted Process // Polanyi K., Arensberg C.M., Pearson H.W. (eds). Trade and Markets in Early Empires: Economies in History and Theory. Glencoe, IL: Free Press, 1957. P. 250. (Рус. пер.: Поланьи К. Экономика как институционально оформленный процесс // Западная экономическая социология. Хрестоматия / под ред. В.В. Радаева. М.: РОССПЭН, 2004. С. 82–104.)

430

Polanyi К. Our Obsolete Market Mentality // Commentary. 1947. Vol. 3. February. Перепечатано в: Dalton G. (ed.). Primitive, Archaic, and Modern Economies: Essays of Karl Polanyi. New York: Anchor Books, 1968. Quote on p. 70.

431

Gemici K. Karl Polanyi and the Antinomies of Embeddedness // Socio-Economic Review. 2007. Vol. 6. No. 1. P. 26.

432

Swedberg R. New Economic Sociology: What Has Been Accomplished, What Is Ahead? // Acta Sociologica. 1997. Vol. 40. P. 162. См. также: Guillén M.F. et al (eds). The New Economic Sociology: Developments in an Emerging Field. New York: Russell Sage, 2002. (Рус. пер.: Сведберг R Новая экономическая социология: что сделано и что впереди // Западная экономическая социология. Хрестоматия / под ред. В.В. Радаева. М.: РОССПЭН, 2004. С. 111–132.)

433

Granovetter М. Economic Action and Social Structure: The Problem of Embeddedness // American Journal of Sociology. 1985. Vol. 91. No. 3. P. 481.

434

Krippner G.R. The Elusive Market: Embeddedness and the Paradigm of Economic Sociology // Theory and Society. 2001. Vol. 30. No. 6. P. 801.

435

Krippner G.R. The Elusive Market: Embeddedness and the Paradigm of Economic Sociology // Theory and Society 2001. Vol. 30. No. 6. P. 797, 802.

436

Gemici K. Karl Polanyi and the Antinomies of Embeddedness // Socio-Economic Review. 2007. Vol. 6. No. 1. P. 28.

437

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: Эксмо, 2007. С. 363.

438

Sen A. Capitalism beyond the Crisis // New York Review of Books. 2009. Vol. 56. No. 5. P. 4.

439

David P.A. Why Are Institutions the «Carriers of History»?: Path Dependence and the Evolution of Conventions, Organizations and Institutions // Structural Change and Economic Dynamics. 1994. Vol. 5. No. 2. P. 205.

440

North D.C. Structure and Change in Economic History. New York: Norton, 1981. P.53.

441

Ibid. P. 11.

442

North D.C. Structure and Change in Economic History. New York: Norton, 1981. P. 54.

443

David P.A. Why Are Institutions the «Carriers of History»?: Path Dependence and the Evolution of Conventions, Organizations and Institutions // Structural Change and Economic Dynamics. 1994. Vol. 5. No. 2. P. 212–213.

444

Zinoviev A. The Yawning Heights. New York: Random House, 1979. (Зиновьев A.A. Зияющие высоты. Разные издания.)

445

Далее см.: Elster J. Nuts and Bolts for the Social Sciences. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. Ch. 12.

446

Elster J. The Cement of Society: A Study of Social Order. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. P. 100.

447

Elster J. The Cement of Society: A Study of Social Order. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. P. 105–106.

448

Elster J. Nuts and Bolts for the Social Sciences. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. P. 13.

449

Elster J. Sour Grapes: Studies in the Subversion of Rationality. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. P. 43.

450

Vasiliev S.A. Economic Reform in Russia: Social, Political and Institutional Aspects // Aslund A. (ed.). Russia’s Economic Transformation in the 1990s. London: Pinter, 1997. P. 26.

451

De Soto Н. The Mystery of Capital: Why Capitalism Triumphs in the West and Fails Everywhere Else. New York: Basic Books, 2000. (Рус. пер.: Де Сото Э. Загадка капитала. Почему капитализм торжествует на Западе и терпит поражение во всем остальном мире. М.: Олимп – Бизнес, 2004.) ЕЩтата, которая используется на протяжении всей работы, взята из сделанного Фернаном Броделем описания раннего капиталистического сектора общества как живущего под стеклянным колпаком, отрезанного от остального общества и не способного его завоевать. См.: Braudel К Civilization and Capitalism: 15th-18th Century. Vol. 2. The Wheels of Commerce. Berkeley: University of California Press, 1992.

452

Kindleberger С.Р. Historical Economics: Art or Science? New York: Harvester Wheatsheaf, 1990. P. 12.

453

Происхождение «клиометрии» обычно связывают с публикацией статьи А. Конрада и Дж. Мейера (см.: Conrad А.Н., Meyer J.R. The Economics of Slavery in the Ante-Bellum South // Journal of Political Economy. 1958. Vol. 66. No. 2. P. 95–130). Клиометрическое общество было основано в 1983 г., а в 1993 г. Дуглас Норт и Роберт Фогель получили Нобелевскую премию за «возобновление исследований в области экономической истории путем применения экономической теории и количественных методов для объяснения экономических и институциональных изменений». См. также: North D.C. Beyond the New Economic History // Journal of Economic History. 1974. Vol. 34. No. 1. P. 1–7.

454

Snooks G.D. (ed.). Historical Analysis in Economics. London: Routledge, 1993. P. 1.

455

Hodgson G.M. How Economics Forgot History: The Problem of Historical Specificity in Social Science. London: Routledge, 2001.

456

Кун утверждает, что появление новой парадигмы приводит к постепенному исчезновению старых школ: «Исчезновение этих школ частично обусловлено обращением их членов к новой парадигме. Но всегда остаются ученые, верные той или иной устаревшей точке зрения. Они просто выпадают из дальнейших совокупных действий представителей их профессии, которые с этого времени игнорируют все их усилия» (см.: Кун Т. Структура научных революций. М.: Прогресс, 1977. С. 39). Хотя Кун пишет о «научных революциях» в естественных науках, маршаллианская «маржиналистская революция» в экономической теории весьма подходит под его описание.

457

Yonay Y.P. The Struggle over the Soul of Economics: Institutionalist and Neoclassical Economists in America between the Wars. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1998. P. 31.

458

Ibid. P. 32.

459

Yonay Y.P. The Struggle over the Soul of Economics: Institutionalist and Neoclassical Economists in America between the Wars. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1998. P. 35.

460

David Р.А. Clio and the Economics of QWERTY // American Economic Review. 1985. Vol. 75. No. 2. R 332–337. (Рус. пер.: Дэвид П. Клио и экономическая теория QWERTY // Истоки: из опыта изучения экономики как структуры и процесса. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2006. С. 139–150.) Среди других примеров: победа стандарта видеомагнитофона VHS над Betamax, триумф легководных атомных реакторов в Соединенных Штатах, борьба между компьютерами Microsoft и Macintosh, а также конкуренция между разными стандартами в таких областях, как электроснабжение и ширина железнодорожной колеи. (Подробнее см.: Puffert D.J. Path Dependence, Network Form, and Technological Change // Sundstrom W, Guinnane T, Whatley W. (eds). History Matters: Essays on Economic Growth, Technology, and Demographic Change. Stanford, CA: Stanford University Press, 2003. P. 80–88. Обширный список исследований этих случаев с разными альтернативами см. также в: Mahoney J. Path Dependence in Historical Sociology // Theory and Society. 2000. Vol. 29. No. 4. P. 512, fn. 24.) Хотя нужно признать, что некоторые из этих примеров были оспорены на чисто технических основаниях, для нашей темы это не так важно.

461

Особенно жесткая критика в адрес теории зависимости от пути была представлена Стенли Либовицем и Стивеном Марголисом. Вначале они отвергли техническую легитимность примера с клавиатурой QWERTY, а затем подвергли сомнениям релевантность всей теории в целом. См.: Liebowitz S.J., Margolis S.E. The Fable of the Keys // Journal of Law and Economics. 1990. Vol. 33. No. 1. P. 1–25 (рус. пер.: Либовиц G, Марголис С. Басня о клавишах // Истоки: из опыта изучения экономики как структуры и процесса. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2006. С. 151–182); Liebowitz S.J., Margolis S.E. Network Externality: An Uncommon Tragedy // Journal of Economic Perspectives. 1994. Vol. 8. No. 2. P. 133–150; Liebowitz S.J., Margolis S.E. Are Network Externalities a New Source of Market Failure? // Research in Law and Economics. 1995. Vol. 17. No. 0. R 1-22; Liebowitz S.J., Margolis S.E. Path Dependence, Lock-in, and History// Journal of Law, Economics, and Organization. 1995. Vol. 11. No. 1. P. 205–226; Liebowitz S.J., Margolis S.E. Policy and Path Dependence: From QWERTY to Windows 95 // Regulation: The Cato Review of Business & Government. 1995. Vol. 3. P. 33–41. Опровержение см. в: David P. Path Dependence and the Quest for Historical Economics: One More Chorus of the Ballad of QWERTY // Discussion Papers in Economic and Social History. 1997. No. 20. November (текст доступен по ссылке: URL: http://www.nuffield.ox.ac.uk/economics/history/paper20/david3.pdf, ссылка приведена по состоянию на 9 ноября 2009 г.); David Р.А. Path Dependence, Its Critics and the Quest for «Historical Economics» // Garrouste R, Ioannides S. (eds). Evolution and Path Dependence in Economic Ideas: Past and Present. Cheltenham: Edward Elgar, 2001.

462

David P.A. Clio and the Economics of QWERTY // American Economic Review. 1985. Vol. 75. No. 2. P. 332–336. (Рус. пер.: Дэвид П. Клио и экономическая теория QWERTY // Истоки: из опыта изучения экономики как структуры и процесса. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2006. С. 145–149.)

463

David Р.А. Clio and the Economics of QWERTY // American Economic Review. 1985. Vol. 75. No. 2. P. 336.

464

Arthur W.B. Self-Reinforcing Mechanisms in Economics // Anderson P.W., Arrow K.J., Pines D. (eds). The Economy as an Evolving Complex System. Reading, MA: Addison-Wesley, 1988. P. 10 and passim. См. также: Arthur W.B. Competing Technologies, Increasing Returns, and Lock-In by Historical Events // Economic Journal. 1989. Vol. 99. March. P. 116–131.

465

Arthur W.B. Increasing Returns and Path Dependence in the Economy. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1994. P. XV.

466

Ibid. P. IX–X.

467

В то время как первоначальная теория была основана на самоподдерживающихся механизмах, которые можно было моделировать строго научно, по мере своего распространения концепция часто стала пониматься в том более широком смысле, что история имеет значение вообще, а это уже совершенно другое предположение. В качестве иллюстрации того, как широко распространилась концепция, можно привести тот факт, что запрос «path dependence» в поисковике Google приносит около 2,5 млн результатов (на 21 ноября 2009 г.).

468

Kindleberger С.Р. Manias, Panics, and Crashes: A History of Financial Crises. London: Macmillan, 1978.

469

См.: URL: www.princeton.edu/~markus/research/papers/bubbles_crashes_ media_mention_July2003.pdf (ссылка по состоянию на 21 ноября 2009 г.).

470

Kindleberger С.Р. Historical Economics: Art or Science? New York: Harvester Wheatsheaf, 1990. R 3.

471

Kindleberger С.Р. Historical Economics: Art or Science? New York: Harvester Wheatsheaf, 1990. P. 3–4.

472

Findlay R. Kindleberger: Economics and History // Atlantic Economic Journal. 2005. Vol. 33. No. 1. P. 19.

473

Snooks G.D. (ed.). Historical Analysis in Economics. London: Routledge, 1993. P. 1–2.

474

David Р. Historical Economics in the Long Run: Some Implications of Path Dependence // Snooks G.D. (ed.). Historical Analysis in Economics. London: Routledge, 1993. P. 29.

475

Ibid.

476

Snooks G.D. The Lost Dimension: Limitations of a Timeless Economics // Snooks G.D. (ed.). Historical Analysis in Economics. London: Routledge, 1993. P. 47.

477

Его полный вердикт звучал так: «Основной причиной ошибки, а также тех разногласий, которые существуют сегодня среди ученых авторов, пишущих о политической экономии, кажутся мне опрометчивые попытки все упростить и обобщить» (Ibid. Р. 48).

478

Hodgson G.M. How Economics Forgot History: The Problem of Historical Specificity in Social Science. London: Routledge, 2001. P. 5.

479

Snooks G.D. The Lost Dimension: Limitations of a Timeless Economics // Snooks G.D. (ed.). Historical Analysis in Economics. London: Routledge, 1993. P.41.

480

Granovetter M. Problems of Explanation in Economic Sociology // Nohria N., Eccles R.G. (eds). Networks and Organizations: Structure, Form and Action. Boston, MA: Harvard Business School Press, 1992. P. 33.

481

Ibid. P.42.

482

Hodgson G.M. How Economics Forgot History: The Problem of Historical Specificity in Social Science. London: Routledge, 2001. P. 4.

483

Snooks G.D. The Lost Dimension: Limitations of a Timeless Economics // Snooks G.D. (ed.). Historical Analysis in Economics. London: Routledge, 1993. P. 51. Подробнее об этом см.: Hodgson G.M. How Economics Forgot History: The Problem of Historical Specificity in Social Science. London: Routledge, 2001. Ch. 5.

484

Yonay Y.P. The Struggle over the Soul of Economics: Institutionalist and Neoclassical Economists in America between the Wars. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1998. P. 75–76.

485

Ibid. Ch. 4–5 and passim.

486

Snooks G.D. The Lost Dimension: Limitations of a Timeless Economics // Snooks G.D. (ed.). Historical Analysis in Economics. London: Routledge, 1993. P. 43.

487

Hodgson G.M. The Evolution of Institutional Economics: Agency, Structure and Darwinism in American Institutionalism. London: Routledge, 2004. R 9. Подробное изложение «вебленианского институционализма» см.: Ibid. Part III. О более широком контексте см. также: Hodgson G.M. Evolution and Institutions: On Evolutionary Economics and the Evolution of Economics. Cheltenham: Edward Elgar, 1999.

488

Hahn F. Autobiographical Notes with Reflections // Szenberg M. (ed.). Eminent Economists: Their Life Philosophies. Cambridge: Cambridge University Press, 1992. P. 165.

489

Hodgson G.M. How Economics Forgot History: The Problem of Historical Specificity in Social Science. London: Routledge, 2001. P. XV.

490

Hodgson G.M. How Economics Forgot History: The Problem of Historical Specificity in Social Science. London: Routledge, 2001. P. 4.

491

Ibid.

492

Ibid. P. XIII.

493

Hodgson G.M. How Economics Forgot History: The Problem of Historical Specificity in Social Science. London: Routledge, 2001. P. 26.

494

David P.A. Why Are Institutions the «Carriers of History»?: Path Dependence and the Evolution of Conventions, Organizations and Institutions // Structural Change and Economic Dynamics. 1994. Vol. 5. No. 2. P. 205–220.

495

Одной из ключевых работ в этой области была статья: March J.G., Olsen J.Р. The New Institutionalism: Organizational Factors in Political Life // American Political Science Review. 1984. Vol. 78. No. 3. P. 734–749. Cm. также: March J.G., Olsen J.P Rediscovering Institutions: The Organizational Basis of Politics. New York: Free Press, 1989; March J.G., Olsen J.P Elaborating the «New Institutionalism» // Rhodes R.A.W., Binder S.A., Rockman B.A. (eds). The Oxford Handbook of Political Institutions. Oxford: Oxford University Press, 2008. Среди других работ по теме см.: Brinton М.С., Nee V. (eds). The New Institutionalism in Sociology. New York: Russell Sage Foundation, 1998; Peters B.G. Institutional Theory in Political Science: The «New Institutionalism». London: Pinter, 1999; Powell W.W., DiMaggio P.J. (eds). The New Institutionalism in Organizational Analysis. Chicago: University of Chicago Press, 1991.

496

Hall Р.А., Taylor R.C.R. Political Science and the Three New Institutionalisms // Political Studies. 1996. Vol. 44. P. 936 and passim.

497

Дуглас Норт пишет, что институты «развиваются поступательно, связывая прошлое с настоящим и будущим; вследствие этого история во многом рассказывает об институциональной эволюции, в которой историческое функционирование экономики разных стран можно понимать только как часть последовательных исследований». См.: North D.C. Institutions // Journal of Economic Perspectives. 1991. Vol. 5. No. 1. P. 98.

498

Последний вариант был предложен очень рано – в 1928 г. – в книге Эдуарда Сэйта: «Когда мы изучаем политические институты, один за другим, они выглядят возведенными без сознательного плана, почти как коралловые рифы. Не было никакого предварительного проекта, набросков архитекторов, чертежей; человек выполнял задуманное природой, можно сказать, действовал вслепую в ответ на ее неявные команды». См.: Sait Е. Political Institutions – A Preface. Boston: Appleton-Century-Crofts, 1938. P. 16. Цит. no: Shepsle К.A. Studying Institutions: Some Lessons from the Rational Choice Approach // Journal of Theoretical Politics. 1989. Vol. 1. No. 2. P. 145.

499

Hall P.A., Taylor R.C.R. Political Science and the Three New Institutionalisms // Political Studies. 1996. Vol. 44. P. 943, а также другие указанные в работе источники.

500

Shepsle К.A. Rational Choice Institutionalism // Rhodes R.A.W., Binder S.A., Rockman B.A. (eds). The Oxford Handbook of Political Institutions. Oxford: Oxford University Press, 2008. P. 23.

501

Shepsle K.A. Studying Institutions: Some Lessons from the Rational Choice Approach // Journal of Theoretical Politics. 1989. Vol. 1. No. 2. P. 131–132.

502

Shepsle К.A. Studying Institutions: Some Lessons from the Rational Choice Approach // Journal of Theoretical Politics. 1989. Vol. 1. No. 2. P. 146.

503

Shepsle K.A. Rational Choice Institutionalism // Rhodes R.A.W., Binder S.A., Rockman B.A. (eds). The Oxford Handbook of Political Institutions. Oxford: Oxford University Press, 2008 passim. См. также: Bates R.H. et al. Analytic Narratives. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1998.

504

Weingast В. Rational Choice Institutionalism // Katznelson I., Milner H.V. (eds). Political Science: The State of the Discipline. New York: Norton, 2002. P. 660 and passim. Более раннее изложение примерно тех же идей см. также: Weingast В. Political Institutions: Rational Choice Perspectives // Goodin R.E., Klingemann H.-D. (eds). A New Handbook of Political Science. Oxford: Oxford University Press, 1996.

505

Coleman J. A Rational Choice Perspective on Economic Sociology // Smelser N.J., Swedberg R. (eds). The Handbook of Economic Sociology. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994. (Рус. пер.: Коулман Дж. Экономическая социология с точки зрения рационального выбора // Западная экономическая социология. Хрестоматия / под ред. В.В. Радаева. М.: РОССПЭН, 2004. С. 159–184.)

506

Коулман Дж. Экономическая социология с точки зрения рационального выбора // Западная экономическая социология. Хрестоматия / под ред. В.В. Радаева. М.: РОССПЭН, 2004. С. 169–170.

507

Peters B.G. Institutional Theory in Political Science: The «New Institutionalism». London: Pinter, 1999. P. 97–99 and ch. 6 passim.

508

Hall P.A., Taylor R.C.R. Political Science and the Three New Institutionalisms // Political Studies. 1996. Vol. 44. P. 946.

509

Dobbin F. Cultural Models of Organization: The Social Construction of Rational Organizing Principles // Crane D. (ed.). The Sociology of Culture. Oxford: Blackwell, 1994. P. 119.

510

Hall Р.А., Taylor R.C.R. Political Science and the Three New Institutionalisms // Political Studies. 1996. Vol. 44. P. 946–947, а также дальнейшие ссылки на разные подходы. См. также: DiMaggio RJ., Powell W.W. Introduction // DiMaggio P.J., Powell W.W. (eds). The New Institutionalism in Organizational Analysis. Chicago: Chicago University Press, 1991.

511

Hall P.A., Taylor R.C.R. Political Science and the Three New Institutionalisms // Political Studies. 1996. Vol. 44. P. 947–950.

512

Campbell J.L. Institutional Analysis and the Role of Ideas in Political Economy (1995). Цит. no: Hall P.A., Taylor R.C.R. Political Science and the Three New Institutionalisms // Political Studies. 1996. Vol. 44. P. 949.

513

Shepsle К.A. Studying Institutions: Some Lessons from the Rational Choice Approach // Journal of Theoretical Politics. 1989. Vol. 1. No. 2. P. 133.

514

Обычно считается, что понятие «исторический институционализм» впервые прозвучало в работе: Skocpol Т. States and Social Revolutions: A Comparative Analysis of France, Russia and China. Cambridge: Cambridge University Press, 1979.

515

Далее см.: Thelen K., Steinmo S. Historical Institutionalism in Comparative Politics // Steinmo S., Thelen K., Longstreth F. Structuring Politics: Historical Institutionalism in Comparative Analysis. New York: Cambridge University Press, 1992. P. 1–7.

516

Sanders Е. Historical Institutionalism // Rhodes R.A.W., Binder S.A., Rockman В. A. (eds). The Oxford Handbook of Political Institutions. Oxford: Oxford University Press, 2008. P. 41.

517

Ibid. P. 43.

518

Pierson R, Skocpol T. Historical Institutionalism in Contemporary Political Science // Katznelson I., Milner H.V. (eds). Political Science: The State of the Discipline. New York: Norton, 2002. P. 693–696 and passim.

519

Обширный обзор аргументов соответствующих сторон см. в: Thelen К. Historical Institutionalism in Comparative Politics // Annual Review of Political Science. 1999. Vol. 2. No. 1. P. 369–404.

520

Pierson P, Skocpol T. Historical Institutionalism in Contemporary Political Science // Katznelson I., Milner H.V. (eds). Political Science: The State of the Discipline. New York: Norton, 2002. P. 705–707. См. также: Thelen K., Steinmo S. Historical Institutionalism in Comparative Politics // Steinmo S., Thelen K., Longstreth F. Structuring Politics: Historical Institutionalism in Comparative Analysis. New York: Cambridge University Press, 1992. P. 7–10.

521

Pierson P, Skocpol Т. Historical Institutionalism in Contemporary Political Science // Katznelson L, Milner H.V. (eds). Political Science: The State of the Discipline. New York: Norton, 2002. P. 721.

522

Hay G, Wincott D. Structure, Agency and Historical Institutionalism // Political Studies. 1998. Vol. 46. P. 951.

523

Hall Р.А., Taylor R.C.R. The Potential of Historical Institutionalism: A Response to Hay and Wincott // Political Studies. 1998. Vol. 46. P. 960.

524

Krugman Р. History and Industry Location: The Case of the Manufacturing Belt // American Economic Review. 1991. Vol. 81. No. 2. R 80. См. также: Krugman P. Increasing Returns and Economic Geography // Journal of Political Economy. 1991. Vol. 99. No. 3. P. 483–499; Arthur W.B. Increasing Returns and Path Dependence in the Economy. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1994. Ch. 4.

525

Например, см.: Helpman E., Krugman P Market Structure and Foreign Trade. Cambridge, MA: MIT Press, 1985; Römer P.M. Increasing Returns and Long-Run Growth // Journal of Political Economy. 1986. Vol. 94. No. 5. P. 1002–1037.

526

Кеннет Эрроу отклоняется от этой традиции, утверждая, что вследствие необратимости инвестиций зависимость от пути может возникать даже при постоянной отдаче. См.: Arrow K.J. Path Dependence and Competitive Equilibrium // Sundstrom W., Guinnane T, Whatley W. (eds). History Matters: Essays on Economic Growth, Technology, and Demographic Change. Stanford, CA: Stanford University Press, 2004.

527

Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. С. 123–124.

528

Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. С. 124.

529

North D.C. A Transaction Cost Theory of Politics // Journal of Theoretical Politics. 1990. Vol. 2. No. 4. P. 355–367.

530

Milgrom P.R., North D.C., Weingast B.R. The Role of Institutions in the Revival of Trade: The Law Merchant, Private Judges, and the Champagne Fairs // Economics and Politics. 1990. Vol. 2. No. 1. P. 1–23.

531

North D.C., Weingast B.R. Constitutions and Commitment: The Evolution of Institutions Governing Public Choice in Seventeenth Century England // Journal of Economic History. 1989. Vol. 49. December. P. 803–832.

532

North D.C. Institutions and Credible Commitment // Journal of Institutional and Theoretical Economics. 1993. Vol. 149. No. 1. P. 11–23.

533

Shepsle K.A. Discretion, Institutions and the Problem of Government Commitment // Bourdieu R, Coleman J. (eds). Social Theory for a Changing Society. Boulder, CO: Western Press, 1991.

534

Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. С. 37.

535

Ограничение связано с подходами из области когнитивной психологии, которые мы сейчас не станем рассматривать. См.: North D.C. Understanding the Process of Economic Change. Princeton: Princeton University Press, 2005; North D.C., Denzau A.T. Shared Mental Models: Ideologies and Institutions // Kyklos. 1994. Vol. 47. No. 3.

536

Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. С. 127.

537

North D.C. Ideology and Political/Economic Institutions // Cato Journal. 1988. Vol. 8. No. l.P. 15–28.

538

North D.C. Structure and Change in Economic History. New York: Norton, 1981. Ch. 5.

539

Pierson R Increasing Returns, Path Dependence, and the Study of Politics // American Political Science Review. 2000. Vol. 94. No. 2. P. 251.

540

Ibid. P. 257 and passim.

541

Pierson Р. Increasing Returns, Path Dependence, and the Study of Politics // American Political Science Review. 2000. Vol. 94. No. 2. P. 263.

542

Ibid. P.266.

543

Pierson P Politics in Time: History, Institutions, and Social Analysis. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2004. P. 108–122.

544

Mahoney J. Path Dependence in Historical Sociology // Theory and Society. 2000. Vol. 29. No. 4. P. 507.

545

Mahoney J. Path Dependence in Historical Sociology // Theory and Society 2000. Vol. 29. No. 4. P. 516.

546

Collins R. Four Sociological Traditions. New York: Oxford University Press, 1994. (Рус. пер.: Коллинз R Четыре социологических традиции. M.: Территория будущего, 2009.)

547

Краткая аргументация приводится в: Mahoney J. Path Dependence in Historical Sociology // Theory and Society. 2000. Vol. 29. No. 4. P. 515–526.

548

Mahoney J. Path Dependence in Historical Sociology // Theory and Society. 2000. Vol. 29. No. 4. P. 519.

549

Хотя этот план поддерживал не только президент Джордж Буш, но и оба кандидата в президенты, и руководство Демократической партии в Конгрессе, ему противостояло большинство республиканцев. Утвержденная со второй попытки, когда рынки находились в свободном падении, программа TARP позволила Министерству финансов до конца года выплатить первый транш в размере 350 млрд долларов. Отказавшись от ранее заявленной им цели облегчить нагрузку на банковские балансы, скупив токсичные ипотечные ценные бумаги по цене выше номинала, министр Полсон вместо этого решил прибегнуть к обширным впрыскиваниям капитала. На первой стадии каждый из девяти основных банков получил не меньше 25 млрд долларов. Последняя крупная сумма досталась автомобильным концернам Chrysler и GM (подробный список всех компаний, получивших поддержку в результате действия TARP, см.: URL: http://projects.nytimes.com/creditcrisis/recipients/table, ссылка по состоянию на 18 января 2010 г.). Решительный отказ администрации использовать средства TARP для предотвращения потери права выкупа ипотеки, основной угрозы для широкого населения, вызвало дополнительное возмущение общественности (подробности о TARP см. по ссылке: URL: http://topics.nytimes.com/top/reference/timestopics/ subjects/с/credit_crisis/bailout_plan/index.html?inline=nytclassifier, ссылка по состоянию на 26 декабря 2009 г.).

550

См.: URL: http://www.nytimes.com/2009/12/03/business/03bank.html, ссылка по состоянию на 18 января 2010 г.

551

См.: URL: http://www.csmonitor.com/Money/new-economy/2010/0510/EU-rescue-plan-buystime-to-defuse-Greek-debt-crisis, ссылка по состоянию на 13 июня 2010 г.

552

Ostrom V. Great Experiments and the Welfare State: Basic Paradigmatic Changes // Sankhder M.M., Jain S. (eds). Social Security, Welfare and Polity. New Delhi: Deep & Deep, 2004. P. 49, 66.

553

North D.C., Thomas R.P. The Rise of the Western World: A New Economic History. Cambridge: Cambridge University Press, 1973. P. 1.

554

Исследование развития капитализма, в котором подчеркивается роль идей и ценностей, см. в: Appleby J. The Relentless Revolution: A History of Capitalism. New York: Norton, 2010.

555

Greif A. Institutions and the Path to the Modern Economy: Lessons from Medieval Trade. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. P. 7. (Pyc. пер.: Грейф А. Институты и путь к современной экономике. Уроки средневековой торговли. М.: Изд. дом ВШЭ, 2013. С. 32.)

556

Фактический результат российской приватизации описан Джоэлем Хеллманом как «равновесие частичной реформы», при котором те, кто в самом начале имел доступ к инсайдерской информации, успешно обеспечили себе стабильный поток ренты, заблокировав дальнейшие реформы. Он заключает, что политика должна была быть направлена не столько на то, чтобы обезопасить государство от тех, кто в краткосрочной перспективе проиграл, но, скорее, на то, чтобы ограничить тех, кто в краткосрочной перспективе выиграл. Поскольку последние, вероятнее всего, действовали в сговоре с государством, трудно себе представить, как можно было это сделать. См.: Heilman J.S. Winners Take All: The Politics of Partial Reform in Postcommunist Transitions // World Politics. 1998. Vol. 50. No. 2. P. 203–234.

557

Токвиль А. де. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992. С. 42.

558

North D.C. Institutions and Credible Commitment // Journal of Institutional and Theoretical Economics. 1993. Vol. 149. No. 1. P. 19.

559

Ibid. P. 17.

560

Различия между расходящимися траекториями развития Англии и Франции можно, как мне напомнил Том Оуэн, датировать ранним Средневековьем. В это время в Англии Великая хартия вольностей 1215 г. положила конец абсолютной власти монархии, а во Франции в 1302 г. монархия упрочила свои позиции, когда Филипп Красивый одержал победу над папой Бонифацием VIII при поддержке совещательного собрания священнослужителей, дворян и горожан, которое со временем стало Генеральными штатами. С этой точки зрения Славную революцию в Англии можно рассматривать как продолжение более длительной исторической тенденции.

561

Fukuyama F. Trust: The Social Virtues and the Creation of Prosperity. New York: Free Press, 1995. P. 39.

562

Токвиль A. де. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992. С. 34.

563

Там же. С. 191.

564

Токвиль А. де. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992. С. 192. (Курсив мой. – S. Н.)

565

Ostrom V. Great Experiments and the Welfare State: Basic Paradigmatic Changes // Sankhder M.M., Jain S. (eds). Social Security, Welfare and Polity. New Delhi: Deep & Deep, 2004. P. 52–53.

566

Elster J. Sour Grapes: Studies in the Subversion of Rationality. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. P. 95–96.

567

Федералист: Политические эссе А. Гамильтона, Дж. Мэдисона и Дж. Джея. М.: Изд. группа Прогресс – Литера, 1994. С. 29.

568

Федералист: Политические эссе А. Гамильтона, Дж. Мэдисона и Дж. Джея. М.: Изд. группа Прогресс – Литера, 1994. С. 96.

569

Токвиль A. be. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992. С. 212.

570

Elster J. Sour Grapes: Studies in the Subversion of Rationality. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. P. 96.

571

Eggertsson Т. No Experiments, Monumental Disasters: Why It Took a Thousand Years to Develop a Specialized Fishing Industry in Iceland // Journal of Economic Behavior and Organization. 1996. Vol. 30. No. 1. P. 2.

572

Eggertsson Т. No Experiments, Monumental Disasters: Why It Took a Thousand Years to Develop a Specialized Fishing Industry in Iceland // Journal of Economic Behavior and Organization. 1996. Vol. 30. No. 1. P. 2.

573

Eggertsson T. Rethinking the Theory of Economic Policy: Some Implications of the New Institutionalism // Nelson J.M., Tilly C., Walker L. (eds). Transforming Post-Communist Economies. Washington, DC: National Academy Press, 1997. P. 75.

574

Hellie R. The Structure of Russian Imperial History // History and Theory. 2005. Theme issue 44. December. R 89.

575

North D.C. Toward a Theory of Institutional Change // Barnett W.A., Hinich M.J., Scofield N.J. (eds). Political Economy. Cambridge, MA: Cambridge University Press, 1993. P. 62.

576

Crummey R.O. Aristocrats and Servitors: The Boyar Elite in Russia, 1613–1689. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1983. P. 35.

577

Ibid. P. 34.

578

Poe M.T. A People Born to Slavery // Russia in Early Modern European Ethnography, 1476–1748. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000. P. 223.

579

Рое М.Т. A People Born to Slavery // Russia in Early Modern European Ethnography, 1476–1748. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000. P. 223–224.

580

Malia M. Russia under Western Eyes: From the Bronze Horseman to the Lenin Mausoleum. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999. P. 13–14.

581

Ричард Пайпс отмечает, что «таким образом, можно с полным основанием утверждать, что разделы третий и четвертый российского Уложения о наказаниях 1845 г. есть для тоталитаризма то же, что Магна Карта – для свободы». См.: Пайпс Р. Россия при старом режиме. М., 2004. С. 384–385.

582

Elster J. Nuts and Bolts for the Social Sciences. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. P. 158.

583

Pirenne H. Medieval Cities: Their Origins and the Revival of Trade. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1969. Ch. 4 and passim.

584

De Long J.B., Shleifer A. Princes and Merchants: European City Growth before the Industrial Revolution // Journal of Law and Economics. 1993. Vol. 36. No. 2. P. 673, 675, 679.

585

De Long J.В., Shleifer A. Princes and Merchants: European City Growth before the Industrial Revolution // Journal of Law and Economics. 1993. Vol. 36. No. 2. P. 700.

586

North D.C. Economic Performance through Time // American Economic Review. 1994. Vol. 84. No. 3. P. 366.

587

Критическую оценку этого предположения см. в: Hedlund S. Such a Beautiful Dream: How Russia Did Not Become a Market Economy // Russian Review. 2008. Vol. 67. No. 2. P. 187–208.

588

North D.C. Understanding the Process of Economic Change. Princeton: Princeton University Press, 2005. P. 11.

589

См.: URL: http://www.cnbc.com/id/34921639 (ссылка по состоянию на 4 февраля 2010 г.).

590

Центральное положение закона, запрещавшее компании, владеющей банком, владеть также другими финансовыми компаниями, было отменено 12 ноября 1999 г. с введением Закона Грэмма – Лича – Блайли. Тем самым были открыты ворота шлюза, и крупные банки начали торговать на финансовом рынке новыми сложными продуктами, такими как «ценные бумаги, обеспеченные ипотечными кредитами», «обеспеченные залогом долговые обязательства» и «структурированные инвестиционные инструменты», которые, собственно, и привели к кризису ипотечного кредитования.

591

См.: URL: http://www.project-syndicate.org/commentary/stiglitzl01 (ссылка по состоянию на 29 января 2010 г.).

592

5 июля 2010 г. президент Обама получил одобрение Сената на проведение обширной реформы финансового регулирования, получившей название Закона Додда – Фрэнка. По словам президента, этот закон должен был «организовать защиту американского потребителя более эффективно, чем когда-либо за всю историю Соединенных Штатов, и положить конец спасению крупных банков за счет денег налогоплательщиков» (см.: URL: http://news.spreadit.org/wall-street-reform-passed-senate-obama-financial-regulatoryreform/, ссылка по состоянию на 17 июля 2010 г.). Закон вступил в силу 21 июля. Хотя с точки зрения деятельностного подхода это была важнейшая веха, со структурной точки зрения укорененности неочевидно, что эта мера сама по себе окажет значительное воздействие на нормы и этику финансового рынка.

593

См. особенно: Liebowitz S.J., Margolis S.E. Path Dependence, Lock-in, and History // Journal of Law, Economics, and Organization. 1995. Vol. 11. No. 1. P. 205–226.

594

Pierson R Increasing Returns, Path Dependence, and the Study of Politics // American Political Science Review. 2000. Vol. 94. No. 2. P. 256–257. См. также: Puffert D.J. Path Dependence, Network Form, and Technological Change // Sundstrom W., Guinnane T., Whatley W. (eds). History Matters: Essays on Economic Growth, Technology, and Demographic Change. Stanford, CA: Stanford University Press, 2003. P. 66–68.

595

North D.C. Understanding the Process of Economic Change. Princeton: Princeton University Press, 2005. P. 5.

596

Braudel К The Mediterranean and the Mediterranean World in the Age of Philip IL Vol. 2. New York: Harper Colophon Books, 1976. P. 773. В своей знаменитой статье на эту же тему, вышедшей в 1958 г., Бродель отмечает, что в longue durée перспективе экономической истории за пределами или в основе циклов и структурных кризисов лежат «старые способы мышления и действия, упорные парадигмы отмирают медленно, иногда вопреки всякой логике». (Курсив мой. – S. Н.) Цит. по: URL: http:// en.wikipedia.org/wiki/Longue_dur%C3%A9e, ссылка по состоянию на 11 февраля 2010 г.

597

Далее см.: Waller W.T., Jr. The Evolution of the Veblenian Dichotomy: Veblen, Hamilton, Ayres, and Foster // Journal of Economic Issues. 1982. Vol. 16. No. 3. P. 759.

598

Commons J.R. Institutional Economics // American Economic Review. 1931. Vol. 21. No. 4. P. 649, 651.

599

North D.C. Markets and Other Allocation Systems in History: The Challenge of Karl Polanyi // Journal of Economic History. 1977. Vol. 6. P. 703–716.

600

Hodgson G. How Economics Forgot History: The Problem of Historical Specificity in Social Science. London: Routledge, 2001. P. 254.

601

Подробное обсуждение см. в: Hodgson G.M. What Are Institutions? // Journal of Economic Issues. 2006. Vol. 40. No. 1. P. 2–5.

602

Weingast B.R. Constitutions as Governance Structures: The Political Foundations of Secure Markets // Journal of Institutional and Theoretical Economics. 1993. Vol. 149. No. 1. P. 305.

603

North D.C. Institutions and Credible Commitment // Journal of Institutional and Theoretical Economics. 1993. Vol. 149. No. 1. P. 21.

604

Hodgson G.M. The Evolution of Institutional Economics: Agency, Structure and Darwinism in American Institutionalism. London: Routledge, 2004. P. 12, 14.

605

Краткое обсуждение проблем методологического коллективизма см.: Hodgson G.M. The Evolution of Institutional Economics: Agency, Structure and Darwinism in American Institutionalism. London: Routledge, 2004. P. 23–28.

606

Крепкие нормы коллективизма, которыми была пронизана советская эра, в целом уходят корнями в глубокое прошлое и существовали задолго до большевиков. Связанные с сильным неприятием самообогащения путем коммерческой деятельности, подобные нормы оказали мощное негативное влияние на попытки развития коммерции и городской культуры той разновидности, которая была так типична для Западной Европы. В то время как функциональное происхождение этих норм вызывает громкие споры, нетрудно документально подтвердить, что коммунальные сельские институты, такие как мир и община, романтизировались и считались некоей сущностью всего русского. Немало говорит об этом наследии то, что после прихода к власти большевиков бедные крестьяне взяли дело в свои руки и насильно положили конец начатым при премьер-министре Столыпине в 1906 г. попыткам позволить всем желающим сделаться частными фермерами, владеющими законными правами на свою долю общинной собственности. Советская модель коллективного сельского хозяйства выросла из этого спонтанного крестьянского движения (см.: Hedlund S. Crisis in Soviet Agriculture. London: Croom Helm, 1984; Hedlund S. Private Agriculture in the Soviet Union. London: Routledge, 1989).

607

Elster J. Nuts and Bolts for the Social Sciences. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. P. 158.

608

Hodgson G.M. The Evolution of Institutional Economics: Agency, Structure and Darwinism in American Institutionalism. London: Routledge, 2004.

609

Hodgson G.M. The Evolution of Institutional Economics: Agency, Structure and Darwinism in American Institutionalism. London: Routledge, 2004. P.38.

610

Elster J. The Cement of Society: A Study of Social Order. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. P. 100.

611

Elster J. Sour Grapes: Studies in the Subversion of Rationality. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. P. 43.

612

Elster J. Solomonic Judgments. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. P. VIII.

613

Pierson P. Politics in Time: History, Institutions, and Social Analysis. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2004. P. 6.

614

Pierson P Increasing Returns, Path Dependence, and the Study of Politics // American Political Science Review. 2000. Vol. 94. No. 2. P. 266.

615

Во время развала советского порядка существовало достаточно много специалистов по СССР, известных под названием «советологи», и некоторые из них были русскими эмигрантами. Эти специалисты достаточно глубоко понимали работу всей советской системы. В частности, отдельного упоминания здесь заслуживает Алек Ноув. Хотя сейчас кажется достаточно очевидным, что знания этих ученых могли добавить столь необходимого реализма попыткам внедрения радикальных системных изменений, в то время они с легкостью оказались списанными за неактуальностью. Весьма показательно, что модной стала тема дедуктивного общего моделирования.

616

Эти слова цитирует Чарльз Кадвелл в своем предисловии к книге: Олсон М. Власть и процветание. М.: Новое издательство, 2012. С. 15.

617

Подробнее см. на сайтах Школы бизнеса (URL: http://www.hbs.edu/ learning/case.html) и Школы государственного управления (URL: http:// www.ksgcase.harvard.edu/content/Teaching_Resources/Using_the_Case_ Method.html).

618

Bates R.H., de Figueiredo R.J.P., Jr., Weingast B.R. The Politics of Interpretation: Rationality, Culture, and Transition // Politics & Society. 1998. Vol. 26. No. 2. P. 222.

619

Ibid. Цит. no: Przeworski A. Democracy and the Market: Political and Economic Reforms in Eastern Europe and Latin America. Cambridge: Cambridge University Press, 1991. (Рус. пер.: Пшеворский А. Демократия и рынок. Политические и экономические реформы в Восточной Европе и Латинской Америке. М.: РОССПЭН, 2000.)

620

Ferguson A. An Essay on the History of Civil Society. New York: Cambridge University Press, 1996; Hume D. A Treatise of Human Nature (ed. with an introd. by E.C. Mossner). Harmondsworth: Penguin, 1969. (Pyc. пер.: Юм. Д. Исследование о человеческом разумении. М.: Прогресс, 1995.) См. также: Herman A. The Scottish Enlightenment: How the Scots Invented the Modern World. London: Fourth Estate, 2001.

621

Выражаю свою благодарность Юкке Гроноу за то, что он обратил мое внимание на этот факт.

622

Кант И. Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане // Кант И. Собр. соч.: в 8 т. Т. 8. М.: Чоро, 1994. С. 12.

623

Текст воспроизводится в: Mandeville В. The Fable of the Bees, or Private Vices, Publick Benefits. Indianapolis: Liberty Classics, 1988. (Рус. пер.: Мандевиль Б. Возроптавший улей, или Мошенники, ставшие честными. М.: Наука, 2000.)

624

Берк Э. Размышления о революции во Франции и заседаниях некоторых обществ в Лондоне, относящихся к этому событию. М.: Рудомино, 1993.

625

Смит А. Теория нравственных чувств. М., 1997. С. 30.

626

Platteau J.-R Behind the Market Stage Where Real Societies Exist. Part II: The Role of Moral Norms // Journal of Development Studies. 1994. Vol. 30. No. 3. P. 777.

627

Монтескье Ш. О духе законов. М.: Мысль, 1999. С. 49.

628

Описание достоинств, перечисленных Юмом и Смитом, см.: Rosenberg N. Neglected Dimensions in the Analysis of Economic Change // Oxford Bulletin of Economics and Statistics. 1964. Vol. 26. No. 1. P. 62–66.

629

Hirschman А.О. Rival Interpretations of Market Society: Civilizing, Destructive, or Feeble? // Journal of Economic Literature. 1982. Vol. 20. No. 4. R 1472. Цит. no: Simmel G. Conflict and the Web of Group Affiliations. Glencoe, IL: Free Press, 1955. P. 61–63. См. также: Hirschman A.O. Rival Views of Market Society and Other Recent Essays. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992.

630

La Porta R. et al. The Quality of Government // Journal of Law, Economics and Organization. 1999. Vol. 15. No. 1. P. 222–280.

631

Inglehart R. Culture and Democracy // Harrison L.E., Huntington S.P. (eds). Culture Matters: How Values Shape Human Progress. New York: Basic Books, 2000.

632

Nee V, Ingram R Embeddedness and Beyond: Institutions, Exchange, and Social Structure // Brinton M.C., Nee V. (eds). The New Institutionalism in Sociology. Stanford, CA: Stanford University Press, 2001. P. 40–41.

633

La Porta R. et al. The Quality of Government // Journal of Law, Economics and Organization. 1999. Vol. 15. No. 1. P. 230, 264.

634

Platteau J.-R Behind the Market Stage Where Real Societies Exist. Part II: The Role of Moral Norms // Journal of Development Studies. 1994. Vol. 30. No. 3. P. 769.

635

Nee V. Sources of the New Institutionalism // Brinton M.C., Nee V. (eds). The New Institutionalism in Sociology. Stanford, CA: Stanford University Press, 2001. P. 5–6. Цит. no: Collins R. Weber’s Last Theory of Capitalism: A Systematization // American Sociological Review. 1980. Vol. 45. No. 6. P. 928.

636

Вебер М. Социальная психология мировых религий // Гараджа В.И., Руткевич Е.Д. (ред.). Религия и общество. Хрестоматия по социологии религии. М.: Наука, 1994. С. 288.

637

Hirschman А. О. Rival Interpretations of Market Society: Civilizing, Destructive, or Feeble? // Journal of Economic Literature. 1982. Vol. 20. No. 4. P. 1473.

638

Eggertsson T. Mental Models and Social Values: Norths Institutions and Credible Commitment // Journal of Institutional and Theoretical Economics. 1993. Vol. 149. No. 1. P. 25. Цит. no: Arrow K.J. Kenneth Arrow // Swedberg R. (ed.). Economics and Sociology. Redefining Their Boundaries: Conversations with Economists and Sociologists. Princeton: Princeton University Press, 1990. P. 139.

639

Hirschman A.O. Rival Interpretations of Market Society: Civilizing, Destructive, or Feeble? // Journal of Economic Literature. 1982. Vol. 20. No. 4. P. 1473–1474.

640

Этот коллега пожелал быть названным «известным экспертом по британской государственной политике». Его настоящее имя может быть раскрыто только по устному запросу.

641

Nee V. Sources of the New Institutionalism // Brinton M.C., Nee V. (eds). The New Institutionalism in Sociology. Stanford, CA: Stanford University Press, 2001. P. 11.

642

Granovetter M. Economic Institutions as Social Constructions: A Framework for Analysis // Acta Sociologica. 1992. Vol. 35. No. 3. P. 4.

643

Williamson О.Е. Transaction Cost Economics and Organization Theory // Smelser N.J., Swedberg R. (eds). The Handbook of Economic Sociology. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994. P. 77, 85.

644

Ряд недавних кейс-стади см. в: Harrison L.E., Berger P.L. (eds). Developing Cultures: Case Studies. New York: Routledge, 2006.

645

Недавнюю попытку интегрировать соображения культурно-исторического характера см. в: Zweynert J. Interests versus Culture in the Theory of Institutional Change // Journal of Institutional Economics. 2009. Vol. 5. No. 3. P. 339–360. В этой работе вводится понятие «культурный предприниматель».

646

Leijonhufvud A. Life among the Econ // Western Economic Journal. 1973. Vol. 11. No. 3. P.337.

Table of Contents

Стефан Хедлунд Невидимые руки, опыт России и общественная наука. Способы объяснения системного провала

Предисловие к русскоязычному изданию

Предисловие

Введение

Невидимые руки[13]

Когда жадность была добродетелью

Кризисы капитализма

Опыт России

План исследования

I. Возможности и собственный интерес

Теоретические линии разлома

Лидеры и отстающие

Почему некоторые бедняки остаются бедными

II. Предмет и традиция общественной науки

Европейское просвещение

Неоклассическая революция

От Смита к Маршаллу

Возражения против неоклассической теории

«Война племен»

Экономика и общество?

Порядок клевания

III. Рынки условиях централизованного планирования

Терминологическая путаница

Строительство социализма

Утопические проекции

Управление экономикой

Командная экономика

Правила игры

Механизмы инфорсмента

Эндогенная адаптация

Восприятие, приоритеты и способность к реформации

IV. Историческое наследие России

Россия – другая

Матрица Московии

Возникновение самодержавия

Условные права собственности

Правовое регулирование

Принудительная мобилизация

Реформа и возврат к старым порядкам

Петр I

Послепетровская эпоха

По направлению к революции

Советский порядок

Из пепла

V. Повсеместные рынки

Наследие Адама Смита

Социально сконструированные рынки

Рост рынка

Средиземноморские примеры

Роль хорошего государственного управления

Неформальный сектор

Рынки и иерархии

Вертикальная интеграция

Внутри иерархической структуры командной экономики

От Ньютона до Уильямсона

VI. Институциональный выбор

История успеха

Деятельность или эволюция?

Вехи «восхождения Запада»

Границы политического вмешательства

Поведение, управляемое нормами

Системные изменения

VII. История имеет значение

История и экономическая наука

Неоклассическая парадигма

Зависимость от пути

Историческая экономическая теория

Воскрешение старого институционализма

Новые институционализмы

Институционализм рационального выбора

Социологический институционализм

Исторический институционализм

И вновь зависимость от пути

VIII. Завершая дискуссию

Жадность и финансовые кризисы

Проблема долгосрочной перспективы

Вернемся к опыту России

IX. Выводы для общественной науки

Понимание финансовых кризисов

Проблемы зависимости от пути

Суть проблемы

Намечая новый курс

Библиография

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284

285

286

287

288

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300

301

302

303

304

305

306

307

308

309

310

311

312

313

314

315

316

317

318

319

320

321

322

323

324

325

326

327

328

329

330

331

332

333

334

335

336

337

338

339

340

341

342

343

344

345

346

347

348

349

350

351

352

353

354

355

356

357

358

359

360

361

362

363

364

365

366

367

368

369

370

371

372

373

374

375

376

377

378

379

380

381

382

383

384

385

386

387

388

389

390

391

392

393

394

395

396

397

398

399

400

401

402

403

404

405

406

407

408

409

410

411

412

413

414

415

416

417

418

419

420

421

422

423

424

425

426

427

428

429

430

431

432

433

434

435

436

437

438

439

440

441

442

443

444

445

446

447

448

449

450

451

452

453

454

455

456

457

458

459

460

461

462

463

464

465

466

467

468

469

470

471

472

473

474

475

476

477

478

479

480

481

482

483

484

485

486

487

488

489

490

491

492

493

494

495

496

497

498

499

500

501

502

503

504

505

506

507

508

509

510

511

512

513

514

515

516

517

518

519

520

521

522

523

524

525

526

527

528

529

530

531

532

533

534

535

536

537

538

539

540

541

542

543

544

545

546

547

548

549

550

551

552

553

554

555

556

557

558

559

560

561

562

563

564

565

566

567

568

569

570

571

572

573

574

575

576

577

578

579

580

581

582

583

584

585

586

587

588

589

590

591

592

593

594

595

596

597

598

599

600

601

602

603

604

605

606

607

608

609

610

611

612

613

614

615

616

617

618

619

620

621

622

623

624

625

626

627

628

629

630

631

632

633

634

635

636

637

638

639

640

641

642

643

644

645

646