Annotation

В монографии рассматриваются общетеоретические проблемы политической экономии и экономики. В соответствии с концептуальным замыслом она состоит из двух разделов. В первом раскрывается природа политической экономии как науки. Во втором разделе анализируются теоретические основы экономики как сферы общественной жизни. В этой связи внимание акцентируется на дискуссионных аспектах рассматриваемых вопросов, дается целостное представление о главных тенденциях развития ведущих школ, течений и направлений мировой экономической мысли.

Для научных работников, преподавателей, докторантов, аспирантов, магистров и бакалавров экономических вузов, а также всех интересующихся проблемами политической экономии, экономической теории, истории экономических учений, истории экономики и национальной экономики.

- Н. В. Сычев

- Предисловие

- Предисловие к первому изданию

- Раздел первый. Политическая экономия как наука

- Глава I. Предмет политической экономии

- § 1. Особенности возникновения и логика развития теоретических представлений о предмете политической экономии

- § 2. Предмет марксистской политической экономии в ретроспективе

- § 3. Предмет экономикс: к истории вопроса

- § 4. Российская политическая экономия: этапы развития и направления трансформации концептуальных подходов к трактовке ее предмета

- Глава II. Метод и методология политической экономии

- § 1. Происхождение и развитие методов научного познания

- § 2. Метафизика и диалектика как методы познания экономических явлений

- § 3. Методология политической экономии

- § 4. Позитивный и нормативный методы экономического исследования

- § 5. Критерий истины в политической экономии

- Глава III. Функции политической экономии

- Раздел второй. Теоретические основы экономики

- Глава IV. Экономика как сфера общественной жизни

- § 1. Экономика и производство

- § 2. Факторы и структура производства

- § 3. Общественный продукт: структура и стадии движения. Воспроизводство и экономический рост

- Глава V. Собственность и ее роль в экономике

- § 1. Развитие научных представлений о собственности

- § 2. Собственность как экономическо-правовой феномен

- § 3. Типы и формы собственности

- Глава VI. Многоукладность как структурный атрибут экономики

- § 1. Сущность экономического уклада

- § 2. Структура экономического уклада

- § 3. Типы и формы экономических укладов

- § 4. Формы организации многоукладной экономики[1140]

- Об авторе

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

- 91

- 92

- 93

- 94

- 95

- 96

- 97

- 98

- 99

- 100

- 101

- 102

- 103

- 104

- 105

- 106

- 107

- 108

- 109

- 110

- 111

- 112

- 113

- 114

- 115

- 116

- 117

- 118

- 119

- 120

- 121

- 122

- 123

- 124

- 125

- 126

- 127

- 128

- 129

- 130

- 131

- 132

- 133

- 134

- 135

- 136

- 137

- 138

- 139

- 140

- 141

- 142

- 143

- 144

- 145

- 146

- 147

- 148

- 149

- 150

- 151

- 152

- 153

- 154

- 155

- 156

- 157

- 158

- 159

- 160

- 161

- 162

- 163

- 164

- 165

- 166

- 167

- 168

- 169

- 170

- 171

- 172

- 173

- 174

- 175

- 176

- 177

- 178

- 179

- 180

- 181

- 182

- 183

- 184

- 185

- 186

- 187

- 188

- 189

- 190

- 191

- 192

- 193

- 194

- 195

- 196

- 197

- 198

- 199

- 200

- 201

- 202

- 203

- 204

- 205

- 206

- 207

- 208

- 209

- 210

- 211

- 212

- 213

- 214

- 215

- 216

- 217

- 218

- 219

- 220

- 221

- 222

- 223

- 224

- 225

- 226

- 227

- 228

- 229

- 230

- 231

- 232

- 233

- 234

- 235

- 236

- 237

- 238

- 239

- 240

- 241

- 242

- 243

- 244

- 245

- 246

- 247

- 248

- 249

- 250

- 251

- 252

- 253

- 254

- 255

- 256

- 257

- 258

- 259

- 260

- 261

- 262

- 263

- 264

- 265

- 266

- 267

- 268

- 269

- 270

- 271

- 272

- 273

- 274

- 275

- 276

- 277

- 278

- 279

- 280

- 281

- 282

- 283

- 284

- 285

- 286

- 287

- 288

- 289

- 290

- 291

- 292

- 293

- 294

- 295

- 296

- 297

- 298

- 299

- 300

- 301

- 302

- 303

- 304

- 305

- 306

- 307

- 308

- 309

- 310

- 311

- 312

- 313

- 314

- 315

- 316

- 317

- 318

- 319

- 320

- 321

- 322

- 323

- 324

- 325

- 326

- 327

- 328

- 329

- 330

- 331

- 332

- 333

- 334

- 335

- 336

- 337

- 338

- 339

- 340

- 341

- 342

- 343

- 344

- 345

- 346

- 347

- 348

- 349

- 350

- 351

- 352

- 353

- 354

- 355

- 356

- 357

- 358

- 359

- 360

- 361

- 362

- 363

- 364

- 365

- 366

- 367

- 368

- 369

- 370

- 371

- 372

- 373

- 374

- 375

- 376

- 377

- 378

- 379

- 380

- 381

- 382

- 383

- 384

- 385

- 386

- 387

- 388

- 389

- 390

- 391

- 392

- 393

- 394

- 395

- 396

- 397

- 398

- 399

- 400

- 401

- 402

- 403

- 404

- 405

- 406

- 407

- 408

- 409

- 410

- 411

- 412

- 413

- 414

- 415

- 416

- 417

- 418

- 419

- 420

- 421

- 422

- 423

- 424

- 425

- 426

- 427

- 428

- 429

- 430

- 431

- 432

- 433

- 434

- 435

- 436

- 437

- 438

- 439

- 440

- 441

- 442

- 443

- 444

- 445

- 446

- 447

- 448

- 449

- 450

- 451

- 452

- 453

- 454

- 455

- 456

- 457

- 458

- 459

- 460

- 461

- 462

- 463

- 464

- 465

- 466

- 467

- 468

- 469

- 470

- 471

- 472

- 473

- 474

- 475

- 476

- 477

- 478

- 479

- 480

- 481

- 482

- 483

- 484

- 485

- 486

- 487

- 488

- 489

- 490

- 491

- 492

- 493

- 494

- 495

- 496

- 497

- 498

- 499

- 500

- 501

- 502

- 503

- 504

- 505

- 506

- 507

- 508

- 509

- 510

- 511

- 512

- 513

- 514

- 515

- 516

- 517

- 518

- 519

- 520

- 521

- 522

- 523

- 524

- 525

- 526

- 527

- 528

- 529

- 530

- 531

- 532

- 533

- 534

- 535

- 536

- 537

- 538

- 539

- 540

- 541

- 542

- 543

- 544

- 545

- 546

- 547

- 548

- 549

- 550

- 551

- 552

- 553

- 554

- 555

- 556

- 557

- 558

- 559

- 560

- 561

- 562

- 563

- 564

- 565

- 566

- 567

- 568

- 569

- 570

- 571

- 572

- 573

- 574

- 575

- 576

- 577

- 578

- 579

- 580

- 581

- 582

- 583

- 584

- 585

- 586

- 587

- 588

- 589

- 590

- 591

- 592

- 593

- 594

- 595

- 596

- 597

- 598

- 599

- 600

- 601

- 602

- 603

- 604

- 605

- 606

- 607

- 608

- 609

- 610

- 611

- 612

- 613

- 614

- 615

- 616

- 617

- 618

- 619

- 620

- 621

- 622

- 623

- 624

- 625

- 626

- 627

- 628

- 629

- 630

- 631

- 632

- 633

- 634

- 635

- 636

- 637

- 638

- 639

- 640

- 641

- 642

- 643

- 644

- 645

- 646

- 647

- 648

- 649

- 650

- 651

- 652

- 653

- 654

- 655

- 656

- 657

- 658

- 659

- 660

- 661

- 662

- 663

- 664

- 665

- 666

- 667

- 668

- 669

- 670

- 671

- 672

- 673

- 674

- 675

- 676

- 677

- 678

- 679

- 680

- 681

- 682

- 683

- 684

- 685

- 686

- 687

- 688

- 689

- 690

- 691

- 692

- 693

- 694

- 695

- 696

- 697

- 698

- 699

- 700

- 701

- 702

- 703

- 704

- 705

- 706

- 707

- 708

- 709

- 710

- 711

- 712

- 713

- 714

- 715

- 716

- 717

- 718

- 719

- 720

- 721

- 722

- 723

- 724

- 725

- 726

- 727

- 728

- 729

- 730

- 731

- 732

- 733

- 734

- 735

- 736

- 737

- 738

- 739

- 740

- 741

- 742

- 743

- 744

- 745

- 746

- 747

- 748

- 749

- 750

- 751

- 752

- 753

- 754

- 755

- 756

- 757

- 758

- 759

- 760

- 761

- 762

- 763

- 764

- 765

- 766

- 767

- 768

- 769

- 770

- 771

- 772

- 773

- 774

- 775

- 776

- 777

- 778

- 779

- 780

- 781

- 782

- 783

- 784

- 785

- 786

- 787

- 788

- 789

- 790

- 791

- 792

- 793

- 794

- 795

- 796

- 797

- 798

- 799

- 800

- 801

- 802

- 803

- 804

- 805

- 806

- 807

- 808

- 809

- 810

- 811

- 812

- 813

- 814

- 815

- 816

- 817

- 818

- 819

- 820

- 821

- 822

- 823

- 824

- 825

- 826

- 827

- 828

- 829

- 830

- 831

- 832

- 833

- 834

- 835

- 836

- 837

- 838

- 839

- 840

- 841

- 842

- 843

- 844

- 845

- 846

- 847

- 848

- 849

- 850

- 851

- 852

- 853

- 854

- 855

- 856

- 857

- 858

- 859

- 860

- 861

- 862

- 863

- 864

- 865

- 866

- 867

- 868

- 869

- 870

- 871

- 872

- 873

- 874

- 875

- 876

- 877

- 878

- 879

- 880

- 881

- 882

- 883

- 884

- 885

- 886

- 887

- 888

- 889

- 890

- 891

- 892

- 893

- 894

- 895

- 896

- 897

- 898

- 899

- 900

- 901

- 902

- 903

- 904

- 905

- 906

- 907

- 908

- 909

- 910

- 911

- 912

- 913

- 914

- 915

- 916

- 917

- 918

- 919

- 920

- 921

- 922

- 923

- 924

- 925

- 926

- 927

- 928

- 929

- 930

- 931

- 932

- 933

- 934

- 935

- 936

- 937

- 938

- 939

- 940

- 941

- 942

- 943

- 944

- 945

- 946

- 947

- 948

- 949

- 950

- 951

- 952

- 953

- 954

- 955

- 956

- 957

- 958

- 959

- 960

- 961

- 962

- 963

- 964

- 965

- 966

- 967

- 968

- 969

- 970

- 971

- 972

- 973

- 974

- 975

- 976

- 977

- 978

- 979

- 980

- 981

- 982

- 983

- 984

- 985

- 986

- 987

- 988

- 989

- 990

- 991

- 992

- 993

- 994

- 995

- 996

- 997

- 998

- 999

- 1000

- 1001

- 1002

- 1003

- 1004

- 1005

- 1006

- 1007

- 1008

- 1009

- 1010

- 1011

- 1012

- 1013

- 1014

- 1015

- 1016

- 1017

- 1018

- 1019

- 1020

- 1021

- 1022

- 1023

- 1024

- 1025

- 1026

- 1027

- 1028

- 1029

- 1030

- 1031

- 1032

- 1033

- 1034

- 1035

- 1036

- 1037

- 1038

- 1039

- 1040

- 1041

- 1042

- 1043

- 1044

- 1045

- 1046

- 1047

- 1048

- 1049

- 1050

- 1051

- 1052

- 1053

- 1054

- 1055

- 1056

- 1057

- 1058

- 1059

- 1060

- 1061

- 1062

- 1063

- 1064

- 1065

- 1066

- 1067

- 1068

- 1069

- 1070

- 1071

- 1072

- 1073

- 1074

- 1075

- 1076

- 1077

- 1078

- 1079

- 1080

- 1081

- 1082

- 1083

- 1084

- 1085

- 1086

- 1087

- 1088

- 1089

- 1090

- 1091

- 1092

- 1093

- 1094

- 1095

- 1096

- 1097

- 1098

- 1099

- 1100

- 1101

- 1102

- 1103

- 1104

- 1105

- 1106

- 1107

- 1108

- 1109

- 1110

- 1111

- 1112

- 1113

- 1114

- 1115

- 1116

- 1117

- 1118

- 1119

- 1120

- 1121

- 1122

- 1123

- 1124

- 1125

- 1126

- 1127

- 1128

- 1129

- 1130

- 1131

- 1132

- 1133

- 1134

- 1135

- 1136

- 1137

- 1138

- 1139

- 1140

- 1141

- 1142

- 1143

- 1144

- 1145

- 1146

- 1147

Н. В. Сычев

Актуальные проблемы политической экономии

© ФГБОУ ВПО «Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации», 2015

* * *

Посвящается светлой памяти Василия Владимировича Орешкина – ученого, историка экономической мысли, учителя

Предисловие

12 августа 1615 года вышел в свет знаменитый «Трактат о политической экономии» А. Монкретьена – видного представителя французского меркантилизма. Именно благодаря появлению этого труда экономическая наука обрела свое название. С тех пор минуло почти 400 лет, в течение которых политическая экономия прошла трудный путь развития.

Само собой разумеется, что на этом пути были и взлеты и падения политико-экономической мысли, обусловленные, главным образом, двумя обстоятельствами. Во-первых, содержанием и формой познавательного процесса, определяемыми степенью и глубиной теоретического отображения экономических явлений[1]. Во-вторых, социальной ориентацией субъектов этого процесса – представителей различных школ, течений и направлений политико-экономической мысли, опиравшихся на экономическую идеологию в своих многочисленных исследованиях[2].

Отсюда вытекает неизбежность идеологического противостояния, а зачастую и идеологической борьбы между ними, наиболее ярко проявлявшейся в ходе различного рода теоретических дискуссий, посвященных обсуждению тех или иных проблем политической экономии. Важно, однако, подчеркнуть, что, несмотря на гносеологические и идеологические разногласия, с самого начала участники этих дискуссий рассматривали политэкономию как общетеоретическую науку, акцентируя внимание на ее большой роли в жизни общества.

Пожалуй, французский экономист Ж.-Б. Сэй был первым, кто в довольно популярной и доступной даже обыденному рассудку форме весьма обстоятельно объяснил пользу политической экономии для всех социальных слоев общества. По его мнению, эта наука позволяет устранить многие недостатки, обусловленные самой природой вещей, изменениями общественных условий и тем самым принести пользу всем лицам, которые должны изучать ее.

Согласно Ж.-Б. Сэю, для этого нужно прежде всего преодолеть широко распространенное мнение, что будто бы «знание политической экономии должно составлять достояние лишь небольшого круга людей, призванных к управлению государственными делами»[3]. Напротив, этим знанием должны быть вооружены не только люди, стоящие у власти, но и представители среднего класса, которые могут использовать его в своей практической деятельности[4].

Именно поэтому «в стране, пользующейся представительным правлением, каждый гражданин обязан изучать политическую экономию уже потому, что там каждый призван к участию в обсуждении государственных дел»[5].

Во всех вышеуказанных «случаях общественное благо требует, чтобы частные люди были так же хорошо знакомы с принципами политической экономии, как и государственные деятели. Им следует изучать ее не только в интересах общественного блага, но и ради собственных выгод. Истинное понимание сущности ценностей и их движения доставляет и им огромные средства для того, чтобы составить себе правильный взгляд на предприятия, в которых они заинтересованы хотя бы как акционеры. Оно дает им возможность предвидеть нужды этих предприятий и их результаты, изыскивать средства для их процветания, умело пользоваться своими правами, находить наиболее солидное помещение для капиталов, предвидеть исход займов и других мер, своевременно заботиться об улучшении своих земель, сохранять равновесие между затратами на предприятие и ожидаемыми от него доходами, понимать общие нужды общества, распознавать признаки его процветания или упадка и т. п.»[6]

Характеризуя, таким образом, большую пользу политической экономии для всех лиц, призванных изучать последнюю, Ж.-Б. Сэй указывал на два взаимосвязанных аспекта этой пользы: 1) понимание законов, управляющих экономикой (экономией, по терминологии автора); 2) предвидение результатов, являющихся следствием применения принципов политической экономии. В этой связи он писал: «Но с тех пор как политическая экономия сделалась простым изложением законов, управляющих экономией человеческих обществ, истинные государственные люди поняли, что изучение ее не может быть для них безразлично. И вот чтобы предвидеть результаты принимаемой меры, они принуждены сообразоваться с принципами этой науки точно так же, как приходится руководствоваться законами динамики или гидравлики тому, кто хочет прочно построить мост или плотину. Когда администрация принимает неправильные меры, то, естественно, оказывается в очень шатком положении: ей поневоле приходится отступать, когда она встречает на пути непреодолимые препятствия, которых не сумела предвидеть раньше[7].

Высоко оценивая первый опыт преподавания политической экономии в университетах ряда стран Западной Европы (Франции, Англии, Германии, Италии), Ж.-Б. Сэй отмечал, что, хотя не все ее принципы могут быть применены на практике, элементарные из них могут по лучить практическое подтверждение, подобно тому как простые истины естественных наук изменяют наше представление об окружающем мире. Так, «теории теп лоты, рычага, наклонной плоскости отдали всю природу в распоряжение человека. Точно так же теория обмена и сбыта изменит всю политику мира. Поэтому мы должны поступать так, чтобы заботиться больше о распространении уже доказанных положений, чем преследовать их конечные выводы, чтобы заботиться не столько об увенчании здания науки, сколько о расширении его основания»[8].

Резюмируя свои размышления о пользе политической экономии и необходимости ее изучения, Ж.-Б. Сэй утверждал, что эта наука позволяет наиболее адекватным образом предвидеть последствия коренных изменений, происходящих в общественной жизни. Ибо все «великие общественные перевороты, великие бедствия явили собой и великие испытания. Зло употребления бумажными деньгами, торговые запрещения и пр. дали возможность познать последние следствия почти всех крайностей. Внезапное разрушение самых солидных устоев, колоссальные вторжения неприятеля, крушения одних правительств и образование других, возникновение в другом полушарии новых государств, освобождение колоний, известный общий подъем духа, столь благоприятный для развития всех человеческих способностей, светлые надежды и великие разочарования – все это значительно расширило круг наших идей сначала в людях, умеющих и наблюдать и рассуждать, а потом и во всех остальных.

Вот как надежды идут рука об руку с встречающимися препятствиями; вот как толчок, получаемый человечеством в его стремлении к лучшему будущему, никогда не остается без результатов»[9].

Нетрудно видеть, что Ж.-Б. Сэй выделял две важнейшие функции политической экономии: гносеологическую (познавательную) и практическую, игнорируя при этом еще две не менее важные функции: методологическую и идеологическую. В той или иной мере эти функции затрагивались в произведениях известных представителей классического, неклассического и неонеклассического направлений экономической мысли.

Подчеркнем, возникновение марксизма ознаменовалось революционным переворотом в политической экономии, связанным как с новым пониманием предмета и метода этой науки и совершением целого ряда великих открытий в ней, так и с качественно иной гносеологической и социальной итерпретацией выполняемых ею функций. Среди них особое место занимает идеологическая функция. Последняя неразрывно связана с классовым, революционно-критическим характером политэкономии. Подобная интерпретация природы данной науки была отвергнута представителями неонеклассического направления. Более того, они не только поставили под сомнение научный статус политической экономии как общетеоретической науки, но и выступили в качестве ликвидаторов ее. В противоположность ей была выдвинута экономикс (экономическая теория), лишенная какой-либо социально-классовой ориентации. Именно эта теория стала преподаваться с конца XIX – начала XX века в университетах Старого и Нового Света в качестве основной учебной дисциплины.

Как мы увидим ниже, несмотря на присущие экономикс весьма значительные недостатки (априорность, абстрактность, эмпиризм, чрезмерная математизация и др.), она заняла лидирующее положение в современном образовании, претендуя на так называемое магистральное направление (mainstream) мировой экономической мысли. Впрочем, такое представление, прочно укоренившееся в академической и учебной среде, неудивительно, поскольку на экономикс есть социальный заказ, опирающийся на господствующую идеологию. Она «служит потребностям социального контроля и управления, выступая как средство подчинения взглядов и поведения людей стандартным нормам и заведенному порядку, как способ проявления и разрешения конфликтных ситуаций и как орудие в борьбе за власть. Она освящает данную систему и структуру власти, статус различных социальных групп, социальные привилегии, а также соответствующие нормы поведения и порядок функционирования данной системы»[10].

Заметим, коренная трансформация парадигмы экономической науки затронула и систему экономического образования в современной России. Так, с начала 90-х годов прошлого века в высших и средних специальных учебных заведениях нашей страны вместо традиционной (марксистской) политической экономии стала преподаваться экономическая теория, в рамках которой воспроизводятся основные концептуальные идеи англо-американских курсов экономикс. В результате резко понизился и теоретический уровень экономической подготовки выпускников указанных учебных заведений, базирующейся исключительно на изучении микроэкономики и макроэкономики, и уровень подготовки научных кадров в области экономических наук, о чем свидетельствуют, например, защиты кандидатских и докторских диссертаций по специальности 08.00.01 Экономическая теория. И в этом нет ничего удивительного, ибо только на основе микро- и макроэкономики хорошую диссертацию по данной специальности написать невозможно.

В этих условиях была предпринята попытка, связанная с предложением необходимости восстановления статуса политической экономии как учебной дисциплины (здесь имеется в виду письмо, подготовленное и направленное группой ученых в 2002 году тогдашнему министру образования и науки РФ). Но увы, эта попытка не увенчалась успехом: как говорится, «воз и ныне там». По-видимому, нужно еще время для того, чтобы такая необходимость была в полной мере осознана «чиновничеством от науки».

Предлагаемый вниманию читателя многотомный труд по политической экономии представляет собой уникальное историко-теоретическое и историко-методологическое исследование всей совокупности проблем этой науки, не имеющее аналогов ни в зарубежной, ни в отечественной литературе. К числу его отличительных особенностей относятся, во-первых, систематическое обобщение весьма обширного источниковедческого материала (экономического, философского, исторического, социологического); во-вторых, скрупулезный анализ рассматриваемых теорий (концепций), что позволяет выделить присущие им достоинства и недостатки; в-третьих, выделение основных этапов развития российской политической экономии, которая ориентировалась на решение ключевых проблем экономической жизни общества и которая до сих пор остается малоизученной; в-четвертых, выявление главных тенденций эволюции ведущих школ, течений и направлений мировой экономической мысли; в-пятых, акцентирование внимания на дискуссионных аспектах рассматриваемых вопросов и в этом контексте обоснование авторского видения путей их решения; в-шестых, определение логики истории экономических систем, закономерностей их развития.

В соответствии с концептуальным замыслом настоящий труд состоит из двух разделов (заметим, их содержание (с учетом тех или иных дополнений) было изложено в трех ранее вышедших монографиях: «Философские основы политической экономии» (2004), «Введение в политическую экономию» (2009) и «Политическая экономия, или общая теория развития экономики. Т. 1. Общетеоретические проблемы политэкономии» (2012). Однако, в отличие от них, для данного труда написан специальный параграф, посвященный методологии политической экономии). Первый включает вопросы, касающиеся предмета политической экономии как науки. Она трактуется как общетеоретическая наука или экономическо-философская теория, изучающая фундаментальную сферу общественной жизни – экономику, внутренние закономерности ее развития, структуру и законы движения экономической системы, причины и механизмы перехода от одной экономической системы к другой, главные направления социальной трансформации этих систем. Подобное понимание предмета этой науки позволило определить ее место и роль в системе экономического и социально-философского знания. В этой связи впервые дано развернутое изложение сути метода и методологии политической экономии в двух взаимосвязанных аспектах: историко-философском и историко-экономическом. Особое внимание уделено функциям политической экономии.

Второй раздел охватывает проблематику, посвященную теоретическим основам экономики. В нем широко представлены результаты ранее проведенных автором исследований, касающихся экономики как особой сферы общественной жизни, роли собственности в экономике, многоукладности как структурного атрибута последней. Подчеркнем, впервые в политико-экономической литературе дано всестороннее исследование сущности многоукладности экономики, ее структуры, а также основных типов и форм. В этом контексте анализируются и формы организации многоукладной экономики.

Важно отметить, что хотя предлагаемая читателю книга (как, впрочем, и все последующие) не является учебником, автор рекомендует ее бакалаврам, магистрам, аспирантам и докторантам экономических факультетов при изучении ими таких дисциплин, как экономическая теория, история экономических учений, история экономики и национальная экономика. Она, конечно, окажет помощь также преподавателям вузов при подготовке к лекциям и семинарам по этим дисциплинам.

Автор сердечно благодарит за всестороннее содействие в подготовке всей работы в целом зам. декана экономического факультета, зав. кафедрой национальной экономики, доктора экономических наук Казарян М. А. и коллектив отделения национальной экономики экономического факультета РАНХиГС при Президенте Российской Федерации.

Автор выражает также искреннюю признательность докторам экономических наук профессорам В. С. Афанасьеву, Н. Д. Елецкому, Л. В. Никифорову, А. В. Сорокину и доктору философских наук профессору Е. Ф. Солопову за весьма ценные замечания по улучшению содержания этой работы; сотрудникам ИНИОН РАН: зав. кабинетом экономики В. Н. Конновой, главным библиотекарям Л. Ю. Матюшиной и М. В. Мининой, оказавшим большую помощь в подборе литературы по ее написанию.

Предисловие к первому изданию

Общеизвестно, что в течение многих столетий развитие естественно-научной и социальной мысли осуществлялось в лоне философии. Последняя аккумулировала в себе всю совокупность научных знаний о природных и общественных явлениях. Положение дел в сфере научного познания коренным образом изменилось в эпоху Нового времени, когда начался бурный процесс дифференциации накопленных знаний. В результате от прежней натурфилософии обособились естественные науки, а от нравственной (социальной) философии – общественные науки, в том числе и политическая экономия.

Обретя самостоятельный статус, политическая экономия вместе с тем сохранила тесную взаимосвязь с философией, что предопределялось методологией научного исследования. Будучи экономическо-философской теорией, политическая экономия, став зрелой наукой, стремилась познать сущностные законы развития экономики, закономерности историко-экономического процесса, причины и особенности перехода от одной экономической системы к другой, главные направления социальной трансформации этих систем. В таком качестве политическая экономия стала выступать одновременно как основа социальной философии и философии истории (заметим, не случайно ее называли философией хозяйства).

В этом контексте были выработаны общетеоретические положения, в которых обобщен многовековой хозяйственный опыт всего человечества. Естественно, по мере развития политической экономии эти положения уточнялись, углублялись, обновлялись в соответствии с потребностями хозяйственной практики и необходимостью концептуального осмысления и переосмысления предмета, метода, функций и основного содержания данной науки. Как и в любой науке, на этом пути неизбежно возникали ошибки и заблуждения, отвергались неоправдавшиеся гипотезы, происходила корректировка устоявшихся представлений, появлялись новые идеи и теории, обогащался понятийно-категориальный аппарат, совершенствовалась методология экономического исследования. Однако главным, магистральным направлением развития политической экономии являлось поступательное и неуклонное постижение истины, постоянное и последовательное стремление к наиболее адекватному отображению самой сложной из существующих форм движения окружающего мира – социальной, а в ее рамках глубинной и вместе с тем противоречивой сферы общественной жизни – экономической. В ходе этого развития сформировались различные школы, течения и направления мировой экономической мысли.

Подчеркнем, первое систематическое изложение политической экономии как общетеоретической науки было дано А. Смитом – великим представителем классического направления экономической мысли. Важно, однако, отметить, что концептуальный подход А. Смита к трактовке предмета и метода этой науки характеризуется следующими отличительными особенностями.

Во-первых, будучи крупным мыслителем новой эпохи, А. Смит рассматривал предмет политической экономии в широком, социально-философском плане. В этой связи он определял ее как науку, изучающую природу и причины богатства народов, способы его приумножения и принципы распределения между различными классами буржуазного общества.

Во-вторых, в русле известной традиции, заложенной еще античными философами, А. Смит одновременно применял два различных метода исследования экономических явлений и процессов – описательный и аналитический. С точки зрения первого метода А. Смит соответственно описывал эти явления и процессы в том виде, в каком они выступают на поверхности буржуазного общества. Напротив, с точки зрения второго метода А. Смит стремился вскрыть внутренние, причинно-следственные связи капиталистической экономики, раскрыть законы, управляющие всей совокупностью экономических явлений и процессов.

Именно на этой, весьма противоречивой, методологической основе сформировались два теоретических блока экономического учения А. Смита – описательный и аналитический, что оказало существенное влияние на последующее развитие политической экономии. Оно выразилось в сознательном отделении и противопоставлении друг другу этих блоков, их систематизации и дальнейшей разработке в рамках той или иной методологии. Данное обстоятельство послужило отправным пунктом возникновения различных направлений и течений экономической мысли[11].

При этом описательный блок был более основательно систематизирован и разработан представителями неклассического, или, точнее, антиклассического (Ж.-Б. Сэй, Т. Мальтус, Р. Торренс, С. Бейли, Дж. Милль, Д. Мак-Куллох, Ф. Бастиа, Г. Кэри, Н. Сениор) и нового неклассического, или, точнее, неоантиклассического (К. Менгер, О. Бем-Баверк, Ф. Визер, У. Джевонс, Л. Вальрас, А. Маршалл, Дж. Б. Кларк)[12] направлений экономической мысли, а аналитический блок – выдающимся представителем классического направления Д. Рикардо и его последователями – социалистами-рикардианцами (Т. Годскин, У. Томпсон, Дж. Грей, Дж. Брей).

Кроме того, всестороннее методологическое осмысление ключевой роли аналитического блока в теоретической системе политической экономии было дано К. Марксом. Он стал основоположником особого направления экономической мысли – марксизма[13]. Дело в том, что К. Маркс не только выдвинул принципиально новую трактовку предмета и метода политической экономии, но и сделал целый ряд крупных открытий в области этой науки.

Одним из них является учение К. Маркса о двойственном характере труда, создающего товар. По мнению К. Маркса, адекватное понимание этой двойственности дает важнейший методологический ключ к исследованию капиталистической экономики, законов ее развития. Имея в виду это обстоятельство, К. Маркс рассматривал учение о двойственном характере труда в качестве отправного пункта, «от которого зависит понимание политической экономии»[14]. Он отмечал, что на этом учении «основывается все понимание фактов»[15]. Поэтому К. Маркс придавал открытию двойственной природы труда товаропроизводителей столь большое значение, что ставил его в один ряд с открытием закона прибавочной стоимости – основного экономического закона капитализма[16].

К. Маркс установил, что труд товаропроизводителей по своей природе двойственен. Он выступает, с одной стороны, как конкретный труд, т. е. как полезная форма труда, создающая потребительную стоимость товара, а с другой – как абстрактный труд, т. е. как затрата физических, умственных и нервных сил человека, выступающая в своем общественном качестве как источник стоимости товара. «Эта двойственная природа содержащегося в товаре труда, – писал К. Маркс, – впервые критически доказана мною»[17].

Поскольку труд образует сущностную основу производства, экономической жизни общества в целом, постольку все экономические явления и процессы данного общества, находящие свое теоретическое отражение в системе категорий и законов политической экономии, есть не что иное, как различные формы выражения человеческого труда – живого и овеществленного в продуктах самого труда, его содержания и общественной формы.

Отсюда следует, что если труд лежит в основе всей экономической деятельности людей и в условиях товарно-капиталистического производства обладает двойственной природой, то все экономические явления и процессы, как формы выражения этого труда, также обладают двойственной природой[18]. При этом одна из сторон данных явлений обусловлена процессами функционирования конкретного труда, а другая – процессами функционирования абстрактного труда[19].

Так, к экономическим явлениям, непосредственно связанным с процессами функционирования конкретного труда (взаимодействие полезной деятельности человека с предметами труда и средствами труда), относятся потребительная стоимость товара, реальная потребительная стоимость как таковая, производительная сила труда, перенесенная стоимость, богатство как сумма потребительных стоимостей, товары как воплощение потребительной стоимости, потребительная стоимость особого товара – рабочей силы, постоянный капитал, относительная прибавочная стоимость, реальная заработная плата и т. п.

Соответственно, к экономическим явлениям, непосредственно связанным с процессами функционирования абстрактного труда (затрата человеческого труда в физиологическом смысле, вообще, независимо от его полезной формы), относятся стоимость товара, формальная потребительная стоимость, интенсивность труда, вновь созданная стоимость, богатство как сумма стоимостей, деньги как материализация абстрактного труда (стоимости), стоимость особого товара – рабочей силы, переменный капитал, абсолютная прибавочная стоимость, номинальная заработная плата и т. п.[20]

Такое понимание двойственной природы всей совокупности экономических явлений и процессов позволило К. Марксу создать стройную и целостную теорию капиталистического способа производства. Свое конкретное воплощение она получила в «Капитале» – главном экономическом произведении марксизма. По своему содержанию это произведение имеет ярко выраженную революционно-критическую и социально-классовую направленность, что оказалось неприемлемым для западной экономической науки. Последняя, однако, оказалась в состоянии глубокого системного кризиса, разразившегося в конце XIX – начале XX в.

Прежде всего это выразилось в коренной трансформации теоретической парадигмы данной науки. В силу определенных политико-идеологических и конъюнктурно-экономических причин на смену традиционной политической экономии пришла экономикс (экономическая теория), получившая широкое распространение в странах Западной Европы и США.

Весь опыт подобной трансформации наглядно показал, что такую смену этой парадигмы, связанную, по существу, с ликвидацией политической экономии как общетеоретической науки, ни в коей мере нельзя рассматривать в качестве магистрального направления (мейнстрим) развития мировой экономической мысли. Ибо экономикс не может претендовать на статус общетеоретической науки в силу как ограниченности предмета и метода ее исследования, так и весьма существенных недостатков, свойственных этой теории.

Во-первых, в сравнении с термином «политическая экономия» термин «экономическая теория» является неопределенным по своему содержанию. В самом деле, непонятно, о какой теории здесь идет речь. Ведь в экономической науке существует множество различных теорий (общих, частных, прикладных и т. п.). Именно на это обстоятельство обращают внимание многие исследователи, справедливо полагая, что такая подмена терминов ведет в конечном счете к ликвидации общетеоретической экономической науки, каковой является политическая экономия[21].

Во-вторых, игнорируя социальную природу экономических явлений и процессов, экономикс акцентирует внимание на изучении проблем эффективного выбора редких, ограниченных ресурсов и путей их рационального использования для производства товаров и услуг в условиях рыночной экономики. В этой связи выделяются три субъекта последней: фирмы, домохозяйства, государство. Что же касается ее социальных субъектов – наемных работников и капиталистов, – то они остаются «за кадром», игнорируются. Ничего не говорится здесь также и о главных хозяйствующих субъектах: транснациональных корпорациях, транснациональных банках, финансово-промышленных группах и других монополистических объединениях, вне анализа которых понять современную капиталистическую экономику невозможно[22].

В-третьих, методология экономикс ограничивается исключительно описательным блоком. В соответствии с таким методологическим под ходом здесь анализируются не сущностные, причинно-следственные закономерности развития рыночной экономики, а ее функциональные связи, внешние количественные зависимости, отображаемые посредством разнообразного математического инструментария: графиков, таблиц, схем, формул, моделей. Тем самым экономикс превращается в чрезмерно математизированную теорию, основные постулаты (аксиомы) которой отрываются от реальной действительности, не соответствуют ей. Поэтому авторитетные зарубежные экономисты критикуют ее за псевдонейтральность, асоциальность, схоластический тоталитаризм, априорную абстрактность, «математическое шарлатанство», игнорирование реалий хозяйственной практики[23].

Очевидно, по этой причине во второй половине XX в. в западных странах резко возрос интерес к исследованию политико-экономических проблем современного общества. Кроме того, необходимость такого исследования обусловлена, прежде всего, усилением тенденции к глобализации мировой экономики, взаимосвязи национальных и интернациональных процессов в сфере международных политических отношений, на основе которых возник так называемый космополитический реализм[24]. Это обстоятельство послужило исходным пунктом появления новой политической экономии. Базируясь на методологии неоинституционализма, опирающегося, в свою очередь, на основные постулаты экономикс, новая политэкономия видит свою задачу в изучении различных аспектов экономической политики, проблем общественного выбора посредством экономического моделирования социальных и политических процессов. Такой подход ограничивается, как правило, эмпирическим анализом, направленным на обработку огромного массива фактических данных, касающихся деятельности различных органов власти[25].

Как видим, новая политическая экономия претендует на статус универсальной общественной науки, стремясь объединить в единое целое ряд общественных наук: экономическую теорию, политологию и социологию. Заметим, нечто подобное имело место еще в первой половине XIX в. Так, основоположник позитивизма О. Конт намеревался заменить политическую экономию, правоведение и этику одной общей наукой – социологией. Однако этому намерению не суждено было сбыться вследствие его полной теоретико-методологической несостоятельности.

Думается, столь же мало шансов и у представителей новой политической экономии. Ибо механическое объединение в единую науку разных общественных наук вряд ли способно решить эту грандиозную задачу. Ведь в конечном счете это ведет, по существу, к ликвидации указанных наук (в том числе и политической экономии как таковой), поскольку каждая из них имеет свой особый предмет исследования.

Разумеется, это вовсе не означает, что политическая экономия не должна заниматься изучением социальных аспектов экономических явлений и процессов. Напротив, такое изучение должно осуществляться с точки зрения этих аспектов. Ибо подобный методологический подход всецело определяется предметом данной науки.

Следует отметить, что составной частью мировой экономической мысли является российская политическая экономия. Возникнув в начале XIX в., она развивалась в прогрессивном направлении. Но после совершения Октябрьской революции (1917) в течение двух десятилетий политическая экономия не признавалась официальной наукой. Такое признание пришло к ней в начале 40-х гг. прошлого века. Бурное развитие политической экономии началось в послевоенный период. Оно продолжалось вплоть до конца 80-х гг.

Совершенно иная ситуация сложилась в России после августовской революции (1991)[26]. Подобно западной экономической науке конца XIX – начала XX в. отечественная политэкономия (как, впрочем, и обществоведение в целом) оказалась в состоянии глубокого системного кризиса. Последний явился следствием коренных преобразований, развернувшихся в нашей стране. По своему содержанию они затронули все сферы общественной жизни (экономическую, социальную, политическую, духовную) и в конечном счете сопрягались с существенным изменением главного вектора развития российского общества, ориентированного в новых условиях на построение либерально-рыночной модели капиталистического типа. На волне этих преобразований началось радикальное переосмысление выработанных в течение ряда десятилетий теоретических представлений о предмете экономической науки, приведшее к кардинальной смене ее парадигмы. В качестве таковой была принята экономикс (западная экономическая теория).

В соответствии с новой парадигмой чиновничеством от науки вкупе с «учеными приказчиками» власть предержащих в «лихие 90-е» негласно была принята установка на ликвидацию политической экономии как общетеоретической дисциплины. В итоге политическая экономия оказалась упраздненной из учебного процесса. Вместо этой науки в российских высших и средних учебных заведениях были введены нейтральные в социально-политическом отношении предметы рыночного толка – «экономическая теория», «экономика», «рыночная экономика» и т. п., в которых воспроизводятся основные концептуальные идеи англо-американских курсов экономикс.

Решительное внедрение данных курсов осуществлялось в ускоренном режиме, повсеместно и при молчаливом согласии ведущих вузов. Более того, оно приняло характер всеобъемлющей политико-идеологической кампании. Однако результаты этой кампании оказались совершенно иными, в значительной мере прямо противоположными тем, которых намеревались достигнуть ликвидаторы политической экономии. Хозяйственная практика последних лет не только наглядно показала ошибочность отказа от научных элементов политической экономии, но и развеяла «розовые иллюзии» об универсальности экономикс. Обнаружилось, что с точки зрения этой теории невозможно объяснить все многообразие трансформационных процессов, происходящих в российской экономике[27].

Вследствие этого многие российские экономисты не скрывают своего негативного отношения к различного рода курсам экономикс. Подобно зарубежным экономистам они также подвергают эти курсы резкой критике, полагая, что последние упрощенно отражают реалии экономической действительности, в них игнорируются важнейшие свойства современной конкурентной борьбы между разнообразными фирмами в условиях неопределенной рыночной конъюнктуры и они представляют собой схоластические работы, не имеющие ничего общего с реальной экономикой[28]. Более того, в этих курсах экономический анализ подменяется математическим. В результате экономическая теория по существу заменяется чистой математикой[29].

Действительно, математический аппарат служит методологической основой построения современных курсов экономической теории. В силу этого ее структура довольно разнообразна. Она включает в себя вводный, промежуточный, продвинутый курсы, микро/макроэкономику – 1, 2. По-видимому, следует ожидать появления новых курсов, например микро/макроэкономики – 3, 4, поскольку возможности математической науки ничем не ограничены. Нетрудно видеть, что такое «развитие» экономической теории есть не что иное, как завуалированная форма, в рамках которой происходит не только подмена экономического анализа математическим, но и фактически осуществляется ликвидация этой теории.

В этой связи вполне правомерно был поставлен вопрос о необходимости восстановления научного статуса политической экономии как общетеоретической дисциплины. Вопреки государственным стандартам, установленным Министерством образования и науки РФ, с начала 1990-х гг. активизировалась выработка нового курса политической экономии. В результате появились многочисленные публикации (как учебного, так и монографического характера), в которых излагаются современные представления об этой науке[30].

Предлагаемый вниманию читателя труд охватывает общетеоретические проблемы политической экономии. В соответствии с концептуальным замыслом он состоит из двух разделов. В первом раскрывается природа политической экономии как науки. Во втором разделе анализируются теоретические основы экономики.

Раздел первый. Политическая экономия как наука

Глава I. Предмет политической экономии

§ 1. Особенности возникновения и логика развития теоретических представлений о предмете политической экономии

Политическая экономия – одна из общественных наук, т. е. она призвана изучать общественную жизнь людей; объектом ее изучения является общество. Известно, однако, что изучением общества занимается не только политическая экономия, но и многие другие науки (например, история, социология, политология, правоведение, демография, этика, эстетика и др.), каждая из которых исследует определенную область общественных отношений[31]. Следовательно, для того чтобы установить место политической экономии в системе общественных наук, необходимо прежде всего четко определить предмет ее исследования, который специфичен и формируется в соответствии с объектом познания[32]. Это означает, что следует указать на такие аспекты общественных отношений, анализ которых, с одной стороны, есть необходимое условие полноценного исследования общества, а с другой – прерогатива именно политической экономии, вооруженной не только общими, но и особыми методами социального познания, отличными от методов других общественных наук.

Политическая экономия как наука является продуктом длительного исторического развития экономической мысли. Истоки последней своими корнями уходят в глубокую древность. Уже в первобытную эпоху зародились зачатки экономических знаний, явившиеся результатом особой повседневной деятельности людей – познавательной. Она осуществлялась непосредственно на основе обобщения практического опыта как средства ориентации в жизненно необходимых процессах: изготовлении орудий труда, обустройстве жилья, собирании плодов, организации охоты, рыбной ловли и т. п. По мере развития общества знания об этих процессах усложнялись, накапливались, сохранялись и передавались из поколения в поколение в виде навыков, обычаев, правил, заповедей.

В них фиксировались и отображались представления людей о хозяйственной деятельности, способах повышения ее результативности. Однако эти представления не выходили за рамки обыденного знания, еще не выделялись в самостоятельную область научного знания и существовали в виде нерасчлененного, целостного первобытного мышления, ведущей стороной которого был «здравый смысл» в рамках религиозного миросозерцания.

Впервые элементы научных знаний об экономике появились в странах Древнего Востока, в которых утвердился так называемый азиатский способ производства. Он был особой формой социально-экономического устройства – восточной деспотии, строившейся по сословно-кастовому принципу. В результате классовой дифференциации и имущественного неравенства в древневосточном обществе умственный труд отделился от физического. Это создало предпосылки для зарождения письменности и научных исследований в качестве самостоятельной отрасли человеческой деятельности. Данные исследования охватывали разнообразные процессы окружающего мира. Так возникла философская, в том числе и обществоведческая, мысль. Последняя включала в себя и экономические знания. В центре внимания древневосточных мыслителей находились проблемы социальной организации, рабства, богатства, управления государственным хозяйством, особенности различных видов хозяйственной деятельности (земледелие, ремесло, торговля) и т. п. Однако это была первая попытка эмпирического обобщения накопленных знаний[33]. Они отражались не только в философских трактатах, но и в различного рода нормативно-правовых актах, сводах законодательств, о чем говорят дошедшие до нас «Беседа разочарованного со своим духом» (Египет), «Кодекс царя Хаммурапи» (Вавилон), «Законы Ману» и трактат «Артхашастра» (Индия), «Книга перемен» и трактат «Гуань-цзы» (Китай) и др. Эти письменные памятники древней культуры, содержащие весьма ценные сведения о хозяйственном быте и социально-политической организации первых очагов цивилизации, стали отправным пунктом дальнейшего осмысления экономических процессов, зародышем будущей экономической науки[34].

Исторически первые формы теоретических знаний об экономике сформировались в античную эпоху. Эти знания развивались в лоне единой, нерасчлененной по существу, философской науки. Она включала в себя как собственно философские знания, касающиеся наиболее общих вопросов бытия и познания, так и конкретного знания отдельных сторон природных и общественных явлений. Поэтому нет ничего удивительного в том, что философы Древней Греции были одновременно и первыми представителями зарождающейся экономической науки[35].

Античные философы по своим экономическим воззрениям были ревностными защитниками натурального производства, при котором создаваемые продукты предназначались для внутрихозяйственного потребления. В этой связи они считали главной отраслью экономики земледелие – единственное занятие в сфере хозяйственной деятельности, достойное свободного человека. Последний должен выполнять функции надзора и управления, в то время как простой физический труд – это удел рабов, которых философы называли говорящими орудиями. Менее почетным, по их мнению, является ремесло, заслуживающее порицания. Уделяя пристальное внимание проблеме роли рынка и меновых отношений в жизни общества, они осуждали вместе с тем крупную торговлю и ростовщичество.

Стремительный взлет экономической мысли в Древней Греции был обусловлен, прежде всего, особенностями становления нового типа цивилизации. Господствующей системой организации античного общества становится не коллективное (как в странах Древнего Востока), а индивидуальное рабовладение. Данная система объективно требовала и породила более рациональные формы хозяйственной деятельности, развитие которых предопределялось рядом факторов: техническими нововведениями, углублением общественного разделения труда, возросшей ролью частнохозяйственной инициативы, купеческого и ростовщического капитала. В результате возникла потребность в теоретическом осмыслении хозяйственных процессов, а потому в необходимости появления экономии (от греч. «ойкос» – дом, хозяйство и «номос» – правило, учение, закон. – Н.С.) как самостоятельной науки.

Впервые данный вопрос был поставлен Ксенофонтом – автором знаменитого трактата «Домострой». По мнению Ксенофонта, экономия должна занять свое достойное место в качестве особой отрасли научного знания среди других, известных к тому времени наук. В этой связи он писал: «Домоводство есть… название науки… при помощи которой люди могут обогащать хозяйство, а хозяйство, согласно нашему определению, есть все без исключения имущество, а имуществом каждого мы называем то, что полезно ему в жизни, а полезное… – это все, чем человек умеет пользоваться»[36].

Таким образом, Ксенофонт определял экономию как науку о способах и правилах рационального управления домашним хозяйством. В этой связи он рассматривал довольно широкий круг вопросов: о внутрихозяйственных отношениях, о роли разделения труда в обществе, о ценности и способах обмена хозяйственных благ, о функциях денег, о месте и роли земледелия, ремесла и торговли в обогащении хозяйства. Однако экономические взгляды Ксенофонта базировались в целом не на глубоких философских рассуждениях, а, главным образом, на непосредственном обобщении накопленного практического опыта повседневной жизни, что позволяло ему давать деловые советы своим соотечественникам[37].

В противоположность Ксенофонту Платон рассматривал хозяйственные явления в более широком аспекте, в соответствии со своей социально-философской концепцией, изложенной в трактатах «Государство» и «Законы». Согласно этой концепции, хозяйство представляет собой необходимый элемент человеческого общежития, формой существования которого является государство. По мнению Платона, государство возникло вследствие необходимости обеспечить каждому отдельному человеку материальные условия его существования: самосохранение, удовлетворение разнообразных потребностей в условиях борьбы против природы и враждебных народов.

Современное государство Платон характеризовал как отрицательный тип человеческого общежития, которому свойственны неизлечимые пороки (корыстолюбие, зависть, тщеславие и т. п.). Этому типу он противопоставлял проект идеального государственного устройства. Основу данного устройства образует разделение труда, поскольку каждый человек рождается отличным по своей природе: либо управлять, либо заниматься земледелием и ремеслом. В идеальном государстве Платона свободное население делилось на три сословия: 1) правителей-философов, осуществляющих мудрое и справедливое управление государством; 2) воинов, охраняющих общественный порядок; 3) земледельцев и ремесленников, производящих все необходимое для поддержания жизни граждан. К третьему сословию примыкали и мелкие торговцы, причастные к хозяйственной деятельности. Рабы не включались ни в одно из этих сословий и рассматривались в качестве вещи, принадлежащей свободным гражданам. Такое устройство государства должно «предоставить всем сословиям иметь свою долю в общем процветании соответственно их природным данным»[38].

Однако этим предположениям не суждено было сбыться. При всей своей «радикальности» данный проект по сути своей отражал реалии тех общественных отношений, которые существовали в античном обществе. По словам К. Маркса, идеальное государство Платона «представляет собой лишь афинскую идеализацию египетского кастового строя»[39]. Не случайно критики Платона всегда обращали внимание на утопичность выдвинутых им положений[40]. Впрочем, и сам Платон в последние годы жизни не верил в возможность практической реализации своего идеального проекта переустройства общества и государства, о чем свидетельствует трансформация его взглядов, представленных в более поздней работе «Законы».

Наивысший вклад в развитие экономической мысли античной эпохи внес гениальный мыслитель древности Аристотель[41]. Он изложил свои взгляды главным образом в произведениях «Политика» и «Никомахова этика», в которых дано развернутое учение о государстве. Аристотель исходил из предпосылки, что государство представляет собой продукт политического общения, цель которого состоит в достижении какого-либо блага. Поэтому человек по своей природе существо политическое. Природное влечение людей к общению приводит к образованию составных частей государства: семьи и селений. Но государство является первичным по отношению к ним, поскольку всякое целое предшествует части[42]. В противоположность Платону Аристотель разработал свой проект наилучшего государственного устройства. Согласно этому проекту, все население такого государства должно состоять из земледельцев, ремесленников, скотоводов, торговцев, наемных работников и воинов. Рабы выделялись в особую группу, так как они не включались ни в одно из этих сословий и приравнивались к обычным вещам, включенным в имущество их господина.

К числу важнейших условий существования и развития государства Аристотель относил богатство, под которым он понимал накопление хозяйственных благ, необходимых для жизни и полезных для домашнего и государственного общения. В этой связи он выделял два типа хозяйственной деятельности: экономику и хрематистику. Экономика – это естественный, правильный тип хозяйственной деятельности. Ее цель – производство потребительских благ для удовлетворения разнообразных потребностей всех членов семьи. Эта деятельность имеет свои границы, которые обусловлены естественными причинами. В противоположность ей хрематистика (от греч. «хрема» – имущество, владение) – это противоестественный, отрицательный тип хозяйственной деятельности. Цель хрематистики – неограниченная нажива, беспредельное накопление денег. По словам Аристотеля, экономика «заслуживает похвалы», а хрематистика «по справедливости вызывает порицание»[43].

В такой своеобразной форме Аристотель выразил суть своей натурально-хозяйственной концепции, являвшейся (как и у Платона) составной частью его социальной философии. В центре внимания Аристотеля находилась проблема взаимосвязи между отдельными «ойкосами» (хозяйствами) античного полиса. В этой связи он исследовал ряд важнейших экономических категорий (разделение труда, товар, деньги, торговую прибыль, процент) и тем самым заложил теоретические основы экономической науки. Характеризуя отличительные особенности античной философии, К. Маркс писал: «Поскольку греки делают иногда случайные экскурсы в эту область (экономической науки. – Н.С), они обнаруживают такую же гениальность и оригинальность, как и во всех других областях. Исторически их воззрения образуют поэтому теоретические исходные пункты современной науки»[44].

Экономические взгляды мыслителей Древнего Рима (Катона Старшего, Варрона, Колумеллы, Цицерона, Сенеки и др.) развивались в общем русле античной традиции. Вместе с тем в теоретическом отношении их работы были не столь глубокими и разносторонними, как у древних греков. По мнению В. Ф. Левитского, это объясняется, главным образом, существенным влиянием римского права на все стороны общественной жизни. Оно пред определяло специфику классовых отношений, характер социального устройства, моральные принципы и, как следствие, экономические воззрения. Согласно этим воззрениям, решающую роль в хозяйственной сфере играет не человеческий труд, а собственность. Причем сама собственность истолковывалась как чисто правовой феномен. В качестве ее источника рассматривались не экономические, а иные, преимущественно насильственные, факторы, что вполне соответствовало завоевательской политике могущественного Рима[45].

В этих условиях древнеримские ученые сфокусировали свое внимание на исследовании проблем сельскохозяйственной экономии. В целях сохранения и укрепления существующего общественного строя они предложили ряд мер по реорганизации сельского хозяйства, касающиеся, в частности, улучшения технологии обработки земли, организации рабского труда, внедрения интенсивных методов хозяйствования, развития арендных отношений, повышения общей культуры земледелия и т. п. Их экономические взгляды отражали особенности завершающей ступени эволюции античного общества, кризисное состояние рабовладельческой системы в период упадка и заката Римской империи.

Идеи античной экономии получили свое дальнейшее развитие в эпоху Средневековья, в течение которой утвердился и господствовал феодализм. Наиболее характерная черта феодальной экономики – господство натурального хозяйства. Вместе с тем в ней развивались и товарно-денежные (рыночные) отношения. По мере роста производительности труда, особенно городских ремесленников, увеличивалось количество продуктов, поступающих на рынок. Постепенно набирал свою силу и мощь купеческий и ростовщический капитал.

Важнейшая отличительная черта духовной жизни феодального общества – господство церковной идеологии, которая в странах Западной Европы была представлена католицизмом. «Церковь с ее феодальным землевладением, – писал Ф. Энгельс, – являлась реальной связью между различными странами; своей феодальной организацией церковь давала религиозное освящение светскому государственному строю, основанному на феодальных началах. Духовенство было к тому же единственно образованным классом. Отсюда само собой вытекало, что церковная догма являлась исходным пунктом и основой всякого мышления. Юриспруденция, естествознание, философия – все содержание этих наук приводилось в соответствие с учением церкви»[46]. В этих целях средневековые теологи (богословы) использовали выдвинутое еще древними философами учение о естественном праве, т. е. об идеальном, независимом от государства праве, вытекающем будто бы из разума и природы человека. При этом само естественное право преподносилось в религиозно-этической форме как выражение воли бога, разновидность божественного закона.

Сказанное в полной мере относится и к средневековой экономии, которая, по аналогии с античной, включала в себя всю совокупность экономических знаний о способах и правилах рационального управления домашним хозяйством[47]. Она развивалась под влиянием, с одной стороны, главного направления средневековой философии – схоластики, опиравшейся на религиозно-догматические постулаты, установленные церковными соборами (каноническое право)[48], с другой – античной философии, прежде всего учений Платона и особенно Аристотеля. Наиболее видными представителями средневековой схоластики являлись Иоанн Скот Эриугена, Пьер Абеляр, Сигер Брабантский, Иоанн Дунс Скот, Фома Аквинский.

Схоласты исследовали ряд экономических проблем, наиболее актуальных для феодального общества. В соответствии с христианской доктриной они рассматривали труд в качестве решающего фактора хозяйственной деятельности[49]. Исходя из сословных различий, схоласты утверждали, что каждый человек должен трудиться сообразно своему положению и званию. Важное место в их исследованиях занимала проблематика развития рыночных отношений, касающаяся особенностей ценообразования (концепция «справедливой цены»), источников торговой прибыли и процента, справедливого распределения доходов и т. п. Однако религиозная оболочка, в которую облекалась экономическо-философская мысль, схоластический характер используемой аргументации, постоянная апелляция к религиозному авторитету (главным образом, к догмам «Священного писания») в качестве основной формы доказательства истинности или ложности теоретических положений существенно ограничивали возможности дальнейшего плодотворного развития экономической мысли.

Прогресс в этом направлении исторически связан с эпохой Нового времени, когда произошел переход от феодализма к капитализму. По своей сути и своему содержанию данный переход был обусловлен глубокими качественными изменениями, которые осуществлялись во всех сферах общественной жизни. Преодоление феодальной раздробленности, укрепление централизованных государств, разложение натурального хозяйства, развитие промышленности, образование национальных рынков, рост внешнеторговых связей, формирование рыночной экономики, появление новых общественных классов, становление гражданского общества и правового государства – эти коренные экономические, социальные и политические изменения имели своим следствием радикальные сдвиги в области духовной жизни европейских народов. Эти сдвиги проявлялись в трех наиболее характерных формах: в Возрождении с его новой гуманистической идеологией и культурой, в Реформации и в бурном развитии естественных наук.

В культуре Возрождения, зародившейся еще в XIV в. в городах Италии, а в XV и XVI вв. распространившейся в разных формах по всей Европе, нашли свое выражение интересы различных классов, выступавших на исторической арене. Однако наиболее активную роль в формировании идеологии Возрождения играла нарождавшаяся буржуазия, являвшаяся в то время восходящим, прогрессивным общественным классом.

Гуманистическая культура открыто еще не порывала с господствовавшей тогда церковной идеологией и католической религией, но она ставила на первый план светские науки и образованность, подчеркивая тем самым свое отрицательное отношение к богословско-схоластической учености. Особенность этой ранней буржуазной культуры заключалась в том, что она широко использовала культурное наследие античного мира. В этом смысле данная эпоха и называлась эпохой Возрождения, или Ренессанса[50].

Наиболее характерная черта этой культуры и идеологии состояла в признании интересов и прав личности, которые подавлялись феодальной реакцией и совершенно отрицались религиозно-католической моралью, в требовании всестороннего и гармонического развития личности, которое было абсолютно чуждо Средневековью.

Другим ярким выражением нового мировоззрения и радикальных сдвигов в идейной жизни общества было реформационное движение, нанесшее мощный удар по средневековому католицизму и папству. Идеология реформизма XVI в., представлявшая собой по форме протест против церковной организации и идеологии средневекового католицизма, была по своему содержанию протестом против существовавших социальных и политических порядков феодализма. Она отражала, прежде всего, стремление крепнувшей буржуазии освободиться от опеки католицизма как орудия феодального строя и учредить собственную буржуазную церковную организацию. В ходе классовой борьбы реформационное движение раскололось на ряд течений, отражавших социально-политические требования разных общественных слоев: оппозиционных групп внутри класса феодалов, разных слоев народных масс и формирующегося класса буржуазии.

Общественно-политическое значение реформации выражалось в том, что она содействовала укреплению независимости ряда молодых европейских государств. Укрепление же сильных централизованных государств в Европе в виде национальных абсолютистских монархий в Испании, Франции, Англии и некоторых других странах привело к значительному ослаблению экономического могущества и политического влияния римско-католической церкви, которая на протяжении всего Средневековья была определяющей идеологической силой и высшим оплотом феодализма в Европе. В результате «духовная диктатура церкви была сломлена; германские народы в своем большинстве прямо сбросили ее и приняли протестантизм, между тем как у романских народов стало все более и более укореняться перешедшее от арабов и питавшееся новооткрытой греческой философией жизнерадостное свободомыслие, подготовившее материализм XVIII века»[51].

Следует, однако, отметить, что эпоха зарождения и становления капитализма, насыщенная массовыми революционными движениями народных масс, весьма напряженной и острой борьбой идей самых разнообразных направлений, столкновениями различных философских и гносеологических течений и школ, являлась мощным катализатором раскрепощения умов, освобождения человеческой мысли от средневекового застоя и раболепия. По словам Ф. Энгельса, «это был величайший прогрессивный переворот из всех пережитых до того времени человечеством, эпоха, которая нуждалась в титанах и которая породила титанов по силе мысли, страсти и характеру, по многосторонности и учености. Люди, основавшие современное господство буржуазии, были всем чем угодно, но только не людьми буржуазно ограниченными»[52].

И, наконец, третьей и, пожалуй, самой плодотворной и действенной формой борьбы против старой богословско-схоластической идеологии в эту эпоху явилось то движение мысли, которое развертывалось в области естественных наук и вело к подлинному освобождению человеческого мышления от власти теологии, служило могучим источником новых философских и теоретико-познавательных идей, а также необходимой основой для выработки научных методов исследования. Это движение было связано с коренными изменениями в области общественных отношений и общественной идеологии, обусловленными, в конечном счете, существенными сдвигами в сфере материального производства. В связи с разложением феодальных отношений и утверждением капитализма в Европе складывалось новое мировоззрение, появился новый тип человека с новыми духовными запросами и идеалами.

В таких условиях представители новой идеологии и культуры повели решительную борьбу против схоластики, подчинившей разум и науку религии[53]. Освобождение науки от религиозной оболочки, неуклонный рост общественных потребностей в процессе становления капиталистического способа производства обусловили необходимость дифференциации научного знания. В результате положение в сфере научного познания стало коренным образом меняться, ибо теперь наряду с философией появляются и начинают самостоятельное движение конкретные науки о природе и обществе (из так называемой натуральной философии выделились известные до настоящего времени естественные науки, из нравственной (социальной) философии – общественные). В числе общественных наук в самостоятельную отрасль знания обособляется и экономическая наука.

Исторически процесс ее возникновения совпал с периодом первоначального накопления капитала, который образует предысторию капитализма. Экономическое учение, теоретически отразившее потребности этого периода, – меркантилизм[54] – является, соответственно, предысторией западной экономической науки. С меркантилизмом связана первая попытка теоретического осмысления способов и правил «ведения уже не отдельного, а общенационального, государственного хозяйства. В связи с этим давно известное понятие «экономия» приобретает новое значение – оно превращается в политическую экономию»[55]. В научный оборот этот термин впервые ввел француз А. Монкретьен. В 1615 году вышел в свет его «Трактат политической экономии». В этой работе под политической экономией понималась наука о государственном хозяйстве, предусматривающая активную роль государства в приобретении, сохранении и приумножении богатства.

Вместе с тем следует отметить, что новая наука, обретя свое название, еще далеко не обрела своего точно определенного предмета, ибо понятие «политическая экономия» в этот период носит собирательный, обобщающий характер. Дело в том, что данная наука включала в себя и собственно экономическую теорию (исследование важнейших экономических категорий: богатства, товара, денег, капитала, торговли, прибыли и т. п.), и экономическую политику (денежную, налоговую, торговую), связанную с деятельностью государства. «Поэтому политическую экономию этого периода, в отличие от прежнего «домоведения», можно охарактеризовать как свод правил о ведении государственного хозяйства, своего рода «государствоведение»[56].

Выражая интересы нарождающейся торгово-промышленной буржуазии, меркантилисты (У. Стаффорд, Г. Скаруффи, Т. Мен, А. Серра, Ж. Б. Кольбер и др.) видели главную задачу политической экономии в теоретическом обосновании такой экономической политики, которая способствовала бы приращению богатства. Последнее отождествлялось с деньгами, а сами деньги – с благородными металлами, золотом и серебром, на которые все можно купить. Но их может принести только торговля. Поэтому нет ничего удивительного в том, что меркантилисты исследовали преимущественно сферу обращения, природу торгового капитала, занимавшего господствующее положение в эпоху становления капиталистической экономики. Соответственно, источниками богатства они считали внешнюю торговлю, приносящую торговую прибыль, а также отрасли производства по добыче благородных металлов и экспортные отрасли, обеспечивающие активный торговый баланс[57].

В своем развитии меркантилизм прошел два этапа. Ранний меркантилизм связан с утверждением монетарной системы, или системы денежного баланса. В качестве основной цели экономической политики провозглашалось накопление золота и серебра как абсолютной формы национального богатства, запрещение вывоза благородных металлов за пределы данного государства, строгое регламентирование деятельности иностранных купцов, ограничение ввоза зарубежных товаров, установление высоких пошлин, квот и т. д. Поздний, или развитой, меркантилизм характеризуется как мануфактурная система или система торгового баланса. Вместо административных методов накопления богатства, значение которых резко упало, поздние меркантилисты выдвинули на первый план методы экономические. Они отказались от запрещения вывоза золота за пределы страны, от жесткой регламентации денежного обращения, выступали за активный торговый баланс, который должен был обеспечить постоянный приток золота в страну. Для достижения этой цели поздние меркантилисты выдвинули целую систему мероприятий, практической реализацией которых призвано заниматься государство: поощрение развития мануфактурной промышленности; активный протекционизм; поддержку экспансионистской политики торгового капитала (в частности, создание монопольных торговых компаний); развитие судостроения и мореплавания, захват колоний; резкое повышение налогового обложения для покрытия государственных расходов и т. п.

По мере развития капитализма, усиления роли предпринимательской деятельности в сфере непосредственного производства и соответствующего роста могущества и влияния предпринимателей, действовавших в этой сфере, хозяйственная практика все нагляднее демонстрировала ограниченность меркантилистской концепции, дававшей весьма поверхностное представление об источниках происхождения и приращения богатства. В этих условиях объективной необходимостью становится научное исследование не внешних форм движения торгового и денежного капитала, а внутренних закономерностей развития капитала промышленного, функционировавшего в сфере материального производства. Эта задача была решена представителями классического направления буржуазной политической экономии[58].

Великая заслуга классической буржуазной политической экономии заключалась в теоретическом обосновании следующих положений: 1) политическая экономия – это наука о богатстве, и в этом качестве она выступает как философия рыночного хозяйства; 2) главным источником богатства является не сфера обращения, а сфера материального производства; 3) труд образует сущностную основу экономических явлений и процессов; 4) трудовая теория стоимости дает ключ к пониманию механизма функционирования рыночной экономики; 5) научное абстрагирование является важнейшим методом политэкономии, посредством которого можно вскрыть внутренние закономерности изучаемого объекта; 6) в экономической жизни общества господствуют стихийные объективные законы, которые не зависят от воли и сознания людей; 7) классовая структура общества базируется, в конечном счете, на распределении доходов между различными социальными группами и классами; 8) развитие свободного предпринимательства возможно лишь при определенных условиях, прежде всего активной политике экономического либерализма, ограничивающей вмешательство государства в экономику.

Основоположником английской классической политической экономии является В. Петти, которого К. Маркс назвал «гениальнейшим и оригинальнейшим исследователем-экономистом»[59]. Его экономические воззрения формировались в условиях быстрого роста капиталистических отношений в Англии, которая по уровню своего социально-экономического развития превосходила другие страны Западной Европы. Здесь гораздо быстрее завершился процесс первоначального накопления капитала, вместе с коренной ломкой феодальных отношений складывался классический капитализм. Это создавало благодатную почву для возникновения политической экономии как особой науки.

В противоположность меркантилистам В. Петти утверждал, что источник богатства общества следует искать не в сфере обращения, не во внешней торговле, а в сфере производства, в результативности действия производственных факторов, участвующих в создании общественного продукта. В этой связи он сформулировал свое знаменитое положение: «Труд есть отец богатства, а земля – его мать»[60], ставшее отправным пунктом дальнейшего развития классической политической экономии.

Исходя из данного положения, В. Петти исследовал довольно широкий круг экономических явлений: деньги, заработную плату, ренту, процент, цену земли, налоги и т. п. При этом он стремился, с одной стороны, не ограничиваться описанием внешней стороны данных явлений, столь типичным для меркантилистов, а объяснить «таинственную природу»[61], т. е. проникнуть в сущность и на этой основе вскрыть их качественную определенность; с другой стороны, дать возможно более точную характеристику изучаемых явлений. Имея в виду второй аспект, В. Петти писал: «… вместо того чтобы употреблять только слова в сравнительной и превосходной степени и умозрительные аргументы, я вступил на путь выражения своих мнений на языке чисел, весов и мер… используя только аргументы, идущие от чувственного опыта, и рассматривая только причины, имеющие видимые основания в природе»[62].

Указывая на взаимосвязь экономических процессов, В. Петти подчеркивал, что они образуют составную часть «политического тела», т. е. общества, которое развивается по своим «естественным» законам. Для того чтобы правильно действовать «в политике и экономике»[63], необходимо познать эти законы с целью предвидения ожидаемых последствий. Такой подход к трактовке сущности общества и экономики позволил В. Петти заложить основы новой науки – политической экономии, поскольку в своем подлинном значении она «начинается лишь с того времени, когда теоретическое исследование переходит от процесса обращения к процессу производства»[64].

Родоначальником французской классической политической экономии является П. Буагильбер. На его экономических взглядах отразились особенности социально-экономического развития абсолютистской Франции, которая была преимущественно аграрной страной. В отличие от Англии, где капиталистические отношения быстро прогрессировали, во Франции капиталистический уклад развивался медленно и в противоречивых формах. Крестьянство, составляя основную массу населения, разорялось высокими налогами, а также в связи с превращением натуральных повинностей в денежные. Кроме того, крестьянство испытывало на себе тяжелые последствия меркантилистской политики, проводимой Ж. Б. Кольбером, которая покровительствовала крупной мануфактурной промышленности. В результате сельское хозяйство пришло в упадок[65].

В этих условиях наиболее видные представители социально-экономической мысли Франции решительно выступили в защиту сельского хозяйства. В их числе был и П. Буагильбер, который подверг резкой критике меркантилизм. По его мнению, богатство общества заключается не в деньгах, а в полезных вещах, прежде всего в продуктах земледелия. Деньги же служат лишь средством обмена, поэтому они должны находиться в постоянном движении. В силу этого причину сокращения общественного богатства следует искать не в недостаточном количестве денег, а в сокращении доли общественного потребления. Подобное положение обусловлено, главным образом, экономической политикой правительства, от которой страдали и нарождающиеся предприниматели, и особенно крестьянство, поскольку они несли всю тяжесть налогообложения.

Характеризуя финансовое положение страны, П. Буагильбер отмечал, что между всеми отраслями народного хозяйства существует тесная взаимосвязь, ни одна из них не может обойтись без другой: промышленность без сельского хозяйства и наоборот. Однако основу могущества и богатства нации он видел в развитии сельскохозяйственного производства. Отстаивая интересы крестьянства, П. Буагильбер вскрыл реальные причины его тяжелого положения и предложил ряд покровительственных мер по облегчению жизни сельскохозяйственного населения. Поэтому он называл себя адвокатом сельского хозяйства.

Экономические воззрения П. Буагильбера были весьма обширны. Он исследовал ключевые проблемы политической экономии: природу стоимости, цены, денег, капитала, земельной ренты и т. п. На основе его суждений по этим проблемам «можно сказать, что он знал политическую экономию, понимал ее смысл раньше, чем она получила свое теоретическое обоснование в трудах Адама Смита и физиократов»[66].

Специфической формой французской классической политической экономии является школа физиократов. Данный термин происходит от двух греческих слов: «физис» – природа и «кратос» – власть и означает, соответственно, власть природы. Он принадлежит основателю и главе этой школы Ф. Кенэ. В нее входила большая группа экономистов (В. Мирабо, В. Дюпон де Немур, Г. Летрон, А. Тюрго и др.).

Отправным пунктом учения физиократов является концепция естественного порядка, которая была господствующей в философско-социологической литературе Франции XVII–XVIII вв. Согласно этой концепции, люди объединились в общество добровольно, руководствуясь соображениями самосохранения и выгоды, на основе заключенного между ними договора. Так возникло государство, цель которого – защита интересов и содействие достижению счастья граждан. Законы, определяющие и охраняющие все права граждан, – это естественные законы, а общественный порядок, установленный в соответствии с этими законами, суть естественный порядок[67].

Подвергнув резкой критике исходные положения меркантилизма, физиократы перенесли вопрос о происхождении общественного богатства из сферы обращения в сферу производства. По их мнению, реальное богатство складывается из полезных вещей. Отводя деньгам роль простого посредника в обращении, физиократы утверждали, что в этой сфере происходит только обмен равных ценностей (эквивалентный обмен).

Однако физиократические представления о производстве были еще очень ограничены. Физиократы исходили из определяющей роли сельскохозяйственного производства, которое преобладало в экономике Франции XVIII века. Обосновывая это положение, Ф. Кенэ писал: «Именно постоянно воспроизводимые богатства сельского хозяйства служат основой для всех профессий, способствуют расцвету торговли, благополучию населения, приводят в движение промышленность и поддерживают процветание нации», оно (земледелие. – Н.С.) служит основой всей экономики государства»[68].

Подобный подход к предмету исследования нашел свое отражение в учении о чистом продукте, которое занимало одно из центральных мест в экономической теории физиократов. Под чистым продуктом они понимали избыток земледельческого продукта над издержками производства, т. е. дополнительный продукт. В качестве его источников физиократы рассматривали землю и приложенный к ней труд людей, занятых в сельском хозяйстве. В этой связи физиократы дали свою трактовку понятия производительного труда. Производительным они считали лишь земледельческий труд, ибо только он создает чистый продукт. В промышленности же, по их мнению, труд работников лишь преобразует форму продукта, создаваемого в земледелии, количество которого не возрастает, а остается неизменным.

В тесной связи с физиократическими представлениями о производстве и производительном труде находились их воззрения на классовую структуру общества. Исходя из отраслевого принципа, Ф. Кенэ выделил три класса: производительный (фермеры), собственников (землевладельцы), непроизводительный («бесплодный», по его терминологии) класс (промышленники, рабочие, торговцы и пр.). А. Тюрго, как завершитель физиократизма, ввел новый критерий деления классов – отношение к средствам производства и формам получения дохода. А. Тюрго различал как внутри промышленного, так и землевладельческого класса капиталистов – предпринимателей и наемных рабочих. Эти два класса, по его мнению, существенно отличаются друг от друга: если первый является собственником средств производства и присваивает свой доход в виде прибыли, то второй ничего не имеет, кроме своих рабочих рук, и получает причитающийся ему доход в виде заработной платы.

Физиократы рассматривали институт частной собственности и личный материальный интерес в качестве коренных основ экономической жизни общества и предпринимательской деятельности. Отвергая доктрину меркантилизма, они выступали активными сторонниками невмешательства государства в экономику и противниками всякого рода монополий, защищая свободу предпринимательской деятельности и внешней торговли. Физиократы выдвигали свои предложения и в области налоговой политики, всемерно поощряющей развитие промышленности. По их мнению, налоги должны быть только на чистый продукт, т. е. взиматься с фермеров и земельных собственников. Чтобы содержание промышленности и торговли обходилось дешевле, необходимо ослабить все ограничения для их развития.

Физиократам принадлежит важная заслуга в исследовании ряда фундаментальных проблем политической экономии. Прежде всего это касается проблемы капитала. Они положили начало научному анализу его составных частей: основного и оборотного капитала – в виде учения о первоначальных и ежегодных авансах (относя, однако, это деление капитала только к земледелию). В качестве обобщающей концепции физиократических воззрений выступает исследование воспроизводства общественного продукта, представленное в знаменитой «Экономической таблице» Ф. Кенэ. Ему принадлежит честь открытия того, что процесс воспроизводства может успешно осуществляться только в том случае, когда соблюдаются определенные пропорции в развитии экономики. Оценивая таблицу Ф. Кенэ, увидевшую свет в 1758 году, К. Маркс писал: «Это попытка, сделанная во второй трети XVIII века, в период детства политической экономии, была в высшей степени гениальной идеей, бесспорно самой гениальной из всех, какие только выдвинула до сего времени политическая экономия»[69]. Заложенные в таблице идеи стали отправным пунктом разработки будущих воспроизводственных (макроэкономических) моделей.

Высший этап в развитии классической политической экономии связан с английской школой. Один из самых выдающихся представителей этой школы – А. Смит. В своем знаменитом труде «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776) он обобщил накопленные за весь предшествующий период экономические знания и превратил их в стройную целостную систему, которая завершила длительный процесс становления политической экономии как науки[70]. Определяя ее предмет, А. Смит отметил, что политэкономия ставит перед собой две различные задачи: во-первых, это исследования природы и причин богатства народов; во-вторых, это изыскание путей обеспечения народного или общественного благосостояния[71]. Эти задачи, по его мнению, тесно связаны между собой, взаимообусловливают и дополняют друг друга.

Исходя из идеи естественного порядка, выдвинутой французскими просветителями, А. Смит применил ее к политической экономии. Суть его концепции такова. Человеческое общество представляет собой обширный меновой союз, первоначальные истоки которого связаны с естественным свойством человеческой природы – склонностью к торговле, обмену. Каждый человек по своей природе эгоист. Главным мотивом его хозяйственной деятельности является своекорыстный интерес, личная выгода. Руководствуясь этими соображениями, люди имеют естественное стремление улучшить свое материальное положение посредством оказания друг другу взаимных услуг. Так возникает исходный хозяйственный стимул: если ему предоставить возможность действовать совершенно свободно, он сам собой способен привести общество к благосостоянию.

В соответствии с данным стимулом каждый отдельный человек стремится по возможности использовать свой капитал или какой-нибудь иной объект собственности таким образом, чтобы продукт его обладал наибольшей стоимостью. Обычно он и не думает при этом об общественной пользе и не сознает, насколько содействует ей. Он имеет в виду собственный интерес, личную выгоду, но «в этом случае, как и во многих других, он невидимой рукой (выделение наше. – Н.С.) направляется к цели, которая совсем не входила в его намерения… Преследуя свои собственные интересы, он часто более действительным образом служит интересам общества, чем тогда, когда сознательно стремится служить им»[72].

Из данного фрагмента следует, что под «невидимой рукой» А. Смит подразумевал стихийное действие экономических законов в капиталистической экономике. Эти законы объективны, т. е. они действуют независимо от воли и сознания людей, часто против их намерений. Общественные условия, при которых складываются рыночные отношения, наиболее эффективно осуществляется благотворное действие своекорыстного интереса и стихийных естественных законов экономического развития, А. Смит называл естественным порядком. В этой связи он активно выступал за проведение политики экономического либерализма, т. е. свободы предпринимательской деятельности, невмешательства государства в экономическую жизнь общества.

В противоположность физиократам А. Смит объявил предметом политической экономии всю сферу материального производства, в которой создается богатство нации. Исходя из разделения труда, он изложил свое учение о стоимости, деньгах, рынке, конкуренции, доходах, капитале, производительном и непроизводительном труде, воспроизводстве, экономической политике, т. е. всех составных частях разработанной им теоретической системы. Будучи философом, А. Смит обладал обширными энциклопедическими знаниями. Поэтому нет ничего удивительного в том, что и «в каждой строке «Богатства народов» вы вдыхаете аромат философских настроений века. Исторические, социологические, психологические концепции громоздятся одна на другую в мозгу нашего шотландского философа, и он спешит пропитать их насыщенным раствором свои экономические категории»[73].

Систему политической экономии, созданную А. Смитом, поднял на качественно новую ступень другой выдающийся английский экономист Д. Рикардо. Придерживаясь концепции экономического либерализма, он выступил со своими работами в первой трети XIX века – в период промышленного переворота, когда произошел переход от мануфактурной стадии к машинной индустрии, сформировались основные классы капиталистического общества, резко обострились социальные противоречия, затрагивающие экономические основы общественного строя. В этих условиях ключевое значение как для экономической науки, так и для хозяйственной практики приобрел вопрос о распределении доходов. Именно по этой причине с теорией распределения связано понимание Д. Рикардо предмета политической экономии.

В своем главном труде «Начало политической экономии и налогового обложения» (1817) Д. Рикардо отмечал, что продукт земли является результатом взаимодействия трех факторов: труда, машин и капитала; он делится между тремя классами общества, а именно землевладельцами, капиталистами и рабочими. Каждый из этих классов получает свой доход в виде ренты, прибыли и заработной платы. Их величина весьма различна на разных стадиях общественного развития и находится в «зависимости главным образом от уровня плодородия почвы, накопления капитала и роста населения, от квалификации и изобретательности работников и от орудий, применяемых в земледелии»[74]. Имея в виду это обстоятельство, Д. Рикардо писал: «Определить законы, которые управляют этим распределением, – главная задача политической экономии»[75].

Сказанное вовсе не означает, что Д. Рикардо отрицал решающую роль производства в экономике. Напротив, выступив в качестве завершителя английской классической политической экономии, Рикардо, «который стремился понять современное производство в его определенной социальной структуре и который является экономистом производства par excellence[76], именно поэтому объявляет не производство, а распределение подлинным предметом современной политической экономии»[77]. Подобный подход к трактовке предмета политэкономии позволил ему исследовать взаимоотношения между различными классами капиталистического общества по поводу распределения национального дохода[78].

В качестве исходного пункта экономических исследований Д. Рикардо выступает трудовая теория стоимости. Обладая математическим складом ума и стройностью логического анализа, Д. Рикардо пытался с позиций этой теории преодолеть присущий А. Смиту дуализм в трактовке целого ряда экономических явлений (стоимости, заработной платы, прибыли, ренты) и создать на этой основе монистически стройную и непротиворечивую теоретическую систему. Ее идеи (наряду с экономическим учением А. Смита) оказали колоссальное влияние на дальнейшее развитие политической экономии не только в Англии, но и во всей континентальной Европе.

Одним из наиболее ярких представителей и вместе с тем завершителей французской классической политической экономии был С. Сисмонди. В своем основном труде «Новые начала политической экономии в его отношении к народонаселению» (1819) он дал следующее определение предмета этой науки. «Материальное благосостояние людей, – писал С. Сисмонди, – поскольку оно зависит от государства, составляет предмет политической экономии»[79]. Согласно автору, олицетворением материального благосостояния служит богатство, посредством которого удовлетворяются материальные потребности людей, обеспечивается всеобщее счастье[80]. Эта цель может быть достигнута «лишь при том условии, если рост его (богатства. – Н.С.) соответствует росту народонаселения и если оно распределяется в известной пропорции; нарушение же этой пропорции представляет крайнюю опасность»[81].

В отличие от А. Смита и Д. Рикардо, которые рассматривали экономические процессы и явления как естественные, С. Сисмонди полагал, что эти процессы и явления направляются государством. Логическим следствием такой трактовки было его утверждение: политическая экономия – «наука не просто расчета, а наука моральная», она вводит в «заблуждение, когда оперируешь голыми цифрами, и ведет к цели лишь тогда, когда приняты во внимание чувства, потребности и страсти людей». Поэтому «мы называем политической экономией управление народным богатством»[82].

В противоположность английским классикам С. Сисмонди выражал интересы не крупных предпринимателей, а мелких производителей. Придерживаясь трудовой теории стоимости, он ставил на первое место проблему взаимосвязи производства и потребления, считая приоритетным последнее[83]. Исходя из этого, С. Сисмонди анализировал противоречия капитализма и критиковал его, разрабатывал теорию реализации общественного продукта и обосновывал неизбежность экономических кризисов.

Классики политической экономии добились весьма существенных успехов в научном исследовании закономерностей капиталистической экономики. Это стало возможным благодаря всестороннему обобщению результатов развития предшествующей экономической мысли и хозяйственной практики, крупных достижений в области методологии научного познания и разработке на этой основе системы политической экономии как экономическо-философской теории, как философии рыночного хозяйства. «Политическая экономия… имеет, так сказать, два корня. Если одной своей стороной экономическая наука соприкасается с шумом и гамом уличного базара или биржи, то своей другой стороной политическая экономия близка к бесстрастному покою философского созерцания. Надлежало установить путем чистого умозрения, каковы будут законы взаимодействия и равновесия хозяйственного целого. Задача эта напоминала задачи механики, с тою разницей, что вместо мертвых частиц материи и физических сил заступали мыслящие и чувствующие личности и психологические силы. Такая задача достаточно грандиозна, чтобы увлечь воображение философа. И мы видим, что величайшими экономистами были именно люди с широкими философскими интересами и с любовью к абстрактному мышлению»[84].

Дальнейшее развитие политической экономии получило неоднозначную трактовку в экономической литературе. Так, К. Маркс различал классическую и вульгарную политическую экономию. Для него критерием их различения служит отношение и той и другой к одной из наиболее важных теоретико-методологических проблем познавательного процесса: отображению сущности экономических отношений и формы ее проявления. «Под классической политической экономией, – писал К. Маркс, – я понимаю всю политическую экономию, начиная с У. Петти, которая исследует внутренние зависимости буржуазных отношений производства. В противоположность ей вульгарная политическая экономия толчется в области внешних, кажущихся зависимостей, все снова и снова пережевывает материал, давно уже разработанный научной политической экономией, с целью дать приемлемое для буржуазии толкование, так сказать, наиболее грубых явлений экономической жизни и приспособить их к домашнему обиходу буржуа»[85].

По К. Марксу, процесс превращения классической политической экономии в вульгарную был обусловлен углублением и обострением классовых противоречий капиталистического общества. Поясняя свою мысль, он писал: «Поскольку политическая экономия является буржуазной, т. е. поскольку она рассматривает капиталистический строй не как исторически преходящую ступень развития, а, наоборот, как абсолютную, конечную форму общественного производства, она может оставаться научной лишь до тех пор, пока классовая борьба находится в скрытом состоянии или обнаруживается лишь в единичных проявлениях»[86].

Однако уже к началу 30-х гг. XIX в. эта борьба приобрела довольно острые, ярко выраженные формы, характеризующие классовый антагонизм между буржуазией и пролетариатом. В этих условиях кризис буржуазной политической экономии выразился в крахе ее классического направления и установления в ней господства иного, вульгарного направления. Имея в виду это обстоятельство, К. Маркс отмечал, что «английская экономическая литература этой эпохи напоминает период бури и натиска в области политической экономии во Франции после смерти д-ра Кенэ, однако только так, как бабье лето напоминает весну. В 1830 году наступил кризис, которым все было решено одним разом.

Буржуазия во Франции и в Англии завоевала политическую власть. Начиная с этого момента классовая борьба, практическая и теоретическая, принимает все более ярко выраженные и угрожающие формы. Вместе с тем пробил смертный час для научной буржуазной политической экономии. Отныне дело шло уже не о том, правильна или неправильна та или другая теорема, а о том, полезна она для капитала или вредна, удобна или неудобна, согласуется с полицейскими соображениями или нет. Бескорыстное исследование уступает место сражениям наемных писак, беспристрастные научные изыскания заменяются предвзятой, угодливой апологетикой»[87].

В качестве гносеологического источника возникновения вульгарной политической экономии К. Маркс рассматривал вульгарные элементы, содержащиеся в учении А. Смита. Они были тесно связаны с характерным для его методологии своеобразным дуализмом, который обусловил непоследовательность рассматриваемых им теоретических проблем. Дело в том, что, с одной стороны, А. Смит стремился вскрыть внутреннюю связь экономических явлений и процессов капиталистического общества, с другой – описать эту связь в том виде, в каком она представлена в реальной действительности[88]. Именно эта вторая сторона учения А. Смита послужила отправным пунктом вульгаризации политической экономии. Однако этот процесс завершился лишь «после того как политическая экономия достигла известной ступени развития и отлилась в устойчивые формы, т. е. после А. Смита, – от нее отделяется, как особый вид политической экономии, тот элемент в ней, который есть всего лишь воспроизведение внешнего явления в качестве представления о нем, – отделяется ее вульгарный элемент»[89].

По мере развития капитализма, обострения классовой борьбы процесс вульгаризации буржуазной политэкономии усиливается, приобретает разнообразные, порой весьма изощренные формы. В этой связи К. Маркс писал: «… Чем больше политическая экономия достигает своего завершения… идет вглубь и развивается как система антагонизма, тем самостоятельнее противостоит ей ее собственный вульгарный элемент, обогащенный тем материалом, который этот вульгарный элемент препарирует на свой лад; пока, наконец, этот вульгарный элемент не находит своего наилучшего выражения в виде учено-синкретической и беспринципно-эклектической компиляции»[90].

С резкой критикой воззрений представителей пострикардианской политической экономии выступили и другие экономисты, причем весьма далекие от марксизма. Так, проводя сравнительный анализ работ Д. Рикардо и его последователей в исследовании логики развития хозяйственного кругооборота, известный историк экономической мысли Й. Шумпетер писал: «Его работы – это также не ученические опыты, а творение мастера, в то время как все теоретики последующего периода – вплоть до появления теории предельной полезности – действительно являются школярами»[91].

Столь сокрушительная и резкая критика пострикардианского периода в развитии политической экономии не получила, однако, поддержки в мировой экономической литературе. Напротив, в ней утвердилась и является доминирующей иная, прямо противоположная точка зрения, согласно которой все экономисты данного периода внесли значительный вклад в развитие полит экономии, поэтому их также относят к классикам. В частности, влиятельный английский экономист Дж. М. Кейнс отмечал: «Экономисты – классики» – так впервые назвал Маркс направление, объединяющее Рикардо, Джеймса Милля и его предшественников, то есть основателей теории, нашедшей наиболее яркое выражение в рикардианской экономической системе. Я привык, быть может в нарушение общепринятого этикета, включать в состав «классической школы» последователей Рикардо, то есть тех, кто воспринял и развил дальше рикардианское экономическое учение, включая, например, Дж. Ст. Милля, Маршалла, Эджуорта и проф. Пигу»[92]. Аналогичную точку зрения развивает и известный американский экономист Дж. К. Гэлб рейт, суть которой такова: «Идея А. Смита подверглась дальнейшему развитию Давидом Рикардо, Томасом Мальтусом и в особенности Джоном Стюартом Миллем и получила название классической системы. В последней четверти XIX в. австрийские, английские и американские экономисты дополнили теорию так называемым маржинальным анализом, и это в конце концов привело к замене термина «классическая экономическая теория» термином «неоклассическая экономическая теория»[93].

Однако данная точка зрения вызывает, по меньшей мере, два серьезных возражения. Во-первых, и Дж. М. Кейнс, и Дж. К. Гэлбрейт сознательно искажают и фальсифицируют позицию К. Маркса по рассматриваемому вопросу. Дело в том, что К. Маркс никогда не относил к числу представителей классического направления политической экономии Дж. Милля, Т. Мальтуса и других экономистов (например, Ж.-Б. Сэя, Р. Торренса, С. Бейли, Дж. Мак-Куллоха), являвшихся основоположниками и активными приверженцами вульгарной политэкономии. Исключение, пожалуй, составляет Дж. Ст. Милль, которого, по мнению К. Маркса, неправильно было бы относить к вульгарным экономистам – апологетам капитализма[94].

Во-вторых, упомянутые авторы не сочли нужным выделить особый критерий, в соответствии с которым, с одной стороны, они зачисляют в состав классической школы всех вышеназванных экономистов, включая и представителей маржинализма; с другой – выделяют в качестве второго, особого направления – «неоклассическое». Но подобная трактовка эволюции пострикардианской политической экономии не только неубедительна, но и по существу неправомерна и ошибочна, поскольку она стирает качественную грань между настоящим классическим и новоявленным «неоклассическим» направлениями. Как справедливо отмечает К. А. Хубиев, «вопреки мнению многих зарубежных и отечественных экономистов, неоклассическое направление не следует считать особым, а тем более крупным научным направлением в силу отсутствия у нее (маржиналистской теории. – Н.С.) собственных фундаментальных основ. С классическим направлением ее может связывать главным образом приверженность к свободной конкуренции. Но поскольку это направление выступает оппонентом трудовой теории стоимости, то оно не может считаться продолжением классического направления и выступать «новой классикой»… То, что сегодня называют неоклассикой, с большим основанием можно называть псевдоклассикой, или квазиклассикой»[95].

Действительно, теория и методология пострикардианской политической экономии имеют свои специфические особенности в сравнении с классической политэкономией: представители вульгарного направления решительно отвергли трудовую теорию стоимости; отказались от идеи социального исследования капиталистической экономики; сосредоточили свое внимание главным образом на анализе проблем функционирования рынка, механизма ценообразования, опираясь при этом на теорию спроса и предложения, теорию издержек производства, а позднее – теорию предельной полезности или же их эклектический синтез. Причем эти проблемы рассматривались сквозь призму не только экономических факторов, но и факторов неэкономических (биологических, психологических, социальных, правовых, этических и т. п.), что позволяло вульгарным экономистам отождествлять сущность экономических процессов с формами их проявления (например, стоимость и меновую стоимость, стоимость и цену)[96].

Как уже отмечалось, на этой основе сформировались сначала неклассическое (антиклассическое), затем неонеклассическое (неоантиклассическое) направления буржуазной политэкономии. В рамках последнего стали широко использоваться математические приемы и способы с целью отображения статики и динамики рыночных процессов, не противоречащего «здравому смыслу». В результате приоритетным становится исследование не фундаментальных, причинно-следственных закономерностей развития экономики, а ее внешних функциональных связей, эмпирических количественных зависимостей, что неизбежно вело к весьма поверхностным представлениям о предмете экономической науки.

Кроме того, на базе классической школы сложилось марксистское направление политэкономии, которое занимает особое место в мировой экономической мысли. Именно с этим направлением связана новая трактовка предмета политической экономии[97].

§ 2. Предмет марксистской политической экономии в ретроспективе

Марксистская политическая экономия возникла во второй половине XIX в., когда капитализм пришел на смену феодализму в целом ряде стран Западной Европы. Становление капитализма происходило на основе промышленного переворота, необходимым результатом которого явилось, с одной стороны, формирование производственной системы индустриального типа, с другой – образование новых общественных классов: буржуазии и пролетариата. Будучи эксплуатируемым классом, пролетариат, выйдя на историческую арену в качестве самостоятельной политической силы, сначала повел решительную борьбу за изменение экономических условий жизни, затем стал выдвигать политические требования. Первые массовые рабочие выступления относятся к 40-м гг. XIX в. Это восстание лионских ткачей во Франции (1831), революционное выступление парижских рабочих (1832), восстание силезских ткачей в Германии (1844), чартистское движение в Англии (1830–1840).

В совокупности они свидетельствовали о развитии пролетарского движения, усилении классовой борьбы против буржуазии. Однако эта борьба носила в то время неорганизованный, стихийный характер. Рабочие еще не представляли себе и не осознавали в полной мере конечные цели, за которые следует бороться, не знали истинных, эффективных путей и средств их достижения. Все это, естественно, мешало пролетарскому движению и не позволяло ему рассчитывать на успех. Возникла объективная потребность в теоретическом обосновании необходимости изменения существующего положения вещей, общественного строя – в учении, которое дало бы возможность пролетариату познать законы развития общества, понять, какие общественные отношения и учреждения должны заменить существующие и т. д. В ответ на эту потребность появился марксизм как научное выражение коренных интересов пролетариата, как его теоретически целостная идеология, составной частью которой является политическая экономия[98].

Именно это обстоятельство характеризует своеобразие марксистской политической экономии в двух взаимосвязанных аспектах. Во-первых, с момента своего возникновения она выступила в качестве пролетарской политической экономии, политической экономии труда. Раскрывая ее принципиальное отличие от буржуазной политэкономии, основоположники марксизма отмечали, что в «…великом споре между слепым господством закона спроса и предложения, в котором заключается политическая экономия буржуазии, и общественным производством… в чем заключается политическая экономия рабочего класса»[99]. Во-вторых, марксистская политическая экономия составила качественно новое, особое направление экономической мысли. Хотя по происхождению оно тесно связано с классическим направлением, тем не менее существенно от него отличается, принципиально возвышается над ним. Поэтому нельзя рассматривать К. Маркса лишь как одного из завершителей классической политической экономии[100].

Дело в том, что с именем К. Маркса связан процесс глубокой качественной трансформации политической экономии как общетеоретической науки, позволившей поднять ее на более высокую ступень. Этот процесс не может быть понят лишь как результат влияния представителей классической политэкономии на такого оригинального мыслителя, каким был К. Маркс. Даже там, где имеет место факт так называемой традиции или преемственности в развитии К. Марксом политико-экономических идей своих предшественников, эти идеи переосмысливались им в совершенно иных социально-экономических условиях, в рамках которых ему приходилось решать совершенно иные задачи.

Такая логика формирования марксистской политической экономии отражает общую закономерность развития любой науки. Ее понятия и идеи становятся востребованными только в том случае, когда они способны выражать актуальные потребности современной действительности. Характеризуя эту закономерность, известный философ В. Ф. Асмус писал: «Ни одна идея не может стать живым элементом мировоззрения, не включившись в его современные задачи и проблемы. Способность идей оказывать влияние есть не что иное, как их способность жить и развиваться в условиях, далеких от тех, в которых эти идеи были первоначально сформулированы и высказаны. А так как условия позднейшей эпохи, начиная от экономики и общественных отношений и кончая живыми конкретными их представителями, никогда не могут быть – в строгом смысле слова – точным повторением условий эпохи предыдущей, то так называемое влияние должно быть усвоением, не вполне адекватным своему источнику, но всегда соотносительным с конкретными новыми условиями, ввиду которых осуществляется самый процесс научного исследования и мышления. Иными словами, то, что обычно называют «влиянием», есть в сущности переключение идей, высказанных нашими предшественниками, на разрешение задач, которые, быть может, и не грезились им и которые могли принять ясные очертания только в конкретных условиях современной действительности.

…Чем самобытнее, сильнее, оригинальнее, глубже ум ученого или мыслителя, тем активнее его мышление именно в том состоянии, которое зовут «обучением», «воспитанием», «усвоением традиций». Уже вступая в круг чужой мысли, ум великого ученого отбрасывает в его пределы тень собственного исполинского роста. Даже восхищаясь обаянием теорий и идей, которые он может вычитать у предшественников или воспринять от своих непосредственных учителей, мыслитель крупного ранга бросает эти идеи, как руду, в накопленный горн собственной мысли, с ее новыми, всей обстановкой и классовым окружением поставленными перед ним вопросами и задачами. Через его сознание чужие мысли проходят, как вода через фильтр: они как будто остаются теми же и в то же время появляются, выходя из фильтра, уже новыми»[101].

Таким гениальным мыслителем был К. Маркс, а потому его научное творчество не может быть объяснено и выведено как прямолинейное воспроизведение идей, высказанных его предшественниками, как простой синтез их учений и теорий. Так, один из современных интерпретаторов экономического учения К. Маркса безапелляционно заявляет: «Сочетание преемственности и самобытности в экономической мысли Маркса отразило главную особенность ее происхождения: она сформировалась как синтез политической экономии Д. Рикардо и философии Г. Гегеля. В своем представлении об экономике как объекте познания Маркс следовал за Рикардо; в своем подходе к осмыслению этого объекта он руководствовался методом Гегеля»[102].

Подобное толкование фальсифицирует, вульгаризирует довольно сложный и многоплановый процесс становления марксистской теории. Как справедливо отмечал В. Ф. Асмус, «кто захотел бы вывести великие научные идеи, созданные К. Марксом, из философских, исторических и экономических учений его предшественников, тот показал бы только полное непонимание их действительного генезиса. Это не значит, конечно, будто Маркс ничему не учился, не имел никаких учителей и предшественников, не усвоил никаких традиций, не испытал никаких влияний. Как все великие деятели науки, Маркс всю жизнь непрерывно и упорно учился. Более того, для Маркса характерно стремление в каждом вопросе, который он перед собою ставил, как свой вопрос, иметь полное, точное, исчерпывающее представление обо всем, что по этому вопросу сделано, высказано, опубликовано его предшественниками»[103].

Теоретически осмысливая их идеи и теории, К. Маркс выработал свое учение, все составные части которого – философия, политическая экономия и научный социализм – представляют собой целостную систему взглядов, образуют стороны единого научного мировоззрения, являющегося одновременно идеологией пролетариата. Каждая из этих частей обладает спецификой, предметной самостоятельностью. Вместе с тем они обусловливают и предполагают, влияют и обогащают друг друга в своем развитии. «Таким образом, марксистское учение является не просто суммой составляющих его частей, а их синтезом, где каждая часть хотя обладает относительной самостоятельностью, но саму эту самостоятельность получает лишь как часть целого. Только в таком своем качестве они выполняют функцию научного руководства процессами революционного преобразования мира»[104].

В стройной целостной системе научных взглядов К. Маркса особое место занимает его экономическое учение. По известному определению В. И. Ленина, в этом учении следует видеть наиболее глубокое, всестороннее и детальное подтверждение и применение марксистской теории[105]. Будучи ее важнейшей составной частью, оно сформировалось на основе глубокого усвоения, обобщения и преодоления достижений предшествующих ему социально-экономических воззрений.

По свидетельству самого К. Маркса, с экономическими проблемами он столкнулся еще в 1842–1843 гг. – в период его работы в «Рейнской газете», в которой ему «пришлось впервые высказываться о так называемых материальных интересах». Как главный редактор этой газеты, К. Маркс откликнулся на бурно обсуждавшиеся в рейнском ландтаге вопросы о краже леса и дроблении земельной собственности. Данное обстоятельство поставило его в весьма затруднительное положение, поскольку «…благое желание «идти вперед» во много раз превышало знание предмета…»[106] Это побудило К. Маркса специально заняться изучением политической экономии.

Первая работа, в которой он предпринял попытку разрешить «обуревшие его сомнения», была связана с критическим пересмотром философских и правовых воззрений Г. Гегеля. В результате появилась обширная рукопись «К критике гегелевской философии права» (1843), введение к которой было опубликовано в «Немецко-французском ежегоднике» в 1844 году. В ходе работы над рукописью начался переход К. Маркса от идеалистического к материалистическому пониманию истории. «Мои исследования, – писал он, – привели меня к тому результату, что правовые отношения, так же точно, как и формы государства, не могут быть поняты ни из самих себя, ни из так называемого общего развития человеческого духа, что, наоборот, они коренятся в материальных жизненных отношениях, совокупности которых Гегель, по примеру английских и французских писателей XVII в., называл «гражданским обществом», и что анатомию гражданского общества следует искать в политической экономии»[107].

Таким образом, подвергнув всесторонней критике гегелевскую философию государства и права, К. Маркс впервые применил материалистический метод к объяснению совокупности социальных явлений. В результате он пришел к выводу об определяющей роли сферы материальной жизни – гражданского общества по отношению к государству. В этой связи К. Маркс показал силу и действенность материалистической диалектики, в противоположность идеалистической диалектике Г. Гегеля, как метода научного познания и практического преобразования действительности. Он впервые выступил в качестве революционера, как выразитель интересов пролетариата и рассматривал, соответственно, свою философию как философию пролетариата, как идейно-теоретическое оружие его борьбы за революционное переустройство общества. «Подобно тому, – подчеркивал он, – как философия находит в пролетариате свое материальное оружие, так и пролетариат находит в философии свое духовное оружие…»[108]

Весьма важную роль в развитии политико-экономических взглядов К. Маркса сыграли «Экономическо-философские рукописи 1844 года». Отличительная особенность этих рукописей состояла в том, что к разработке фундаментальных проблем политической экономии он подошел не только как экономист, быстро ставший оригинальным исследователем и в области данной науки, но и как социальный философ, как революционер, теоретик и практик одновременно. «Три составные части марксизма: философия, политическая экономия и научный коммунизм, – формируясь, сплавляются здесь воедино. Формирование марксизма запечатлено в «Экономическо-философских рукописях» как процесс, когда рождающееся научное мировоззрение еще не обрело устойчивой структуры»[109].

Центральное место в «Рукописях 1844 года» занимает проблема взаимосвязи отчужденного труда и частной собственности. Эта проблема отчасти затрагивалась К. Марксом в предыдущей работе («Рукопись 1843 года»), в которой он рассматривал различные формы отчуждения, их трансформацию в процессе исторического развития общества. Исследуя закономерности этого процесса, К. Маркс обратил внимание на различия потребностей и труда, на различия между городом и деревней и на некоторые другие социально-экономические явления. Он отмечал, что если средневековое сословие отделяет человека от его всеобщей сущности, то «наше время, цивилизация, совершает ошибку в обратном направлении. Оно отделяет от человека, – как нечто только внешнее, материальное, – его предметную сущность. Оно не считает содержание человека его истинной действительностью»; что «…деятельность, труд, содержание и т. д. только средства»[110]. Отсюда видно, что здесь намечается подход К. Маркса к проблеме отчужденного труда.

Категорию «отчуждения» К. Маркс позаимствовал у своих знаменитых предшественников – Г. Гегеля и Л. Фейербаха, в философии которых она играла весьма существенную роль. Вместе с тем эти философы вкладывали в нее разный смысл.

Г. Гегель сводил ее к опредмечиванию субъекта (заметим, наряду с этим у него проскальзывает и понимание социальной сущности отчуждения, выражающегося в противоположности богатства и бедности, концентрации богатства в руках немногих), Л. Фейербах – к отчуждению родовых сущностных сил человека в сфере религиозного сознания. В отличие от них К. Маркс рассматривал отчуждение как предельно широкое социальное явление, неразрывно связанное с частной собственностью.

Исходя из реального экономического факта капиталистического общества – производственного процесса, осуществляемого рабочим, К. Маркс показал, что отчуждение проявляется в многообразных формах: 1) в отчуждении произведенного продукта от рабочего; 2) в отчуждении производственной деятельности от субъекта этой деятельности; 3) в отчуждении родовой сущности человека от самого человека; 4) в отчуждении человека от человека. По К. Марксу, в их основе лежит отчужденный труд[111]. Суть его заключается в том, что труд для рабочего является чем-то внешним, не принадлежащим ему как субъекту производственной деятельности; этот труд не добровольный, а чуждый для него, принудительный труд; в процессе производства труд рабочего принадлежит капиталисту, и сам он в этом процессе принадлежит не себе, а капиталисту. Следовательно, труд является не средством удовлетворения потребности в труде, а средством удовлетворения других потребностей, которые вследствие отчуждения труда становятся специфическими формами отчуждения.

Характеризуя социальную природу этих форм, К. Маркс отмечал, что, с одной стороны, средство, при помощи которого происходит отчуждение человеческой сущности, а значит человека от человека, само есть практическое средство; с другой стороны, это отчуждение порождает власть того, кто не производит, власть имущего как над продуктом труда, так и над человеком, который производит этот продукт. «Отношение рабочего к труду порождает отношение к тому же труду капиталиста, или как бы там иначе не называли хозяина труда. Стало быть, частная собственность есть продукт, результат, необходимое следствие отчужденного труда, внешнего отношения к природе и к самому себе»[112].

По признанию самого К. Маркса, понятие отчужденного труда было получено в ходе добросовестного, критического изучения политической экономии как результат движения частной собственности. В конечном счете обнаружилось, что, хотя частная собственность и выступает как основа и причина отчужденного труда, в действительности она, наоборот, является его следствием. «Только на последней кульминационной стадии развития частной собственности вновь обнаруживается эта ее тайна: частная собственность оказывается, с одной стороны, продуктом отчужденного труда, а с другой стороны, средством его отчуждения, реализацией этого отчуждения»[113]. Отсюда вывод: «отчужденный труд есть непосредственная причина частной собственности»[114].

Стремясь понять частную собственность как неизбежное следствие, продукт исторического развития отчужденного труда, К. Маркс указывал на ее преходящий характер[115]. Однако К. Маркс не ограничивался подобным утверждением. Он доказывал, что важнейшим условием уничтожения частной собственности является социальная революция пролетариата. «Из отношения отчужденного труда к частной собственности вытекает далее, что эмансипация общества от частной собственности и т. д., от кабалы, выливается в политическую форму эмансипации рабочих, причем дело здесь не только в их эмансипации, ибо их эмансипация заключает в себе общечеловеческую эмансипацию; и это потому, что кабала человечества, в целом заключается в отношении рабочего к производству и все кабальные отношения суть лишь видоизменения и следствия этого отношения»[116]. Таким образом, уничтожение частной собственности является не только необходимым условием политического освобождения пролетариата, но и важнейшей предпосылкой преодоления всех форм отчуждения и на этой основе утверждения «истинно человеческого», т. е. социалистического общества.

Одновременно с К. Марксом разработку теории материалистического понимания истории осуществлял Ф. Энгельс, о чем свидетельствуют его статьи «Наброски к критике политической экономии» и «Положение Англии», которые, как и упомянутая выше статья К. Маркса, также были опубликованы в «Немецко-французском ежегоднике» в 1844 году. Первая из них оказала значительное влияние на К. Маркса. В ходе работы над «Рукописью 1844 года» он тщательно законспектировал ее, а в предисловии «К критике политической экономии» характеризовал как гениальные наброски к критике экономических категорий[117]. В «Капитале» К. Маркс неоднократно ссылался на эту статью. Сам же Ф. Энгельс, однако, считал, что после появления «Капитала» эта его ранняя работа «совершенно устарела и полна неточностей… К тому же она написана еще целиком в гегелевской манере…»[118]

Принципиально важное значение для формирования марксистской политической экономии имела «Нищета философии» (1847). Эта полемическая работа К. Маркса была направлена против П. Прудона, который в 1846 году опубликовал свою книгу «Система экономических противоречий, или Философия нищеты». В ней П. Прудон выступил против идеи коммунизма, пролетарского движения и политической борьбы вообще. Будучи сторонником учения о мирном преобразовании капитализма в общество независимых друг от друга мелких товаропроизводителей, он полагал, что все социальное зло коренится в существовании торговли, денег, ростовщичества и других негативных явлений. Для их устранения необходимо организовать «меновые базары», где без денег каждый сможет в обмен на свой продукт приобрести другой, нужный ему продукт.

Подвергая резкой критике утопизм прудоновской мелкобуржуазной концепции товарного обмена, К. Маркс показал, что ее автор рассматривал экономические явления в духе гегелевского идеализма как воплощение абсолютных категорий, от века существующих в безличном разуме человечества, а потому как неизменные, застывшие, вечные, а не как преходящие, исторически развивающиеся. В соответствии с подобным подходом П. Прудон не отрицал ни частной собственности, ни конкуренции, ни других экономических устоев капитализма. Последние представлялись ему такого рода установлениями, основу которых составляют благие идеи. Однако эти идеи плохо воплощены в жизнь. П. Прудон, отмечал К. Маркс, «делает то, что делают все добрые буржуа… Все они хотят конкуренции без пагубных последствий конкуренции. Все они хотят невозможного, то есть условий буржуазной жизни без необходимых последствий этих условий. Все они не понимают, что буржуазный способ производства есть историческая и преходящая форма, подобно тому как исторической и преходящей была форма феодализма»[119].

Вскрывая корни подобного рода представлений, К. Маркс указывал, что они связаны непосредственным образом со степенью зрелости, с одной стороны, классовой борьбы пролетариата, с другой – материальных условий буржуазного общества. «Пока пролетариат не настолько еще развит, чтобы конституироваться как класс, пока самая борьба пролетариата с буржуазией не имеет еще, следовательно, политического характера и пока производительные силы еще не до такой степени развились в недрах самой буржуазии, чтобы можно было обнаружить материальные условия, необходимые для освобождения пролетариата и для построения нового общества, – до тех пор эти теоретики (буржуазные. – Н.С.) являются лишь утопистами, которые, чтобы помочь нуждам угнетенных классов, придумывают различные системы и стремятся найти некую возрождающую науку»[120].

Особой вехой на пути формирования экономической теории марксизма были лекции, прочитанные К. Марксом в Немецком рабочем обществе в 1847 году в Брюсселе, опубликованные два года спустя под названием «Наемный труд и капитал». Здесь содержится критика методологии буржуазной политической экономии, рассматривавшей капитализм как «естественный» экономический строй; сделан существенный шаг вперед в теоретическом осмыслении стоимости как исторической категории, заработной платы и ее форм, капитала как исторически определенного производственного отношения. «Негр есть негр. Только при определенных отношениях он становится рабом. Хлопкопрядильная машина есть машина для прядения хлопка. Только при определенных отношениях она становится капиталом. Выхваченная из этих отношений, она так же не является капиталом, как золото само по себе не является деньгами или сахар – ценой сахара»[121]. Это позволило К. Марксу вплотную подойти к разработке теории прибавочной стоимости.

С начала 50-х гг. XIX в. К. Маркс продолжил свои интенсивные экономические исследования, а «Капитал», в котором отражены результаты этих исследований, является главным экономическим произведением марксизма. В работе К. Маркса над «Капиталом» можно выделить, по меньшей мере, пять этапов.

Первый этап связан с обобщением обширного экономического материала, нашедшего свое воплощение в «Экономических рукописях 1857–1858 годов» – первоначальном варианте «Капитала» (заметим, эти рукописи были впервые полностью опубликованы на немецком языке Институтом Маркса – Энгельса – Ленина при ЦК ВКП (б) (впоследствии Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС) в 1939–1941 гг. в двух частях под названием «Основные черты критики политической экономии»). Здесь впервые К. Маркс разработал свою трудовую теорию стоимости, а на ее основе – теорию прибавочной стоимости и ее превращенных форм (прибыли, процента, ренты). Большое внимание в рукописях уделено исследованию эволюции докапиталистических форм собственности, генезиса капитализма, присущих ему противоречий. Кроме того, во «Введении» к этой работе в общем виде изложены теоретико-методологические основы марксистской политической экономии (проблема взаимосвязи производства, распределения, обмена, потребления; диалектика производительных сил и производственных отношений; метод восхождения от абстрактного к конкретному как научный метод политэкономии; структура будущего экономического труда).

Второй этап начинается с обработки К. Марксом рукописей для подготовки их к печати. Он намеревался назвать свой труд «К критике политической экономии» и издать его в шести книгах. Подробный план этого труда изложен в письме к Ф. Энгельсу от 2 апреля 1858 г. Планируемые шесть книг таковы: 1) капитал; 2) земельная собственность; 3) наемный труд; 4) государство; 5) международная торговля; 6) мировой рынок. Первая книга, которую К. Маркс назвал «К критике политической экономии. Выпуск I», вышла в свет в 1859 году. Она состоит из предисловия и двух глав (в первой главе дается развернутый анализ товара и труда, его создающего; во второй – денег и их функций). Исключительно важное значение для дальнейшего развития марксистской теории имело знаменитое «Предисловие», в котором изложены основные положения диалектико-материалистического понимания истории.

Третий этап охватывает работу К. Маркса над вторым выпуском первой книги (о капитале). В результате появились «Экономические рукописи 1861–1863 гг.». В процессе обработки материала у К. Маркса возникла идея дать название всему труду «Капитал», указав в подзаголовке: «Критика политической экономии». Это был второй черновой вариант «Капитала», который включал в себя первую редакцию I тома и единственную редакцию IV тома. Одновременно здесь затрагивались также и вопросы III тома, лишь проблематика II тома не получила здесь особого развития. «Рукопись 1861–1863 гг.» сыграла ключевую роль в развитии марксистской политической экономии, поскольку именно здесь завершилась разработка учения о стоимости и прибавочной стоимости, о средней прибыли и цене производства.

Четвертый этап совпадает с новой переработкой материала и написанием «Экономических рукописей 1863–1865 гг.» – третьего чернового варианта «Капитала» К. Маркса. Они представляли собой три самостоятельные рукописи в виде отдельных книг, содержание которых в основном соответствовало трем томам «Капитала». Из этих рукописей Ф. Энгельс впоследствии выделил и опубликовал текст III тома, к которому К. Марксу, к сожалению, так и не удалось возвратиться в последующие годы. Ф. Энгельс использовал их и при подготовке II тома: здесь содержался первый из нескольких сохранившихся его вариантов.

Пятый этап связан с подготовкой к созданию всего труда. В письме к Л. Кугельману от 13 октября 1866 г. К. Маркс писал о четырех книгах, из которых будет состоять «Капитал»: I – «Процесс производства капитала»; II – «Процесс обращения капитала»; III – «Формы всего процесса в целом»; IV – «К истории вопроса»[122].

Здесь же К. Маркс сообщал о том, что ему постоянно приходилось прерывать работу над «Капиталом» вследствие болезни и необходимости заработка для семьи. Это обстоятельство принуждало К. Маркса выпустить сначала только один, первый том[123].

В апреле 1866 г. его редакция была закончена и рукопись сдана в издательство. 16 августа 1867 г. в два часа ночи К. Маркс писал Ф. Энгельсу: «Только что закончил корректуру последнего (49-го) листа книги… Итак, этот том готов. Только тебе обязан я тем, что это стало возможным! Без твоего самопожертвования ради меня я ни за что не мог бы проделать всю огромную работу по трем томам. Обнимаю тебя, полный благодарности!»[124]

О том, какой ценой далась К. Марксу первая книга «Капитала», он сам с потрясающей силой и искренней откровенностью рассказал в своем письме от 30 апреля 1867 г. З. Мейеру: «… Почему же я Вам не отвечал? Потому, что я все время находился на краю могилы. Я должен был поэтому использовать каждый момент, когда я бывал работоспособен, чтобы закончить свое сочинение, которому я принес в жертву здоровье, счастье жизни и семью. Надеюсь, что этого объяснения достаточно. Я смеюсь над так называемыми «практичными» людьми и их премудростью. Если хочешь быть скотом, можно, конечно, повернуться спиной к мукам человечества и заботиться о своей собственной шкуре. Но я считал бы себя поистине непрактичным, если бы подох, не закончив полностью своей книги, хотя бы только в рукописи»[125].

Первый том «Капитала», представляющий собой четвертый, окончательный, вариант неоднократно перерабатывавшейся основной рукописи, вышел в свет в сентябре 1867 г. Он имел подзаголовок: «Книга I: Процесс производства капитала». В письме к Ф. Энгельсу от 24 августа 1867 г. К. Маркс отмечал два главных научных достоинства своего труда. Это, во-первых, открытие двойственного характера труда, смотря по тому, выражается ли он в потребительной или меновой стоимости, и, во-вторых, исследование прибавочной стоимости независимо от ее основных форм: прибыли, процента, земельной ренты[126].

В первом томе «Капитала» исследуется характер капиталистического производства, покоящегося на наемном труде, выясняются классовые отношения буржуазного общества, анализируется процесс производства капитала и его воспроизводства как непрерывно возобновляющийся процесс.

Открывается данный том «Предисловием» к первому изданию и «Предисловием» ко второму изданию. В них К. Маркс определяет цель своей работы, пишет о методе исследования экономических явлений, ставит вопрос об объективном характере экономических законов, а следовательно, и о предмете политической экономии, о причинах и условиях, при которых буржуазная политическая экономия, являясь первоначально классической, затем превратилась в вульгарную и т. п.

Первый том «Капитала» состоит из семи отделов. В первом отделе исследуются товар и деньги как продукты и простого, и капиталистического товарного производства и товарного обращения. Здесь выясняются производственные отношения между простыми товаропроизводителями, проявляющиеся через товар и деньги.

Второй отдел – «Превращение денег в капитал» – начало исследования прибавочной стоимости в сфере обращения. В нем рассматриваются условия, при которых на базе свободного товарного обращения возникает и обращается особый товар – рабочая сила, с появлением которого образуется стоимость, приносящая прибавочную стоимость, то есть капитал.

Последующие три отдела, с третьего по пятый, посвящены капиталистическому производству. Предмет их исследования – процесс производства прибавочной стоимости и методы ее увеличения, а именно получение абсолютной и относительной прибавочной стоимости.

Шестой отдел – «Заработная плата» – логическое продолжение теории прибавочной стоимости. Здесь анализируются сущность зарплаты, ее формы и динамика изменения.

И, наконец, в последнем, седьмом отделе – «Процесс накопления капитала» – речь идет о том, как используется прибавочная стоимость в форме капитала, как он возникает из нее и какие это имеет последствия для рабочего класса.

Завершается первый том «Капитала» исследованием исторической тенденции капиталистического накопления. Здесь К. Маркс подводит итог всему сказанному, делает вывод об объективных и субъективных предпосылках социалистической революции, которые складываются в процессе развития капитализма и обострения его противоречий.

Поистине титаническую работу над «Капиталом» К. Маркс продолжал до конца жизни. На основе изучения громадного количества первоисточников по социально-экономическим вопросам и обобщения практики капиталистического хозяйствования он вносил коррективы в свой труд, благодаря которым существенно изменялась и улучшалась его структура, в том числе и первого тома[127]. Однако второй и третий тома К. Маркс не успел подготовить к печати, это сделал Ф. Энгельс. В 1885 году вышел в свет II том, озаглавленный «Книга II: Процесс обращения капитала», а в 1894 году – III том («Книга III: Процесс производства и обращения капитала, взятый в целом»). В этой связи В. И. Ленин писал: «…Изданием II и III томов «Капитала» Энгельс соорудил своему гениальному другу величественный памятник, на котором невольно неизгладимыми чертами вырезал свое собственное имя»[128]. Действительно, эти два тома «Капитала» – труд двоих, К. Маркса и Ф. Энгельса. Это эпохальное произведение было переведено и издано (еще при жизни основоположников марксизма) на девяти языках; первым среди них оказался перевод на русский язык (первый том вышел в свет в Петербурге в 1872 г.).

Как сказано выше, предмет исследования II тома «Капитала» – процесс обращения капитала. Следует отметить, что исследование данного процесса имеется и в I томе, во втором отделе. Однако в этом отделе кругооборот капитала и его первая стадия (Д – Т) анализировались лишь с целью понять вторую стадию – процесс производства капитала. Различные формы, которые принимает капитал в обращении, не были рассмотрены. Напротив, во II томе они составляют предмет подробного исследования. Соответственно этому и воспроизводство капитала рассматривается во II томе в ином аспекте – как единство процесса производства и процесса обращения. При этом в первых двух отделах анализируется воспроизводство индивидуального капитала, а в третьем – воспроизводство всего общественного капитала.

Необходимо также иметь в виду различие между простым и капиталистическим обращением. Первое существовало задолго до возникновения капитализма, существует и в настоящее время, представляя собой обращение товаров. Обстоятельный анализ простого обращения дан К. Марксом в первом отделе первого тома «Капитала». Капиталистическое об ращение предполагает обращение товара особого рода – рабочей силы и существует только при капитализме. Оно выражает капиталистические производственные отношения и является предметом исследования II тома.

Следует обратить внимание на то, что I и II тома «Капитала» органически связаны между собой. Эта взаимосвязь вытекает из того, что капиталистическое производство и обращение представляют единое целое. Покупка капиталистом средств производства и рабочей силы осуществляется в сфере обращения, в акте

Д – Т.

Лишь после этого начинается процесс производства прибавочной стоимости. Причем капиталист не просто закупает товары, а авансирует стоимость с расчетом, чтобы она вновь возвратилась к нему. Это означает, что за стадией производства неизбежно следует стадия обращения: Т – Д. Таким образом, производство прибавочной стоимости включает в себя стадию производства и две стадии обращения.

В I томе исследовался процесс производства капитала в единстве с процессом обращения. Во II-м – акцент сделан на исследовании процесса обращения капитала, но в единстве с процессом производства.

Наличие тесной, органической связи между этими томами не исключает их различия. Каждый из них представляет собой особое произведение. Они отличаются друг от друга по целевой установке, предмету исследования и своему содержанию.

Второй том «Капитала» состоит из трех отделов. В первом отделе рассматривается кругооборот индивидуального капитала, различные стадии, которые он проходит в своем движении, исследуются три функциональные формы капитала: денежная, производительная и товарная. При анализе процесса обращения выясняются время и издержки обращения капитала.

Во втором отделе исследуется оборот капитала, т. е. периодически повторяющийся процесс кругооборотов; анализируется деление капитала на основной и оборотный капитал; рассматривается скорость оборота капитала; критически анализируются теории основного и оборотного капитала, выдвинутые буржуазными экономистами.

Третий отдел посвящен воспроизводству совокупного общественного капитала в целом. Этот отдел занимает особое место в марксистской политэкономии. В нем К. Маркс рассматривает взгляды физиократов на данную проблему, дает критику «догмы Смита», вскрывает законы воспроизводства общественного капитала и условия реализации совокупного общественного продукта.

Центральной проблемой III тома «Капитала» является дальнейшее развитие теории прибавочной стоимости, характеризующей сущность капиталистических производственных отношений. Как уже отмечалось, в I томе «Капитала» К. Маркс исследует производство капитала. Во II томе «Капитала» он дополнил это исследование анализом процесса обращения капитала. Что же касается III тома, то здесь выясняются те конкретные формы, которые возникают из процесса движения капитала, рассматриваемого как целое. Здесь К. Маркс исследует процесс распределения прибавочной стоимости между различными группами эксплуататоров, те ее конкретные формы, в которых она выступает на поверхности капиталистического общества.

Исходным пунктом данного исследования является проблема прибыли как превращенной формы прибавочной стоимости, а затем ее распределение между различными группами капиталистов. В этой связи рассматриваются отдельные виды капитала и отдельные формы прибавочной стоимости. Каждая из этих форм привязана к своему особому источнику: процент – к «капиталу – собственности»; предпринимательский доход – к «капиталу – функции»; торговая прибыль – к капиталу, используемому в сфере обращения; земельная рента – к капиталу, вложенному в землю. К. Маркс вскрывает и показывает их внутреннюю связь, сводя к общей форме, т. е. к прибыли. Последняя же является превращенной формой прибавочной стоимости.

С методологической точки зрения наиболее важное в III томе «Капитала» – это учение К. Маркса о превращенных формах и фетишизации капиталистических производственных отношений. Как показал К. Маркс, каждая превращенная форма есть вместе с тем и особая форма фетишизации тех отношений, которые ею маскируются и скрываются. Так, в прибыли и норме прибыли отношения между капиталистами и рабочими выступают как отношения первоначально авансированного капитала к порожденному им излишку стоимости. Средняя прибыль выступает как результат действий капиталов друг на друга в конкурентной борьбе. Следовательно, отношения всего рабочего класса ко всему классу капиталистов фетишизированы отношениями капиталов друг к другу. Общественное производство выступает в целом не как совокупность социально-трудовых отношений, а как совокупность отношений капиталов.

В различных формах прибавочной стоимости фетишизация достигает наивысшей степени. Процент выступает как продукт собственности на капитал, рента – как продукт земельной собственности. В результате производственные отношения как таковые исчезают из поля зрения, как, впрочем, и само производство.

Рассматривая прибыль, ее различные формы в диалектическом единстве с ее сущностью – прибавочной стоимостью, К. Маркс критикует представителей классической буржуазной политической экономии и вульгарных экономистов, не сумевших понять сути этого единства.

Третий том «Капитала» включает в себя семь отделов. Предметом исследования первого отдела является прибыль и условия, при которых прибавочная стоимость выступает в своей превращенной форме – прибыли.

Во втором отделе рассматривается, в силу каких причин прибыль отдельного капиталиста количественно не совпадает с производимой у него прибавочной стоимостью, каким образом происходит ее перераспределение и образование средней прибыли.

В третьем отделе исследуется закон тенденции нормы прибыли к понижению, а также факторы, противодействующие этой тенденции.

В указанных трех отделах класс капиталистов представлен только одними промышленными капиталистами. В последующих отделах показано обособление от промышленного капитала торгового и денежного капиталов и распадение прибыли, полученной в производстве, на различные части.

Четвертый отдел содержит характеристику процесса отделения от промышленного капитала товарного и образования на этой основе торгового капитала. При этом К. Маркс показывает, что прибыль, созданная в производстве, распадается на промышленную и торговую прибыль.

В пятом отделе рассматривается процесс образования ссудного капитала как обособившейся части капитала промышленного. В результате своего движения ссудный капитал распадается на «капитал – собственность» и «капитал – функцию», а прибыль, полученная от использования в производстве ссудного капитала, делится на ссудный процент и предпринимательский доход.

Шестой отдел посвящен причинам, условиям и источникам образования капиталистической земельной ренты и ее формам. В конце отдела дан анализ генезиса капиталистической земельной ренты.

В седьмом отделе К. Маркс подводит итоги исследования не только данного тома, но и всего «Капитала». Он обращает внимание на необходимость понимания сущности капиталистического способа производства как исторически определенной формы общественного процесса производства, протекающего в специфических общественно-производственных условиях и отношениях.

К III тому «Капитала» даны два дополнения Ф. Энгельса: I. «Закон стоимости и норма прибыли». II. «Биржа». Эти дополнения были сделаны Ф. Энгельсом для того, чтобы устранить трудности в понимании проблематики данного тома, выдвинуть на первый план наиболее важные его проблемы. Кроме того, с выходом в свет третьего тома буржуазные экономисты заявили о существовании якобы противоречия между I и III томами «Капитала». В первом дополнении Ф. Энгельсом дана критика подобных толкований, разъясняется суть диалектического метода, лежащего в основе исследования К. Маркса.

Во втором дополнении Ф. Энгельс поставил задачу раскрыть суть новых для последнего десятилетия XIX в. явлений. В частности, Ф. Энгельс пишет о концентрации промышленного и земледельческого производства, средств сообщения и торговли, о бурном развитии акционерных обществ в промышленности, торговле, банковском деле, о возникновении трестов, росте экспорта капитала и разделе колоний между европейскими державами.

Как уже отмечалось, рукопись IV тома была написана в 1861–1863 гг. как продолжение первого выпуска «К критике политической экономии». В процессе работы над этой рукописью исторический очерк о теориях прибавочной стоимости вырос в большой труд, охватывающий эволюцию буржуазной политической экономии. Когда К. Маркс изменил первоначальный план своего произведения и дал ему название «Капитал», то решил выделить весь накопленный критический материал по истории политической экономии в особую книгу – IV том. Он считал, что это наиболее легкая часть работы, поскольку она связана с повторением первых трех томов в исторической форме. Данную часть рукописи намеревался подготовить к печати и опубликовать Ф. Энгельс, но не успел это сделать. Представленный в ней текст под названием «Теории прибавочной стоимости», именуемый также IV томом «Капитала», впервые был издан К. Каутским в 1905–1910 гг. на немецком языке. Однако К. Каутский не понимал логической связи данной рукописи с другими томами, а потому рассматривал ее как отдельную работу, не связанную с «Капиталом». В процессе обработки текста он допустил грубые искажения: произвольно переместил отдельные части рукописи, сократил их, давал им свои заголовки. Ряд весьма важных положений был вообще опущен. Только в 1954–1961 гг. Институтом марксизма-ленинизма при ЦК КПСС было осуществлено полное и новое по содержанию издание IV тома «Капитала» на языке подлинника.

В «Капитале» К. Маркса (как, впрочем, и в других зрелых экономических произведениях марксизма) представлен принципиально иной подход, в сравнении с классическим, к трактовке предмета политической экономии. Исходя из диалектико-материалистической концепции, К. Маркс установил, что в основе естественно-исторического процесса лежит развитие материального производства, определяющего, в конечном итоге, социальную, политическую и духовную сферу общественной жизни. «Подобно тому как Дарвин открыл закон развития органического мира, – писал Ф. Энгельс, – так Маркс открыл закон развития человеческой истории: тот, до последнего времени скрытый под идеологическими наслоениями, простой факт, что люди в первую очередь должны есть, пить, иметь жилище и одеваться, прежде чем быть в состоянии заниматься политикой, наукой, искусством, религией и т. д.; что, следовательно, производство непосредственных материальных средств к жизни и тем самым каждая данная ступень экономического развития народа или эпохи образуют основу, из которой развиваются государственные учреждения, правовые воззрения, искусство и даже религиозные представления данных людей и из которой они поэтому должны быть объяснены, – а не наоборот, как это делалось до сих пор»[129].

Материалистическое понимание истории позволило К. Марксу выделить из всей совокупности общественных отношений производственные отношения как основные, определяющие, в конечном счете, все остальные области общественной жизни. Он вскрыл общественную природу этих отношений и показал, что люди не могут производить вне общества, что в силу общественного характера производства люди вынуждены, хотят они этого или нет, вступать в определенные отношения. Раскрывая их структуру, К. Маркс установил, что производство материальных благ играет определяющую роль по отношению к распределению, обмену и потреблению. Всю совокупность этих отношений он рассматривал как форму развития производительных сил.

Таким образом, К. Маркс впервые в истории экономической науки провел четкое разграничение материально-вещественного содержания производства и его общественной формы, т. е. производительных сил и производственных отношений. Взаимодействие между ними является необходимым условием функционирования и развития общественного производства. На основе исследования данного взаимодействия К. Маркс открыл закон соответствия исторически определенного типа производственных отношений достигнутой ступени производительных сил – общий закон естественно-исторического процесса. Опираясь на этот закон, К. Маркс раскрыл основные этапы развития общества: первобытнообщинный, «азиатский», античный, феодальный, капиталистический и коммунистический способы производства.

Концепция диалектики способов производства, выработанная К. Марксом, дает ключ к его трактовке предмета политической экономии. Эта трактовка существенно отличается от той, которую предложили предшественники К. Маркса. Как уже отмечалось, они рассматривали политэкономию как науку о богатстве. В зависимости от понимания природы богатства, источников его создания и способов распределения в качестве предмета этой науки провозглашалась какая-нибудь одна (или несколько) сфера экономической жизни общества. Напомним, что меркантилисты объявили предметом политической экономии сферу обращения; физиократы – сельскохозяйственное производство; А. Смит – сферу материального производства в целом; Д. Рикардо – распределение; С. Сисмонди – потребление. Заметим также, что подобное понимание предмета политической экономии развивали не только классики, но и экономисты постклассического периода. Так, Ж. Б. Сэй в этой связи выделял производство, распределение, потребление, Дж. Ст. Милль – производство, распределение, обмен[130].

В противоположность подобным воззрениям, К. Маркс рассматривал в качестве предмета политической экономии исторически определенные производственные отношения в их органической взаимосвязи с достигнутой ступенью производительных сил или, что то же самое, исторически определенные способы производства, опирающиеся на достигнутую ступень производительных сил и характеризующиеся специфическим типом производственных отношений. «…Экономические формы, при которых люди производят, потребляют, совершают обмен, – писал К. Маркс, – являются формами преходящими и историческими. С приобретением новых производительных сил люди меняют свой способ производства, а вместе со способом производства они меняют все экономические отношения, которые были необходимыми отношениями лишь данного, определенного способа производства»[131].

Для лучшего уяснения сути данного вопроса необходимо обратиться к работе Ф. Энгельса «Анти-Дюринг» – исторически первой энциклопедии марксизма (в ней представлены все три его составные части, т. е. философия, политическая экономия и научный социализм), написанной в 1876–1878 гг. Первоначально эта работа под ироническим названием «Переворот в науке, произведенный господином Евгением Дюрингом» была опубликована в газете «Форвертс» – центральном органе Германской социал-демократической партии. Отдельным изданием она вышла в июле 1878 г. в Лейпциге.

Историческая обстановка 70-х гг. XIX в., в которой создавалось это выдающееся произведение марксизма, характеризуется бурным развитием капитализма. Появляются первые монополистические объединения. Начавшийся переход от домонополистического капитализма к монополистическому сопровождался ухудшением положения трудящихся масс, обострением классовой борьбы. В результате рабочий класс еще крепче сплачивал свои ряды, усиливал борьбу против всевластия капитала, создавая свои массовые партии. Исключительно важное значение для консолидации сил пролетариата имели труды К. Маркса и Ф. Энгельса, в которых было дано развернутое научное обоснование мировоззрения пролетарской партии, всемирно-исторической миссии пролетариата в общественном развитии. Марксистская идеология в это время получила широкое распространение в рабочем движении. «Учение Маркса», – писал В. И. Ленин о данном периоде, – одерживает полную победу и идет вширь. Медленно, но неуклонно идет вперед процесс подбирания и собирания сил пролетариата, подготовки его к грядущим битвам»[132].

Широкое распространение марксизма не могло не вызвать яростного сопротивления его оппонентов – врагов рабочего класса. Особо враждебными марксизму в те годы были взгляды Е. Дюринга – приват-доцента Берлинского университета. Проповедуя оппортунистические идеи, он открыто выступил против марксистской концепции социализма. Опасность подобных взглядов для дальнейшего рабочего движения особенно усилилась в середине 70-х гг. Готская программа, принятая на объединительном съезде двух рабочих партий Германии, показала, что руководство этих партий заражено вирусом оппортунизма. Среди некоторых руководителей данных партий взгляды Е. Дюринга находили поддержку. «В Германии, – писал К. Маркс, – в нашей партии не столько среди масс, сколько среди вождей (выходцев из высших классов и «рабочих”) пахнет гнилью. Компромисс с лассальянцами привел к компромиссу и с другими половинчатыми элементами, в Берлине… с Дюрингом и его «почитателями”…»[133] В этих условиях в целях дальнейшего сплочения сил рабочего класса на подлинно научной основе необходимо было дать самый решительный отпор воззрениям Е. Дюринга. Эту задачу взял на себя Ф. Энгельс. Он объяснил это тем, что нужно было «сберечь Марксу время для работы над его великим главным трудом» (т. е. «Капиталом». – Н.С.)[134].

Среди широкого круга проблем политической экономии, получивших дальнейшее развитие в «Анти-Дюринге», одно из ключевых мест занимает вопрос о предмете этой науки. Чрезвычайная важность и исключительная ценность теоретического подхода к его трактовке предопределяются, по меньшей мере, двоякого рода обстоятельствами. Во-первых, К. Маркс не только хорошо знал и одобрял содержание «Анти-Дюринга» (Ф. Энгельс довольно обстоятельно обсуждал с ним задачи, проблемы и структуру предстоящего труда), но и принял непосредственное участие в работе над этой книгой (он написал главу X «Из «Критической истории”» второго отдела, посвященного политической экономии). Во-вторых, Ф. Энгельс дал в ней развернутое определение предмета политической экономии (заметим, в работах К. Маркса нет формальной дефиниции данной науки). В этой связи он различал политэкономию в широком и узком смысле слова.

Критикуя абсолютно расплывчатое определение предмета политической экономии Е. Дюрингом как «строгой науки о народном хозяйстве», Ф. Энгельс не только отстоял материалистическое понимание предмета этой науки, но и существенно его развил. «Политическая экономия, в самом широком смысле, – писал Ф. Энгельс, есть наука о законах, управляющих производством и обменом материальных жизненных благ в человеческом обществе»[135]. Поясняя суть этого определения, он отмечал: и производство, и обмен выполняют различные общественные функции, а потому находятся в неодинаковом положении относительно друг друга. Это связано с тем, что если производство может совершаться без обмена, то последний, рассматриваемый как обмен продуктов, не может существовать без производства. Вместе с тем и производство, и обмен, находясь под влиянием различных внешних факторов, с одной стороны, развиваются по своим особым законам; с другой стороны, в каждый данный момент времени они обусловливают и воздействуют друг на друга в такой степени, «что их можно назвать абсциссой и ординатой экономической кривой»[136].

Ф. Энгельс подчеркивал, что исторически определенные общественные условия, при которых осуществляются производство и обмен продуктов, непрерывно изменяются. Поэтому «политическая экономия не может быть одной и той же для всех стран и всех исторических эпох». Напротив, она «по существу – историческая наука», а потому «имеет дело с историческим, т. е. постоянно изменяющимся материалом…»[137]. Развивая это ключевое положение, Ф. Энгельс отмечал, что политическая экономия исследует, прежде всего, особые законы развития производства и обмена и лишь в конце данного исследования она может установить некоторые общие законы, с помощью которых нельзя, однако, понять специфику ни одной экономической ступени развития общества.

Согласно Ф. Энгельсу, от исторически определенного способа производства и обмена зависит и соответствующий им способ распределения продуктов[138]. Решающую роль при этом играет форма собственности на условия производства. Так, разложение общей земельной собственности родовой или сельской общины послужило основой возникновения имущественных различий, а стало быть, и неравенства в распределении и появления вместе с ними и классовых различий. «…Вместе с различиями в распределении возникают и классовые различия. Общество разделяется на классы – привилегированные и обездоленные, эксплуатирующие и эксплуатируемые, господствующие и угнетенные, а государство, к которому стихийно сложившиеся группы одноплеменных общин в результате своего развития пришли сначала только в целях удовлетворения своих общих интересов (например, на Востоке – орошение) и для защиты от внешних врагов, отныне получает в такой же мере назначение – посредством насилия охранять условия существования и господства правящего класса против класса угнетенного»[139].

Указывая на зависимость распределения от производства и обмена, Ф. Энгельс в то же время подчеркивал, что оно отнюдь не является пассивным результатом их действия. Будучи относительно самостоятельной областью экономической жизни, распределение, в свою очередь, оказывает обратное активное влияние на производство и обмен, предопределяя условия и возможности их дальнейшего развития. «Каждый новый способ производства или новая форма обмена тормозится вначале не только старыми формами производства и обмена и соответствующими им политическими учреждениями, но и старым способом распределения. Новому способу производства и новой форме обмена приходится путем долгой борьбы завоевывать себе соответствующее распределение. Но чем подвижнее данный способ производства и обмена, чем больше он способен к совершенствованию и развитию, тем скорее и распределение достигает такой ступени, на которой оно перерастает породивший его способ производства и обмена и вступает с ним в столкновение»[140].

В свете вышеизложенного Ф. Энгельс ставил задачу создания политической экономии в широком смысле слова. Он видел в ней науку «об условиях и формах, при которых происходят производство и обмен в различных человеческих обществах и при которых соответственно этому в каждом данном обществе совершается распределение продуктов»[141]. Что же касается понимания политической экономии в узком смысле слова, то Ф. Энгельс имел в виду науку, которая «ограничивается исключительно генезисом и развитием капиталистического способа производства…»[142] В таком качестве она возникла в XVIII в., разделяя вместе с тем достоинства и недостатки общественных наук того времени[143].

§ 3. Предмет экономикс: к истории вопроса

В середине XIX в. в Германии возникла альтернативная классической политической экономии так называемая историческая школа[144]. На ее формирование оказала значительное влияние борьба двух противоположных школ права: исторической школы права и гегелевской школы. Борьба между ними имела не только специфически теоретический характер. Это была перенесенная в область права политическая борьба между либерально-демократическими тенденциями, рожденными под влиянием Французской революции, и тенденциями контрреволюционными, направленными на сохранение консервативных устоев общества.

Основоположник исторической школы права Г. Гуго отстаивал и активно защищал идею незыблемости крепостничества, сословного строя и прусской феодальной монархии. Обосновывая свою позицию, он отверг концепцию революционного права. В противоположность этой концепции Г. Гуго выдвинул положение о том, что задача законодателя – не создавать некий априорный кодекс, основанный на всеобщих принципах разума и справедливости, а брать из самой жизни присущие ей институты, обычаи и традиции, конституирующие в своей совокупности фундаментальные элементы права, которое он называл «позитивным», в противовес абстрактно-теоретическому праву[145].

Идеи, выдвинутые Г. Гуго, получили развитие в работах К. Ф. Савиньи, ставшего фактическим руководителем исторической школы права. Стремясь оправдать и поддержать существующие институты, он отверг характерное для рационалистической философии XVII–XVIII вв. понятие естественного права, противопоставив ему концепцию исторического права. По мнению К. Ф. Савиньи, право следует рассматривать как продукт, творение и выражение души и жизни народа; оно не является произвольным творением законодателя, его субъективных устремлений, а рождается, развивается, изменяется и умирает вместе с идеями народа, его верованиями, нравами, традициями и обычаями[146].

Вслед за Г. Гуго К. Ф. Савиньи полагал, что задача законодателя состоит в том, чтобы выявить в реальной действительности жизненные элементы права, руководствоваться «позитивным» правом, а не изменять его во имя абстрактных принципов, пригодных для всех времен и народов. Для этого нужно изучать, как возникло и развивалось это право, с помощью исторического метода. «Он (исторический метод. – Н.С.) стремится к тому, чтобы каждый вопрос проследить до его корней и таким образом обнаружить органический принцип и само собой отделить то, что еще жизненно, от того, что уже умерло и принадлежит только истории», – писал К. Ф. Савиньи[147].

Подчеркивая исключительную важность исторического метода для исследования отличительных особенностей каждой эпохи, он стремился показать, что «позитивное» право существовало и развивалось вместе с развитием общества, практического опыта людей[148]. Подобную трактовку К. Ф. Савиньи противопоставлял абстрактному пониманию права, столь характерному для спекулятивной философии. Вместе с тем его концепция была реакционной, поскольку она оправдывала и поддерживала существующее положение вещей. В то время, когда вопрос о конституции был одним из самых живо трепещущих на авансцене общественной жизни, К. Ф. Савиньи выдвинул лозунг: «Конституцию не делают, она делается сама», ставший опорой всех реакционеров, выступавших против принятия конституции.

Историческая школа права подверглась резкой критике Г. Гегелем и последователями его учения, прежде всего Э. Гансом – руководителем гегелевской школы права. Будучи либеральным учеником Г. Гегеля, он выступил как убежденный сторонник концепции непрерывной рациональной эволюции, обусловленной диалектическим развитием абсолютной идеи, мирового разума. Вместе с тем Э. Ганс отвергал консервативные политические идеи Г. Гегеля и приспосабливал его учение к либерально-демократическим тенденциям своего времени, справедливо полагая, что абсолютная идея, как первоначало всего существующего, весьма далека от того, чтобы найти свою окончательную и совершенную форму воплощения в прусской сословной монархии. Напротив, эта идея должна постоянно развиваться, чтобы прийти к более полной реализации своей сущности, к более совершенному самопознанию путем отчуждения новых форм.

Опираясь на гегелевскую диалектическую концепцию непрерывного рационалистического развития человеческой истории, он подверг критике исходные эмпирические постулаты исторической школы права[149]. В этой связи О. Корню писал: «Ганс упрекал Савиньи и историческую школу права в недооценке творческой активности духа, что приводило их к замене рациональной необходимости слепой необходимостью эмпирических причин, к тому, чтобы приписывать этим причинам первостепенную важность и абсолютную ценность, идеализируя их в традиционной форме, отражающей душу и жизнь народа, и подчинять, таким образом, настоящее прошлому, делая из прошлого идеал, который следовало возродить. Пытаясь показать, по примеру Гегеля, развитие и рациональную связь больших исторических эпох и проследить историческое развитие духа, он связывал изучение права с изучением истории, взятой в ее рациональном развитии»[150].

Либерально-демократические идеи гегелевской школы права, опиравшейся не только на философско-правовые воззрения, но и на политические убеждения о необходимости коренных реформ в интересах народа, оказались неприемлемыми для исторической школы политической экономии. Последняя позаимствовала у исторической школы права эмпирическую методологию в ее консервативном виде, отрицание рациональных принципов самоорганизации общественной жизни, постоянное апеллирование к историческим традициям, обычаям и нравам прошлого.

В соответствии с подобной методологией представителями исторической школы было предложено понимание политической экономии как науки о народном, или национальном, хозяйстве. При этом они исходили из двух ключевых положений: 1) хозяйственные явления находятся в тесной, органической связи и взаимодействии с другими явлениями общественной жизни, а потому могут быть объяснены только в данной связи и только на основе данного взаимодействия; 2) хозяйственные явления и, соответственно, экономические теории, их объясняющие, не остаются неизменными, напротив, они непрерывно изменяются, а потому могут быть поняты лишь путем исследования связи этих явлений и этих теорий с историческим прошлым, со всей совокупностью условий культурной жизни определенного народа. При таком подходе к трактовке предмета политической экономии «историческая школа относилась отрицательно к абстрактному методу классической школы. Вопреки этой школе она доказывала, что изучение хозяйственных явлений в изолированном виде, отдельно от правовой, религиозной и политической жизни народа, не может привести к каким-либо реальным результатам. Со своей стороны она настаивала на необходимости историко-статистического или, как она его называет, реалистического метода и не допускала возможности иначе, как этим методом достигнуть изучения современной экономической действительности»[151].

Одним из предшественников исторической школы является Ф. Лист. В своей работе «Национальная система политической экономии» (1841) он выделил следующие существенные недостатки классической политической экономии: во-первых, беспочвенный космополитизм, не признающий национальных особенностей хозяйственного развития; во-вторых, бездушный материализм, акцентирующий внимание только на значимости меновой ценности и не учитывающий нравственных и политических интересов настоящего и будущего, а также особенностей производительных сил нации; в-третьих, доминирование разрушительного партикуляризма и индивидуализма, базирующихся на непонимании природы социального труда и социального действия производительных сил и форм их проявления[152]. В результате классики «рассматривают в сущности лишь частную промышленность в том виде, в каком она развивалась как бы при свободе отношений в обществе, т. е. во всем человечестве, если бы оно не было расчленено на отдельные нации»[153].

Игнорируя достижения классиков в трактовке предмета и метода политической экономии, в разработке трудовой теории стоимости, в исследовании экономических законов капитализма, Ф. Лист поставил задачу создания национальной политической экономии. Поэтому в качестве отправного пункта его экономического учения выступает понятие нации. Последняя, по мнению Ф. Листа, связывает отдельного человека и человечество. Нация есть самостоятельный организм, соединенный в единое целое тысячами материальных и духовных связей. Она характеризуется единством языка, литературы, происхождения, истории, нравов, привычек, законов и учреждений, т. е. всем тем, что отличает одну нацию от другой. Благосостояние и счастье отдельных индивидуумов зависит от благосостояния и счастья нации в целом. Для этого необходимо прежде всего равномерное развитие промышленности и торговли. Будучи ревностным защитником политики протекционизма, Ф. Лист отмечал, что «задача политической (национальной) экономии заключается в экономическом воспитании наций и в подготовлении их к вступлению во всемирное общество будущего»[154].

В отличие от классиков Ф. Лист по существу отождествлял политическую экономию с экономической политикой, которой должны следовать отдельные нации, чтобы достигнуть прогресса в своем экономическом развитии. Поясняя свою мысль, он писал: «Народная экономия становится национальной экономией в том случае, когда государство или федерация обнимают целую нацию, которая по количеству населения, территории, политическим учреждениям, цивилизации, богатству и могуществу призвана к самостоятельности и представляет нацию, способную приобресть устойчивость и политическое значение»[155].

Экономические взгляды Ф. Листа оказали существенное влияние на формирование исторической школы, которая в процессе своей эволюции прошла ряд этапов. Для нашего исследования наибольший интерес представляют сформировавшиеся в 40–60-х гг. XIX в. «старая» историческая школа и в 60–90-х гг. XIX в. «новая» историческая школа. Значение этих школ заключается, прежде всего, в том, что их представители внесли наиболее весомый вклад в развитие социально-исторического и социально-этического направлений экономической мысли.

Основателем «старой» исторической школы считается В. Рошер. В 1843 году он выпустил в свет свою книгу «Краткие основы курса политической экономии с точки зрения исторического метода». Суть этого метода сводится к следующему: 1) политическая экономия должна отобразить ряд важных народно-хозяйственных моментов, а именно: что думали различные народы о своем хозяйственном развитии, что они чувствовали при этом, к чему стремились, чего достигли и чему обязаны своим успехом; 2) народное хозяйство не ограничивается современным состоянием, напротив, оно постоянно и непрерывно развивается в соответствии с конкретными условиями и возможностями общества; 3) в ходе исследования хозяйственных явлений порой очень трудно отличить существенное от несущественного, поэтому нужно сравнивать между собой данные явления с точки зрения их исторического развития с целью выведения общих законов; 4) сущность исторического метода заключается в рассмотрении хозяйственных явлений, учреждений как относительных, преходящих и в выяснении причин их превращения из общественно полезных в общественно вредные, приносящие зло при определенных исторических условиях.

Это было, по сути дела, программное заявление о путях дальнейшего развития политической экономии как науки, реализованное В. Рошером (и другими сторонниками данной школы) в ходе его научных исследований. Так, определяя предмет этой науки, он писал: «Под политической экономией, под наукой о народном хозяйстве разумеем мы учение о законах развития хозяйства, хозяйственной жизни народа (философия истории народного хозяйства по Мангольдту). Она, как и все другие науки о жизни народа, с одной стороны, находится в тесной связи с исследованием отдельного человека, с другой стороны, она распространяет свое исследование на целое человечество»[156].

Итак, отвергая теоретический анализ, В. Рошер видит в политической экономии науку о народном хозяйстве, о хозяйственной жизни народа. При этом само народное хозяйство рассматривается как нечто данное, вневременное явление, лишенное какой бы то ни было социальной специфики. Саркастически высмеивая подобное определение политэкономии, Р. Люксембург отмечала: «Ясно ли… что такое политическая экономия? Это, видите ли, наука о народном хозяйстве… Что такое роговые очки? Очки в роговой оправе. Что такое вьючный осел? Осел, на которого навьючивают тяжести. Поистине весьма простой способ разъяснения… смысла сложных слов. Плохо только то, что тот, кто до того не понимал смысла этих слов, не поумнеет от передачи этих слов в другой расстановке»[157].

Указывая на значимость исторического метода в политико-экономическом исследовании, В. Рошер фактически сводил его к хозяйственно-отраслевому подходу, посредством которого давалось описание внешних форм четырех хозяйственных периодов в развитии общества: охотничье-рыболовного, пастушеского, земледельческого, земледельческо-промышленного[158]. Особое внимание он уделял проблеме взаимоотношения между земледелием и промышленностью. Однако его взгляды по данной проблеме противоречивы. С одной стороны, В. Рошер отмечал, что земледелие играет особую роль в хозяйственной жизни. «Продукты земледелия в общем итоге гораздо необходимее, чем произведения промышленности, так что относительно сбыта их нечего опасаться моды, тем более что он надолго определяется самим предложением. Потому выходить за пределы этого основного положения промышленность может только в таких государствах, которые вмещают в себе лишь часть своего народа, а иначе такое чрезмерное развитие промышленности будет источником не только скоропреходящего блеска, но и постоянной внешней и внутренней опасности»[159].

С другой стороны, рассматривая политическую экономию как составную часть общей науки о культуре, В. Рошер подчеркивал, что на высших ступенях цивилизации решающую роль в хозяйственной жизни начинает играть промышленность. В этой связи он писал: «Но на высших ступенях культуры промышленность гораздо сильнее влияет на земледелие, чем наоборот. Потому уже близкое соседство состоятельных потребителей гораздо важнее для земледельца, чем для промышленника; и потому также, что разбогатевшие фабриканты гораздо чаще (из прихоти!) делаются землевладельцами, чем, наоборот, разбогатевшие (как медленно!) землевладельцы – фабрикантами; так как в городах и в промышленном деле вообще всего быстрее образуются капиталы и развивается техника. На высшей ступени культуры это влияние становится столь могущественным, что лишает земледелие большей части его прежних особенностей»[160]. Подобные воззрения В. Рошера отражали противоречивый процесс становления капиталистических отношений в феодально-крепостнической Германии того времени.

Заметим, однако, что, провозглашая программу пересмотра предмета политической экономии с точки зрения исторического метода, В. Рошер еще не противопоставлял его абстрактно-дедуктивному методу классической школы. Более того, к сторонникам исторического метода он причислял и А. Смита. Совершенно иную позицию по этому вопросу заняли другие приверженцы «старой» исторической школы: Б. Гильденбранд и К. Книс. Они подвергли энергичной критике классическую школу, прежде всего учение А. Смита, за антиисторический подход к исследованию хозяйственных явлений, за игнорирование взаимосвязи этих явлений с другими сторонами общественной жизни, касающихся национальных, географических, политических, религиозных и иных особенностей каждого народа.

Весьма характерна в этом отношении позиция Б. Гильдебранда. В своей основной работе «Политическая экономия настоящего и будущего» (1848) он отмечал, что классики стремились построить такую политико-экономическую теорию, законы которой применялись бы ко всем хозяйственным ступеням развития общества, ко всем временам и народам. «Они (классики. – Н.С.) отправляются от того положения, что все законы народного хозяйства, основанные на отношении человека к вещественным ценностям, стоят вне условий времени и пространства и что они несокрушимы при всей переменчивости явлений; но при этом они совершенно забывают, что человек, как существо общественное, есть прежде всего продукт цивилизации и истории и что его потребности, его образование и его отношение к вещественным ценностям, равно как и к людям, никогда не остаются одни и те же, а географически и исторически беспрерывно изменяются и развиваются вместе со всею образованностью человечества»[161].

По мнению Б. Гильдебранда, учение А. Смита, как и теория государственного права, базируется на атомистических воззрениях на человеческое общество, а потому единственной целью этого общества провозглашает благо отдельных лиц[162]. Возводя частную выгоду в основной принцип экономической науки, данное учение порывает всякую связь с нравственными задачами общества и в силу этого заслуженно порицается в материализме, движущим стимулом которого является всеобщий личный эгоизм. «Экономическая наука была для всей Смитовой школы только естественным учением мены, в котором человек признается только эгоистическою силою, действующею, как и всякая другая сила природы, всегда в одном и том же направлении и ведущею, при одинаковых условиях, всегда к одним и тем же последствиям. Поэтому в Германии и Англии называли законы и правила этой школы естественными экономическими законами и считали их, как и все другие законы природы, вечными, неизменными»[163].

Как видим, критикуя классиков за их антиисторизм, Б. Гильдебранд стремился подменить стихийный материализм классиков идеалистическим пониманием историко-хозяйственного процесса, основу которого образует развитие «духовности», сознания, «образованности» человечества, и тем самым снять вопрос об объективных экономических законах, управляющих этим процессом, исторически неизбежной смене различных экономических систем[164]. В противоположность историческому подходу он рассматривал частную собственность вне времени и пространства, как явление, присущее любой эпохе, любой стране, а потому не понимал исторической трансформации ее форм, их ключевой роли в экономическом развитии общества. В целом концепция Б. Гильдебранда оказалась противоречивой. С одной стороны, он упрекал политико-экономическую теорию классиков в чрезмерном индивидуализме и всеобщем личном эгоизме как неотъемлемых атрибутах материализма, с другой – с идеалистических позиций отстаивал тот же самый пресловутый индивидуализм как отправной пункт развития человеческой цивилизации. «Вся цивилизация человечества, – писал Б. Гильдебранд, – вытекает из индивидуальностей. Они представляют невидимые мастерские духовного производства, источники, образующие своими водами общий поток цивилизации. Без них для отдельного человека, как и для всего человеческого рода, осталось бы одно бессознательное прозябание без развития и образования…

Далее, каждая личность, – пояснял он, – требует для своего собственного развития какого-нибудь внешнего толчка; она требует, как и тело, в котором совершается ее развитие, известной духовной пищи, доставляемой ей извне. Прежде всего каждая личность есть продукт взаимодействия между духовным я каждого человека и внешними условиями, в которые поставила ее история»[165]. Нетрудно видеть, что в концептуальном плане данный методологический подход воспроизводит основополагающую идею субъективно-идеалистического учения видного немецкого философа И. Г. Фихте.

Взгляд на политическую экономию как науку о народном хозяйстве активно развивали и представители «новой» исторической школы, стремившиеся показать тесную взаимосвязь между хозяйственными явлениями и правом, моралью, нравами и обычаями данного общества. Г. Шмолер – один из руководителей этой школы – в своих работах доказывал, что отдельные единичные хозяйства связывает в единое целое не государство, а более глубокие причины, а именно, общность языка, истории, обычаев, нравов, воспоминаний, идей, общих чувств, психологических устремлений. Из этих основ вырастает общий порядок жизни, т. е. то, что греки называли «этосом». Он охватывает все естественные действия человека, связанные с удовлетворением его многообразных потребностей. Через «этос» человек создает в природе новый мир – мир культуры, к которому принадлежит также и народное хозяйство.

Согласно Г. Шмолеру, хозяйство как таковое представляет собой совокупность или замкнутый круг действий и отношений, связанных с трудом, с воздействием на внешний материальный мир и с меновыми связями одного лица или нескольких совместно живущих лиц. Цель всех этих действий и отношений – поддержание условий существования данных лиц. «Всякое отдельное хозяйство предполагает другие, существующие с ним рядом, отделенные от него правовыми гранями, не связанные с ним единством рода, общины, государства и международного права и в силу общих работ или обмена благ и услуг с ним соприкасающиеся, одни – более близко, другие – более отдаленно»[166].

По мнению Г. Шмолера, хозяйство в своем развитии прошло ряд этапов. В этой связи он различал домашнее хозяйство, замкнутое в самом себе, работающее не для рынка, а исключительно для собственного потребления; крестьянское хозяйство и хозяйство городских торговцев и ремесленников, связанные с рынком, рыночным обменом; соседствующие хозяйства Средних веков типа марки, деревни, города, округа и т. п.; народное хозяйство, сложившееся в период утверждения национальных государств. Оно включает в свой состав всю совокупность хозяйственных явлений, характеризующую не техническую и домашнехозяйственную, а общественную сторону этих явлений[167].

По Г. Шмолеру, народ, как субъект хозяйственной деятельности, представляет собой совокупность лиц, объединенных языком, происхождением, правом, нравами, церковью, историей, государственным устройством, т. е. всем тем, что характеризует «этос». Связи между этими лицами гораздо более прочные и глубокие, чем с другими народами, охватывающие психические, нравственные, волевые, хозяйственные, организационные и другие формы общения. Поэтому «народное хозяйство мы можем определить как составляющую одно целое совокупность существующих в государстве, стоящих частью рядом, частью одно над другим и взаимно зависимых индивидуальных и корпоративных хозяйств, включая и финансовое хозяйство государства. Мы видим в этой совокупности одну цельную систему хозяйственно-социальных порядков и установлений народа; мы рассматриваем эту систему, несмотря на самостоятельность ее частей, как единое реальное целое, потому что всеми частями ее управляют общие психические и материальные причины, потому что части эти все находятся в самом тесном взаимодействии между собою, центральные органы системы воздействуют на все ее части, потому что общий облик каждого народного хозяйства, как и всякого другого индивидуального бытия, несмотря на постоянные перемены в частях, в главном остается в нашем представлении неизменным, все же изменения в данном народном хозяйстве мы представляем себе как процесс его развития»[168].

Если перевести эту длинную тираду словесной эквилибристики на простой, нормальный человеческий язык, то получим следующее определение: народное хозяйство есть совокупность взаимодействующих различного рода индивидуальных хозяйств в рамках данного государства. Это взаимодействие характеризует экономическую систему, составные части которой предполагают и обусловливают друг друга. Однако данная система управляется отнюдь не психическими причинами, а объективными экономическими законами, действие которых предопределяет ее исторически конкретную природу, а также способ существования и развития.

Согласно Г. Шмолеру, вместе с появлением народного хозяйства возникает и наука о народном хозяйстве, т. е. политическая экономия. Проанализировав различные определения последней, он дал свое, более развернутое ее толкование: «Это – наука, которая ставит себе задачей описывать народно-хозяйственные явления, определять их, отыскивать их причины, а также объяснять, каким образом они в совокупности своей представляют одно связанное целое, причем, конечно, предполагается, что само народное хозяйство уже правильно определено. В центре науки стоят повторяющиеся у современных культурных народов типические явления разделения и организации труда, обмена, распределения доходов, общественного хозяйства; опираясь на определенные формы частного и публичного права, управляемые одинаковыми или сходными психическими силами, явления эти вызывают к жизни сходные или одинаковые установления и движения, а общее описание их дает статику современного хозяйственного культурного мира, как бы род среднего его устройства. Отправляясь отсюда, наука стремилась затем констатировать различия отдельных народных хозяйств между собою, различные формы той или другой организации; она поставила вопрос, в какой комбинации и последовательности различные формы встречаются, и таким образом пришла к представлению о причинном развитии форм одной из другой и об исторической преемственности видов хозяйственного быта; к статическому рассмотрению она, таким образом, присоединила динамическое. И как с первых же шагов своих она, через посредство нравственно-исторических оценок, начала выставлять идеалы, так эту практическую функцию она до известной степени удержала за собою и до сих пор. Рядом с теорией она постоянно предполагала и практические учения для жизни»[169].

Мы сознательно привели целиком эту длиннющую цитату, чтобы читатель имел возможность убедиться в том, кем восхищались, кому угодливо поклонялись почитатели одного из апостолов «новой» исторической школы в конце XIX – начале XX в. (а некоторые западные авторы делают это до сих пор). Говоря словами Р. Люксембург, нет никакой нужды комментировать вышеприведенную галиматью, поскольку «обыкновенный смертный от всего этого, наверное, будет так оглушен, словно у него в голове вертелось мельничье колесо»[170]. По меньшей мере ясно одно: у Г. Шмолера имелось весьма туманное, поверхностное представление о политической экономии, то бишь науке о народном хозяйстве[171].

Аналогичные взгляды на данную науку развивал и другой наиболее яркий представитель «новой» исторической школы К. Бюхер. Опираясь на ее методологию, он подверг резкой критике «смитовское направление» политической экономии. По его мнению, этому направлению присущи следующие недостатки: во-первых, абсолютизация крайнего индивидуализма, противопоставление общественным интересам интересов отдельных лиц как явления более высокого порядка; во-вторых, признание за экономическими законами характера естественных законов, игнорирование законов социально-правовых, действие которых видоизменяется под влиянием законодательства; в-третьих, исследование посредством дедукции лишь одного типа экономического состояния общества – менового хозяйства, основанного на разделении труда и обмене произведенными благами; в-четвертых, признание в качестве методологической предпосылки политики экономического либерализма как всеобъемлющего условия предпринимательской деятельности во всех отраслях народного хозяйства[172].

По К. Бюхеру, народное хозяйство есть «совокупность учреждений, институтов и действий, направленных на удовлетворение потребностей целого народа… Народное хозяйство распадается, в свою очередь, на многочисленные отдельные хозяйства, находящиеся друг с другом в определенных сношениях и многообразной зависимости, вследствие того что каждое из них берет на себя известного рода обязанности по отношению ко всем другим и возлагает на других обязанности по отношению к себе»[173]. Отсюда видно, что данное определение страдает «букетом болезней», присущих исторической школе вообще: асоциальностью, алогизмом, вульгарным эмпиризмом, описательным схематизмом. Поэтому неясно, о каких учреждениях, институтах и действиях идет речь. Что представляют собой многочисленные отдельные хозяйства, на которые распадается народное хозяйство? В чем заключается специфика сношений между ними? Какие известного рода обязанности и почему они берут на себя и возлагают на других? Автор ограничивается лишь поверхностным утверждением о том, что «народное хозяйство является продуктом всего лежащего позади нас культурного развития»[174].

В этой связи К. Бюхер утверждал, что хозяйство культурных народов исторически претерпевало существенные изменения. Исходя из характера связи между производством и потреблением, он выделял три ступени экономического развития общества: 1) замкнутое домашнее хозяйство, при котором продукты создаются для собственного потребления, обмена здесь не существует; 2) городское хозяйство, при котором имеет место производство на заказ или непосредственный обмен, когда продукты переходят из непосредственно производящего хозяйства в хозяйство потребляющее; 3) народное хозяйство, при котором развито товарное производство и товарное обращение, продукты здесь проходят через ряд хозяйств, прежде чем они поступят в потребление[175]. В ходе этого развития более низший тип хозяйства переходит в высший, знаменуя собой очередную ступень экономического прогресса.

Подведем краткие итоги. Представители и «старой» и «новой» исторических школ стремились подменить политическую экономию национальной экономией. Отрицая объективный характер экономических законов и на этой основе теоретическую экономию как науку, они пытались объяснить эволюцию хозяйственных явлений посредством эмпирического описания исторических фактов, их взаимосвязи с этикой, правом и другими неэкономическими факторами. Подобный подход к трактовке предмета политической экономии был подвергнут сокрушительной критике К. Марксом. Подводя итоги развитию вульгарной политической экономии, он отмечал, что последняя «…на более ранних ступенях своего развития находит материал еще не вполне обработанным и потому сама еще более или менее участвует в разрешении экономических проблем с точки зрения политической экономии…»[176]

В качестве примера К. Маркс ссылался на экономические воззрения Ж.-Б. Сэя. Последнему К. Маркс противопоставлял Ф. Бастиа, которому «…остается лишь заниматься плагиатом и стараться устранить своими рассуждениями неприятную сторону классической политической экономии». «Но Бастиа, – подчеркивал К. Маркс, – не представляет еще последней ступени… У него апологетика еще отличается страстностью и составляет то, что, собственно, является его работой, так как содержание политической экономии он берет у других в том виде, в каком оно ему наиболее подходит»[177]. Переходя к характеристике исторической школы политической экономии, он писал: «Самой последней формой является профессорская форма (представители данной школы были профессорами ведущих вузов Германии. – Н.С.), которая берется за дело «исторически» и с мудрой умеренностью отыскивает везде «наилучшее», причем для нее не важно, если в результате получаются противоречия, а важна только полнота отобранного. Это – выхолащивание всех систем, у которых повсюду обламывают их острые углы и которые мирно уживаются друг с другом в общей тетради для выписок. Пыл апологетики умеряется здесь ученостью, которая благосклонно взирает сверху вниз на преувеличения экономических мыслителей и лишь в качестве курьезов включает их в свою убогую размазню. Так как подобного рода труды появляются лишь тогда, когда политическая экономия как наука уже завершила свой путь, то они являются вместе с тем могилой этой науки»[178].

С резкой критикой исторической школы выступили и представители маржинализма (от фр. «маржинал» – предел) – особого течения экономической мысли, возникшего в последней трети XIX в. на основе переоценки достижений классической политической экономии. Во-первых, в отличие от классиков, занимавшихся исследованием объективных экономических законов развития общества, маржиналисты сосредоточили свое внимание на изучении субъективно-психологических мотивов поведения различных агентов рыночной экономики. Во-вторых, в противоположность классической трудовой теории стоимости были выработаны три концепции маржинального экономического анализа: предельной полезности, предельной производительности и равновесной цены. В-третьих, в отличие от классиков, оперировавших средними величинами, маржиналисты во главу угла ставили величины предельные. В-четвертых, если классики анализировали социально-классовую структуру общества, то маржиналисты придерживались нейтральной позиции в социальных вопросах и выступали за некую «чистую» экономическую науку. В-пятых, классики опирались, главным образом, на метод научного абстрагирования, в то время как маржиналисты широко использовали математические методы, в том числе дифференциальные уравнения.

В экономической литературе принято выделять два этапа в развитии маржинализма. Первый этап охватывает 70–80-е гг. XIX в., когда произошла так называемая маржиналистская революция, результаты которой нашли отражение в трудах австрийца К. Менгера и его учеников О. Бем-Баверка и Ф. Визера, англичанина У. Джевонса и француза Л. Вальраса. Разработав концептуальные основы маржиналистской теории, они дали одновременно свое толкование политической экономии как науки.

В этой связи особый интерес представляет научная деятельность К. Менгера – основоположника австрийской школы маржинализма. В своем главном труде «Основания политической экономии» (1871) он отмечал, что если на поприще естественных наук достигнуты впечатляющие успехи, то в области политической экономии положение дел не столь завидное. Более того, эта наука не получила, к сожалению, всеобщего признания в тех кругах общества, для которых она могла бы послужить основой хозяйственно-практической деятельности. Между тем потребность в научном исследовании этой деятельности приобретает исключительно важное значение. «Поэтому тот факт, что практические деятели, не заботясь о развитии, достигнутом нашей наукой, прибегают в своей хозяйственной деятельности к собственному опыту, объясняется не легкомыслием или неспособностью их, точно так же как и не высокомерным отказом от более глубокого понимания тех фактов и отношений, которые определяют успех их деятельности, понимания, доставляемого им истинной наукой»[179].

Согласно К. Менгеру, причина столь равнодушного отношения данных деятелей к политической экономии заключается, прежде всего, в достигнутом положении этой науки, связанном с предпринимавшимися до сих пор бесплодными попытками постигнуть ее эмпирические основания. Поэтому «стремиться к исследованию основ нашей науки – значит посвятить свои силы разрешению задачи, стоящей в тесном соотношении с благосостоянием человечества, значит служить общественному интересу, имеющему необыкновенно большое значение, и вступить на такой путь, на котором даже ошибка может отчасти считаться заслугой»[180].

Для решения поставленной задачи, по его мнению, необходимо, с одной стороны, уделить должное внимание всем течениям экономической мысли, в которых осуществлялись творческие научные изыскания; с другой стороны, критически переосмыслить экономические взгляды предшественников, устоявшиеся экономические воззрения. Последние нуждаются в тщательной проверке. Она предполагает не апелляцию к научному мнению или авторитету, а к опыту, соответствию научной мысли природе вещей[181].

В свою очередь, этого можно достигнуть на основе такого метода исследования, который позволяет свести сложные явления человеческого хозяйства к их простейшим элементам, доступным точному наблюдению и измерению, и тем самым показать, как сложные хозяйственные явления закономерно развиваются из своих элементов. Подобный метод исследования, столь успешно примененный в естественных науках, привел к весьма значительным результатам. В связи с этим, по недоразумению, его стали называть естественнонаучным. В действительности же «он является общим для всех наук, основанных на опыте, и правильнее должен быть назван эмпирическим (курсив наш. – Н.С.)»[182].

К. Менгер упрекал своих предшественников в том, что делавшиеся ими попытки применить естественно-научный метод к исследованию народнохозяйственных явлений были неудачными. Более того, эти попытки приводили «лишь к весьма грубым методологическим ошибкам и к пустой игре внешними аналогиями между явлениями народного хозяйства и явлениями природы»[183]. По его мнению, в соответствии с данным методом нужно самым тщательным образом исследовать отдельные отрасли народного хозяйства и свойственные им законы. Поэтому не правы те экономисты, которые отрицают закономерности народно-хозяйственных явлений, ссылаясь на свободу воли людей, и на этом основании отрицают науку о народном хозяйстве как точную дисциплину[184].

Решающее значение здесь имеет феномен полезности, позволяющий уразуметь специфику этих явлений, а именно: при каких условиях вещь становится полезной для человека, превращается в хозяйственное благом, имеет ценность, как велика мера этой ценности, как осуществляется экономический обмен между двумя хозяйствующими субъектами, как образуются цены и т. д. Все эти акты не зависят от воли человека, как закон химии от воли химика-практика. Однако «теоретическая наука о народном хозяйстве занимается не преподанием практических советов для хозяйственного поведения, а установлением условий, при которых люди проявляют предусмотрительную деятельность, направленную на удовлетворение своих потребностей»[185].

Выдвинутые положения, касающиеся природы политической экономии как науки, получили всестороннее обоснование в другой работе К. Менгера «Исследования о методах социальных наук и политической экономии в особенности» (1882), в которой одновременно была дана основательная критика исторической школы. Последняя подвергла сомнению теоретический характер политической экономии и стала рассматривать ее как специфически историческую науку, как своего рода историческую юриспруденцию или историческое языкознание, а потому стала «выдавать историческое выяснение за единственно правильную и достижимую цель исследования в области народного хозяйства»[186].

По К. Менгеру, такой подход является односторонним и ошибочным[187]. Дело в том, что мир явлений может быть рассмотрен, согласно автору, с двух весьма различных точек зрения: индивидуальной и родовой. В первом случае имеются в виду конкретные явления, которые очевидны сами по себе и которым соответствуют индивидуальные знания; во втором – типы (формы) данных явлений или типические явления, характеризующие повторяемость известных явлений, их соотношения друг с другом, которым соответствуют родовые знания[188]. Исследование типов и типических соотношений между явлениями имеет весьма чрезвычайное значение для человеческой жизни, не менее важное, чем изучение самих конкретных явлений. Без познания типов (форм) явлений невозможно охватить и уразуметь всю совокупность окружающих нас конкретных явлений; оно образует необходимое условие полноценного познания реального мира. «Без познания типических соотношений мы не только не могли бы приобрести более глубокого понимания реального мира… но, что вполне очевидно, точно так же и вообще какого-либо знания, выходящего за пределы непосредственного наблюдения, т. е. лишились бы всякой возможности предвидения и господства над вещами. Всякое человеческое предвидение и всякая, при посредстве его, возможность произвольно устраивать известный распорядок вещей обусловливаются именно теми познаниями, которые мы выше назвали родовыми»[189].

Сказанное в полной мере относится ко всем областям мира явлений, в том числе и к явлениям народного хозяйства. И в этой области также необходимо различать индивидуальные и типические явления и соответствующие им индивидуальные и родовые знания, а следовательно, науки об индивидуальном и о родовом в явлениях. К первым К. Менгер относил историю и статистику народного хозяйства, ко вторым – теорию народного хозяйства (теоретическую национальную экономию). Задача первых двух наук – исследование индивидуальной сущности и индивидуальных связей народно-хозяйственных явлений; последней – общей (родовой) сущности и общей (родовой) связи данных явлений[190].

Подобную классификацию, по мнению автора, нередко связывают с делением наук на исторические и теоретические. В этом смысле история и статика народного хозяйства суть науки исторические, а национальная экономия – наука теоретическая. Кроме данных двух больших групп наук, следует выделить еще и третью группу, природа которой существенно отличается от вышеназванных. Это так называемые практические науки или искусства. Они изучают явления не с исторической и не с теоретической точек зрения, исследуют не то, что существует, есть в действительности. «Их задача состоит в установлении оснований, на которых могут быть наиболее целесообразно достигаемы определенного рода стремления, смотря по различию данных обстоятельств. Они учат нас тому, что, сообразно с существующими обстоятельствами, должно быть для того, чтобы можно было достигнуть определенных целей. В области политической экономии практическими науками этого рода являются народно-хозяйственная политика и финансовая наука»[191].

Таким образом, вся совокупность наук о народном хозяйстве, в самом широком смысле слова, распадается, соответственно, на три группы наук: 1) исторические (история и статистика народного хозяйства), цель которых состоит в исследовании индивидуальной сущности и индивидуальной связи явлений; 2) теоретические, которые олицетворяет теория народного хозяйства, или теоретическая национальная экономия, имеющая дело с родовой сущностью и родовой связью (законами) данных явлений; 3) практические, изучающие конкретные основания для принятия целесообразных, в зависимости от различных обстоятельств, мероприятий в области народного хозяйства (народно-хозяйственная политика и финансовая наука). Из всей этой совокупности научных знаний к политической экономии относятся теоретико-практические знания о народном хозяйстве, т. е. теоретическая национальная экономия, народно-хозяйственная политика и финансовая наука[192].

Такая трактовка предмета политической экономии характеризовалась двоякого рода особенностями. Во-первых, К. Менгер, с одной стороны, совершенно справедливо критиковал историческую школу по целому ряду принципиальных положений, главным среди которых было смешение конкретного историко-экономического анализа с теоретическим исследованием хозяйственных явлений и на этой основе игнорирование политической экономии как общетеоретической науки[193]; с другой стороны, он впадал при этом в противоположную крайность, а именно резко противопоставлял исторический и теоретический способы познания, рассматривал их как обособленные и независимые друг от друга и в силу этого считал, что политическая экономия не может быть исторической наукой, поскольку ей чужд исторический метод исследования[194]. Отрицая вообще какую-либо роль данного метода в политико-экономическом исследовании, К. Менгер вместе с тем фактически соглашался с формальным определением политической экономии, предложенным представителями исторической школы. По его мнению, для названия этой науки термины «социальная экономия» и «учение о государственном хозяйстве» крайне неудачны. Более верным он считал «выражение «учение о народном хозяйстве» (национальная экономия) в качестве обозначения той совокупности теоретико-практических наук, которые обыкновенно обнимаются понятием политической экономии»[195].

Во-вторых, включение в состав политической экономии народнохозяйственной политики и финансовой науки, с одной стороны, стирало специфику самой политэкономии как общетеоретической науки, отражавшей в определенной мере известную немецкую традицию, идущую от Ф. Листа; с другой стороны, оно означало существенный шаг назад, в сравнении с классиками, которые рассматривали политическую экономию как общетеоретическую науку, имеющую свой особый предмет исследования, отличный от предметов исследования других экономических наук.

В противоположность подобному подходу К. Менгер не только весьма широко трактовал политическую экономию, но и в соответствии с маржиналистской теорией стремился дать психологическое обоснование концептуальных основ этой науки и тем самым положил начало пониманию ее как науки о рациональном поведении человека в рыночной экономике, об эффективных средствах удовлетворения человеческих потребностей[196].

К подобной трактовке предмета политической экономии пришел в конечном итоге и другой видный представитель маржинализма У. Джевонс – один из основателей математической школы[197]. В качестве ее отправного пункта выступает, однако, традиционный подход. В духе данного подхода он писал: «Что представляет собою политическая экономия? Она рассматривает богатство народов; она исследует причины, в силу которых одна страна приходит к большему богатству и благоденствию, нежели другая». Поэтому «целью ее служит указание всего того, что предпринимать, чтобы уменьшить по возможности число бедных и поставить каждого в такие условия, чтобы вообще труд его хорошо вознаграждался»[198].

Однако не только политическая экономия, но и другие науки, обучая нас этому предмету, способствуют тем самым достижению тех же целей. Например, механика учит нас, каким способом можно получить силу и использовать ее для работы машин; химия – способам приобретения полезных веществ; астрономия необходима нам для осуществления океанического плавания; геология способствует отысканию каменного угля и металлов. Те же задачи, по существу, решают и социальные науки. Так, правоведение исследует законные права человека и то, каким образом эти права могут быть легче всего определены и обеспечены справедливыми законами; политическая философия – различные формы правления и их сравнительные преимущества; медицина – причины болезней; статистика – всевозможные факты государственной или общественной жизни. Все эти науки приносят определенную пользу, помогая «нам становиться более здоровыми, богатыми и сведущими»[199].

Но среди них особое место занимает политическая экономия. Предмет ее исследования – «богатство само по себе; она стремится уяснить себе, в чем сущность богатства, как можно наилучше использовать добытое богатство и как воспользоваться всеми другими науками для приобретения его»[200]. На этом основании политическую экономию критикуют за то, что она занимается исключительно только богатством, не замечая многих вещей, которые лучше, чем богатство, например, добродетель, привязанность, щедрость. Однако такого рода критика безосновательна и несправедлива, поскольку ее приверженцы не понимают не только цели этой науки, но и того обстоятельства, что нужно заниматься чем-нибудь одним, нельзя одновременно изучать все социальные науки[201].

У. Джевонс обращал внимание на один широко распространенный предрассудок относительно политической экономии, согласно которому всякий считает себя весьма сведущим в области данной науки. Между тем ни один здравомыслящий человек не позволит себе спорить, например, с химиком по вопросам химии, с астрономом о солнечных затмениях, с геологом о природных ископаемых. Но по экономическим вопросам каждый имеет свое собственное мнение, в соответствии с которым он судит довольно смело о положении дел в экономике. Эти люди «не понимают, что эти вопросы в сущности труднее усвоить, чем химию, астрономию или геологию, и что целой жизни, посвященной их изучению, недостаточно для того, чтобы позволить себе разрешать их с полной уверенностью. А между тем наиболее самоуверенно берутся решать именно те, кто никогда не изучал политическую экономию»[202]. Однако лишь экономист в состоянии с научной точки зрения разъяснить главное: каковы наиболее рациональные способы приобретения богатства и использования его.

Характеризуя подразделения политической экономии, У. Джевонс отмечал, что ей необходимо исследовать, во-первых, то, из чего состоит, в чем заключается богатство; во-вторых, как оно употребляется или поглощается; в-третьих, каким образом богатство производится; в-четвертых, как оно распределяется между различными классами населения, которые участвовали в его производстве. Таким образом, придерживаясь классической традиции, он выделял четыре раздела, изучаемые этой наукой: 1) природу; 2) потребление; 3) производство и 4) распределение богатства. Затем, по его мнению, нужно рассмотреть налоги, поскольку часть богатства всегда взимается государством для удовлетворения общественных потребностей (защита страны, управление ею и т. п.).

Опираясь на определение богатства, данное Н. Сениором, У. Джевонс понимал под богатством все то, что, во-первых, удобопередаваемо или удобопереносимо, т. е. любую вещь, могущую переходить от одного лица к другому; во-вторых, существует в ограниченном количестве, т. е. все вещи, предложение которых ограничено (вещи же, находящиеся в неограниченном количестве, богатством не являются); в-третьих, полезно или заключает в себе пользу, т. е. служит известной цели, предназначено для какого-либо употребления, является приятным или желательным по той или иной причине[203]. Богатство, по своей сущности, служит основой удовлетворения разнообразных человеческих потребностей. Поэтому задача политической экономии как науки состоит в определении кратчайших, наиболее эффективных путей их удовлетворения. «Все это приводит нас к заключению, что богатство создано для потребления и использования его тем или иным способом. Пользоваться нашим имуществом мы должны так, чтобы извлечь из него наиболее действительных благ для себя и своих близких»[204].

Понимание политической экономии и как науки о богатстве, и как науки о рациональном поведении хозяйствующих субъектов, связанном с определением эффективных путей удовлетворения их разнообразных потребностей, стало общепризнанным на втором этапе «маржиналистской революции», начавшемся с 90-х гг. XIX в. С этого времени маржинализм получил широкое распространение во многих странах Западной Европы и США. Его представители, как уже отмечалось, стали неправомерно рассматриваться в качестве преемников классической политической экономии и, соответственно, основоположников нового, «неоклассического» направления. В действительности же оно представляет собой неонеклассическое направление. Ибо маржиналисты, во-первых, отвергли основные постулаты классической теории, и прежде всего трудовую теорию стоимости; во-вторых, сосредоточили свое внимание на исследовании эмпирических количественных зависимостей рыночной экономики с точки зрения мотивов поведения отдельных хозяйствующих субъектов; в-третьих, стали широко использовать, вслед за А. Курно, У. Джевонсом и Л. Вальрасом, математический инструментарий и математические методы в экономическом анализе, отвергая при этом каузальный, т. е. причинно-следственный подход к изучению экономических явлений.

В концептуальном плане основополагающие идеи данного направления были систематизированы и развиты влиятельным английским экономистом А. Маршаллом – основателем кембриджской школы. В своем главном труде «Принципы экономической науки» (1890) он определял предмет этой науки в двух вышеуказанных аспектах: «Политическая экономия, или экономическая наука (Economics), занимается исследованием нормальной жизнедеятельности человеческого общества; она изучает ту сферу индивидуальных и общественных действий, которая связана с созданием и использованием материальных основ благосостояния.

Следовательно, она, с одной стороны, представляет собой исследование богатства, а с другой – образует часть исследования человека»[205].

Как видим, пытаясь соединить традиционный (классический) и маржиналистский подходы к определению политической экономии, А. Маршалл не только отождествлял ее с экономической наукой вообще, но и предложил заменить термин «политическая экономия» на термин «экономикс», который он считал более предпочтительным и более точным для названия этой науки[206]. Подобная замена представлялась ему не простой формальностью. Напротив, она была объективно обусловлена, по меньшей мере, двумя чрезвычайно важными обстоятельствами. Во-первых, А. Маршалл выражал интересы укрепившейся у власти буржуазии, которая не была заинтересована в глубоких теоретических исследованиях капиталистической экономики, поскольку инстинктивно чувствовала, к чему ведут в конечном счете такого рода исследования после возникновения марксизма. Во-вторых, научная деятельность А. Маршалла приходится на конец XIX в., когда в экономической системе капитализма произошли коренные изменения, связанные с появлением монополий, обострением конкурентной борьбы на внутреннем и мировом рынках, вмешательством государства в экономику. В этих условиях возникла острая потребность в реформировании самой экономической науки, которая, с одной стороны, могла бы выработать практические рекомендации по рациональной организации и управлению капиталистическими предприятиями с целью максимизации прибыли; с другой стороны, показала бы неэффективность государственного вмешательства в экономику и целесообразность его ограничения в регулировании рыночных процессов. Такой наукой и должна была стать экономикс, заменив тем самым традиционную политическую экономию.

В результате возникла объективная необходимость концептуального переосмысления прежних представлений о предмете экономической науки, цель которой – дать теоретическое обоснование универсальных принципов практики капиталистического хозяйствования. Согласно А. Маршаллу, экономикс имеет все основания претендовать на название «чистой» науки, изучающей побудительные мотивы поведения людей в их хозяйственной жизни независимо от какой-либо социально-политической ориентации. Имея в виду это обстоятельство, он писал: «Экономическая наука занимается изучением того, как люди существуют, развиваются и о чем они думают в своей повседневной жизни. Но предметом ее исследований являются те побудительные мотивы, которые наиболее сильно и наиболее устойчиво воздействуют на поведение человека в хозяйственной сфере его жизни»[207].

Трактуя, таким образом, предмет экономикс, А. Маршалл отмечал, что на мотивы поведения любого человека решающее влияние оказывают два фактора: религия и экономика[208]. Указывая на важную значимость первого фактора, он вместе с тем подчеркивал, что второй фактор воздействует на более обширную сферу жизнедеятельности людей[209]. В конечном счете, от результатов повседневной хозяйственной деятельности, от размера получаемого человеком дохода зависит благополучие семьи – этой первичной ячейки общества.

По А. Маршаллу, каждый человек отдает хозяйственной деятельности свои силы и знания, одновременно находясь под влиянием личных предпочтений, представлений о долге и преданности высоким идеалам, вне которых она осуществляться не может. Это касается прежде всего талантливых изобретателей и организаторов усовершенствованных методов производства и машин, которыми движет скорее благородный дух соревнования, чем жажда получения богатства. Но при этом, однако, самым устойчивым стимулом к ведению хозяйственной деятельности служит желание получить плату за нее, т. е. материальное вознаграждение за проделанную работу. Такая плата может быть израсходована на различные цели: эгоистические или альтруистские, благородные или низменные, в конечном счете это зависит от конкретного проявления самой человеческой натуры. Но в качестве главного побудительного мотива здесь выступает определенное количество денег. С их помощью можно достаточно определенно и точно измерить устойчивые стимулы хозяйственной деятельности. Именно это обстоятельство позволило экономической науке добиться приоритета и опередить все другие науки, которые занимаются исследованием человека. «Так же как точные весы химика сделали химию более точной, чем большинство других естественных наук, так и эти весы экономиста, сколь бы грубы и несовершенны они ни были, сделали экономическую науку более точной, чем любая другая из общественных наук». Однако «экономическую науку, разумеется, нельзя приравнять к точным естественным наукам, ибо она имеет дело с постоянно меняющимися, очень тонкими свойствами человеческой натуры»[210].

Дело в том, что экономист стремится измерить любую субъективную склонность с помощью денег не непосредственно, а косвенно, через различные формы ее проявления. И в этом смысле никто не в состоянии точно сопоставить друг с другом и соизмерить даже собственные склонности в разные периоды времени; они изменяются в зависимости от получаемых удовольствий. И поскольку речь идет о повседневной хозяйственной деятельности, постольку экономист оценивает побудительные мотивы сообразно тому, «как это делают все люди в своей обычной жизни. Он придерживается общепринятого хода рассуждений, отступая от него лишь затем, чтобы соблюдать больше осторожности с целью четко установить границы своих познаний. Он формулирует свои заключения на основе наблюдений за людьми вообще при определенных условиях, не пытаясь измерять умственные и духовные качества отдельных лиц. Однако он отнюдь не игнорирует умственные и духовные аспекты жизни. Напротив, даже для самых узких задач экономических исследований важно знать, содействуют ли преобладавшие в обществе желания созданию сильной и справедливой личности. Но и для более общих целей своих исследований, когда они находят практическое приложение, экономист, как и все прочие, должен интересоваться конечными целями человека и принимать в расчет разницу реальной ценности различных вознаграждений, порождавших одинаковой силы стимулы к действию и составляющих, следовательно, одинаковые экономические величины. Исследование указанных величин образует лишь отправной пункт экономической науки, но именно с этого она и начинается»[211].

Сводя сущность экономических исследований к эмпирическим обобщениям обыденных представлений о хозяйственной жизни, А. Маршалл далее указывал на тот факт, что существуют и другие ограничения, затрудняющие измерение побудительных мотивов посредством денег. Среди них наиболее важное значение имеет необходимость принимать в расчет различные количества удовольствий или иного рода удовлетворений, доставляемых одинаковой суммой денег в разных обстоятельствах отдельным индивидуумам. Здесь многое зависит от степени удовлетворения их потребностей, от величины дохода, располагаемого ими, от пользы, приносимой потребляемыми вещами, от принадлежности к определенным классам общества. Например, «один шиллинг служит мерой меньшего удовольствия или иного рода удовлетворения для богатого, нежели для бедного»[212].

Резюмируя свои размышления о предмете экономикс, А. Маршалл особо выделял ряд главных проблем, с которыми имеет дело эта наука, а именно: какие факторы воздействуют на производство, распределение, обмен и потребление богатства? Как организована промышленность и торговля? Какую роль играет денежный рынок и внешняя торговля? Как строятся отношения между работодателями и работниками? Какие пределы устанавливает цена на степень удовлетворения какой-либо вещью? Как рост богатства способствует улучшению благосостояния различных классов? Насколько реальна или широка экономическая свобода? Какое влияние оказывает экономическая свобода на различные слои общества? Как воздействует система налогообложения на положение населения? Каковы источники возрастания дохода государства? Будучи сторонником политики экономического либерализма, он считал, что все эти вопросы решаются по-разному в различные периоды времени и в различных странах.

Вышеизложенное свидетельствует о том, что А. Маршалл стал основоположником экономикс. По его мнению, «…это, с одной стороны, наука о богатстве, а с другой – та часть общественной науки о действиях человека в обществе, которая относится к предпринимаемым им усилиям для удовлетворения своих потребностей в тех пределах, в каких эти усилия и потребности поддаются измерению в единицах богатства или его всеобщего представителя, т. е. денег»[213]. Рассматривая деньги преимущественно с бухгалтерских позиций, он трактовал экономикс, во-первых, как чистую и в силу этого внеклассовую, беспартийную науку, изучающую хозяйственную жизнь вне какой-либо социально-политической ориентации; во-вторых, как прикладную науку, назначение которой состоит в выработке руководства к поведению людей в их практической деятельности, связанной с изысканием наиболее эффективных путей приращения богатства, а стало быть, способов обогащения. По этой причине данную науку следует обозначить более широким термином «экономическая наука» («экономикс»), в сравнении с более узким термином «политическая экономия»[214]. Именно в такой трактовке с 1902 года А. Маршалл впервые начал читать в кембриджском университете курс экономикс, который впоследствии стал изучаться в вузах многих зарубежных стран в качестве основной экономической дисциплины.

В вышедших в свет в последнее десятилетие многочисленных учебниках и учебных пособиях по экономикс были предложены различные определения данной науки. Основное внимание в этих определениях акцентировалось на том, что она представляет собой одну из общественных наук, задача которой состоит в изучении чисто экономических процессов, обусловливающих социальные формы поведения и действия людей. Так, по мнению, Б. Селигмена, «экономика – это прежде всего общественная наука, которая изучает то, как действует человек в сложном окружении»[215]. Согласно К. Макконнеллу и С. Брю, «экономикс – это исследование поведения людей в процессе производства, распределения и потребления материальных благ и услуг»[216].

Вместе с тем многие западные экономисты считают, что эти определения все же слишком абстрактны, а потому нуждаются в уточнении и конкретизации. В частности, П. Самуэльсон – автор одного из популярнейших учебников – приводит в этой связи ряд определений экономической теории, имеющихся в современной литературе: это и «наука о видах деятельности, связанных с обменом и денежными сделками между людьми», и «наука об использовании людьми редких или ограниченных производственных ресурсов», и «наука о повседневной деловой жизнедеятельности людей, об извлечении ими средств к существованию и использованию этих средств», и «наука о том, как человечество справляется со своими задачами в области потребления и производства», и, наконец, «наука о богатстве». Правда, и «этот перечень, который достаточно велик сам по себе», автор считает далеко не полным: «проведя час в соответствующем отделе хорошей библиотеки, грамотный человек сможет во много раз удлинить его». В конце концов П. Самуэльсон приходит к вполне логичному, исходя из его рассуждений, выводу: «Никакое определение предмета экономической теории не может быть точным, да в этом, по сути, и нет необходимости»[217]. Тем не менее автор, о котором идет речь, все же отдает предпочтение такому определению: «Экономика есть наука о том, какие из редких производительных ресурсов люди и общество с течением времени и, с помощью денег или без их участия, избирают для производства товаров и распределения их в целях потребления в настоящем и будущем между различными людьми и группами общества»[218].

В пятнадцатом издании учебника «Экономика» П. Самуэльсона и В. Нордхауса отмечается, что область исследования этой науки за последние три десятилетия существенно расширилась. В результате она стала включать в себя огромное количество предметов. Выделяя основные определения данной науки, авторы к числу наиболее важных среди них относят следующие: «экономика…

• изучает, как цены на труд, капитал и землю распределены в экономике и как эти цены используются для размещения ресурсов;

• исследует поведение финансовых рынков и анализирует, как они распределяют капитал в остальной экономике;

• анализирует влияние государственного регулирования экономики на эффективность рынка;

• изучает распределение дохода и предлагает пути помощи бедным, не вредящие экономике;

• исследует влияние государственных расходов, налогов и дефицита бюджета на экономический рост;

• изучает увеличение и уменьшение безработицы и объемов производства, которые формируют деловой цикл, и разрабатывает государственную политику, направленную на повышение темпов экономического роста;

• изучает модели торговли между странами и анализирует влияние торговых барьеров;

• исследует экономический рост в развивающихся странах и предлагает пути поддержки эффективного использования ресурсов»[219].

Полагая, что «этот перечень достаточно полон», хотя его можно было бы «расширить в несколько раз», авторы вместе с тем, сводя «все воедино», предложили «одно общее определение:

Экономика (экономическая теория) – это наука о том, как общество использует редкие ресурсы для производства ценных товаров и распределения их среди людей»[220].

Как видим, в этом определении, как и в предыдущем, ключевую роль играют два взаимосвязанных принципа: редкость ресурсов и эффективность их использования. Исходя из них, К. Макконнелл и С. Брю пишут, что «экономикс исследует проблемы эффективного использования ограниченных производственных ресурсов или управления ими с целью достижения максимального удовлетворения материальных потребностей человека»[221]. Такое определение предмета экономикс (в той или иной вариации) получило широкое распространение в зарубежной экономической литературе и считается общепризнанным. Логика данного определения вполне очевидна и довольно проста: в основе функционирования и развития экономики лежат два фундаментальных фактора общественной жизни. Первый – материальные потребности людей безграничны и неутолимы. Второй – экономические ресурсы, необходимые для производства товаров и услуг, ограничены, редки. Поэтому любое общество для удовлетворения своих многообразных потребностей должно тем или иным путем решить три фундаментальные проблемы:

1. Что, какие товары и услуги должны быть произведены и в каком количестве?

2. Как, каким образом должны быть произведены эти товары и услуги?

3. Для кого должны быть произведены эти товары и услуги и как их следует распределять?

Решение данных проблем сопрягается с необходимостью оптимального выбора в экономике, т. е. с принятием решений об эффективном использовании ограниченных ресурсов для производства товаров и услуг с целью удовлетворения неограниченных потребностей людей в этих товарах и услугах. Имея в виду это противоречие, С. Фишер, Р. Дорнбуш и Р. Шмалензи предложили следующее определение данной науки: «Экономика – это дисциплина, изучающая, каким образом общество с ограниченными, дефицитными ресурсами решает, что, как и для кого производить»[222].

Подобное толкование предмета экономикс свидетельствует о том, что в ней акцентируется внимание на изучении, во-первых, общеэкономических проблем эффективного выбора редких, ограниченных ресурсов и путей рационального использования этих ресурсов; во-вторых, внешних функциональных связей, количественных зависимостей, присущих рыночной экономике. В этой связи в экономикс обычно выделяют два больших раздела: микроэкономику и макроэкономику. Микроэкономика имеет дело с деятельностью отдельных хозяйствующих субъектов. К их числу относятся потребители, фирмы, домохозяйства. Она анализирует поведение данных субъектов при принятии ими хозяйственных решений (например, почему потребители покупают тот или иной товар, что влияет на их выбор; каким образом фирмы определяют, что нужно производить, сколько при этом необходимо иметь ресурсов; как образуются доходы домохозяйств и прибыль фирм и т. д.), выясняет, как устанавливаются цены на произведенную продукцию, какова динамика их движения. Кроме того, «изучая деятельность отдельных фирм и потребителей, микроэкономика вскрывает, как функционируют и развиваются отрасли промышленности и рынка, каким образом на их деятельность влияет политика правительства и экономические условия в других странах»[223].

В отличие от микроэкономики макроэкономика изучает либо экономику в целом как единую хозяйственную систему, либо ее основные подразделения – частный сектор, домохозяйства, государственный сектор, рассматривая их в агрегированном (обобщенном) виде. Она исследует общие экономические показатели, такие, например, как валовой национальный продукт, национальный доход, совокупный спрос, совокупное предложение, инвестиции, сбережения, занятость, инфляция, безработица; анализирует условия макроэкономического равновесия и макроэкономической нестабильности, а также последствия экономической политики государства.

Разграничение двух разделов экономикс не является абсолютным, так как границы между ними в последние годы все больше и больше размываются. Причина, по мнению зарубежных экономистов, в том, что плодотворное изучение микроэкономики предполагает знание макроэкономических проблем, в частности проблемы совокупных рынков и механизма их действия. В свою очередь, изучение макроэкономики невозможно без знания микроэкономических проблем, поскольку, для того чтобы понять, как действуют совокупные рынки, нужно сначала выяснить поведение отдельных потребителей, домохозяйств и фирм. Иначе говоря, предмет экономикс не имеет жесткого разделения на две части, поэтому «специалисты по макроэкономике все чаще занимаются микроэкономическими обоснованиями, а сама макроэкономика на самом деле является продолжением микроэкономического анализа»[224].

Экономикс подается, в противоположность марксистской политической экономии, как наука внеклассовая, беспартийная. Ее задача, считает, в частности, П. Самуэльсон, состоит в том, чтобы описать, проанализировать и объяснить многообразные экономические явления в системе соответствующих понятий и выработать на этой основе практические рекомендации для экономической политики. Вместе с тем он признает, что экономическая теория не может полностью отвлечься от социальных проблем, ибо всякая хозяйственная деятельность протекает в обществе, где каждый человек преследует свои конкретные цели, имеет присущие ему убеждения и предрассудки, которые являются не чем иным, как выражением определенных экономических интересов. Следовательно, экономическая теория, по признанию этого автора, не может не затрагивать социально-политические аспекты экономической жизни общества.

§ 4. Российская политическая экономия: этапы развития и направления трансформации концептуальных подходов к трактовке ее предмета

Вопрос о российской политической экономии, специфических особенностях и основных этапах ее развития относится к числу малоизученных. В этой связи следует отметить хотя бы тот факт, что в традиционных учебниках по истории экономических учений данный вопрос в полной мере не рассматривался, оставался, так сказать, в тени, «за кадром». В лучшем случае внимание акцентировалось на эволюции российской политэкономии второй половины XIX – начала XX в. В этом контексте излагались преимущественно экономические взгляды А. И. Герцена, Н. Г. Чернышевского, Г. В. Плеханова, А. И. Чупрова, представителей народничества, «легальных марксистов» и в особенности Н. И. Зибера, М. И. Туган-Барановского, А. А. Богданова, В. И. Ленина, Н. Д. Кондратьева и ряда других авторов. В то же время вне поля зрения находился, по сути дела, довольно сложный и вместе с тем весьма противоречивый процесс становления и развития российской политической экономии в целом, ее общие и отличительные черты в сравнении с зарубежными школами экономической мысли[225]. Даже в трехтомной монографии, специально посвященной истории русской экономической мысли (отв. ред. А. И. Пашков), этому вопросу не уделено должного внимания. Исключение, пожалуй, составляют работы Н. С. Шухова, в которых предпринята попытка системного исследования основных этапов формирования и развития русской политической экономии[226].

Между тем Россия является одной из тех стран, в учебных заведениях которой курс политической экономии был введен еще в начале XIX в. По регламенту Российской академии наук (в соответствии с указом Александра I) с 1803 года политическая экономия стала общепризнанной наукой и прочно вошла в число самых важных дисциплин, подлежащих изучению и «усовершенствованием» которых призвана была заниматься Академия наук. В этой связи в 1804 году в ней были созданы факультеты политэкономии и статистики. В 1805–1806 гг. в Москве был издан первый учебник по политической экономии Х. Шлецера. В 1806–1808 гг. в Петербурге К. Ф. Герман начал издавать первый в России «Статистический журнал», в котором были опубликованы работы известных экономистов и государственных деятелей того времени (в первой половине XIX в. в свет вышли два тома).

Становление российской политической экономии происходило, с одной стороны, в русле эволюции отечественной экономической мысли, наиболее видные представители которой внесли важный вклад в разработку оригинальных идей экономической науки[227]; с другой – под непосредственным влиянием классической школы политэкономии и прежде всего учения А. Смита. В 1802–1806 гг. был осуществлен перевод на русский язык книги А. Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов». Концептуальные идеи этой книги получили широкое распространение в передовых слоях российского общества. Несомненно, важную роль в утверждении и популяризации политической экономии в нашей стране сыграли работы Г. Сарториуса и И. Неймана. В них в доступной для российского читателя форме излагались экономические взгляды А. Смита[228].

Вместе с тем процесс становления российской политэкономии характеризуется и определенным своеобразием. В частности, заимствуя наиболее важные положения из учения А. Смита и его последователей, российские экономисты пытались, с одной стороны, осмыслить эти положения по-своему, привести их в единую систему в соответствии со своей методологией и нравственными устоями общества; с другой стороны, апробировать полученные знания на практике, найти правильные решения сложных социально-экономических проблем российской действительности[229]. Кроме того, и это следует подчеркнуть особо, российские экономисты не были узкоспециализированными учеными. Напротив, область их исследований была довольно обширной, охватывающей не только, собственно, политэкономию как таковую, но и статистику, финансы, банковское дело, денежное обращение, кредит и т. п.

В историко-теоретическом аспекте в развитии дореволюционной российской политической экономии можно выделить, пожалуй, два главных этапа: 1) первая половина XIX в.; 2) вторая половина XIX в. – до 20-х гг. ХХ в. Первый этап характеризуется следующими особенностями. Во-первых, интенсивным процессом формирования и утверждения политической экономии как составной части мировой экономической мысли. Во-вторых, осмыслением и переосмыслением не только теоретической системы А. Смита, но и взглядов Ж. Б. Сэя, Д. Рикардо, Т. Мальтуса, Дж. Милля, Д. Стюарта, С. Сисмонди и многих других зарубежных экономистов. В-третьих, определением места политической экономии в системе политических наук, специфики метода ее исследования. В-четвертых, выявлением соотношения присущих ей физических и нравственных начал, их роли в жизни общества. Наконец, в-пятых, широким распространением понимания политической экономии как науки о государственном хозяйстве или о народном богатстве.

Начало такому пониманию предмета политической экономии положил упомянутый выше Х. Шлецер. В своем учебнике «Начальные основания государственного хозяйства или науки о народном богатстве» Х. Шлецер исходил из того, что современное общество суть гражданское общество. Оно образует одно великое целое, политическое тело. Поэтому политэкономия, изучающая это общество, наряду с собственно политикой, принадлежит к числу политических наук. По мнению Х. Шлецера, политическая экономия «изъясняет многоразличные средства, под управлением верховной власти находящихся, которые служат умножению народного богатства и получению от этого возможной пользы, или она есть наука о богатстве народа, когда оно в рассуждении своего происхождения и употребления представляется под влиянием законодателя»[230]. Трактуя подобным образом предмет политэкономии и отождествляя ее, по сути дела, с экономической политикой, он подразделял первую на две части: 1) политику народной промышленности; 2) политику государственных доходов (финансов)[231].

Таким образом, Х. Шлецером обосновывается понимание предмета политической экономии в двух взаимосвязанных аспектах: 1) как наука о государственном хозяйстве; 2) как наука о народном богатстве. Грань, разделяющая их, несущественна. Политэкономия рассматривается как часть политики, а потому относится к разряду политических наук. Поэтому нет ничего удивительного в том, что сама политическая экономия отождествляется, по сути дела, с экономической политикой.

Дальнейшее развитие представление о предмете политической экономии получило в книге Г. Шторха «Курс политической экономии, или изложение начал, обусловливающих народное благоденствие» (1815). Г. Шторх дал более расширительную трактовку предмета этой науки. По его мнению, до настоящего времени политэкономия рассматривалась преимущественно как наука о богатстве государства, или государственном богатстве. Однако такое понимание ее предмета является ограниченным. Дело в том, что политическая экономия охватывает еще благосостояние вообще и что теория просвещения составляет существенную часть данной науки.

В этой связи Г. Шторх отмечал, что политэкономия принадлежит к разряду тех наук, предметом изучения которых является государство и которое можно определить общим названием государствоведение. Последнее весьма обширно и охватывает разнообразные знания. Поэтому наряду с политэкономией существуют и другие отрасли государствоведения: социология, политика, право и т. п. Политэкономия занимается изучением «естественных законов, определяющих благоденствие народов, т. е. их богатство и просвещение»[232]. Эти законы не являются произведениями людей, а вытекают из природы вещей; их не устанавливают, а открывают посредством анализа и наблюдения. В этом смысле «политическая экономия имеет некоторое сходство с физикой; что она, относясь к государствоведению, как физика к естествознанию, есть результат многих фактов достаточно исследованных, из которых выделены строгие последствия»[233].

Согласно Г. Шторху, факты, из которых политэкономия выводит свои законы, принадлежат к разряду нравственных. Они являются результатом действия человека. Последний сам производит свое богатство и просвещение и заставляет их служить своим нуждам и наслаждениям. Все явления, представленные подобными фактами, основываются на человеческой природе и только ею могут быть объяснены. Отсюда вытекает важное заключение, которое ослабляет сходство между естествознанием и политэкономией. Естествознание опирается на физические факты, подчиняется строгой оценке, а потому принадлежит к области точных наук. Напротив, политэкономия опирается на факты нравственные, т. е. произведенные способностями человека, его нуждами и волей. Такие факты не подчиняются точному вычислению и входят в область нравственных наук.

В силу этого в политико-экономических исследованиях использование алгебраических формул является делом бесполезным. Отсюда следует и другой важный вывод: исследовать факты, относящиеся к политэкономии, гораздо труднее, чем те, которые служат основанием естественных наук. Так, физики и химики могут по своей воле повторить те или иные факты, комбинировать их, т. е. производить опыты. Философы же, занимающиеся политико-экономическими фактами, вынуждены изучать эти факты такими, какими они существуют в реальной действительности.

Однако знания одних только фактов явно недостаточно. Необходимо знать еще все отношения, связывающие их с другими фактами. Общие факты или общие законы называются принципами с того момента, когда они используются для объяснения явлений и принятия соответствующих решений в конкретных действиях. «Только знание принципов, – подчеркивал Г. Шторх, – доставляет тот верный путь, который постоянно и с успехом ведет к желаемой цели»[234].

Указывая на тесную взаимосвязь теории и практики, Г. Шторх отмечал, что политическая экономия как наука основана на изучении человека и людей. Она исследует человеческую природу, состояние и судьбу развития общества в разное время и в разных местах. При этом чрезвычайно важное значение приобретает изучение истории путешествий, человека как такового, законов и учреждений, вида страны, источников богатства и просвещения народа, его добродетелей и пороков и постоянно сопоставлять науку с повседневной практикой. Подобный подход позволяет установить, что политическая экономия есть «философия истории и путешествий, светильник критики, внесенный в то, что наиболее нас касается, – источник нашего счастья»[235]. Она призвана вскрыть не только причины народного богатства, но и причины цивилизации и просвещения.

Взгляд на политическую экономию как одну из политических наук получил в дальнейшем широкое распространение в российской литературе. Так, Т. Ф. Степанов относил к области политических наук философию как науку всех наук, естественное право, политику, политическую экономию, дипломатию, политическую историю и статистику. По его мнению, между ними существует тесная взаимосвязь. При этом специфическая особенность политэкономии заключается в том, что она раскрывает законы физического и гражданского совершенствования или те законы, по которым общество достигает богатства.

По мнению Т. Ф. Степанова, чтобы определить предмет какой-либо науки, необходимо показать ее связь с другими более или менее сопряженными с ней науками. Это в полной мере относится и к политической экономии. В качестве исходного пункта он выдвинул следующее положение: поскольку весь окружающий мир образует одно целое, то соответственно все вещи, составляющие этот мир, и науки, их изучающие, находятся в неразрывной связи друг с другом. Причем связь между науками может быть либо ближайшей, либо отдаленной в зависимости от того, с какой стороны они изучают природу.

Обращая внимание на пользу философии для политэкономии, Т. Ф. Степанов отмечал, что если первая «учит, что люди должны пользоваться одинаковыми выгодами жизни», то вторая «берет за основу совсем противное правило. Неравенство людей служит ее началом»[236]. Тем не менее политэкономия ни в коей мере не противоречит философии, поскольку люди, живущие в различных странах земного шара, отличаются по различным основаниям: плодородию земли, природным способностям, степени развитости последних и т. п. Следовательно, «сама природа некоторым образом полагает основание различию в состоянии человечества на земле»[237].

Весьма важным для политической экономии Т. Ф. Степанов считал вопрос о связи теории и практики, теоретических и эмпирических методов познания. По его мнению, теория представляет собой осмысление опытов, осмысление того, что ум человеческий замечает на земном шаре. Любая совершенная теория, не имеющая никакого отношения к опытности, является чистым вымыслом. И, наоборот, совершенная опытность без теории есть не что иное, как простое понятие о непосредственном действии предметов без всякого их осмысления. В первом случае мы имеем дело с сумасбродством, во втором – с невежеством. Однако такие крайности не характерны для политической экономии. Теория и практика не могут противоречить друг другу, хотя они более или менее раздельны между собой в относительном своем направлении[238].

Выясняя пользу политической экономии как науки, Т. Ф. Степанов подчеркивал, что эта польза не подлежит никакому сомнению, хотя некоторые народы во все времена достигали блистательной степени богатства без политико-экономических знаний. Однако из этого неверно было бы делать вывод о бесполезности политэкономии как науки. По Т. Ф. Степанову, знание политэкономии полезно и важно не только для государственных деятелей, но и для всех граждан, ибо эта наука объясняет пути приобретения, сохранения и увеличения богатства. Последним же пользуются все члены общества. И чем вернее распространяются между ними политико-экономические знания, тем в большей мере данная наука избавляет их от ошибок, заблуждений и необдуманных предприятий. Знание политэкономии знакомит человека с трудом и добродетелями, раскрывает его настоящее достоинство и положение в мире. Кроме того, подобное знание способствует сближению людей и народов благодаря взаимности представляемых ими полезных услуг. «Оно ясно показывает нам, что все люди и народы составляют одно целое, одно человечество и что только дружными, соединенными усилиями они в состоянии достигнуть своего благоденствия»[239].

Вместе с тем Т. Ф. Степанов подчеркивал, что нельзя превратно думать о политической экономии, знание которой будто бы порождает жадность к приобретению богатства. В действительности же она только показывает его назначение, важность и необходимость в общественной жизни. Сама по себе жадность представляет крайнюю скупость и расточительность, а потому изгоняется из области науки. Люди, преследующие такие цели, суть эгоисты. Однако «политическая экономия не терпит эгоизма, но между тем дает полный простор деятельности человека»[240]. Нетрудно видеть, что в этом пункте Т. Ф. Степанов занимал совершенно иную позицию, чем А. Смит и его последователи.

В то же время Т. Ф. Степанов обращал внимание на общеизвестный факт: нынешняя эпоха обнаруживает необузданное стремление к богатству, и эта тенденция имеет весьма вредные последствия. Но не политэкономия является причиной этого негативного явления. «Напротив, она только может спасти людей и народы от будущих бедствий, она только, вступив на высшую ступень своего раскрытия, может показать им истинное направление и цель. Политическая экономия – наука самой природы; природа сама по себе не назначает человеку никакого зла, она вся – благость и счастие»[241].

По определению Т. Ф. Степанова, предметом политической экономии является «изложение правил, показывающих народам, каким образом они могут обогащаться»[242]. Она изучает физическую жизнь народов, в то время как политика – жизнь нравственную. Следовательно, первая имеет дело с богатством, вторая – с нравственностью.

По своей структуре политическая экономия, согласно автору, включает в себя три отдела: 1) производство богатства; 2) распределение богатства; 3) потребление богатства. Эта схема, по сути дела, воспроизводит схему французского экономиста Ж. Б. Сэя, который отмечал, что политэкономия «показывает, как богатства производятся, распределяются и потребляются в обществе»[243].

Несомненно, одним из оригинальных российских учебников по политической экономии, написанным русским автором и на русском языке, является трехтомный курс А. И. Бутовского «Опыт о народном богатстве или о началах политической экономии», вышедший в свет в 1847 году. Важнейшая отличительная особенность данного курса состоит в том, что в нем дается системное изложение политэкономии как науки. В первом томе рассматривается проблематика производства, во втором – обращение и распределение, в третьем – потребление[244].

В качестве методологической предпосылки А. И. Бутовский выдвинул положение, согласно которому каждая наука имеет свой предмет исследования, изучает однородные факты и законы. Источник данных фактов и законов – природа и свободно-разумная деятельность человека. Именно поэтому «сфера познания разделяется на две половины: в одну входят науки, излагающие законы природы, – науки физические, в другую – науки, объясняющие законы, которыми направляется свободно-разумная деятельность человека к достижению различных целей, науки нравственные»[245]. Человек, будучи главным предметом вторых, входит вместе с тем и в предмет первых. Однако последние (зоология, анатомия, физиология) рассматривают человека лишь как животное, как одухотворенное существо.

Между физическими и нравственными науками, по мнению автора, существует важное различие. Первые изучают природу, объясняют ее законы, выясняют силы, которые человек ставит себе на службу для достижения тех или иных целей. Вторые излагают в строгом порядке пути, по которым должна направляться свободно-разумная деятельность человека для получения конкретных результатов, обогащают нас познаниями, руководят нами в жизни, в отношениях с природой и между нами сами, провозглашают законы развития общества и познания. Если физические науки можно уподобить нервам, по которым внешние впечатления проникают в мозг, то нравственные – мускулам, принимающим движение от мозга и сообщающим это движение другим членам человеческого тела[246].

Поскольку каждый человек живет в обществе, он взаимодействует с другими людьми. Характер этого взаимодействия регулируется законами внутреннего устройства или государства. Такие законы могут устанавливаться по-разному: письменно, словесно или предписываются общественным мнением, хотя в этом случае они не доведены еще до степени законов, но тем не менее власть их огромна. Таким образом, в общественной жизни человека неизбежно присутствуют два элемента, два отдела побуждений, двоякое проявление свободно-разумной деятельности: личный и государственный интерес. Первый ассоциируется с осознанием пользы частной, второй – с признанием необходимости уважать чужие законы. Между этими началами существует постоянное взаимодействие, ведущее к установлению равновесия. Последнее является непременным условием и основанием дальнейшего развития человеческой деятельности и общества в целом[247].

Исходя из вышеизложенных предпосылок, А. И. Бутовский делает вывод о том, что общественность есть основной факт, на котором создаются нравственные науки. Они подразделяются на две группы: чисто нравственные и политические. Первые рассматривают человека не как отдельное, самостоятельное существо, а как существо, принадлежащее обществу. Вторые исследуют человека как члена общества и государства, точнее, общество как таковое, совокупную деятельность общих интересов его членов.

Согласно А. И. Бутовскому, предмет политэкономии – «наука о народном богатстве, исключительно посвящающая себя изучению средств, с помощью которых люди, в обществе живущие, достигают возможного благосостояния…»[248] Она ограничивается рассмотрением побуждений свободно-разумной деятельности человека, целью которых является полезное. Эта наука призвана исследовать их свойства, оттенки, особенности их проявления в общественной жизни; должна открыть связь между ними, вывести экономические законы, в то время как другие науки открывают связь между иными побуждениями и проявлениями человеческой воли, выводят, например, законы юридические, нравственные, эстетические и философские. Все эти науки, однако, тесно связаны между собой и находятся в определенном равновесии.

Характеризуя пользу политической экономии, автор отмечал, что она, с одной стороны, опирается на науки нравственные, физические и исторические, а с другой – поддерживает их и служит одним из краеугольных камней человеческого познания. Политэкономию нельзя изъять из этого круга наук, не причинив тем самым ущерба связанным с ней наукам, в особенности нравственным. А потому она сама обретает статус науки нравственно-политической. Именно благодаря этому статусу политэкономия принимает важнейшее участие в общественной жизни. В ее знаниях нуждаются все люди независимо от их социального положения и местожительства. И чем обширнее осуществляется процесс распространения политико-экономических знаний, тем более общество становится образованным.

В этой связи А. И. Бутовский различал три вида знания: первый вид имеет дело с законами вещественного и нравственного мира, представленными в систематическом порядке и отвлечении от частных изменений, т. е. это теория науки; второй – применение данных законов к объяснению отдельных частных случаев и их изменений, которые зависят от конкретных обстоятельств, т. е. это практика, приложение науки или искусство; третий – систематическое описание порядка применения теории к достижению каких-либо результатов, т. е. это прикладная часть науки.

По А. И. Бутовскому, все эти три вида знания существуют и в политической экономии. Ее теория складывается из общих законов, в соответствии с которыми люди стремятся к обеспечению своего благосостояния в общественной жизни. В умении применять эти законы в процессе общественной деятельности заключается политико-экономическое искусство. Главные черты данного искусства, изложенные в аналитическом труде и в применении к различному положению народа, образуют прикладную политэкономию. Назначение последней состоит в применении теоретических законов к объяснению полученных результатов. Она охватывает многие ветви знания подобно другим прикладным наукам. В то же время прикладная политэкономия должна изменяться вместе с тремя главными обстоятельствами: временем, местом и народом. В силу этого «законы экономические, в сущности, везде одинаковые, проявляются различно и ведут к разным результатам, смотря по смежным с ними обстоятельствам. От этого глубокие различия в экономическом положении не только различных народов, но и даже одного и того же народа в различных периодах его существования»[249].

Резюмируем вышеизложенное. Становление политической экономии в России осуществлялось под влиянием классической школы. Однако это влияние преломлялось сквозь призму российского менталитета. Определяя политэкономию преимущественно как науку о богатстве, российские экономисты в отличие от своих зарубежных коллег сосредоточили основное внимание на исследовании следующих вопросов: выявление места данной науки в системе политических и социальных наук; анализ присущих ей нравственных начал; соотношение теоретической и прикладной политэкономии, эмпирических и теоретических методов познания, значение практики; выяснение гуманистической сущности политэкономии и ее важной роли для решения сложных социально-экономических проблем того времени. Все это свидетельствует о самостоятельности, национальном своеобразии и вместе с тем преемственности классической традиции российской политической экономии, получившей признание и распространение в передовых слоях общества.

Второй этап в развитии российской политической экономии характеризуется, во-первых, критическим осмыслением различных зарубежных школ, течений и направлений (историческая школа, марксизм, маржинализм, ранний институционализм); во-вторых, развитием понимания политэкономии как науки о народном хозяйстве, хозяйственных отношениях, материально-хозяйственном быте; в-третьих, широким распространением пофазной (воспроизводственной) концепции, в соответствии с которой излагалась структура курса политэкономии; в-четвертых, определением места и роли политэкономии в системе экономических наук; в-пятых, дальнейшей разработкой методологии экономического исследования; в-шестых, возникновением российской математической школы в экономической науке; в-седьмых, акцентированием внимания на решении острых социально-экономических проблем России, включая и определение исторических перспектив ее дальнейшего развития.

Весьма важным событием для данного этапа явился выход в свет двухтомного курса И. Я. Горлова «Начала политической экономии» (1859, 1862)[250]. Во введении к этому курсу автор отмечал, что в настоящее время в России на авансцену общественной жизни выдвинулись многие ключевые вопросы, касающиеся народного благосостояния. Чтобы дать правильные ответы на эти вопросы, общество вынуждено было обратиться к науке, имеющей к ним непосредственное отношение, находящейся до сих пор в совершенном забвении, т. е. к государственной экономии. И тогда оказалось, что, хотя она и мало разработана в нашей литературе, тем не менее ее начала известны многим образованным людям благодаря университетскому образованию и изучению сочинений зарубежных ученых.

Согласно И. Я. Горлову, политическая экономия сама по себе чужда всякому прожектерству и не есть собрание каких-либо готовых рецептов и способов решения конкретных задач. Напротив, в ней излагается теория естественных законов экономии народов[251]. Но эта теория была бы жалкой и бесплодной отвлеченностью, если бы она не опиралась на явления реальной действительности. «В объяснении именно этих явлений лежит практическое значение теорий, излагаемых в науке»[252].

Человек, будучи существом разумным, имеет различные потребности, удовлетворение которых необходимо для его существования и развития. Побуждаемый этими потребностями и приобретенным опытом к их удовлетворению, он начинает действовать, трудится и таким образом добывает средства к жизни. Наряду с предметами, которые используются для удовлетворения его непосредственных нужд (пища, одежда, жилище), ему необходимы такие предметы, посредством которых он создает указанные жизненные средства: разные орудия труда и машины, физические и умственные силы самого человека. Эти два класса предметов и производительных средств, столь полезных и необходимых для человеческой жизни, в совокупности образуют народное имущество. Иначе говоря, под народным имуществом понимается совокупность разнообразных предметов, находящихся в собственности народа. Сюда относятся, впрочем, не только полезные, но и бесполезные и даже вредные предметы (например, песчаные степи, болота с опасными для здоровья человека испарениями), а также долги народа, получаемые с других народов или с правительств, при условии что долги эти бесспорны и благонадежны[253]. Если взять всю совокупность таких предметов или все народное имущество и сопоставить их с нуждами народа, то это сопоставление даст начало экономическому благосостоянию. Само по себе народное имущество может находиться в разных соотношениях с потребностями: быть в равновесии с ними, превышать их или быть недостаточным. «Первое из них можно назвать достаточностью, второе – богатством, третье – бедностью»[254].

Формы богатства, подчеркивал И. Я. Горлов, очень изменчивы, подвижны, предопределяются духом и образованием времени. Отсюда следует, что богатство есть такое идеальное состояние, которого достигнуть постоянно стремится всякий народ, но к которому до сих пор, по крайней мере, можно было только приближаться с распространением образованности[255].

По мнению И. Я. Горлова, всякий народ, стремящийся достигнуть определенных экономических целей, имеет многочисленные частные хозяйства. В своей совокупности они образуют государственную экономию. Существует особый отдел наук, занимающихся ее изучением, которые называются камеральными. Предметом этих наук является изучение хозяйственной деятельности народа во всех видах и отношениях, а также начал и учреждений, с помощью которых промышленность может быть управляема с пользой для народного благосостояния.

Исходя из этого, И. Я. Горлов делает вывод: политическая экономия – это прежде всего государственная экономия. Она «рассматривает хозяйственные условия народного благосостояния, насколько они заключаются в нравственной природе человека и в деятельности»[256]. Нетрудно видеть, что данная трактовка предмета политэкономии, с одной стороны, тяготеет к уже сложившейся российской традиции, но с другой – выходит за ее пределы, поскольку основной акцент здесь делается на хозяйственной деятельности и значимости ее в жизни общества. Поэтому экономические взгляды И. Я. Горлова все же следует рассматривать как переходные, как предтечу к более четкому определению политэкономии как науки о народном хозяйстве.

Гораздо более явственно новый подход к определению предмета политической экономии выражен в работах И. К. Бабста. Находясь под влиянием классиков и представителей исторической школы, он положил в основу своей концепции идею материальной обеспеченности. Чем выше эта обеспеченность, тем всегда выше возможность для свободного и здорового развития духовной жизни человека. В свою очередь, такая возможность может быть достигнута только при правильных условиях ведения хозяйства.

Под материальным благосостоянием каждого человека подразумевается такое состояние, при котором он имеет возможность удовлетворять свои разнообразные потребности. Круг этих потребностей непрерывно расширяется по мере развития цивилизации. То, что раньше было прихотью, становится необходимостью; одна потребность обусловливает другую, а последняя – новую потребность. «Потребности человека и общества не постоянны, но вечно в движении, потому что сама жизнь общественная есть беспрерывное и неуклонное стремление к прогрессу»[257].

По И. К. Бабсту, всякая деятельность человека, направленная на приобретение необходимых средств к жизни, сохранение и приумножение имущества, пользование им, на обеспечение себе непрерывного благосостояния и удовлетворение всех многообразных потребностей, называется хозяйственной деятельностью. Соответственно, сумма всех предметов, ценностей, сил, на которые направлена эта деятельность, образует хозяйство. Целью каждого отдельного хозяйства, по мнению автора, является извлечение наибольшей прибыли и выгоды, а потому каждый индивидуум действует совершенно самостоятельно и независимо от других[258]. Под народным хозяйством И. К. Бабст понимал всякую хозяйственную деятельность целого народа, направленную на достижение наибольшего благосостояния и непрерывное удовлетворение разнообразных потребностей.

Вслед за французским экономистом Ф. Бастиа И. К. Бабст развивал тезис о гармонии экономических интересов, наличии стройного естественного порядка в народном хозяйстве. Все звенья в нем тесно связаны между собой и ни одно из них не может быть вырвано из этой цепи без нарушения общей гармонии. Несмотря на то что отдельные интересы хотя и преследуют свои чисто эгоистические цели, они постоянно контролируются другими интересами. Поэтому первые ничего не могут сделать без вторых, постоянно в них нуждаются. Следовательно, в народном хозяйстве существует гармония между личной и общественной выгодой, между всеми его отраслями.

Рассматривая народное хозяйство как живой организм, И. К. Бабст подчеркивал, что этому организму присущи разумные законы, в соответствии с которыми «личная выгода – главная сила в частном хозяйстве – подчиняется в хозяйстве народном благу общественному»[259]. Такой организм не может действовать и развиваться только посредством инстинкта, подобно животным сообществам (пчелы, муравьи). Он – не искусственный и не произвольный продукт человеческой воли и людского соглашения. Напротив, этот организм представляет собой «одно из условий человеческого общежития, управляемое законами человеческой природы»[260].

Наука, изучающая природу и свойства народного хозяйства, открывающая естественные законы, по которым развивается этот живой организм, объясняющая пути достижения народного благосостояния, называется собственно наукой о народном хозяйстве, или политической экономией[261]. Предмет ее исследования резко отличается от других политических наук. Чтобы не утратить своего предмета, своего научного статуса, политэкономия должна исключить из области своего исследования все чуждые ей элементы. Это объясняется тем, что в состав народного хозяйства входят многие виды промышленной деятельности: земледелие, обрабатывающая промышленность, торговля, банковское дело и т. п. Однако эти отрасли хозяйственной деятельности, согласно автору, не должны входить в предмет политэкономии, поскольку она суть теоретическая, а не отраслевая наука.

По И. К. Бабсту, политическая экономия распадается на две части: общую и прикладную. Общая часть изучает законы, в соответствии с которыми добывается и потребляется народное имущество, «производятся ценности и совершается их обращение, распределение и потребление в народном хозяйстве». Прикладная же часть этой науки «излагает применение законов народного хозяйства к известным данным обстоятельствам»[262]. Между этими частями существует такое же отношение, как и между чистой математикой и прикладной. Поясняя свою мысль, И. К. Бабст отмечал, что прикладная часть политэкономии характеризует то, каким образом на практике должны применяться теоретические начала этой науки, какими способами должен руководствоваться любой хозяйствующий субъект в своей практической деятельности, т. е. как вести хозяйство для удовлетворения своих потребностей и получения дохода.

В соответствии с установившейся традицией И. К. Бабст выделял три отдела в содержании политической экономии: 1) производство ценностей; 2) обращение и распределение ценностей; 3) потребление ценностей. Такое деление, по его мнению, установленное Ж.-Б. Сэем, является общепризнанным среди ученых и встречается почти во всех лучших учебниках по политэкономии.

Рассматриваемый этап в развитии российской политической экономии занимает особое место в научной и культурной жизни общества не только по чисто теоретическим соображениям. Он характеризуется отличительным своеобразием и по мировоззренческой, политической ориентации того или иного экономиста. Так, наряду с буржуазно-либеральным направлением в российской политэкономии (И. Я. Горлов, И. К. Бабст, К. Д. Кавелин и др.) ярко выделялось направление революционно-демократическое (А. И. Герцен, Н. П. Огарев, Н. Г. Чернышевский). В 1870–1890 гг. широкое распространение получил марксизм, активными пропагандистами которого были Н. И. Зибер, Г. В. Плеханов, В. И. Ленин и др. Эти направления достаточно обстоятельно исследованы в отечественной литературе, поэтому мы их здесь специально не рассматриваем.

На данном этапе наиболее существенными моментами в трактовке предмета политической экономии являются следующие. Во-первых, в литературе прочно утвердилось и стало доминирующим понимание политэкономии как науки о народном хозяйстве или о хозяйственных отношениях. Во-вторых, в структуру политэкономии, кроме стадий воспроизводства, стали включаться разделы по теории хозяйственного развития, экономических кризисов, социализма и т. д. В-третьих, начал осуществляться интенсивный процесс осмысления и апробации методологии экономического исследования, разработанной в рамках исторической школы, марксизма и маржинализма. В-четвертых, российские экономисты не отказались от термина «политическая экономия» и широко использовали его в своих работах, в то время как в зарубежной литературе, начиная с конца XIX в., он стал постепенно вытесняться другим термином – «экономикс» («экономическая теория»). Наконец, в-пятых, претерпела существенную трансформацию структура изложения вводной части политэкономии. Вместо философских рассуждений об обществе и экономике, столь характерных для политико-экономических работ первой половины XIX в., в ней стали рассматриваться вопросы сущности народного хозяйства, его структуры, стадий развития и т. д.

Указанные моменты нашли отражение в многочисленных учебниках по политической экономии, появившихся в последние десятилетия XIX – начале ХХ в. Выделим лишь некоторые, наиболее важные из них.

Весьма примечательным в этом отношении является учебник А. А. Исаева «Начала политической экономии», в котором отмечается, что начиная с момента своего рождения и во всей последующей жизни человек ощущает свою зависимость от внешней природы и окружающих его людей. Для удовлетворения непрерывно растущих потребностей он нуждается в различных благах. Их недостаточность побуждает людей относиться к приобретенным благам с расчетом, дорожить ими и не допускать произвольного пользования. Именно поэтому между людьми неизбежно возникают соперничество, необходимость упорядочения данных отношений посредством обмена. Последний возник в глубокой древности. По мере развития общества и роста народонаселения в обмен вовлекались различные продукты, в том числе и земля. «Ум человеческий сознает, что земля ограничена, что она есть важнейшее благо, что пользование ею должно быть упорядочено, т. е. она не должна быть ничьей, а сделаться предметом права собственности»[263].

Вся совокупность хозяйственных благ образует имущество. Оно включает в себя двоякого рода предметы, служащие либо для непосредственного удовлетворения потребностей, либо для дальнейшего производства. Эти предметы составляют неотъемлемый атрибут хозяйства. Последнее представляет собой «совокупность, основанных на расчете, действий, направленных к поддержанию, умножению и расходованию имущества»[264].

Хозяйственные явления по своей сути образуют особый класс явлений, изучаемых самостоятельной наукой. В качестве таковой выступает политическая экономия. Она «есть наука о явлениях общественного хозяйства и законах, управляющих этими явлениями»[265]. Подобное понимание предмета политэкономии отнюдь не ново. Оно, с одной стороны, вытекает из логики развития российской экономической мысли, с другой – инкорпорируется с взглядами представителей исторической школы. Однако в отличие от них российские экономисты уделяли гораздо более пристальное внимание анализу структуры народного хозяйства, его основных элементов.

В этой связи представляет особый интерес учебник по политической экономии, написанный австрийским экономистом Е. Филипповичем. Этот учебник пользовался большой популярностью в России. В нем дается методологически обоснованное, системное и скрупулезное рассмотрение указанных вопросов. Определяя сущность хозяйства, автор отмечал, что жизнь человека немыслима без постоянного возобновления потребления предметов природы. Поэтому в любом обществе, независимо от ступени его развития, для удовлетворения человеческих потребностей необходимостью является деятельность, направленная на присвоение материальных благ. По мере прогресса общества растет и потребление, а вместе с ним и деятельность становится постоянным явлением, она называется хозяйственной. «Понятие хозяйства, таким образом, обнимает все те предприятия и учреждения, которые рассчитаны на продолжительное обеспечение людей материальными благами»[266].

К элементарным фактам хозяйства Е. Филиппович относил: 1) человеческие потребности; 2) блага для удовлетворения этих потребностей; 3) ценность и издержки; 4) производство и потребление; 5) выручку и доход.

В любом обществе они определенным образом упорядочены. Для этого необходима определенная хозяйственная деятельность. Отдельное физическое лицо или группа лиц, воля и потребность которых управляют такого рода деятельностью, составляют хозяйственную единицу. Совокупность временных, пространственных и духовных связей, устанавливающихся между хозяйственными единицами, составляет народное хозяйство. Оно представляет собой одну из форм, в которых проявляется жизнь людей как единое целое, направленное на создание общежития, нации, государства.

Согласно Е. Филипповичу, перед наукой о народном хозяйстве стоят четыре задачи: 1) установление и объяснение экономических явлений, совершающихся в пределах отдельных хозяйственных единиц (единичное или общественное хозяйство), т. е. познание их сущности и понимание как следствие определенных причин; 2) установление и объяснение взаимной силы хозяйственных явлений при их обращении, а также выявление обусловленности этих явлений социальными причинами и влияние последних на участвующие в обращении хозяйства; 3) раскрытие соотношения частнохозяйственных и народно-хозяйственных интересов, их согласование или противопоставление в процессе обращения; 4) раскрытие и объяснение перемен, происходящих в хозяйственных явлениях под влиянием самого факта развития хозяйства и их зависимости от неэкономических факторов.

По мнению автора, исследуя факты обращения и их связи, можно определить, в какой степени связаны между собой частнохозяйственные и народно-хозяйственные интересы. Эта задача, в свою очередь, может быть решена лишь при условии выяснения сущности элементарных фактов хозяйства. Отсюда следует, что «научному изучению народного хозяйства предстоят собственно две основные задачи: 1) выяснение сущности экономических фактов и явлений, взятых как в отдельности, так и во взаимной их связи; 2) изучение последовательного исторического развития их»[267].

В этой связи Е. Филиппович выделял четыре отдела науки о народном хозяйстве. Каждый из них имеет свой предмет исследования. Главное место среди экономических дисциплин занимает теоретическое и политическое изучение экономических явлений, а описательная и историческая части экономической науки в течение продолжительного времени были отодвинуты на задний план. Соединение теории и политики, первоначально обнимавшее всю совокупность экономических знаний, получило название политической экономии. Она включает в себя изучение сущности хозяйственных явлений и закономерных их отношений (теоретическая наука о народном хозяйстве, или национальная экономия); описание наблюдаемого во времени и сознательно направляемого волей людей народно-хозяйственного развития (народно-хозяйственная политика); изложение теории и политики крупных общественных хозяйств и общин (наука о государственном хозяйстве, или финансовая наука)[268]. При этом немаловажное значение имеет описательное и историческое исследование, которое должно использоваться во всех указанных отделах.

Наряду с общими науками о хозяйстве существуют специальные технические дисциплины, изучающие средства и способы, с помощью которых отдельные хозяйственные единицы осуществляют свою деятельность наиболее целесообразным образом, т. е. с надеждой достигнуть наивысшего успеха. К таким наукам относятся агрономия, коммерция и др. Все они содержат конкретные указания для практических приемов, основанных на общетеоретических положениях.

Понимание политической экономии как науки о народном хозяйстве развивали и другие авторы. Так, М. И. Туган-Барановский отмечал, что центральным понятием этой науки является понятие «хозяйство». Оно представляет собой совокупность действий человека, направленных на внешнюю природу с целью создания материальных благ для удовлетворения его потребностей. Вся совокупность формально свободных, но связанных обменом единичных хозяйств образует народное хозяйство.

Различие между единичным и народным хозяйством, по мнению М. И. Туган-Барановского, состоит в том, что первое «регулируется волей и сознанием отдельного хозяина». Напротив, второе «не имеет хозяина, оно есть стихийный и бессознательный продукт взаимодействия всего множества регулируемых индивидуальным сознанием единичных хозяйств. Народное хозяйство не подчиняется в своей жизнедеятельности какому-либо сознательному плану – и тем не менее оно функционирует так, как будто бы такой план был»[269]. По его мнению, задача политической экономии заключается в изучении внутренней закономерности народного хозяйства, невидимого механизма, связывающего все единичные хозяйства, общественных отношений, складывающихся в рамках менового хозяйства[270]. Исходя из этого, он определял «политическую экономию в широком смысле как науку об общественных отношениях людей в пределах их хозяйственной деятельности и в более узком смысле – современную политическую экономию – как науку об общественных отношениях людей в пределах их хозяйственной деятельности, совершающейся в сфере исторически развивающегося свободного менового хозяйства»[271].

В качестве исходного пункта политической экономии И. М. Кулишер рассматривал потребности человека. Начиная с самого рождения и на протяжении всей его жизни «человеку присущи разнообразные потребности, т. е. ощущения недостатка, нужды, лишения и связанное с этим стремление устранить эти ощущения»[272]. Данные потребности неодинаковы на различных ступенях развития общества. Наиболее важнейшим способом их удовлетворения является применение материальных средств. Деятельность, направленная на удовлетворение потребностей с помощью использования материальных средств, называется хозяйственной деятельностью, или хозяйством[273].

В процессе своей хозяйственной деятельности человек всегда стремится действовать эффективно, т. е. достигнуть наивысших результатов с наименьшими затратами. Он старается произвести необходимые ему предметы с возможно меньшими затратами труда и приобрести нужные ему более дешевые вещи, т. е. руководствуется хозяйственным принципом, действует расчетливо. Этот принцип расчетливости присущ не одной лишь хозяйственной деятельности, а всякой разумной деятельности вообще.

По И. М. Кулишеру, «политическая экономия изучает человека в его хозяйственной деятельности, т. е. с точки зрения удовлетворения им потребностей материальными средствами. Однако она изучает человека не самого по себе, не человека как отдельное существо, а в его отношениях к другим себе подобным; она изучает его как часть общественного хозяйства»[274]. Поэтому отдельный человек (например, Робинзон, заброшенный на необитаемый остров) не является предметом политэкономии. Критикуя метод робинзонады, И. М. Кулишер подчеркивал, что такой Робинзон есть исключение, а не общее правило. В любую историческую эпоху люди всегда жили не изолированно, а сообща, группами, племенами, общинами, семьями; жили в городе, государстве. Между ними устанавливались хозяйственные отношения. В процессе совместной деятельности они создавали необходимые для жизни блага, потребляли и обменивали их на нужные им вещи у других людей.

Резюмируя свое понимание сути данного вопроса, И. М. Кулишер писал: «Политическая экономия есть наука об общественном хозяйстве, или – как обыкновенно ее называют – наука о народном хозяйстве»[275]. Она относится к числу общественных или социальных наук, т. е. изучающих человеческое общество. В этом состоит ее принципиальное отличие от естественных и технических наук. Однако она изучает человеческое общество лишь со стороны хозяйственной деятельности. Этим политэкономия отличается от других социальных наук (правоведение, государствоведение и т. п.).

В более развернутом аспекте определял предмет политической экономии В. Я. Железнов. По его мнению, эта наука занимается изучением специальной стороны общественной жизни – хозяйственной деятельности. Сущность последней «сводится к борьбе человеческого общества с природой, с целями удовлетворения разнообразных потребностей людей материальными средствами»[276].

Вместе с тем В. Я. Железнов подчеркивал, что понимание политэкономии как науки о хозяйственной деятельности недостаточно точно раскрывает содержание этой науки. Дело в том, что сама по себе хозяйственная деятельность является довольно сложным процессом, в котором политэкономия изучает лишь одну, специальную его сторону. Поясняя свою мысль, он указывал на то, что всякая хозяйственная деятельность имеет техническую и общественную сторону. Первая входит в предмет исследования технических наук. Политэкономия же суть наука общественная. Она изучает не хозяйство отдельного человека или отдельных лиц, взятых вне их всякой связи друг с другом, а «общественные отношения людей, возникающие на почве их хозяйственной деятельности, т. е. усилий, направленных на удовлетворение разного рода потребностей материальными средствами»[277]. Чтобы лучше познать суть общественных отношений, нужно изучать их не у одного какого-нибудь народа и не в одну какую-либо эпоху, а охватывать все относящиеся сюда явления с точки зрения исторического развития данных явлений. Иначе говоря, необходимо понять, что эти отношения постоянно изменяются, формируются и проходят определенные фазы развития[278].

Аналогичной позиции придерживался и А. И. Чупров[279]. Находясь под влиянием марксизма, он отмечал, что политическая экономия относится к числу общественных или социальных наук, каждая из которых имеет свой предмет исследования. Политэкономия имеет дело с хозяйственной деятельностью.

Однако хозяйственную деятельность изучает не одна политэкономия, а целый ряд других наук, называемых техническими (агрономия, технология и т. п.). В отличие от них политэкономия исследует «действия человека, направленные на удовлетворение материальных потребностей с точки зрения доставляемых ими выгод и вызываемых ими пожертвований»[280]. Такие действия человека называются хозяйственными, а их совокупность – хозяйством[281].

По мнению А. И. Чупрова, в хозяйственных действиях необходимо различать техническую и экономическую стороны. Обе они важны и заслуживают пристального внимания. Более того, эти стороны «нередко совпадают: хозяйственные, наиболее существенные в техническом отношении, оказываются наиболее выгодными и в экономическом»[282]. Следовательно, при изучении хозяйственной деятельности, направленной на удовлетворение материальных потребностей, нельзя ограничиваться только одной технической стороной, нужно исследовать также и их экономическую сторону.

Соизмеримость выгод и пожертвований, характеризующих экономическую деятельность в отличие от технической, осуществляется в рамках единичных хозяйств. Под ними подразумевается «совокупность, или замкнутый круг хозяйственных, экономических действий… руководимых единой волей»[283]. Когда же речь идет о народном хозяйстве, то имеется в виду вся сумма единичных хозяйств, находящихся на определенной территории. Вместе с тем народное хозяйство есть нечто большее, чем простая сумма единичных хозяйств, «в силу тех разнообразных связей, которые существуют в современном обществе между отдельными хозяйствами»[284]. Иначе говоря, это не механическая сумма единичных хозяйств, а сложный организм, части которого тесно связаны между собой. Предметом политической экономии является «собственно этот организм: она изучает планомерную деятельность не отдельных единиц, а человеческих обществ»[285]. Для этого необходимо познать, во-первых, элементы изучаемого организма; во-вторых, связи и отношения, входящие в его состав, т. е. связи и отношения, которые складываются в народном хозяйстве между отдельными, входящими в него единичными хозяйствами.

Следовательно, политическая экономия – наука общетеоретическая. В отличие от частноэкономических наук она изучает, с одной стороны, общие черты, присущие всей совокупности хозяйств, с другой – связи и отношения, складывающиеся между людьми в процессе хозяйственной деятельности. Будучи отраслью обществоведения, она рассматривает деятельность человека, направленную на удовлетворение его материальных потребностей с точки зрения свойственных этой деятельности выгод и пожертвований. Таким образом, «политическая экономия есть общественная наука, изучающая хозяйственную деятельность народов, или, еще короче, политическая экономия есть наука о народном хозяйстве»[286]. Наряду с ней существуют и другие науки о народном хозяйстве. К ним относятся исторические (статистика, история народного хозяйства) и правовые (право, экономическая политика, наука о финансах) науки.

Резюмируя сказанное, можно сделать обобщающий вывод о том, что на всех этапах своего развития российская политическая экономия, несмотря на сильное влияние разных школ зарубежной экономической мысли, сохраняла преемственность, самобытность и оригинальность в решении целого ряда теоретико-методологических проблем. Все это позволяет говорить о российской школе политэкономии, занимавшей достойное место в мировой экономической науке.

После совершения Октябрьской революции научный статус политической экономии был поставлен под сомнение. В советской экономической науке утвердилась ограничительная версия предмета политэкономии. Согласно этой версии, политическая экономия изучает только капиталистический способ производства, в котором господствуют стихийные экономические законы, порождающие с объективной необходимостью товарно-денежный фетишизм. С упразднением данного способа производства политэкономия становится ненужной, поскольку производственные отношения при социализме настолько ясны и прозрачны, что не нуждаются в теоретическом исследовании.

Одной из важнейших причин, обусловивших появление ограничительной версии предмета политической экономии, является влияние идеалистического учения неокантианцев о несовместимости действия объективных законов и сознательной деятельности людей, о полной тождественности объективности экономических законов с их стихийностью. Впервые суть подобного подхода к пониманию предмета политической экономии сформулировал В. Зомбарт. В этой связи он написал: «В будущем, когда удастся наконец превратить зависимость от рынка в планомерное регулирование производства и распределения и избавиться таким способом от власти слепо действующих законов рынка путем уничтожения этого последнего… в этот будущий период телеологический способ рассмотрения снова приобретет большие права на существование. В строго социалистическом общежитии политическая экономия, построенная на причинном принципе, была бы совершенной нелепостью»[287].

Ограничительная версия предмета политической экономии нашла отражение в работах лидеров немецкой социал-демократии Р. Гильфердинга и К. Каутского. В России ее приверженцами были М. И. Туган-Барановский, С. Н. Булгаков, П. Б. Струве и др.

Следует особо отметить, что данная версия получила довольно широкое распространение в экономической литературе 20-х гг. ХХ в. в значительной мере под влиянием работы Р. Люксембург «Введение в политическую экономию». В ней она писала: «Если политическая экономия представляет собой науку о специфических законах капиталистического способа производства, то ее существование и функции связаны с последним, и она теряет свою базу, коль скоро прекращается этот способ производства. Иными словами: политическая экономия как наука отомрет с того момента, как анархическое хозяйство капитализма уступит место планомерному, сознательно организованному и руководимому всем трудящимся обществом хозяйственному строю. Победа современного рабочего класса и осуществление социализма означают, таким образом, конец политической экономии как науки»[288].

Одним из активных пропагандистов ограничительной версии предмета политической экономии был Н. И. Бухарин. В работе «Политическая экономия рантье» он подчеркивал, что объектом политэкономии является исключительно товарно-капиталистическое общество. Более подробно свои взгляды он изложил в другой работе – «Экономика переходного периода», в которой весьма категорически утверждал, что конец капиталистически-товарного общества будет вместе с тем концом политической экономии. Эта точка зрения получила поддержку у многих экономистов.

Данная версия нашла отражение и в первых учебниках по политической экономии. Так, В. Е. Мотылев писал: «Политическая экономия изучает законы возникновения, развития и распада капиталистического хозяйства.

Изучение докапиталистических форм хозяйства не входит в предмет политической экономии и составляет предмет истории хозяйства»[289].

Подобную точку зрения развивал и Ф. И. Михалевский. По его мнению, «в общем и целом нашу политическую экономию можно характеризовать как науку о законах, которые лежат в основе существования и развития менового общества вообще и капитализма в частности и которые на известной стадии приводят к гибели капитализм и к замене его высшей формой производственных отношений – социализмом»[290].

Вместе с тем некоторые авторы занимали иную позицию. В частности, в «Курсе политической экономии», написанном А. А. Богдановым и И. И. Степановым, отмечалось, что особенно важно правильно определить предмет политической экономии. В отличие от многих экономистов они считали, что данную науку нельзя ограничивать только рамками политической экономии капитализма[291].

В январе 1925 г. в Коммунистической академии состоялась дискуссия по докладу И. И. Скворцова-Степанова «Что такое политическая экономия?». В нем докладчик отметил: «В последние годы у нас признано аксиомой, будто марксистская теоретическая политическая экономия изучает чисто экономические закономерности товарно-капиталистического общества, или, в еще более суженной формулировке, «слепые законы рынка”»[292]. «Начиная с элементарных кружков политграмоты и кончая коммунистическими университетами, у нас уже около четырех лет (т. е. с 1921 г. – Н.С.) повторяют как прочно установленную, стоящую выше всех сомнений истину, будто марксистская – и прежде всего Марксова – политическая экономия есть «теория только менового общества», «наука о законах товарно-капиталистического общества»… И, наконец, с самым серьезным видом уверяют нас, будто Маркс «более всего силен там, где наименее конкретизирует, где он более абстрактен»[293].

Подвергнув развернутой критике подобные воззрения, И. И. Скворцов-Степанов доказывал, что политическая экономия – историческая наука, занимающаяся изучением не только специфических, но и общих экономических законов. В этой связи он считал необходимым расширить предмет политэкономии, который должен включать в себя исследование не только социализма и феодализма, но и досредневековой экономики, в том числе и первобытной экономики.

В ходе дискуссии из четырнадцати выступавших в прениях по докладу только двое поддержали И. И. Скворцова-Степанова: А. А. Богданов и историк М. Н. Покровский. Все же остальные ораторы – Н. И. Бухарин, Е. А. Преображенский, Л. Н. Крицман, В. Л. Осинский и др. – решительно выступили против аргументации доклада. Таким образом, в тот период дискуссия не обеспечила марксистское понимание вопроса о политической экономии как науке в широком смысле слова. Именно поэтому Д. И. Розенберг имел немало оснований заявить, что после дискуссии представление о том, что политэкономия изучает только товарно-капиталистическую систему, приобрело характер догмы и «для всякого экономиста считалось просто неприличным пересматривать этот вопрос»[294].

Вместе с тем многие экономисты подчеркивали, что дискуссия 1925 года имела в целом положительное значение для развития политической экономии. Так, Г. М. Крумин писал: «Сейчас совершенно ясно, что споры о предмете и методе политической экономии, имевшие место в 1925 году и в последующие годы, были не вопросами о второстепенных вещах. Это были споры об основных вопросах политической экономии»[295]. В конце 20-х – начале 30-х гг. произошел крутой перелом в развитии политической экономии. Он был вызван прежде всего глубокими социально-экономическими и политическими преобразованиями, обеспечившими возможность перехода к развернутому строительству социалистического общества. В этих условиях вновь приобрел особую остроту вопрос о предмете политической экономии в широком и узком смысле слова.

По мнению Г. М. Крумина, «смертельный удар» ограничительной версии предмета политэкономии был нанесен изданием в октябре 1929 г. ленинских «Замечаний» на книгу Н. И. Бухарина «Экономика переходного периода»[296]. Именно здесь В. И. Ленин прямо и непосредственно выступил против бухаринского понимания «теоретической политической экономии» как «науки о социальном хозяйстве, основанном на производстве товаров, т. е. науки о неорганизованном социальном хозяйстве». В таком понимании, отмечал В. И. Ленин, «две неверности: 1) определение шаг назад против Энгельса; 2) товарное производство есть тоже «организованное» хозяйство!» По поводу утверждения Н. И. Бухарина о том, что «конец капиталистически-товарного общества будет и концом политической экономии», В. И. Ленин заметил: «Неверно. Даже в чистом коммунизме, хотя бы отношение IV+m к II с? и накопление?» Имея в виду бухаринский вывод о том, что «политическая экономия изучает товарное хозяйство», В. И. Ленин писал: «Не только»[297].

Таким образом, В. И. Ленин подчеркивал, что политическая экономия как наука изучает различные способы производства, которые закономерно сменяют друг друга в процессе исторического развития. Поэтому она будет существовать и дальше, а стало быть, сохранится даже в коммунистическом обществе.

Ленинские «Замечания» на книгу Н. И. Бухарина «Экономика переходного периода» положили конец пресловутой догме, отрицавшей возможность научного статуса политической экономии социализма. Они послужили отправным пунктом, своеобразным импульсом для значительной активизации теоретических исследований социалистических производственных отношений, присущих им экономических законов.

В этой связи следует отметить особую роль Н. А. Вознесенского. В своей статье «К вопросу об экономике социализма», написанной в 1931 году, он ввел в научный оборот понятие «политическая экономия социализма». Обосновывая необходимость разработки этой науки, Н. А. Вознесенский писал: «Политическая экономия социализма создается теоретической работой всей партии, строящей социалистическое общество»[298]. При этом он подчеркивал, что «мы должны говорить о теоретической экономии коммунизма, так как именно коммунизм является тем строем человеческого общества, который рождается в огне пролетарской революции, в процессе уничтожения капитализма». По мнению автора, «политическая экономия социализма» есть лишь некоторая часть той будущей теоретической экономии коммунизма, к которой идем и которую построим по мере дальнейшего движения вперед. Однако уже теперь можно и должно работать над теорией переходной, а также и социалистической экономики, рассматривая их как часть этой будущей теоретической экономии коммунизма»[299].

Признание политической экономии социализма как науки диктовало необходимость разработки ее концептуальных основ, содержания этой науки. Дело в том, что подобный курс вначале назывался «теорией советского хозяйства». По словам Л. М. Гатовского, данная наука изучает «не процесс построения социализма вообще, а процесс построения социализма в конкретных условиях СССР» и, соответственно, «требует большой конкретизации, чем в политической экономии, оперирующей «устойчивыми» закономерностями. При этом предполагалось, что наряду с «теорией советского хозяйства» должна существовать «теория экономики переходного периода»[300].

В 1933 году в вузах нашей страны вместо «теории советского хозяйства» стали преподавать «экономическую политику». Этот курс носил еще более конкретно-описательный характер, чем «теория советского хозяйства». В частности, в программе по экономической политике на 1934/35 учебный год, например, указывалось: «Теоретический раздел составляет примерно 15 % (вводная часть), вторая пятилетка… около двух третей, остальное падает на историческую часть. Таким образом, программа в своей основной части построена на прохождении тем второй пятилетки»[301].

Как отмечал Б. С. Борилин, «курс экономической политики» имел то положительное по сравнению с «общей теорией советского хозяйства», что он выдвинул на первое место конкретные вопросы советской экономической политики и систематически излагал мероприятия партии и правительства в области экономики. Но это являлось, скорее всего, курсом истории экономических мероприятий, а не курсом политической экономии. То, что курс экономической политики строился чаще всего в отраслевом разрезе, не давало возможности глубоко проникнуть в основные особенности и закономерности, характеризующие развитие всей системы советской экономики»[302].

В этих условиях в середине 30-х гг. становится все более актуальной задача создания учебника по политической экономии. Решению этой задачи в значительной мере способствовало, с одной стороны, преодоление ограничительной версии, с другой – утверждение в советской экономической литературе марксистского понимания политэкономии в широком смысле слова как науки, изучающей производственные отношения, присущие различным экономическим формациям[303].

Данный подход к трактовке предмета политической экономии стремились обосновать И. А. Лапидус и К. В. Островитянов. Суть этой трактовки такова.

Во-первых, «…производственные отношения, ею (политэкономией. – Н.С.) изучаемые, непрерывно меняются. Одна экономическая формация, развиваясь, неизбежно заменяется другой формацией. Каждая экономическая формация имеет свои особые законы развития.

Вот почему политическую экономию нельзя рассматривать как науку, которая ставит задачей найти законы, общие для всех экономических формаций»[304].

Во-вторых, «марксистская политэкономия, изучающая коренные черты всех экономических формаций, законы их развития, гибели и перехода друг в друга, носит название политэкономии в широком смысле слова…

Составной частью политической экономии в широком смысле слова является политэкономия в узком смысле, которая ставит своей задачей специальное изучение законов возникновения, развития и гибели товарно-капиталистического хозяйства»[305].

Осенью 1936 г. было принято постановление ЦК ВКП (б) «О перестройке преподавания политической экономии», которое сыграло большую роль в формировании политэкономии в широком смысле слова как науки и как учебной дисциплины и в особенности в становлении политической экономии социализма. Излагая содержание данного постановления, Б. Таль в статье, опубликованной в теоретическом органе ЦК ВКП (б) – журнале «Большевик», отмечал, что «коренной дефект постановки преподавания политической экономии… кроется прежде всего в неправильном понимании или, быть может, при правильном понимании в неправильном отображении в программах и учебниках предмета политической экономии, ее объекта и содержания. В программах и учебниках по политической экономии дается, главным образом, анализ капиталистического способа производства, рассматривается империализм, как высшая стадия капитализма – и все. Иногда в «благотворительном порядке», в виде не относящихся к программе и курсу вопросов даются и кое-какие сухие сведения о докапиталистических формациях. В конце же курса или по отдельным его разделам проводятся параллели, сопоставления и противопоставления социалистической системы хозяйства с капиталистической. Но эти вопросы в курсе политической экономии занимают незначительное место»[306].

Автор обращал особое внимание на указание ЦК о необходимости преподавания политэкономии именно в широком смысле слова, о включении в общий курс политэкономии раздела «политическая экономия социализма» в качестве его самостоятельной составной части, о ненормальности такого положения, когда «в существующих курсах вопросы социалистического хозяйства… выделялись в особую, недостаточно ясную «дисциплину”: «экономическая политика», которая некоторыми авторами не признавалась за теоретическую науку, а рассматривалась как прикладная область, в которой дается разбор практики Советского государства»[307].

В решениях ЦК ВКП (б) была утверждена и новая схема курса политической экономии[308]. В статье говорилось также о необходимости насыщения курса политэкономии конкретным историческим материалом и усиления критики буржуазных и оппортунистических теорий.

С этого момента началась интенсивная работа по подготовке макета учебника по политической экономии. В течение 1938–1940 гг. группой ведущих экономистов в составе К. В. Островитянова, Л. А. Леонтьева, Д. Т. Шепилова, Л. М. Гатовского, А. И. Пашкова, П. Ф. Юдина и др. были подготовлены три его варианта. Обновленный макет учебника был представлен в ЦК ВКП (б) в 1941 году. С ним ознакомился И. В. Сталин и высказал свои замечания и предложения. Однако начавшаяся Великая Отечественная война приостановила дальнейшую работу по его совершенствованию.

Несмотря на это, в 1943 году в советских вузах был введен курс политической экономии. В условиях отсутствия учебника, программ и каких-либо других методических материалов по политэкономии публикация в журнале «Под знаменем марксизма» редакционной статьи «Некоторые вопросы преподавания политической экономии» имела очень важное значение. В ней как на основной недостаток указывалось на то, что «зачастую преподаватели политической экономии не давали слушателям ясного, полного и четкого определения предмета политической экономии. Они часто даже не ставили перед собой задачи – дать такое определение предмета политической экономии, которое охватывало бы все стороны этого предмета»[309].

Поэтому вопросу о предмете политэкономии в статье уделялось особое внимание. «Политическая экономия, – говорилось в ней, – есть наука о развитии общественно-производственных, т. е. экономических, отношений людей. Она выясняет законы, управляющие производством и распределением необходимых предметов потребления – как личного, так и производительного потребления, – в человеческом обществе на различных ступенях его развития»[310]. Это определение стало рассматриваться как отправной пункт в преподавании политэкономии.

Анализируя «раздел, посвященный социалистическому строю» как «наиболее ответственный в курсе политической экономии», авторы данной статьи выделяли в нем две основные составные части, из которых одна трактует подготовление социалистического способа производства, а вторая посвящена основным чертам этого способа производства. «Первая часть охватывает переходный период от капитализма к социализму… Вторая часть посвящена характеристике социалистической системы народного хозяйства»[311].

В послевоенный период работа над учебником по политической экономии активизировалась, но была закончена лишь к 50-м годам. Существенно важную роль в его подготовке сыграла экономическая дискуссия 1951 года, на которой обсуждался целый ряд фундаментальных теоретических проблем экономической науки: первый вариант макета учебника по политэкономии, прежде всего структура раздела «Социалистический способ производства»; характер экономических законов социализма, формы их действия и проявления; место и роль товарного производства и закона стоимости при социализме; категории общественно необходимого труда и общественно необходимого рабочего времени при социализме, проблематика ценообразования, дифференциальной ренты и т. п. Следует отметить также и работу И. В. Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» (1952), оказавшую большое влияние на создание учебника по политэкономии. В частности, в ней в качестве предмета этой науки рассматривались производственные отношения людей[312].

Данный концептуальный подход был положен в основу изданного в 1954 году учебника по политической экономии, что явилось крупным событием в истории советской экономической науки. В нем было дано следующее определение предмета политэкономии: она «есть наука о развитии общественно-производственных, то есть экономических, отношений людей. Она выясняет законы, управляющие производством и распределением материальных благ в человеческом обществе на различных ступенях его развития»[313]. В той или иной вариации это определение стало воспроизводиться и в других учебниках по политэкономии, появившихся в 60–80-х гг.

Но это вовсе не означает, что дискуссия по предмету политэкономии прекратилась. Напротив, она продолжалась, затрагивая все новые и новые аспекты. Неслучайно в экономической литературе отчетливо сформировались две основные точки зрения по данному вопросу. Одни экономисты (их большинство) считали, что политическая экономия изучает производственные отношения в их взаимодействии с производительными силами, при котором первые являются формой развития вторых[314]. Другие полагали, что производительные силы – это чисто техническая категория, а потому они не могут входить в содержание предмета политэкономии в какой бы то ни было форме. Так, А. М. Румянцев утверждал, что такое включение характерно именно для буржуазной политэкономии[315]. Еще более категорично высказывался Л. М. Гатовский. Отождествляя по существу понятия производительных сил и техники, он писал: «Производительные силы, техника как таковые не могут быть предметом политической экономии социализма»[316].

Но такая трактовка предмета политической экономии не получила поддержки. В противоположность ей все больше экономистов приходили к выводу, что она должна изучать взаимодействие производительных сил и производственных отношений в их органическом единстве, т. е. исторически развивающиеся способы производства[317].

Вышепроведенный анализ показал, что в истории развития советской политической экономии можно выделить два основных этапа: 1) 20-е годы – начало 30-х гг.; 2) середина 30-х гг. – 80-е гг. Первый этап характеризуется господством ограничительной версии, в соответствии с которой отрицалась возможность существования политэкономии в социалистическом обществе; второй – преодолением ограничительной версии, разработкой концепции политической экономии в широком смысле слова, охватывающей и политэкономию социализма.

После августовской революции в России (1991) и последовавших за ней капиталистических преобразований научный статус политической экономии вновь был поставлен под сомнение. Более того, сложилась парадоксальная ситуация. С одной стороны, в связи с разработанным в соответствии с номенклатурой специальностей научных работников (утверждена приказом Минпромнауки России от 31 января 2001 г. № 47) паспортом специальности 08.00.01 «Экономическая теория» охватываются следующие вопросы общей экономической теории: политическая экономия, макроэкономическая, микроэкономическая, институциональная и эвлоюционная теории, экономическая история, история экономической мысли и методология экономической науки. Как видим, в этом «винегрете» политэкономия занимает первое место, а стало быть, признается как отдельная, самостоятельная научная дисциплина.

С другой стороны, как уже отмечалось, политическая экономия как общетеоретическая наука оказалась упраздненной из учебного процесса. Вместо этой науки в российских вузах стали изучаться «нейтральные» в социально-политическом отношении различные «гибридные» курсы по экономической теории, в которых излагаются основные концептуальные идеи англо-американских курсов экономикс. Иначе говоря, политэкономия фактически отрицается как общетеоретическая наука. Как тут не вспомнить выдающегося немецкого мыслителя Г. Гегеля, который однажды заметил: «История повторяется дважды: сначала в виде трагедии, затем – в виде фарса».

В этой связи вопрос о соотношении политической экономии и экономикс приобретает особую, ключевую значимость. В российской литературе можно обнаружить различные подходы к его решению. Одни авторы дают двоякое толкование данного вопроса: в узком и широком смысле слова. В первом случае политическая экономия отождествляется с экономикс и определяется как наука, изучающая «принципы выбора путей использования ограниченных ресурсов, имеющих альтернативные возможности применения, в условиях разделения труда и рыночного хозяйства, основанного на разных формах собственности – частной (индивидуальной), акционерной, государственно-общественной, кооперативной или смешанной. В этой своей части политэкономия… есть не что иное, как теория оптимального функционирования рациональной системы хозяйствования, теория экономической эффективности, включающая в себя рационалистические теории потребления, производства, распределения и обмена»[318]. Во втором – предмет политической экономии шире, чем предмет экономикс, поскольку политэкономия «изучает также историческую эволюцию системы рационального хозяйствования, источники и движущие силы роста национального богатства и благосостояния отдельных групп общества в том их аспекте, который имеет экономическую природу, т. е. связан с товарно-денежными отношениями»[319].

Итак, авторы обращают внимание на различие между функциональным и историческим анализом, что само по себе вполне правомерно и имеет рациональный смысл. Но можно ли на этом основании, с одной стороны, отождествлять предмет политической экономии с предметом экономикс, а с другой – разграничивая их, сводить предмет политической экономии только к изучению товарно-денежных отношений? Думается, что вряд ли, ибо в первом случае происходит сужение предмета политэкономии, а во втором – его обеднение[320].

Другой подход к решению рассматриваемого вопроса связан с выделением двух подсистем экономических отношений: социально-экономических и организационно-экономических. В связи с этим утверждается, что если первые являются предметом изучения марксистской политической экономии, то вторые – предметом экономикс. Оба подхода оцениваются как односторонние, поскольку в реальной истории человечества обнаруживаются как наличие качественно различных социально-экономических систем, так и безусловная общность многих элементов организации хозяйственной жизни во все времена. Поэтому предлагается считать, что «предметом экономической теории являются экономические отношения в двух видах — организационно-экономические и социально-экономические, которые находятся в неразрывном единстве и во взаимодействии»[321].

Действительно, экономикс изучает преимущественно организационно-экономические, точнее хозяйственные, отношения. Что же касается марксистской политэкономии, то автор извращает, по сути дела, предмет этой науки. Спрашивается: разве она отрицает необходимость изучения данных отношений? Конечно, нет. Об этом красноречиво свидетельствует «Капитал» К. Маркса, в котором отношения хозяйствования рассматриваются не сами по себе, а с точки зрения социально-экономических отношений. Только такой методологический подход позволяет дать наиболее адекватное представление о специфических особенностях экономической системы капитализма (как, впрочем, и других экономических систем).

Есть и такая точка зрения, согласно которой термины «экономика», «политическая экономия», «экономикс» и «общая экономическая теория» являются названиями одной и той же постоянно развивающейся науки. В этой связи общая экономическая теория характеризуется как универсальная наука о проблемах выбора ограниченных ресурсов в экономическом поведении человека. Вместе с тем подчеркивается, что «характеристика предмета общей экономической теории как изучение поведения людей и их групп не означает отказ от исследования производственных отношений. Это те же производственные отношения, где акцент делается не на объект отношений (средства производства, предметы потребления), а субъект этих отношений – человека»[322].

В рассматриваемой концепции прямо утверждается, что политическая экономия и экономикс – это одна и та же наука, изучающая проблемы эффективного использования ограниченных ресурсов и рационального поведения человека. В ней интересной представляется попытка синтезировать позитивные элементы традиционной (главным образом, марксистской) политэкономии и экономикс в единую общую экономическую теорию. Однако опять-таки остается неясным, на основе какой методологии может быть достигнут этот позитивный синтез, ведущий к становлению некой универсальной экономической науки.

Тем не менее сама по себе эта идея оказалась весьма привлекательной. Неслучайно в последнее время в российской экономической литературе развернулась дискуссия о возможности синтеза политической экономии и экономикс. В ходе этой дискуссии отчетливо выявились три основные точки зрения. Одни экономисты считают, что такой синтез вполне возможен. Другие скептически относятся к подобной идее. Третьи занимают более «гибкую» позицию, полагая, что можно синтезировать лишь отдельные элементы этих наук[323].

В этой связи выскажем ряд соображений принципиального характера. При определении предмета экономикс (экономической теории) внимание акцентируется на проблемах эффективного использования ограниченных ресурсов. Однако это определение содержит следующие весьма существенные недостатки.

Во-первых, оно допускает серьезный алогизм. Так, в условиях капитализма рабочая сила, трудовые ресурсы отнюдь не являются ограниченным, редким ресурсом. Напротив, и в развитых, и в развивающихся странах (с подобной ориентацией) наблюдается избыток рабочей силы, предложение которой постоянно превышает спрос на нее. «В этом случае наука «экономикс», если исходить из логики приведенного определения, не должна изучать такую проблему экономической теории, как рынок рабочей силы (принимать во внимание только наличие вакантных мест), в том числе и проблему безработицы. На самом же деле «экономикс» включает в круг своих исследований рынок рабочей силы, что свидетельствует о несогласованности определения данной науки с содержанием и структурой изложенного материала. К сожалению, – справедливо подчеркивают авторы, – подобные алогизмы не замечают многие украинские (и российские. – Н.С.) и зарубежные экономисты, механически заимствуя предложенные «экономикс» определения»[324].

Во-вторых, при таком толковании экономикс превращается во всеобъемлющую технико-технологическую науку, призванную дать если не готовые рецепты, то во всяком случае конкретные практические рекомендации, касающиеся того, что, как и для кого производить. Именно смешение общеметодологического и частнонаучного уровней теоретического исследования образует наиболее отличительную черту экономикс. Поэтому в нее включаются самые различные сведения из других экономических и неэкономических наук: маркетинга, менеджмента, демографии, социологии, экологии, статистики, финансов, банковского дела, здравоохранения, торговли и т. д. Вследствие такого эклектического подхода экономикс превращается в науку о рыночном хозяйстве, каковой была политическая экономия в период своего становления. Бесспорно, тенденция к интеграции (как, впрочем, и к дифференциации) экономических и сопряженных с ними неэкономических знаний – явление вполне закономерное. Но она не тождественна механическому суммированию этих знаний. Последние методологически осмысливаются сообразно предмету общетеоретической экономической науки (таковой, как известно, является политическая экономия). В экономикс же, к сожалению, данный подход не выдерживается, что, несомненно, отражается на ее предмете: он становится рыхлым, аморфным, лишенным социальной определенности.

В-третьих, подобная трактовка предмета экономикс в конечном счете обусловлена отнюдь не теоретическими соображениями, а политико-идеологическими запросами власть предержащих, потребностями практики капиталистического хозяйствования. В этом заключается главная причина триумфа экономикс, поскольку на нее «есть социальный заказ» (разумеется, не в смысле прямого диктата, о чем и как писать, а в смысле благоприятного отношения тех, кто формирует общественное мнение… и планы финансирования). Причем заказ двоякий, идущий от «хозяйственной практики» и от господствующей идеологии. Для господствующей практики (точнее – практики хозяев экономики) стабильного (или претендующего на это имя) регулируемого (минимально, в духе неолиберализма) рыночного хозяйства, не ждущего сколько-нибудь значительных качественных перемен, более того, отторгающего такие перемены, – для такого хозяйства экономикс есть наиболее адекватная парадигма научных исследований и экономического образования. Эта парадигма детализирует знания о механизмах функционирования такой системы, что полезна для успешного бизнеса на микро- и макроуровнях при условии, что в основах рыночной системы не происходит качественных изменений»[325].

В-четвертых, в экономикс внимание акцентируется на изучении с точки зрения здравого смысла функциональных связей, внешних количественных зависимостей рыночных явлений, отображаемых посредством довольно обширного математического инструментария: графиков, таблиц, схем, формул и моделей. Вследствие чрезмерной математизации излагаемого материала игнорируется по существу исследование фундаментальных закономерностей развития экономики, каузальных (причинно-следственных) связей изучаемых явлений, что неизбежно ведет к установлению весьма абстрактных, априорных положений, оторванных от реальной действительности. И если убрать используемый здесь математический инструментарий, то построенное на эклектической основе зыбкое здание экономикс развалится как карточный домик. Все дело в том, что у этой науки не ни единой теории, ни единой методологии, так как она создавалась с «миру по нитке» из разных теоретических источников[326].

В-пятых, и это следует подчеркнуть особо, в экономикс изучаются внешние функциональные зависимости, присущие только одной экономической системе – капиталистической – в ее зрелом, классическом и постклассическом состоянии[327]. Поскольку в экономикс игнорируется исследование других экономических систем, их закономерной смены в процессе исторического развития, то она является частноэкономической наукой. Поэтому экономикс не может претендовать на статус общетеоретической науки, способной заполнить в полном объеме ту нишу, которую по праву занимает политическая экономия. Кроме того, англоязычный термин «экономикс» крайне неудачен для названия отдельной науки; ведь никто не называет, например, физику – физикс, химию – химикс, историю – историкс и т. п., поскольку это абсурдно.

Между тем как в прошлом, так и в настоящем существует неотложная потребность в такой экономической науке, которая давала бы целостное представление об экономической жизни общества в гносеологическом, методологическом, историческом, практическом и прогностическом аспектах. Вряд ли на эту роль может претендовать экономикс (экономическая теория), если ее предмет сводить только к изучению проблем эффективного выбора ограниченных ресурсов и рационального поведения человека в рыночной экономике. Да, собственно, и термин «экономическая теория» опять-таки не совсем удачен. Ведь резонно спросить: почему, например, история называется историей, а не исторической теорией, психология – психологией, а не психологической теорией, физика – физикой, а не физической теорией, математика – математикой, а не математической теорией? В экономической науке, как и в других науках, имеются десятки разных теорий, поэтому называть целую науку экономической теорией, по меньшей мере, некорректно.

Теперь обратимся к термину «политическая экономия». До недавнего времени в нашей стране он ассоциировался прежде всего с марксистской политэкономией, имевшей ярко выраженную идеологическую направленность. Именно это обстоятельство и послужило главным основанием для резко негативного отношения к термину «политическая экономия» вообще, в противоположность которому и были предложены другие неполитизированные термины («экономическая теория», «экономика», «рыночная экономика» и т. п.). Вместе с тем совершенно очевидно, что в целях наиболее адекватного отображения реальной действительности невозможно полностью пренебрегать социально-политическим аспектом в экономическом анализе. Не случайно даже в курсе экономикс, в особенности в том разделе, где речь идет о макроэкономике, проблемы экономической политики занимают ключевое место (наряду с проблемами макроэкономического счетоводства, макроэкономического равновесия и макроэкономической нестабильности).

Общеизвестно, что термин «политическая экономия» был введен в научный оборот в XVII в. для обозначения отдельной самостоятельной науки, призванной изучать государственное, или общественное, хозяйство. Начиная с работ А. Смита и Д. Рикардо политическая экономия прочно обрела статус общетеоретической науки, имеющей свой особый предмет исследования. Последний включает в себя две взаимосвязанные составляющие: политическую и экономическую, что свидетельствует о социально-классовой, социально-идеологической направленности этой науки. Если исключить из него политическую составляющую, то он становится аморфным, рыхлым и утрачивает свое качество фундаментальной определенности, характеризующей политическую экономию.

Главное коренное отличие политической экономии от экономикс заключается в том, что первая изучает развитие сущностных, причинно-следственных взаимосвязей экономических явлений и процессов, в то время как вторая ограничивается рассмотрением внешних, поверхностных связей, количественных зависимостей, складывающихся в рыночной экономике. В этом контексте политико-экономическое исследование основывается на воспроизводственном принципе, который отражает движение общественного продукта от производства через распределение и обмен к потреблению. В экономикс же объект исследования описывается через выделение двух структурных уровней: микроэкономики и макроэкономики.

Многие исследователи справедливо обращают внимание на то, что данный методологический прием страдает весьма существенными изъянами. «Выделение этих уровней хозяйства (микроэкономики и макроэкономики – Н.С.) в рамках единой теории достаточно условно и схематично. Не всегда просматривается общая логика изучения рыночного хозяйства, а при чтении аналогичных курсов неизбежно возникают повторы. На эти недостатки обращают внимание сами авторы учебников. Более того, некоторые западные критики разделение экономической теории на макро- и микроэкономику вообще трактуют как «шизофреническое раздвоение».

В противоположность уровневому подходу воспроизводственный подход с содержательной стороны в большей степени, на наш взгляд, соответствует реальным различиям отдельных экономических процессов, поскольку разграничение воспроизводственных фаз более экономически значимо, предметнее и функциональнее, чем выделение макро- и микроуровней»[328].

Сказанное означает, что политическая экономия и экономикс имеют разные предметы исследования, что исключает возможность синтеза этих наук (но не исключает возможность их позитивного взаимодействия в плане использования апробированных на практике теоретических результатов данного исследования). Еще раз повторим: первая представляет собой общетеоретическую науку, вторая – частнонаучную[329]. Поэтому столь поспешное стремление во что бы то ни стало упразднить политическую экономию и заменить ее экономической теорией (в духе экономикс) вряд ли можно признать правомерным.

Для того чтобы определить предмет политической экономии, необходимо прежде всего адекватное понимание объекта ее исследования – экономики. Как будет показано ниже, в политико-экономическом смысле, экономика – это особая сфера общественной жизни, которая характеризуется исторически определенными типами способов производства (воспроизводства) и соответствующими им отношениями, складывающимися в процессе движения факторов и продуктов социально-трудовой деятельности людей. Поскольку эта сфера органически взаимосвязана с другими сферами общественной жизни, то политическая экономия неизбежно вторгается в область социальной философии, обретая тем самым черты последней.

Сообразно этому научный статус политической экономии определяется прежде всего тем, что она дает целостное представление об условиях и формах экономической деятельности. Особенности политико-экономического подхода состоят в том, чтобы рассматривать все экономические явления и процессы с точки зрения: а) причин возникновения; б) всесторонней взаимосвязи; в) законов развития: г) условий отмирания. Иными словами, эти явления и процессы рассматриваются здесь с позиций диалектического метода.

Отсюда проистекает специфика предмета политической экономии. Будучи общетеоретической наукой, она изучает внутренние закономерности экономики, раскрывает причины ее движения, выявляет корни социальных противоречий и показывает пути их разрешения. В центре ее внимания находятся производственные отношения, в рамках и посредством которых осуществляется развитие производительных сил, трудовое взаимодействие людей с природой. При этом производственные отношения всегда функционируют в своей социальной оболочке, т. е. как отношения собственности. Поскольку отношения собственности охватывают всю совокупность производственных отношений, то в конечном счете они определяют отличительные черты той или иной экономической системы, направления ее трансформации. Следовательно, политическая экономия изучает особенности и законы развития разных типов экономических систем, их закономерную смену в ходе естественно-исторического процесса. Она призвана и стремится дать многообразное видение сущности этого процесса, внести весомый вклад в разработку общей теории социального развития на основе обобщения передовых достижений различных отраслей знания экономической науки и хозяйственной практики.

В этом качестве политическая экономия выступает, во-первых, как основа социальной философии, т. е. она исследует фундаментальную сферу общества – экономику, выявляет ключевую роль материального производства в общественной жизни, раскрывает диалектическую взаимосвязь производительных сил и производственных отношений в системе способа производства, структуру и законы движения экономической системы, зависимость надстроечных форм (социальных, политических, правовых, духовных и т. п.) от экономического базиса, а также особенности воздействия этих форм на развитие данного базиса[330].

Во-вторых, как основа философии истории, т. е. она изучает глубинные внутренние закономерности историко-экономического процесса, особенности возникновения, становления и развития разных типов экономических систем, причины и механизмы перехода от одной системы к другой, главное направление социальной трансформации этих систем в контексте общественного прогресса[331].

Глава II. Метод и методология политической экономии

§ 1. Происхождение и развитие методов научного познания

История развития научной мысли и общественной практики свидетельствует, что метод формируется в процессе познавательной деятельности человека. Поэтому необходимо сначала раскрыть сущность познания, затем особенности его методов, их развитие и роль в научном исследовании.

Познание – это сложный, многоуровневый процесс взаимодействия субъекта и объекта, т. е. познающего объект человека. Между ними могут быть помещены и помещаются средства познания как материального характера (орудия труда, приборы, перерабатывающие информацию устройства и т. п.), так и идеального характера (понятия, суждения, умозаключения, теоретические построения, научные концепции и т. п.). Результатом такого взаимодействия являются знания об объекте, отражающиеся в мозгу человека. Эти знания в конечном счете материализуются в различных формах (знаковые системы, техника, произведения искусства, общественные учреждения и т. д.).

Следовательно, познание представляет собой отражение объективной реальности в мозгу человека, осознанное воспроизведение в форме идеальных образов исследуемого объекта, его свойств, черт, отношений и законов[332]. Источником данного отражения является окружающий человека внешний мир. Характеризуя сущность процесса познания, В. И. Ленин писал: «Жизнь рождает мозг. В мозгу человека отражается природа. Проверяя и применяя в практике своей и в технике правильность этих отражений, человек приходит к объективной истине»[333]. Отражение возникает тогда, когда в мозгу человека формируются ощущения, восприятия, представления, понятия. Именно с этим связан переход от материального к идеальному, от объекта – к мысли о нем.

Говоря о том, что познание является процессом отражения объективной реальности в сознании человека, следует вместе с тем подчеркнуть, что это отражение не является пассивным, механическим, а представляет собой активную, творческую деятельность. Познающий субъект отражает не все, а лишь то, что необходимо для его жизнедеятельности, что так или иначе связано с его потребностями и может быть использовано для их удовлетворения.

Осуществляя процесс познания, люди ставят себе соответствующие цели, которые определяют круг объектов, отбираемых для исследования, направление развития познания, формы его осуществления и т. д. Содержание же этих целей определяется уровнем развития общества, в частности уровнем развития производительных сил и обусловленными ими производственными отношениями, а также уровнем развития самого познания.

Долгий и тернистый путь прошло человечество в познании окружающего мира. Это – постепенное, но неуклонное движение мысли от примитивного, поверхностного, элементарного ко все более широкому, глубокому и полному постижению мира.

Над тайной познания мира люди начали задумываться еще в глубокой древности. И с тех пор вокруг вопроса о сущности и возможностях познания никогда не смолкали споры.

Представители идеалистической философии выступают против положения о познании как отражении объективной реальности. Так, субъективные идеалисты сводят познание к исследованию взаимосвязи ощущений и представлений отдельного человека, которые рассматриваются ими в качестве основы всякого бытия. Объективные же идеалисты представляют познание в виде саморазвития идеи (разума), осуществляющегося вне какой-либо связи с материальным миром. «… Наши мысли, – писал, например, Г. Лейбниц, – получаются из нашего собственного существа без какого бы то ни было непосредственного влияния других вещей на душу»[334].

Хотя сторонники рассматриваемой концепции и признают познаваемость мира, однако, отрывая познание от объективной реальности, ее практического изменения, они фактически препятствуют достижению истинного знания.

Некоторые философы отрицают принципиальную возможность познания объективного мира, отрицают объективную истину, ограничивают роль науки фиксацией и сопоставлением явлений, считая невозможным постижение сущности вещей, их закономерных отношений, тенденций развития. Такая гносеология называется агностицизмом[335].

Агностицизм как философское учение возник очень давно и существует в различных исторических формах, имеющих свои специфические особенности. «Античный скептицизм как исторически первая, достаточно развитая форма агностицизма содержит в себе основные элементы последнего, а именно: не отрицание существования знания, а отрыв его от объективной реальности, доведение противоположности материи и сознания до установления пропасти между ними, до отрицания возможности тождества содержания знания с находящимся вне его объектом»[336].

Юмизм – вторая, наиболее реакционная форма агностицизма. «Самая современная естественная философия, – писал английский философ Д. Юм, – только отодвигает немного дальше границы нашего незнания, а самая совершенная моральная или метафизическая философия, быть может, лишь помогает нам открывать новые области такового. Таким образом, убеждение в человеческой слепоте и слабости является результатом всей философии; этот результат на каждом шагу вновь встречается нам, вопреки всем нашим усилиям уклониться от него или его избежать»[337].

Данное утверждение выходит далеко за рамки обычного скептицизма. Оно дискредитирует возможности человеческого познания. В этом контексте Д. Юм стремился на место знания поставить привычку и веру. По его мнению, «мы не можем идти дальше утверждения, что вера есть нечто чувствуемое нашим духом и отличающее идеи суждения от вымыслов воображения. Она придает первым больше веса и влияния, заставляет их казаться более значительными, упрочивает их в нашем уме и делает их руководящим принципом наших поступков»[338].

Кантианство – третья разновидность агностицизма – отличается по своей форме как от античного скептицизма, так и от юмизма. Агностическая концепция, разработанная И. Кантом, базируется на довольно обстоятельном и часто глубоком анализе особенностей познавательного процесса, составляющих его элементов и противоречий. В соответствии с этой концепцией он различал явления вещей и самые вещи в себе, резко противопоставлял мир познания реальному миру и тем самым отрывал их, по существу, друг от друга. По его мнению, мы познаем мир не таким, каков он есть на самом деле, а только таким, каким он нам кажется. Нашему знанию доступны только явления, феномены, составляющие содержание нашего внутреннего опыта. Что же касается самих вещей в себе, их внутренней природы, то познание их человеку недоступно. «… О том, – подчеркивал И. Кант, – каковы они (вещи. – Н.С.) могут быть сами по себе, мы ничего не знаем, а знаем только их явления, т. е. представления, которые они в нас производят, действуя на наши чувства»[339].

Характеризуя в этой связи сущность кантианского агностицизма, В. И. Ленин писал: «… у Канта познание разгораживает (разделяет) природу и человека; на деле оно соединяет их»[340].

Подлинную основу познания впервые в истории научной мысли раскрыл диалектический материализм. Он принципиально иначе, чем материализм метафизический, и в корне противоположно идеализму подошел к этой проблеме и показал, что природа познания предопределяется в конечном итоге практикой. Поэтому истоки единства материи и сознания нужно искать не в созерцании человеком материи и не в имманентной (внутренней) деятельности духа, а в активной, материально-практической деятельности, преобразующей мир, в общественно-исторической практике людей, и прежде всего в производственно-трудовой деятельности, на фундаменте которой развертывается весь реальный жизненный процесс людей, их общественное бытие и отражающее это бытие общественное сознание. «Точка зрения жизни, практики должна быть первой и основной точкой зрения теории познания. И она приводит неизбежно к материализму…», – указывал В. И. Ленин[341].

Практика не только основа, но и цель познания. В самом деле, для функционирования и развития производства нужны знания необходимых сторон и связей тех областей действительности, которые вовлекаются в практическую деятельность людей и подвергаются преобразованию в интересах общества. Знания же приобретаются в процессе познания действительности, которое осуществляется главным образом наукой. Основным назначением науки является обеспечение общества, и в частности производства, необходимыми для их функционирования и развития знаниями. Общественная практика ставит перед наукой определенные задачи, решая которые наука проникает все глубже и глубже в мир явлений, открывает все новые и новые свойства и связи и тем самым развивается. «Если у общества, – писал Ф. Энгельс, – появляется техническая потребность, то это продвигает науку вперед больше, чем десяток университетов»[342].

Познание – один из видов деятельности людей, это их теоретическая деятельность. Но теория сама по себе не в состоянии изменить действительность, и в этом ее отличие от практики. Теория только отражает мир, обобщает практический опыт человечества. Но, обобщая практику, она оказывает на нее обратное воздействие, способствует ее развитию. Теория без практики беспредметна. Практика без теории слепа. Теория указывает путь практике, помогает найти наиболее эффективные средства достижения практических целей.

Марксистская теория познания следующим образом характеризует структуру познавательного процесса: «От живого созерцания к абстрактному мышлению и от него к практике – таков диалектический путь познания истины, познания объективной реальности»[343].

Живое созерцание – это наблюдение, чувственное отражение мира в процессе активной, преобразующей мир материально-практической деятельности человека. Чувственное познание осуществляется в форме ощущений, восприятий и представлений.

Абстрактное мышление как логическое отражение действительности возникло вместе с сознанием на основе трудовой деятельности людей. На этой ступени познаются законы развития действительности, столь необходимые человеку в его практических делах. Основной формой логического мышления является понятие, на базе которого формируются другие формы, в частности суждения и умозаключения.

Диалектический материализм в противоположность эмпиризму, абсолютизировавшему роль чувственного опыта в познании, и рационализму, провозглашавшему приоритет разума, рассматривает чувственное познание и абстрактное мышление в их единстве, поскольку они отражают один и тот же материальный мир, общей основой и целью познавательного процесса которого является практика человечества.

Анализируя процесс развития знания, В. И. Ленин отмечал, что ему свойствен следующий общий ход: «Понятие (познание) в бытии (в непосредственных явлениях) открывает сущность (закон причины, тождества, различия etc.) – таков действительно общий ход всего человеческого познания (всей науки) вообще. Таков ход и естествознания и политической экономии [и истории]»[344]. Следовательно, процесс познания начинается с явлений и идет к пониманию сущности как в историческом, так и логическом плане.

В этой связи принято различать эмпирический и теоретический уровни познания. Эмпирическое познание характеризуется тем, что оно имеет дело с явлениями, с тем, что лежит на поверхности объекта, – с его внешними сторонами и связями. Преобладающую роль здесь играют чувственные формы отражения действительности: ощущения, восприятия, представления. Теоретическое же познание оперирует понятиями, суждениями, умозаключениями и через их взаимосвязь воспроизводит в сознании сущность исследуемого объекта. «Всякое теоретическое познание начинается с констатации фактов, отдельных случаев, с эмпирических данных, и ни с чего другого оно начинаться не может. Но если познание не ограничивается набором частных случаев, углубляется в их анализ, связанный с абстракцией, и переходит к основанному на них обобщению, оно на известном уровне анализа переходит с внутренней необходимостью в познание теоретическое: это последнее дает новые знания о независимой от нее реальной действительности, недоступной познанию, остающемуся на уровне эмпирических констатаций»[345].

Вышеизложенное означает, что познание – это весьма сложный, длительный, бесконечный и противоречивый процесс. Чтобы овладеть тайнами окружающей человека действительности, раскрыть истинную сущность предметов, явлений и процессов, их внутренние связи и закономерности, требуются большие усилия многих поколений ученых, затраты огромной энергии, талантов и способностей представителей всех отраслей науки. И чем глубже проникает исследователь в сущность материального и духовного мира, тем сложнее и многограннее становится процесс познания, тем труднее людям отвоевывать у природы ее сокровенные тайны. Поэтому становится понятно, почему и насколько важно найти правильные методы научного познания, определить пути и способы достижения истинных знаний. «Не только результат исследования, – писал в этой связи К. Маркс, – но и ведущий к нему путь должен быть истинным»[346].

Термин «метод» происходит от греческого слова «методос», что в буквальном переводе означает «путь к чему-либо». Под методом принято понимать совокупность приемов, способов, принципов, с помощью которых определяются правильные пути достижения поставленной цели, решения конкретной задачи. Так как деятельность людей может быть и теоретической и практической, то в самом широком смысле слова метод относится и к теории, и к практике.

Метод науки – это путь, способ, прием, орудие теоретического исследования предмета, отражаемого в системе ее категорий и законов[347]. Соответственно, «метод политической экономии – совокупность способов, приемов познания экономических (производственных) отношений и воспроизведение их в системе экономических категорий и законов»[348].

Если предмет науки характеризуется тем, что исследуется, то метод – тем, как исследуется. Метод связан с действиями ученого и представляет собой совокупность мыслительных или физических операций, осуществляемых в процессе научного познания; в нем заключено знание процедур, необходимых для получения нового знания. Метод – это своеобразная мыслительная технология.

Специфика метода любой науки определяется не только всей совокупностью теоретических (и, если это возможно, практических) приемов и способов, используемых в процессе познания, но и характером изучаемого предмета. Между предметом и методом существует причинно-следственная связь.

В начале всякого научного исследования ученый пользуется понятийным аппаратом, сложившимся на предшествующих этапах познания: метод выступает здесь в качестве предпосылки. В ходе дальнейшего исследования, приобретения нового знания последнее методологически осмысливается, дополняя тем самым арсенал познавательных средств: теперь уже метод предстает продуктом научного исследования. Он, следовательно, одновременно выступает и как предпосылка, и как результат научного познания.

Первоначально простейшие приемы, способы познания формировались и применялись стихийно, в процессе практического освоения человеком действительности и раскрытия присущих ей закономерностей. Уже в античную эпоху мыслители начали теоретически обобщать опыт применения методов познания окружающего мира. Так, «милетские натурфилософы (Фалес, Анаксимахедр, Анаксимен. – Н.С.) предприняли смелую попытку понятийно-категориального осмысления материальной действительности. Они начали разрабатывать такие вопросы, как начало или сущность, сущность движения, взаимоотношение единичного и общего. Но все эти проблемы ставились и решались еще на уровне стихийного материализма и наивной диалектики. Милетцы подчас даже не отдавали себе полного отчета в принципиальной методологической ценности принимаемых ими решений. Они искали общее, но выражали его пока в форме, недостаточно абстрагированной от чувственности»[349].

В отличие от милетских натурфилософов Гераклит не был специалистом в какой-либо области знания. «В его лице мы впервые встречаем на своем пути не считающего, не измеряющего, не вычерчивающего, не искусного на все руки мыслителя, а мирового мудреца, спекулятивный ум… «чистого философа»… человека, не изучившего основательно ни одной специальности и вместе с тем ставящего себя судьей над всеми»[350]. Сила Гераклита заключается в философских обобщениях, посредством которых он подвел как природные, так и общественные явления и процессы под понятие всемирной закономерности, или универсального логоса. Тем самым он впервые поставил вопрос об отношении человеческой духовной жизни к бытию природы.

Процесс познания, согласно Гераклиту, начинается с чувственного восприятия внешнего мира, с показаний органов чувств человека, а завершается с помощью мышления. Однако органы чувств, учил Гераклит, дают знания лишь об отдельных, обособленных вещах и явлениях внешнего мира. Что же касается логоса как всеобщей закономерности природы, то он не может быть обнаружен и познан непосредственно с помощью чувств. Истинное знание, знание логоса, является, по Гераклиту, результатом мыслительной деятельности человека. При этом истинное знание Гераклит отличал от многознания как суммы разобщенных, поверхностных сведений, не дающих понимания внутренней закономерности развития природы. «Многознание, – говорил Гераклит, – еще не делает человека мудрым. Мудрость состоит в том, чтобы, познавая природу, поступать сообразно с ней, с внутренне присущим ей всеобщим логосом, т. е. с ее закономерностью»[351].

В основе теории познания Демокрита – виднейшего представителя античного материализма – лежит учение об истечении, представляющее собой примитивную, зародышевую форму теории отражения внешнего мира в сознании человека. По Демокриту, процесс познания начинается с проникновения в органы чувств человека истекающих с поверхности вещей копий, мельчайших и тончайших образов этих вещей. Проникая в сознание познающего человека, образы вещей соприкасаются с атомами души и вызывают у него соответствующие ощущения вещей внешнего мира, а затем и мысли о них. Таким образом, источником всех ощущений и знаний Демокрит признавал внешний мир, окружающую человека действительность. По его мнению, без проникновения в органы чувств соответствующих образов внешних вещей у человека не могут возникнуть ни ощущения, ни мысли.

Говоря о познании, Демокрит подразделял все вещи и явления на два вида: на то, что существует «по истине», и на то, что существует «по общему мнению». К первому виду он относил все, что абсолютно не зависит от познающего человека; ко второму – все то, что в той или иной мере зависит от испытывающих воздействие внешнего мира людей. «По истине» в действительности, согласно Демокриту, существуют только атомы и пустота, а также все то, что присуще атомам самим по себе. «По общему мнению» же существуют воспринимаемые человеком, но не свойственные атомам теплое, холодное, цвет, вкус, запах, звук. «[Лишь] в общем мнении, – писал Демокрит, – существует сладкое, в мнении – горькое, в мнении – теплое, в мнении – холодное, в мнении – цвет, в действительности же [существуют только] атомы и пустота»[352].

В данном высказывании отчетливо проводится мысль о необходимости разделения всего существующего на два вида качеств: объективные и субъективные. К первым он относил все то, что, по его мнению, характерно для атомов как таковых: твердое, мягкое, плотное, разряженное, тяжелое, легкое; ко вторым – тепло, холод, вкус, запах, цвет, считая последние состояниями самих чувственных восприятий человека. Демокрит называл эти качества субъективными, в частности, на том основании, что они не кажутся всем живым существам тождественными. То, что для людей горько, – подчеркивал он, – для других живых существ сладко, для третьих кисло и т. д.

Указанное выше деление Демокритом всех вещей и явлений на существующие «по общему мнению» и «по истине» лежит в основе его учения о двух родах познания: темном и истинном – и соответственно о роли чувств и мышления в познании. Темным Демокрит называл чувственное познание, осуществляющееся с помощью зрения, слуха, обоняния, вкуса, осязания. Истинным же он считал познание посредством мышления. Существующие «по общему мнению» – конкретные вещи, цвета, запахи, звуки и т. д. – воспринимаются человеком непосредственно; существующие же «по истине» – атомы и пустота – недоступны непосредственному чувственному восприятию. Согласно Демокриту, можно видеть, осязать, обонять и т. п. только конкретные вещи и явления, представляющие собой различные сочетания атомов, но не сами атомы, составляющие эти вещи и явления. Познать атомы как материальную основу ощущаемых вещей и явлений, по его мнению, можно только посредством мышления.

По учению Платона – крупного представителя античного объективного идеализма – мир чувственных вещей не есть мир истинно сущего: чувственные вещи непрерывно возникают и погибают, изменяются и движутся, в них нет ничего прочного, устойчивого и истинного. Подлинную сущность чувственных вещей, их причины образуют бестелесные нечувственные формы, постигаемые умом. Эти причины, или формы, Платон называл видами («эйдосами») и гораздо реже – идеями. Каждому классу чувственных предметов соответствует в бестелесном, нечувственном мире некоторый «вид», или «идея». По отношению к чувственным вещам «виды» («идеи») выступают одновременно и как их причины, и как образцы, по которым были созданы эти вещи, и как цели, к которым стремятся существа чувственно воспринимаемого мира, и как понятия – об общей основе вещей каждого класса. Однако, по Платону, одного лишь существования «видов», или «идей», недостаточно для объяснения вещей чувственно воспринимаемого мира. Поскольку эти вещи преходящи, изменчивы, то они должны быть обусловлены не только бытием, но и «небытием». Это «небытие» Платон отождествлял с «материей», которая есть область непрекращающегося движения, возникновения и изменения. «Материя» принимает на себя виды и превращает каждый «вид» во множество чувственных вещей, обособленных друг от друга по месту, занимаемому ими в пространстве.

Считая предметом познания и источником знаний не чувственно конкретные вещи, а идеи, общие понятия, Платон утверждал, что чувственные восприятия не имеют никакого отношения к содержанию знаний человека. Более того, он характеризовал ощущения и восприятия как препятствия на пути к истинному знанию, т. е. к знанию идей. Определяя мышление как разговор души с самой собой, Платон указывал, что душа в процессе мышления должна отрешиться от всего телесного, от всех чувственных восприятий. Познание, по его мнению, является успешным лишь тогда, когда душу не смущает ничто чувственное: ни слух, ни зрение, ни печаль, ни удовольствие и т. п. Все значение чувственных восприятий для познания заключается лишь в том, что они дают толчок мышлению как процессу воспоминания.

С критикой теории познания Платона выступил Аристотель – «величайший мыслитель древности»[353], «могучий голос которого оглашал целые столетия»[354]. «Он, – писал Г. Гегель, – был одним из богатейших и глубокомысленнейших из когда-либо явившихся на арене истории научных гениев, равного которому не произвела ни одна эпоха»[355]. Аристотель «в продолжение многих веков был учителем всех философов»[356].

Характерной чертой философской системы, созданной Аристотелем, является колебание между материализмом и идеализмом. С одной стороны, он признавал существование бога как первичной по отношению к природе духовной творческой силы, а с другой – критиковал учение Платона об идеях как первопричине чувственных вещей. Многие философские вопросы Аристотель истолковывал то с идеалистических, то с материалистических позиций. Отмечая эту особенность философии Аристотеля и сопоставляя ее с идеализмом Платона, В. И. Ленин в конспекте книги Гегеля «Лекции по истории философии» писал: «Идеализм Аристотеля Гегель видит в его идее бога… (Конечно, это – идеализм, но он объективнее и отдаленнее, общее, чем идеализм Платона, а потому в натурфилософии чаще = материализму)»[357].

Аристотель признавал существование материального мира, природы как бесконечной совокупности чувственно воспринимаемых вещей и явлений. Но в отличие от последовательных материалистов, считавших понятия природы и материи тождественными, Аристотель проводил между этими понятиями существенное различие. Согласно Аристотелю, понятие материи уже понятия природы. По его мнению, природа – это совокупность вещей и явлений, представляющих собой конкретные виды органического единства материи и формы. Материей же Аристотель считал не конкретные вещи и явления природы, а лишь их субстрат, основу, из которой они образуются. По Аристотелю, материя представляет собой то вечное, из чего возникают вещи. Однако сама по себе материя лишена всякой определенности каких бы то ни было свойств, которые характерны для образовавшихся из нее конкретных чувственно воспринимаемых вещей.

Вечно существующая первоматерия, учил Аристотель, не является бытием, действительностью, а представляет собой лишь возможность бытия. Действительностью материя становится лишь тогда, когда она оформляется, т. е. проявляется в виде разнообразных конкретных вещей. Материя превращается из возможности в действительность, становится конкретной определенностью, той или иной вещью лишь благодаря деятельности формы. По Аристотелю, каждая вещь обязана своим существованием лишь форме и представляет собой единство материи и формы. Любая конкретная вещь, например медная статуя, есть единое целое, состоящее из материи, в данном случае из меди, и из формы, т. е. определенных очертаний образа. Материя – медь – из возможности вещи становится действительностью, медной статуей только благодаря форме как активной, деятельной стороне. Материя – начало пассивное, форма же – начало активное, творческое. Из материи и формы как двух противоположных начал возникают, согласно его учению, все тела природы.

Колебания Аристотеля между материализмом и идеализмом проявились и при рассмотрении им вопросов гносеологии. Разрабатывая свою теорию познания, он исходил из материалистического положения о первичности предметов и явлений внешнего мира и вторичности знаний человека, заявлял, что познаваемое существует ранее, чем знания о нем. Приобретаемые знания, подчеркивал Аристотель, всегда являются знаниями об уже существующих предметах и их свойствах. Если познаваемые предметы и явления перестанут существовать, то не будет и знания о них. В то же время Аристотель утверждал, что отсутствие знания о существующих объектах еще не может служить основанием для заключения об их небытии. Если познающие живые существа будут упразднены, то, конечно, не будет никакого знания, однако объекты познания, предметы и явления внешнего мира сохранят свое бытие.

Согласно Аристотелю, познание человека начинается с ощущения, с чувственных восприятий, вызываемых внешними предметами и явлениями, которые предшествуют чувственным восприятиям так же, как движущее всегда предшествует движимому. Воспринимаемое первично, оно существует раньше, чем восприятие, и обуславливает последнее. Для того чтобы возникло восприятие, необходимо наличие его объективного источника – соответствующего предмета или явления внешнего мира. Человек не может произвольно вызвать то или иное ощущение, восприятие, ибо они всегда представляют собой результат внешних воздействий. Способность ощущать Аристотель считал свойством живых существ, их органов чувств. Ощущения, учил он, возникают в живом существе в результате внешнего побуждения. Чем богаче и разностороннее особенности и свойства бытия, внешнего мира, тем полнее и многообразнее ощущения человека. Аристотель выделял такие основные виды ощущений, как осязательные, вкусовые, обонятельные, слуховые и зрительные.

Кроме ощущений и восприятий, Аристотель исследовал и такие формы познания, как представление и понятие, не игнорировал роли абстрактного мышления в процессе познания. Указывая на достоверность показаний органов чувств, Аристотель считал, что ошибки человека в характеристике предметов и явлений внешнего мира связаны не с восприятием, а с абстрактным мышлением, с процессом образования понятий, суждений и умозаключений.

Аристотель обращал внимание на то, что чувственное восприятие является лишь началом познания, поскольку здесь человек познает только единичные, индивидуальные предметы и явления. Познание же общего в них, т. е. подлинно научное знание, как утверждал он, может быть достигнуто лишь с помощью абстрактного мышления. Подобная правильная постановка вопроса о чувственном и рациональном моментах процесса познания не получила, однако, у Аристотеля материалистического обоснования и оказалась для него камнем преткновения. Решая этот вопрос, Аристотель пошел по пути идеализма и метафизики, оторвал познание общего от познания отдельного, абстрактное мышление от его источника – показаний органов чувств.

Чувственному познанию, имеющему свой источник во внешнем мире, он метафизически противопоставил разумное познание, увидев источник последнего целиком в разуме как некой абсолютно самостоятельной, чистой форме форм. Аристотель стал доказывать, что познание общего, являясь подлинно истинным познанием, есть познание понятий как «бестелесных форм». Это познание, по его мнению, ограничено чисто идеальной, духовной сферой, в которой мыслящее и мыслимое, познающее и познаваемое в конечном итоге суть одно и то же. По Аристотелю, общее как объект истинного знания абсолютно самостоятельно, не имеет никакой связи с вещами внешнего мира и находится в самой душе человека в качестве субстанции. Поэтому Аристотель стал утверждать, что если ощущения и восприятия человека зависят от ощущаемого внешнего объекта, то его мысли зависят только от него самого.

Таким образом, и в теории познания колебания Аристотеля между материализмом и идеализмом завершились идеалистической трактовкой сущности познания. В этой связи В. И. Ленин писал: «Нет сомнения в объективности познания. Наивная вера в силу разума, в силу, мощь, объективную истинность познания. И наивная запутанность, беспомощно жалкая запутанность в диалектике общего и отдельного – понятия и чувственно воспринимаемой реальности отдельного предмета, вещи, явления»[358].

Особенно большую научную ценность представляют труды Аристотеля по вопросам логики как науки о законах и формах мышления. В том виде, какой ей придал Аристотель, она в основном дошла и до нашего времени. Следовательно, Аристотель является основоположником ныне существующей формальной логики.

В античную эпоху Аристотель дал наиболее глубокое и систематическое исследование основных форм мышления: понятий, суждений и умозаключений (силлогизмов). Ему принадлежит также выявление таких основных законов мышления, как закон тождества, закон противоречия, закон исключенного третьего. Это позволило Аристотелю разработать дедуктивный метод научного познания, т. е. такой метод, который позволяет чисто логически выводить новое знание из ранее известного.

Наряду с исследованием законов и форм мышления, Аристотель сделал также предметом специального систематического изучения философские категории – основные, наиболее общие понятия о формах и отношениях бытия. Он выделил и проанализировал десять категорий: сущность, качество, количество, отношение, место, время, положение, обладание, действие, страдание. Однако, формально ограничив число категорий этими десятью, Аристотель в своих сочинениях в той или иной мере затрагивал почти все категории, которыми оперирует современная философия.

Значительный вклад в разработку методов научного познания внесли философы Нового времени, связанного с утверждением в гносеологии двух основных течений – эмпиризма и рационализма. Основоположником английского материализма и эмпиризма является Ф. Бэкон. Критикуя средневековую схоластику и, по существу, направляя свою философию против религиозно-идеалистического мировоззрения, он выступал за тесный союз философии и естествознания. Ф. Бэкон указывал на огромное значение естествознания в изучении законов природы. Но, чтобы оно могло успешно развиваться, необходимо освободиться от «идолов», или заблуждений, которые обволакивают ум человека и мешают познанию природы.

Ф. Бэкон различал четыре вида «идолов», препятствовавших достоверному познанию. Во-первых, это «идолы рода», находящие основание в самой природе человека или в самом роде людей, которые отражают вещи в искривленном и обезображенном виде. Во-вторых, это «идолы пещеры», которые представляют собой заблуждения отдельного человека, происходят от особых прирожденных свойств каждого или от воспитания и порождают у него привычки судить обо всем с точки зрения самого себя и своей «особой пещеры». В-третьих, это «идолы площади», представляющие собой заблуждения, основанные на взаимной связанности и сообщества людей и выражающиеся в неверном понимании речи, в неверной или неточной терминологии, способной порождать ложные понятия. И, наконец, в-четвертых, это «идолы театра», или заблуждения, основанные на преклонении перед авторитетами, в частности авторитетами общепринятых философских учений, а также перед многочисленными началами и аксиомами наук, которые получили силу вследствие предания, веры и беззаботности.

Критика Ф. Бэконом человеческих заблуждений, направленная против схоластики и пустой силлогистики, имела огромное методологическое значение, поскольку она обосновывала необходимость подлинного научного подхода к вопросам познания, которое рассматривалось философом как источник могущества людей. Последние, по его мнению, должны быть господами и хозяевами природы. Однако степень господства человека над силами природы зависит от уровня развития его знаний. Поэтому человечеству нужна «новая наука», предметом которой была бы природа и которая привела бы к превращению природы в «царство человека» и установлению господства человека над силами природы.

Источник знаний о природе и критерий их истинности Ф. Бэкон видел в опыте. Познание является не чем иным, как отображением внешнего мира в сознании человека. Оно начинается с чувственных восприятий. Но последние нуждаются, в свою очередь, в экспериментальной проверке, в подтверждении и дополнении. Как бы ни были точны показания органов чувств о вещах и явлениях природы, всегда необходимо иметь в виду, отмечал философ, что данные опыта по своей полноте и точности намного превосходят непосредственные показания чувств. Подчеркивая решающую роль опыта в познании, Ф. Бэкон указывал, что судить о самих вещах и явлениях природы необходимо лишь на основании данных опыта. «… Непосредственному восприятию чувства самому себе, – писал он, – мы не придаем много значения, но приводим дело к тому, чтобы чувство судило только об опыте, а опыт о самом предмете»[359].

В теоретическом обосновании экспериментального пути познания природы и создания опытных наук, освобожденных от пережитков схоластики, Ф. Бэкон видел основное назначение своей философии. Вместе с тем он считал, что познание не может и не должно ограничиваться непосредственными чувственными данными, простым их описанием. Задача познания состоит в раскрытии законов природы, внутренних причинных связей вещей и явлений, а этого можно достигнуть только путем обработки непосредственных показаний органов чувств и данных опыта разумом, теоретическим мышлением.

Подчеркивая единство чувственного и рационального моментов в познании, Ф. Бэкон критиковал как узких эмпириков, недооценивавших роль разума, теоретического мышления и абсолютизировавших значимость чувственного опыта в процессе познания, так и в особенности рационалистов, игнорировавших роль чувственных показаний и данных опыта и считавших разум человека источником знаний и критерием их истинности. «Эмпирики, – писал Ф. Бэкон, – подобно муравью, только собирают и пользуются собранным. Рационалисты, подобно пауку, из самих себя создают ткань. Пчела же избирает средний способ, она извлекает материал из цветов сада и поля, но располагает и изменяет его собственным умением. Не отличается от этого и подлинное дело философии. Ибо она не основывается только или преимущественно на силах ума и не откладывает в сознание нетронутым материал, извлекаемый из естественной истории и из механических опытов, но изменяет его и перерабатывает в разуме»[360].

В единстве опыта и умозрения, в правильном сочетании показаний органов чувств и теоретического мышления Ф. Бэкон видел основу научного познания, залог прогресса знаний и увеличения власти человека над природой.

Ф. Бэкон первый в философии Нового времени поставил чрезвычайно важный вопрос о необходимости единства чувственного и рационального моментов в познании и внес этим весьма ценный вклад в развитие материалистической гносеологии. Однако, будучи эмпириком по складу ума, он не смог правильно решить этот вопрос. Ф. Бэкон не понимал истинного значения теоретического мышления в процессе познания, недооценивал его роль как в историческом, так и в методологическом аспектах.

В этой связи основой своего научного метода Ф. Бэкон провозгласил индукцию, которую он резко противопоставлял дедукции. Посредством последней обычно дело велось таким образом, писал Ф. Бэкон, что «от чувства и частного сразу воспаряли к наиболее общему, словно к твердой оси, вокруг которой должны вращаться рассуждения; а оттуда выводилось все остальное через средние предложения: путь, конечно, скорый, но крутой и не ведущий к природе, уклоняющийся к спорам и приспособленный для них. У нас же (в индукции. – Н.С.) постоянно и постепенно устанавливаются аксиомы, чтобы только в последнюю очередь прийти к наиболее общему; и само это наиболее общее получается не в виде бессодержательного понятия, а оказывается хорошо определенным и таким, что природа признает в нем нечто подлинно ей известное и укорененное в самом сердце Вещей»[361].

Следовательно, Ф. Бэкон считал индукцию ключом к пониманию природы, методом, помогающим разуму человека анализировать, различать и разделять природу на отдельные части, открывать присущие ей общие свойства и законы. Преувеличивая значение индукции и рассматривая ее как единственный и непогрешимый метод познания, он вместе с тем недооценивал и игнорировал при этом роль дедукции, не понимая того, что «надо стараться применять каждую на своем месте, а этого можно добиться лишь в том случае, если не упускать из виду их связь между собой, их взаимное дополнение друг друга»[362].

Продолжателем философских и гносеологических идей Ф. Бэкона был английский мыслитель Т. Гоббс. Признавая познаваемость мира, он видел источник знаний человека в объективной действительности. Согласно Т. Гоббсу, процесс познания начинается с ощущений. Они являются результатом воздействия внешнего мира на органы чувств. Более того, у человека нет не только ни одного ощущения, но и ни одного понятия в уме, которое не было бы порождено в органах чувств. Но, материалистически решая вопрос об источнике ощущений, Т. Гоббс, будучи механистом, не смог подняться до правильного понимания ощущения как субъективного образа объективного мира, как специфического свойства и функции нервной системы. В противоположность этому он полагал, что ощущение есть не что иное, как движение телесных частиц в организме, вызванное движением внешнего объекта.

По Т. Гоббсу, процесс познания, начинаясь с ощущений, завершается в разуме. Если посредством чувств человек получает целостные образы вещей, то благодаря деятельности разума он познает их составные части. Вещь может считаться познанной лишь тогда, когда человек знает ее общие свойства и связи, что достигается в результате аналитической и синтетической деятельности разума. Поэтому «всякий метод, посредством которого мы исследуем причины вещей, является или соединительным, или разделительным, или частью соединительным, а частью разделительным. Обычно разделительный метод называется аналитическим, а соединительный – синтетическим»[363].

Будучи, по словам К. Маркса, «систематиком бэконовского материализма», Т. Гоббс полагал, что применение аналитического и синтетического методов обусловливается самой сущностью научного познания. Ведь задача такого познания состоит в том, чтобы исходя из чувственного опыта, путем логического осмысления известных причин объяснить наблюдаемые нами действия или из известных нам действий объяснить возможную причину этих действий. Для того чтобы достигнуть этих целей, необходимо пользоваться как анализом, так и синтезом. Выведение принципов из чувственно воспринимаемых вещей и явлений осуществляется посредством аналитического метода, а применение выведенных принципов к определению конкретных явлений возможно с помощью метода синтетического. «Аналитическим методом, – писал Т. Гоббс, – мы пользуемся для установления отдельных предпосылок следствия, синтетическим же методом – для определения совокупного результата всего того, что производится каждой отдельно взятой предпосылкой»[364].

Идеи материалистического эмпиризма развивал и другой английский мыслитель Дж. Локк. Критикуя широко распространенную в то время идеалистическую теорию Р. Декарта о врожденных идеях, он доказывал, что источником знаний человека является чувственный опыт. «На опыте, – писал Дж. Локк, – основывается все наше знание, от него в конце концов оно происходит. Наше наблюдение, направленное или на внешние ощущаемые предметы, или на внутренние действия нашей души, воспринимаемые и рефлектируемые нами самими, доставляет нашему разуму весь материал мышления»[365].

Предпринимая весьма своеобразную и вместе с тем не совсем удачную попытку синтезировать в единой системе эмпиризма чувственное познание и элементы рационального мышления, Дж. Локк подразделял опыт на внешний и внутренний как обособленные, независимые друг от друга. По его мнению, внешний опыт является источником ощущений и соответствующих понятий об объективном мире. В противоположность этому внутренний опыт является источником знаний и соответствующих понятий о внутреннем духовном мире самого человека. «Эти два источника… т. е. внешние материальные вещи как объекты ощущения и внутренняя деятельность нашего собственного ума как объект рефлексии представляют собой единственные, откуда берут начало все наши идеи»[366].

Итак, существуют два источника научных знаний – ощущения и рефлексия как формы отражения воздействия внешнего мира и внутренней духовной деятельности человека. Подобное толкование вступает в противоречие с основным принципом материалистической гносеологии, ведет к отрыву внутреннего опыта от внешнего, что, по существу, означает уступку идеализму, против которого как раз и выступал Дж. Локк.

Таким образом, оценивая взгляды представителей материалистического эмпиризма, следует подчеркнуть, что это гносеологическое течение непоколебимо отстаивало основополагающий тезис об опытном происхождении всякого человеческого знания и, следовательно, твердо стояло за то, что решающую роль в познании играют ощущения и восприятия, возникающие в результате воздействия на органы чувств человека внешнего мира. Заслугой данного течения являются также обоснование и разработка индуктивного метода, основанного на обобщении различных опытно-аналитических приемов получения конкретного знания и служащего целям развития опытных наук. Вместе с тем материалистический эмпиризм грешил односторонней абсолютизацией и переоценкой значения индукции как способа научного исследования и в то же время недооценкой познавательной роли дедукции, непониманием их диалектического единства и взаимосвязи[367].

Родоначальником рационализма как самостоятельного течения гносеологии Нового времени является французский философ Р. Декарт. Как и у Ф. Бэкона, исходный пункт теории познания Р. Декарта образует знаменитое требование радикального сомнения в достоверность всего, что до сих пор считалось несомненным знанием. Ни данные ощущений, ни результаты мышления не дают такого знания. «Из всего, принимавшегося мною некогда за истину, – писал Р. Декарт, – не найдется ничего, в чем бы я не мог усомниться каким бы то ни было образом». «И это, – пояснял он, – отнюдь не вследствие легкомыслия или неосмотрительности, но по весьма основательным и зрело обдуманным причинам»[368].

Однако, каким бы всеобъемлющим ни было сомнение, в познании есть нечто, не подлежащее никакому сомнению. Это прежде всего наличие сомнения как такового. Я могу сомневаться в существовании всего, кроме существования самого сомнения. Может быть, мне только кажется, что мое тело существует, но в действительности его у меня нет. Но я непосредственно знаю, что в качестве сомневающегося я не призрак, я существую. Следовательно, раз я мыслю, то я существую.

Исходя из этой идеалистической посылки, источник знаний и критерий их истинности Р. Декарт видел не во внешнем мире, а в разуме человека. Поэтому отправным пунктом познания он считал интеллектуальную интуицию, не нуждающуюся в каких-либо показаниях органов чувств и логических доказательствах и представляющую собой ясное и отчетливое созерцание разумом исходных принципов всякого знания. «Под интуицией, – отмечал Р. Декарт, – я разумею… понятие ясного и внимательного ума, настолько простое и отчетливое, что оно не оставляет никакого сомнения в том, что мы мыслим, или, что одно и то же, прочное понятие ясного и внимательного ума, порождаемое лишь естественным светом разума и благодаря своей простоте более достоверное, чем сама дедукция…»[369]

Взяв за отправной пункт интеллектуальную интуицию, Р. Декарт подчеркивал, что все наши знания должны быть выведены из некоего единого достоверного принципа, как это делается, например, в математике. И философия должна быть такой же строгой наукой, как и математика. Поэтому единственно научным методом познания он считал дедукцию. Последняя, по его мнению, выражая движение мысли от общего к частному, представляет собой логическое выведение из данных интеллектуальной интуицией общих понятий соответствующих частных истин. В интуиции нет движения мысли, ею даются лишь первые непосредственно достоверные общие принципы; в дедукции же совершается процесс движения мысли. В дедукции видел Р. Декарт главное средство, основной метод раскрытия содержания предоставляемых интуицией исходных принципов всякого знания.

Основные положения своего дедуктивного метода Р. Декарт сформулировал в следующих четырех правилах:

«Первое правило: считать истинным лишь то, что с очевидностью познается мною таковым, т. е. тщательно избегать поспешности и предубеждения и принимать в свои суждения только то, что представляется моему уму так ясно и отчетливо, что ни в коем случае не возбуждает во мне сомнения.

Второе правило: разделить каждое из рассматриваемых мною затруднений на столько частей, на сколько возможно и сколько требуется для лучшего их разрешения.

Третье правило: мыслить по порядку, начиная с предметов, наиболее простых и легко познаваемых, и восходить мало-помалу, как по ступеням, до познания наиболее сложных…

Четвертое правило: составлять повсюду настолько полные перечни и такие общие обзоры, чтобы быть уверенным, что ничего не пропустил»[370].

Таким образом, в отличие от материалиста-эмпирика Ф. Бэкона, разрабатывавшего индуктивный метод познания, Р. Декарт как идеалист-рационалист сосредоточил свои усилия на разработке умозрительного дедуктивного метода. Под непосредственным влиянием гносеологии и методологии Р. Декарта сформировались учения о познании Б. Спинозы и Г. Лейбница, которые также представляли рационалистическую линию в гносеологии Нового времени.

Будучи типичным представителем материализма, Б. Спиноза исходил из возможности абсолютно исчерпывающего познания мира и поэтому решительно выступал против скептицизма или агностицизма, подвергая резкой критике его гносеологические суждения как совершенно пустые и бессодержательные. Подчеркивая материалистическую основу своей гносеологической концепции, он отмечал, что «порядок и связь те же, что порядок и связь вещей»[371].

В соответствии с этой концепцией Б. Спиноза выделял три ступени процесса познания. Первую ступень составляет чувственное познание, или воображение. Оно основывается, по его мнению, на двух способах восприятия. Первый из них есть восприятие понаслышке, т. е. восприятие, получаемое со слов о каком-либо факте или по какому-либо произвольному признаку. Знание, получаемое таким способом, Б. Спиноза характеризует как недостоверное, поскольку оно не дает восприятия сущности вещи и потому должно быть исключено из наук. Второй способ восприятия есть восприятие, получаемое человеком от беспорядочного опыта, который не определяется разумом, из которого мы узнаем, например, что все люди смертны, хлеб – необходимая пища для человека и т. д. Этот вид восприятия весьма недостоверен, никогда не имеет конца и дает возможность понять только случайные признаки предметов; поэтому он также не может выступать в качестве метода научного познания[372].

Вторая ступень – это рассудочное познание. Ему соответствует третий способ восприятия, при котором мы заключаем о сущности вещи по другой вещи, по некоторому следствию находим причину или выводим заключение из какого-нибудь общего явления по отношению к какому-нибудь частному случаю. Такое познание Б. Спиноза считал истинным, но не вполне точным и адекватным, полагая, что оно все-таки само по себе не будет средством для достижения совершенства. Умозаключение, лежащее в основе данного вида познания, понимается только как дедуктивное умозаключение, при котором одни адекватные идеи порождают другие адекватные идеи по вполне определенным и твердым законам нашего интеллекта, как бы уподоблявшегося некоему духовному механизму[373]. Следовательно, рассудочное познание относилось Б. Спинозой хотя и к научно истинному, но все-таки не строго необходимому познанию по той причине, что оно не дает возможности постигать вещь непосредственно через ее сущность.

Третья ступень – это интуитивное познание. В его основе лежит четвертый способ восприятия, при котором вещь воспринимается через ее сущность или через познание ее причины. Таким способом мы познаем, например, что два и три – пять, что если даны две линии, параллельные третьей, то они параллельны и между собой[374]. Согласно Б. Спинозе, познание, основанное на интуиции, дает нам безошибочное, абсолютно адекватное познание самой сущности вещей и поэтому оно должно более всего применяться в науке.

Таким образом, в гносеологической концепции Б. Спинозы различаются три ступени познания: первая – чувственное, вторая и третья – рассудочное и интуитивное, т. е. рациональное или интеллектуальное. Противопоставляя оба вида интеллектуального знания чувственному знанию, он принижал роль чувственного опыта, недооценивал роль рассудка в познании и строго достоверным признавал только интеллектуальную интуицию.

Другой представитель рационализма немецкий философ и естествоиспытатель Г. Лейбниц, создатель оригинальной системы объективного идеализма, стремился преодолеть недостатки локковского эмпиризма и декартовского рационализма. Подвергнув критике тезис Дж. Локка о том, что нет ничего в разуме, чего бы не было раньше в чувствах, Г. Лейбниц противопоставил ему свой рационалистический тезис, согласно которому нет ничего, чего не было раньше в чувствах, за исключением только самого разума.

Особенности рационалистической теории познания Г. Лейбница отчетливо выступают в его трактовке истины. Все истины по их источнику он подразделял на истины необходимые, или истины разума, и истины случайные, или истины факта. К числу истин разума Г. Лейбниц относил понятия субстанции, бытия, причины, действия, тождества, принципы логики, математики, морали. Это вечные истины, источником которых является исключительно разум человека, его абстрактное мышление. Что же касается истин факта, то они даны непосредственно, открываются нам только посредством чувственного опыта. Эти истины не могут быть доказаны на основе одних лишь логических выводов, поскольку они опираются на наши представления о реальной действительности.

Рационализм Г. Лейбница в теории познания органически связан с его признанием врожденности истин разума. По Г. Лейбницу, общие принципы, извлекаемые человеком из недр его разума, содержатся в самом разуме изначально в виде определенных предположений или склонностей. Он подчеркивал, что врожденными, потенциально находящимися в разуме являются именно общие принципы, а не частные мысли. Последние представляют собой лишь отдельные акты мышления, не врожденные, а возникающие в процессе познания. В результате Г. Лейбниц пришел к отрицанию ощущений как источника всех знаний человека, полностью изолировал разум, абстрактное мышление от чувственного источника.

Резюмируя вышеизложенное относительно основных разновидностей рационализма, следует отметить, что это течение гносеологии в целом существенно принижало роль чувственного опыта в познании, сводя ее либо к роли толчка, пробуждающего деятельность человеческого мышления, либо к роли средства для иллюстрации наших сложных идей и метода получения фактических истин. Не случайно поэтому Г. Лейбниц, например, говорил, что хотя чувства и необходимы для всех наших действительных знаний, но они недостаточны, чтобы сообщить их нам полностью[375]. И именно поэтому все рационалисты в том или ином виде отстаивали тезис об априорности научных знаний, а Р. Декарт и затем Г. Лейбниц даже признавали врожденность общих понятий и принципов, которые якобы заложены в нашем уме как своего рода духовные потенции. Этим объясняется также то, что весь рационализм признавал и превозносил до небес так называемую интеллектуальную интуицию, при помощи которой разум будто бы может постигать и постигает сущность вещей без всякого чувственного опыта.

Общим недостатком всех указанных выше учений о методах познания было стремление их авторов превратить тот или иной метод (обобщение, анализ, синтез, индукцию, дедукцию и т. п.), применявшийся в отдельных конкретных науках, во всеобщий принцип научного познания. Этот коренной недостаток в трактовке сущности познавательного процесса, методов познания был преодолен представителями классической немецкой философии И. Кантом, И. Фихте, Ф. Шеллингом и в особенности Г. Гегелем.

Главная заслуга Г. Гегеля в разработке методов научного познания состоит в том, что он, хотя и на идеалистической основе, создал всеобщий, философский, диалектический метод. Последний «раскрывает истинное содержание предмета и, следовательно, показывает неполноту односторонних определений рассудка». Подобно тому как диалектика бытия «составляет начало всякого движения, всякой жизни и деятельности в мире действительности», точно так же в философии и логике диалектический метод есть «душа научного развития», – «живая душа в движении науки»; только этот метод «вносит необходимость и внутреннюю связь в содержание науки»[376]. Согласно Г. Гегелю, индукция и дедукция, анализ и синтез и другие методы входят во взаимосвязанную систему диалектики научного познания как необходимые элементы.

Подлинно научное решение проблемы методов научного познания на основе диалектического материализма дано в трудах классиков марксизма. Разъясняя суть этого вопроса, В. И. Ленин писал: «Маркс неоднократно называл свое миросозерцание диалектическим материализмом и энгельсовский «Анти-Дюринг», целиком прочитанный Марксом в рукописи, излагает именно это мировоззрение»[377]. И в другом месте: «Главное из этих приобретений (марксизмом из классической немецкой философии. – Н.С.) – диалектика, т. е. учение о развитии в его наиболее полном, глубоком и свободном от односторонности виде, учение об относительности человеческого знания, дающего нам отражение вечно развивающейся материи»[378].

Таким образом, диалектический метод, как и любой метод, формируется на основе познания человеком свойств, отношений и законов объективного мира «под углом зрения того, как человек должен поступать, чтобы достичь новых результатов в познании и практике»[379]. Характеризуя сущность научного метода, известный болгарский философ Т. Павлов писал: «Это внутренняя закономерность движения человеческого мышления, взятого как субъективное отражение объективного мира, или, что одно и то же, как «пересаженная» или «переведенная» в человеческом сознании объективная закономерность, используемая, сознательно и планомерно, как орудие объяснения и изменения мира»[380].

Но это вовсе не значит, что из имеющихся уже знаний об объективном мире непосредственно следуют и вытекают в готовом виде и методы его дальнейшего познания. Разумеется, эти методы вырабатываются на основе знания объективных закономерностей изучаемого объекта, но эти закономерности перерабатываются и переосмысливаются человеком, прежде чем на их базе будет создан соответствующий метод. Субъективная сторона играет важную роль в формировании методов познания и тем более в процессе применения их в том или ином научном исследовании. Научный метод – это диалектическое единство объективного и субъективного. «Познанные закономерности составляют объективную сторону метода, возникающие на их основе приемы исследования и преобразования явлений – субъективную»[381].

Едва ли есть необходимость обстоятельно доказывать, что научные методы имеют огромное значение в познании явлений и процессов окружающего мира. Они дают правильное направление в работе ученого, помогают ему избрать кратчайший путь достижения истинных знаний в своей области. Ведь научное познание не может осуществляться хаотически, беспорядочно, поскольку оно имеет определенную систему и подчиняется определенным закономерностям. Если исследователь будет действовать наугад, пользуясь только принципом «проб и ошибок», то он едва ли может рассчитывать на серьезный успех. Не случайно известный русский физиолог И. П. Павлов постоянно доказывал необходимость проникнуться в исследовательской деятельности мыслью, что «метод – самая первая, основная вещь. От метода, от способа действия зависит вся серьезность исследования. Все дело в хорошем методе. При хорошем методе и не очень талантливый человек может сделать много. А при плохом методе гениальный человек будет работать впустую и не получит ценных, точных данных»[382].

Разумеется, научный метод сам по себе, в отрыве от других факторов, обеспечивающих успех познания, не приведет нас к истине, но он дисциплинирует ход научного исследования, служит как бы компасом ученому, дает ему возможность экономить время и силы, быстрее, более рациональным путем достигать истины, получить значимые научные результаты. Недаром П. Лаплас однажды заметил, что изучение метода, которым пользовался ученый, совершая гениальное открытие, не менее важно для науки, чем само это открытие. Именно это обстоятельство имел в виду и русский биолог К. А. Тимирязев, когда писал: «Изучающему историю наук часто приходится убеждаться в том, что изобретение или правильное последовательное применение нового приема исследования, нового инструмента играет иногда не менее важную роль в развитии знаний, чем даже новая идея, новая теория»[383].

Правильно выбранный и хорошо примененный метод научного исследования играет особенно большую роль в процессе познания явлений общественной жизни, поскольку эта область действительности наиболее сложная, наполненная глубокими противоречиями и многосторонними, трудно поддающимися познанию глубинными процессами. В этой связи Г. В. Плеханов подчеркивал, что «те из западноевропейских социалистов, которые с гордостью «ведут свою родословную», между прочим, «от Гегеля и Канта», придают гораздо большее значение методу исследования общественных явлений, чем данным его результатам. Ошибка в результате непременно будет замечена и исправлена при дальнейшем применении правильного метода, между тем, как ошибочный метод, наоборот, лишь в редких частных случаях может дать результаты, не противоречащие той или другой частной истине»[384].

Понятия «метод» необходимо отличать от понятия «методология». Учение о методах познания и преобразования действительности называют методологией. Под методологией иногда понимают также и определенную систему, совокупность методов, которые применяются в процессе познания в рамках той или другой науки.

Каждая из них располагает определенным арсеналом всевозможных методов познания. И это понятно. Материальный мир по природе своей бесконечно многообразен, и каждый его предмет, каждое явление или процесс требуют специального подхода, специфического приема его исследования. Например, методы исследования живого организма могут не совпадать с методами исследования неорганических предметов, специфические методы исследования общественной жизни неприменимы к исследованию, скажем, химических реакций; даже в одной и той же области действительности исследование различных явлений и процессов требует приложения специфических приемов и способов познания.

Однако материальный мир не только бесконечно многообразен, но вместе с тем и един. Качественно различные предметы, явления, процессы обладают и общими свойствами, подчиняются общим законам и закономерностям развития. Этим в конечном счете и объясняется тот факт, что наряду с частными, специфическими методами, имеющими ограниченное применение, в науке существуют и такие методы, которые применяются при исследовании различных групп, классов, предметов, явлений или процессов определенной области действительности или даже для исследования всех предметов, явлений, процессов материального или духовного мира. Это позволяет классифицировать научные методы познания по различным основаниям в зависимости от их роли в развитии науки, их места в процессе научного исследования.

Если рассматривать научные методы с точки зрения областей их применения в познавательном процессе, то условно их обычно разделяют на три группы:

1. Всеобщие, философские методы, которыми пользуются ученые при исследовании всех областей действительности и на всех этапах каждого конкретного познавательного процесса. К таким методам относятся метафизика и диалектика, каждая из которых имеет свои специфические особенности.

2. Общие методы, которые применяются также всеми или почти всеми науками, но в отличие от всеобщего (философского) метода они используются не на всех этапах конкретных познавательных процессов, а только на вполне определенных этапах для раскрытия соответствующих сторон, свойств, особенностей изучаемого объекта. К таким методам относятся сравнение, обобщение, абстрагирование, анализ, синтез, индукция, дедукция, эксперимент, аналогия, моделирование, гипотеза и др.

3. Частные (специфические) методы, предназначенные для исследования вполне определенных предметов, явлений, процессов действительности и применяемые, как правило, в границах одной науки; например, в математике – метод математической индукции, аксиоматический метод; в правоведении – сравнительно-правовой метод, метод правового моделирования и т. п.

Следует особо отметить, что частные методы применяются не в отрыве от всеобщего и общих методов, а в неразрывной, органической связи с ними и через них. Однако несомненно и то, что частные методы имеют свое определенное, самостоятельное значение в соответствующих областях познания.

Сказанное в полной мере относится и к политической экономии. Ее метод, как и любое сложное явление, имеет свою структуру, в которой также обычно выделяют три уровня: всеобщий (философский), общенаучный, частнонаучный (специфический). Все эти уровни образуют диалектическое единство. Ядро данного единства – философский уровень, являющийся теоретической базой общенаучного и частнонаучного уровней. Наряду с этим элементы (методы) общенаучного и частнонаучного уровней оказывают обратное воздействие на философский уровень, выступая материалом для его обобщений. Следовательно, метод политической экономии в целом – это сложная динамическая система познавательных приемов и способов, взаимосвязанных как внутри системы, так и за ее пределами, т. е. во взаимодействии с другими науками. Каждый уровень, элемент, прием, способ этой системы существует и действует не изолированно, а как органическая ее часть, обладающая одновременно относительной самостоятельностью.

§ 2. Метафизика и диалектика как методы познания экономических явлений

Как сказано выше, метафизика и диалектика – философские методы познания действительности. Они применялись и применяются в различных науках, в том числе и в политической экономии. Поэтому рассмотрим более подробно содержание и специфические особенности этих методов.

Термин «метафизика» (греч. мета – та) – та физика – в буквальном переводе означает то, что следует после физики) имеет два основных значения: 1) онтология, или «первая философия», т. е. учение об исходных началах, первосущностях всех вещей и явлений, взятых вне их связей и отношений в окружающем мире, знание о которых может быть получено не в непосредственном чувственном опыте, а умозрительно, путем дедуктивных умозаключений; 2) метод, в корне противоположный диалектике[385]. В этом значении (антидиалектики) данный термин впервые употребил Г. Гегель.

В гносеологическом аспекте метафизический метод характеризуется следующими основными чертами: 1. Все вещи и явления окружающей действительности рассматриваются как обособленные и независимые, находящиеся в состоянии покоя и неизменяемости.

2. Развитие понимается как простой процесс роста, как уменьшение или увеличение, как повторение пройденного.

3. Отрицается наличие внутренних противоречий в предметах и явлениях и их (предметов и явлений) саморазвитие, единственным источником развития признается лишь столкновение внешних противоположных сил.

Метафизический метод сформировался в эпоху Нового времени, в XVII–XVIII вв., сначала в естествознании, затем получил широкое распространение и в философии.

Утверждение этого метода было обусловлено особенностями познавательного процесса того времени, в течение которого происходила дифференциация наук, их предметное самоопределение. В этих условиях каждая из них осуществляла собирание, накопление, описание и классификацию фактического материала, который затем нужно было привести в известную систему, разбить на классы, роды, виды. Но для того чтобы описывать и классифицировать предметы и явления, их приходилось рассматривать изолированно, обособленно друг от друга, не в движении, а в покое, отвлекаясь от их многообразных связей.

Такой метод рассмотрения предметов и явлений природы в изолированном, обособленном виде привел к тому, что сама природа в глазах естествоиспытателей перестала существовать как единое целое; она распалась на отдельные, независимые между собой «царства»: животное, растительное и т. п.; каждое из них, в свою очередь, делилось на отдельные, не связанные между собой области. Границы между ними мыслились резкими, неизменными, установленными навечно. Характеризуя истоки и суть данного метода, Ф. Энгельс писал: «Разложение природы на ее отдельные части, разделение различных процессов и предметов природы на определенные классы, исследование внутреннего строения органических тел по их многообразным анатомическим формам – все это было основным условием тех исполинских успехов, которые были достигнуты в области познания природы за последние четыреста лет. Но тот же способ изучения оставил нам вместе с тем и привычку рассматривать вещи и процессы природы в их обособленности, вне их великой общей связи, а в силу этого – не в движении, а в неподвижном состоянии, не как существенно изменчивые, а как вечно неизменные, не живыми, а мертвыми. Перенесенный Бэконом и Локком из естествознания в философию, этот способ понимания создал специфическую ограниченность последних столетий – метафизический способ мышления»[386].

Таким образом, метафизический метод в том виде, в каком он сложился в указанную эпоху, был объективно порожден насущными потребностями естествознания. Последнему еще предстояло стать подлинной наукой, освобожденной от старой метафизики, отрицавшей всеобщую взаимосвязь предметов и явлений природы. Подчеркивая это обстоятельство, Ф. Энгельс отмечал, что данный способ мышления «имел в свое время великое историческое оправдание. Надо было исследовать предметы, прежде чем можно было приступить к исследованию процессов. Надо сначала знать, что такое данный предмет, чтобы можно было заняться теми изменениями, которые с ним происходят. Так именно и обстояло дело в естественных науках. Старая метафизика, считавшая предметы законченными, выросла из такого естествознания, которое изучало предметы живой и неживой природы как нечто законченное»[387]. Это соответствовало эпохе, когда естествознание (за исключением, пожалуй, классической механики, тесно связанной с математикой) занималось главным образом накоплением фактических данных, их эмпирическим описанием, классификацией. «И в самом деле, – пояснял Ф. Энгельс, – если до конца прошлого столетия естествознание было преимущественно собирающей наукой, наукой о законченных предметах, то в нашем веке оно стало, в сущности, упорядочивающей наукой, наукой о процессах, наукой о происхождении и развитии этих предметов и о связи, соединяющей эти процессы природы в одно великое целое»[388].

Как видим, Ф. Энгельс связывал метафизический метод мышления с исторически определенной, преходящей стадией развития естествознания, охватывающей более двух столетий. Но уже к середине XIX в. стало ясно, что этот метод ставит препоны на пути дальнейшего развития не только естествознания, но и других наук. Метафизический способ познания, отмечал Ф. Энгельс, «хотя и является правомерным и даже необходим в известных областях, более или менее обширных, смотря по характеру предмета, рано или поздно достигает каждый раз того предела, за которым он становится односторонним, ограниченным, абстрактным и запутывается в неразрешимых противоречиях, потому что за отдельными вещами он не видит их взаимной связи, за их бытием – их возникновения и исчезновения, из-за их покоя забывает их движение, за деревьями не видит леса»[389].

Сказанное в полной мере относится и к политической экономии. В ней, как и в других общественных науках, долгое время господствовал метафизический метод. Его первыми выразителями были меркантилисты. Они «стремились выработать точку зрения по отдельным вопросам, ухватывались за малосущественные причинные зависимости, проявлявшиеся здесь или там и не позволявшие поначалу устанавливать более глубокие связи между ними»[390]. Применяя описательный метод к анализу сферы обращения, преимущественно внешней торговли, меркантилисты обособили и разработали (хотя и весьма поверхностно) ряд категорий политической экономии (товар, деньги, торговый капитал, торговая прибыль и т. д.) и тем самым заложили основы новой науки.

Метафизический метод был присущ и классической политической экономии. Даже такие ее выдающиеся представители, как А. Смит и Д. Рикардо, не рассматривали капиталистический способ производства как явление, возникшее на какой-то исторической ступени, развивающееся и изменяющееся, имеющее свои определенные исторические границы. Он казался им изначально данным и разумным, развивающимся по своим естественным законам. Поэтому и политэкономия «была для них не выражением отношений потребностей их эпохи, а выражением вечного разума; открытые ею законы производства и обмена были не законами исторически определенной формы экономической деятельности, а вечными законами природы: их выводили из природы человека»[391].

Вместе с тем классики, в отличие от меркантилистов, опираясь на методологию эмпиризма и рационализма Нового времени, являвшейся детерминистской по сути своей, т. е. предполагавшей изучение причинно-следственных связей рассматриваемых явлений, разработали совершенно иные приемы политико-экономического исследования: примат производства по отношению к другим сферам экономики; приоритет трудовой теории стоимости в сравнении с меновой концепцией; анализ капиталистической экономики как саморегулирующейся естественной системы; понимание экономических законов как объективных законов хозяйственной деятельности людей; согласование частных и общественных интересов посредством рынка; обоснование необходимости экономической политики свободного предпринимательства и т. п. Эта методология позволила классикам проникнуть вглубь капиталистической экономики, вскрыть основные закономерности ее развития и на этой основе создать политическую экономию как науку[392].

Смена классической политической экономии вульгарной ничего не изменила по существу. И в вульгарной политэкономии всецело господствовал метафизический метод, который оказался чрезвычайно живучим, облекаясь во все новые и новые формы. Вульгарные экономисты, как и их предшественники, рассматривали капитализм как абсолютную, конечную систему организации хозяйственной жизни общества. В то же время, в противоположность классикам, они отказались от исследования глубинных, причинно-следственных закономерностей капиталистической экономики и сосредоточили свое внимание на изучении внешних, поверхностных связей рынка, рыночного механизма, используя в этих целях и соответствующий методологический инструментарий, как то: эмпирическое описание, сравнительную аналогию, количественный анализ и т. п. На такой рыхлой, зыбкой основе нельзя создать монистически целостную, непротиворечивую теоретическую систему политической экономии, о чем свидетельствуют многочисленные трактаты по данной науке, опубликованные в 30–70-х гг. XIX в. Как показал последующий ход событий, эта задача может быть решена только на основе другого метода – диалектического.

Термин «диалектика» происходит от греческого слова «диалектике», что буквально означает «искусство вести диалог, беседу». В древности диалектикой называли умение вести спор и добиваться истины путем выявления и преодоления противоречий в высказываниях оппонента. Позднее закрепилось понимание диалектики как метода познания, в корне противоположного метафизике. Диалектика рассматривает мир в постоянном движении и развитии, т. е. видит его таким, каков он есть в действительности, поэтому она и является подлинно научным методом познания. Опираясь на достижения конкретных наук и общественной практики, диалектика утверждает, что мир – это бесконечный, непрерывный процесс движения, обновления, отмирания старого и возникновения, утверждения нового. «Для диалектической философии, – писал Ф. Энгельс, – нет ничего раз навсегда установленного, безусловного… на всем и во всем она видит печать неизбежного падения, и ничто не может устоять перед ней, кроме непрерывного процесса возникновения и уничтожения, бесконечного восхождения от низшего к высшему»[393]. При этом источник движения, развития диалектика видит во внутренних противоречиях, присущих самим предметам и явлениям окружающей действительности.

Зачатки такого взгляда на мир встречаются уже в античной философии у милетских материалистов. Однако в более отчетливой форме этот взгляд изложил Гераклит. Подобно своим предшественникам он полагал, что материальной основой сущего является вещественное первоначало. Но это первовещество не есть ни «вода» Фалеса, ни «беспредельное» Анаксимандра, ни «воздух» Анаксимена. Первовещество природы – «огонь». Выбор огня в качестве первовещества у Гераклита не случаен, он обусловлен не столько астрономическими представлениями, сколько взглядом Гераклита на характер жизни природы. По Гераклиту, мир, или природа, находится в беспрерывном процессе изменения, а из всех природных веществ наиболее способен к изменению, наиболее подвижен именно огонь. В этой связи Гераклит утверждал, что этот мир «один и тот же для всего существующего, не создал никакой бог и никакой человек, но всегда он был, есть и будет вечно живым огнем, мерами затухающимся и мерами потухающим»[394].

Развивая эту мысль, Гераклит отмечал, что огонь – это вечно существующее первоначало, основа всего кругооборота природных явлений. Природа, мир представляет собой вечный процесс движения и изменения огня: все предметы и явления природы рождаются из огня и, исчезая, вновь обращаются в огонь. Давая свое наивно-материалистическое и стихийно-диалектическое объяснение мира как вечного, бесконечного процесса превращения огня, где на огонь обменивается все и огонь – на все, Гераклит писал: «Огня смерть – воздуха рождение и воздуха смерть – воды рожденье. Из смерти земли рождается вода, из смерти воды рождается воздух, [из смерти] воздуха – огонь, и наоборот»[395].

Однако вечный процесс движения материи Гераклит сводил к простому кругообороту. Он не дошел до понимания развития материи как сложного поступательного процесса движения от простого к сложному, от низшего к высшему. Тем не менее и эти представления Гераклита о мире знаменовали собой крупный шаг вперед по пути разработки диалектико-материалистического понимания природы. Историко-гносеологическая ценность учения Гераклита заключается в том, что идею о материальности мира он дополнил идеей о его движении и изменении как необходимом, закономерном процессе.

Рассматривая идею о закономерности движения и изменения природы, Гераклит называл эту закономерность логосом. Этим логосом, этой всеобщей закономерностью, которой подчиняются в своем движении все предметы и явления природы, является в его учении борьба противоположных начал. В ней он видел источник движения и изменения всего сущего.

Исходя из этого, Гераклит утверждал, что в мире нет ничего постоянного, что в нем все течет, все изменяется. Например, Солнце каждое мгновение обновляется, предстает перед нами вечно и непрерывно новым. Поэтому нельзя дважды вступить в одну и ту же реку: входящего во второй раз уже омывают новые воды. Ф. Энгельс, говоря о значении этих представлений о мире, отмечал, что высказанный в них наивный, но принципиально правильный взгляд хотя и наблюдался у более ранних философов, однако впервые был «ясно выражен Гераклитом: все существует и в то же время не существует, так как все течет, все постоянно изменяется, все находится в постоянном процессе возникновения и исчезновения»[396].

Выдвинув положение о борьбе противоположных начал как источнике движения и изменения в природе, Гераклит обосновал в то же время тезис о единстве и неразрывности связи борющихся противоположностей. Необходимо и мудро признать, подчеркивал он, что все сущее едино: делимое и неделимое, смертное и бессмертное, рожденное и не рожденное и т. п. Любая из противоположностей предполагает, обусловливает другую, не существует без нее. Нет и не может быть целого без части, сходящегося без расходящегося, прямого без кривого, черного без белого, дня без ночи, добра без зла, войны без мира, конца без начала. Вместе с тем Гераклит обращал внимание и на относительность противоположностей. «Прекраснейшая обезьяна, – писал он, – отвратительна по сравнению с человеческим родом»[397].

Не ограничиваясь характеристикой единства, связи противоположностей и их относительности, Гераклит высказывал также мысли о взаимном переходе борющихся противоположностей друг в друга. «Холодное, – указывал он, – теплеет, теплое – холоднеет, влажное высыхает, сухое увлажняется». И в другом месте: «Одно и то же в нас – живое и мертвое, бодрствующее и спящее, молодое и старое. Ведь это, изменившись, есть то, и обратно, то, изменившись, есть это»[398].

По мнению Гераклита, любое явление или вещь не есть нечто абсолютное. Напротив, она характеризуется своей относительностью. Поэтому ее надо оценивать со стороны конкретных, присущих ей свойств. «Морская вода, – писал он, – чистейшая и грязнейшая. Рыбам она пригодна для питья и целительна, людям же – для питья непригодна и вредна»[399].

Учение Гераклита снискало ему впоследствии славу великого диалектика древности. «Здесь перед нами открывается новая земля; нет ни одного положения Гераклита, которого я бы не принял в свою “Логику”»[400], – писал Г. Гегель. В. И. Ленин Гераклита называл одним из «основоположников диалектики»[401].

Вместе с тем уже в античную эпоху критической реакцией на объективную диалектику Гераклита явилась разработка проблематики субъективной диалектики с позиций идеализма. Ее «родоначальником» и «изобретателем», по мнению Аристотеля и Г. Гегеля, был Зенон – видный представитель элеатской школы. Вслед за своим учителем Парменидом он утверждал, что сущность бытия следует искать не в реальной действительности, а в мышлении. Если Гераклит считал, что бытие, находящееся в непрерывном движении и изменении, доступно познанию, служит объектом познания, то Зенон, признавая факт существования бытия и движения, отрицал, однако, возможность их познания, отображения посредством понятий. Ставя под сомнение возведенное Гераклитом в ранг всеобщей закономерности, логоса, борьбу противоположностей, противоречия как источник всякого движения и изменения, Зенон указывал, что в понятиях отображаются не противоречия бытия и движения, не реальные противоречия, а противоречия мышления. Тем самым в противовес позитивной диалектике Гераклита Зенон создал негативную диалектику, отрицавшую, по сути дела, органическую взаимосвязь бытия и мышления, возможность адекватного познания действительности.

При всей своей идеалистичности подобная постановка вопроса имела в то же время и положительный момент. Зенон обнаружил трудность, связанную с противоречивой природой мышления, процесса познания, с диалектикой понятия и ее разрешением. Гносеологическая концепция Гераклита, содержащая гениальные, но вместе с тем наивные представления о диалектике познания, стали в философии Зенона предметом специального исследования. Это исследование привело к осознанию принципиальной важности таких понятий, как бытие, движение, покой, пространство, время, конечность, бесконечность, и к частичному пониманию их противоречивой природы, а также к выявлению трудностей выражения присущих им противоречий на языке понятий. Это было необходимым этапом развития диалектики на пути ее становления как науки. «Мы должны принимать аргументы Зенона, – писал Г. Гегель, – не как возражение против реальности движения, каковыми они представляются на первый взгляд, а как указание на необходимый способ определения движения и на ход мысли, который необходимо соблюдать при этом определении»[402].

Для понимания смысла аргументов Зенона весьма важным представляется замечание В. И. Ленина, содержащееся в «Философских тетрадях». «…Зенон и не думал отрицать движение как «чувственную достоверность», вопрос стоял лишь «hach ihrer (движения) Wahrheit» [об истинности движения] … «Сие можно и должно обернуть: вопрос не в том, есть ли движение, а о том, как его выразить в логике понятий»[403]. Стало быть, негативная диалектика Зенона стимулировала необходимость исследования природы понятий, свойственных им противоречий, что способствовало в дальнейшем возникновению и становлению диалектики позитивной. «В возможности негативная диалектика уже содержит в себе позитивную; иначе, по логике развития, негативная диалектика необходимо требует позитивную диалектику. В апориях Зенона отчетливо была установлена противоречивая природа чувственного отображения реальности; в тех же апориях была показана также противоречивая природа самого мышления; и, наконец, следует сказать, что зеноновская философия – это необходимая ступень, которую рано или поздно должно было пройти мышление. Без обнаружения указанных Зеноном трудностей человеческое мышление не смогло бы двинуться дальше по восходящей линии развития»[404].

Следующий этап в развитии субъективной диалектики связан с особым философским течением софистов (греч. софистес – мастер, художник) – древнегреческих философов, выступавших в роли профессиональных учителей «мудрости» и «красноречия», т. е. ораторского искусства[405]. Если их предшественники уделяли основное внимание изучению бытия, природы, то софисты в эпицентр своих исследований ставили гносеологическую проблематику, прежде всего проблему знания. В этом отношении весьма характерны учения, например, Протагора и Горгия, которые пытались обосновать принцип субъективного релятивизма, т. е. относительности человеческого знания, и на этом основании отрицали возможность четкого разграничения истины и лжи, стирали грани между ними. Используя диалектику для доказательства данного принципа, они пришли к скептицизму, отрицанию истины, возможности ее познания и знания о ней. Исходя из этого, более поздние софисты стали понимать под диалектикой искусство такого рода спора (дискуссии), когда ложное и правдоподобное представлялось за истинное[406].

Сократ как представитель античного объективного идеализма решительно выступил против софистов, которые пришли к абсолютному скептицизму, отрицанию знания. Отвергая этот основополагающий тезис софистов, Сократ ставил целью своего учения выработку такого знания, которое имело бы всеобщее значение. Для достижения этой цели он считал необходимым использование индуктивного метода, т. е. восхождения, движения мысли от частного к общему, что дало Аристотелю основание заявить: «…по справедливости две вещи надо было бы отнести на счет Сократа – индуктивные рассуждения и образование общих определений: в обоих этих случаях дело идет о начале знания»[407]. Однако индуктивный метод Сократ рассматривал в тесной связи с дедуктивным, справедливо полагая, что только таким путем может быть получено истинное знание.

Поставив в центр своего философского учения не изучение природы – в этом отношении Сократ продолжал линию софистов и считал, что природа не является предметом истинного знания, – а самого человека, его нравственность, духовный мир, познание, он провозгласил знаменитый лозунг своей философии: «Человек, познай самого себя». Согласно Сократу, истинное знание может быть получено посредством определения общих понятий, которые имманентны (внутренне присущи) человеческому духу. Методом, способом получения этих понятий является диалектика. Под диалектикой он понимал искусство ведения беседы, диалога, в ходе которого собеседники постигают истину путем обнаружения противоречий в рассуждениях собеседника, столкновения противоположных мнений и преодоления обнаруженных противоречий. «Свой метод познания он называл майевтикой, повивальным искусством. Как акушерка помогает родам человека, так философ должен помогать рождению истины. Сократ считал себя не учителем мудрости, а всего лишь человеком, способным пробуждать в других стремление к истине»[408].

Новая трактовка диалектики, данная Сократом в духе объективного идеализма, получила дальнейшее развитие у его ученика Платона. Как известно, за первичное, подлинное бытие он признавал мир вечных, неизменных, самостоятельно существующих духовных сущностей, идей. Материальный же мир, мир чувственных вещей Платон считал миром вторичным, производным от мира идей. Всячески принижая материальный мир и возвышая мир идей, он рассматривал чувственные вещи лишь как тусклый отблеск, своего рода тень своих вечных прообразов – идей.

Исходя из этого, Платон полагал, что именно этот истинно существующий мир, мир идей и является объектом познания. Свои идеи он определял как абсолютные, самостоятельные духовные субстанции, якобы образующие особый трансцендентный мир, к познанию которого человек стремится при помощи философии и божественного вдохновения. Эти идеи образуют своего рода божественные мысли, которые служат прообразом чувственного мира в целом. Но и по сути своей, и по содержанию идеи – это самые общие понятия или категории, представляющие собой своего рода идеальные схемы, посредством которых человек познает существо единственно истинного бытия.

В отличие от Сократа, ограничивавшего понятия рамками нравственного поведения человека, этикой, Платон рассматривал их в более широком аспекте, т. е. как всеобщие понятия, образующие основу сущего. По его мнению, разумное постижение этих понятий и тем самым истинно сущего бытия является вечным стремлением человека к знанию, любовью к нему, имеет своей целью поиски абсолютной истины.

Средством, способом постижения этой истины у него выступает диалектика. Под диалектикой Платон понимал искусство вести беседу, диалог, умение размышлять посредством выявления противоречий, таящихся в повседневных представлениях и мнениях, преодоление этих противоречий и достижение непротиворечивого знания. В диалектике он видел метод абстрактного мышления, способ познания, пользуясь которым можно отрешиться от всех чувственных восприятий и углубиться в процесс мышления как воспоминания в умопостигаемый мир идей.

Таким образом, диалектика у Платона понимается как метод познания идей, и через их посредство – чувственных вещей. Придавая диалектике особое положение в системе знания, он ставил ее выше всех других наук, считал ее наукой наук и приписывал ей божественное происхождение. Однако «диалектика у Платона пока еще не стала универсальным методом познания. Осуществлению замысла диалектики как всеобъемлющей методологии препятствовала его общая концепция знания. Диалектика в понимании Платона сопровождает человеческое мышление на пути достижения истины. Как только достигается истина, диалектика снимается, ибо, по мнению Платона, область диалектики не совпадает с областью истины объективной и истинного знания. Диалектика чужда подлинному бытию, стало быть, и знанию об этом бытии тоже. Здесь у Платона имеется противоречие: с одной стороны, диалектика у него выступает как наука и метод достижения истинного знания; с другой же стороны, объективная истина и истинное знание лежат за пределами диалектики. Абсолютная истина, по Платону, может быть только вечной, а вечная истина – это нечто неизменное, безначальное, бесконечное, о чем мы не можем сказать ничего положительного, кроме того, что оно существует. Истина не может быть предметом диалектики»[409].

Аристотель предпринял попытку преодолеть те трудности, с которыми столкнулся Платон. Будучи его учеником, он потом подверг критике платоновское противопоставление мира идей и мира чувственных вещей. Признавая источником познания чувственный опыт, Аристотель вместе с тем считал, что знание общего, истинное знание является результатом мыслительной деятельности человека, его разумного мышления.

В противоположность Сократу и Платону, которые рассматривали диалектику как способ получения достоверного, абсолютного знания, Аристотель полагал, что она, во-первых, имеет дело с областью вероятного и правдоподобного знания. Так, в одной из своих работ Аристотель писал: «Цель настоящего исследования заключается в нахождении метода, при помощи которого можно было бы делать заключения из вероятных и правдоподобных положений, защищать собственные положения таким образом, чтобы не впасть в противоречие»[410].

Определяя таким образом предмет диалектики, Аристотель отнюдь не противопоставлял знание вероятное, правдоподобное знанию аподиктическому, достоверному. Напротив, он рассматривал эти две области знания как два взаимосвязанных момента единого процесса познания. «Вся суть единства диалектики и аподиктики заключается в том, что Аристотель логически шел от знания правдоподобного и вероятного к знанию достоверному, истинному, аподиктическому, а не наоборот»[411].

Во-вторых, диалектика, по Аристотелю, – это прежде всего процесс мыслительной деятельности человека, метод научного исследования, направленный к достижению истины[412]. Процесс же достижения истинного знания совершается посредством исследования общих положений, общих точек зрения, подлежащих выявлению в ходе дискуссии, спора. «Диалектика, – писал Аристотель, – это наука, касающаяся общих положений научного исследования, или же, что одно и то же, – общих мест»[413].

Следовательно, Аристотель определял диалектику в двух взаимосвязанных аспектах: 1) в том плане, что это философская наука, вырабатывающая общие положения исследования, с помощью которых можно либо защищать, либо опровергать данное положение и которые являются вероятными, правдоподобными, а не аподиктическими, научно доказанными, достоверными истинами; 2) в том плане, что суть ее заключается в выработке такого метода научного исследования, при помощи которого могут быть выведены достоверные, истинные положения из вероятных и правдоподобных знаний. Поэтому «диалектика в ее аристотелевском понимании – это учение о том, с помощью каких общих положений нужно и следует вести научное исследование в области вероятных и правдоподобных знаний, чтобы на основе многоаспектного исследования явлений достичь истины»[414].

Такое понимание диалектики свидетельствует о том, что Аристотель впервые сознательно стал рассматривать ее как метод философского и научного исследования. При этом диалектику он рассматривал одновременно и как метод исследования вероятных и правдоподобных знаний, и как метод исследования общих принципов всех наук. «Так как диалектика, – писал Аристотель, – направлена к познанию и исследованию, то она-то указывает метод для познания принципов всех наук»[415]. Таким образом, диалектика, по его мнению, – это такая наука, которая охватывает разные области знания, а потому употребляется всеми науками. Это чрезвычайно важное положение послужило отправным пунктом развития теории диалектики, всестороннее обоснование которой было дано в работах Г. Гегеля и К. Маркса.

Резюмируя вышеизложенное, следует отметить, что античная философия по своей природе была диалектической. Имея в виду данное обстоятельство, Ф. Энгельс отмечал, что «это одна из причин, заставляющих нас все снова и снова возвращаться в философии, как и во многих других областях, к достижениям того маленького народа, универсальная одаренность и деятельность которого обеспечила ему в истории развития человечества место, на какое не может претендовать ни один другой народ»[416].

В эпоху Средневековья диалектика не могла быть господствующим способом мышления, поскольку духовная диктатура церкви, засилье схоластики, превращение философии в служанку теологии препятствовали дальнейшему развитию античной диалектической традиции, которое предполагает свободное интеллектуальное творчество, критическое исследование окружающей действительности, осмысление повседневного опыта, научные открытия без какой-либо схоластической аргументации, апелляции к религиозному авторитету, текстам «священного писания». «Правда, средневековой схоластике нередко противостояли чуждые церковные ортодоксии и теологическому догматизму мистические учения; некоторые из них (достаточно вспомнить Мейстера Эккарта и Якоба Беме) заключали в себе замечательные диалектические догадки. Но это не отменяло основной закономерности – господства метафизического способа мышления в его наиболее односторонней (и вместе с тем воинствующей) теологической форме»[417].

Как уже отмечалось, этот способ мышления господствовал и в эпоху Нового времени, но только в другой, а именно в научной форме. Но он не мог устранить растущего интереса к возрождению и укреплению античной диалектической традиции. Это нашло свое отражение в работах Н. Кузанского, Д. Бруно, Ф. Бэкона, Р. Декарта, Б. Спинозы, Дж. Толанда, Г. Лейбница, Д. Дидро и других крупных мыслителей того времени. В эпоху господства метафизического способа мышления они развивали ряд оригинальных диалектических идей, явившихся закономерным результатом выдающихся достижений в области философии и естествознания. «Таким образом, история диалектики не прерывается и в эпоху господства метафизического способа мышления. Проблемы диалектики не устранимы. Поэтому даже развитие недиалектических философских учений в той или иной форме было связано с постановкой вопросов, которые составляют содержание теории диалектики»[418].

Великая заслуга в разработке диалектики как теории развития, познания и логики принадлежит представителям немецкой классической философии[419].

Ее родоначальником является И. Кант. В его философском развитии принято различать два периода. В первый, так называемый докритический, период, охватывающий время с середины 40-х до конца 60-х гг. XVIII в., И. Кант занимался главным образом естественно-научными проблемами и пытался дать их решение с материалистических позиций. В частности, он разработал гениальную гипотезу о возникновении Солнечной системы из газовой туманности на основе своих внутренних естественных сил.

Космогоническая гипотеза И. Канта сыграла большую роль в борьбе с метафизическим способом мышления, безраздельно господствовавшим в естествознании. Эта гипотеза, по выражению Ф. Энгельса, пробила первую брешь в здании метафизики. «Кантовская теория возникновения всех теперешних небесных тел из вращающихся туманных масс, – писал он, – была величайшим завоеванием астрономии со времен Коперника. Впервые было поколеблено представление, будто природа не имеет никакой истории во времени. До тех пор считалось, что небесные тела с самого начала движутся по одним и тем же орбитам и пребывают в одних и тех же состояниях; и хотя на отдельных небесных телах органические индивиды умирали, роды и виды все же считались неизменными. Было, конечно, очевидно для всех, что природа находится в постоянном движении, но это движение представлялось как непрестанное повторение одних и тех же процессов. В этом представлении, вполне соответствовавшем метафизическому способу мышления, Кант пробил первую брешь и притом сделал это столь научным образом, что большинство приведенных им аргументов сохраняет свою силу и поныне»[420].

Следует, однако, отметить, что кантовская концепция о естественном происхождении и развитии Солнечной системы (как, впрочем, других галактик и Вселенной в целом) содержала ряд серьезных уступок религии и господствовавшей в учебных заведениях того времени телеологии (греч. телеос – цель), т. е. философскому учению о целесообразности, целенаправленности всех явлений природы. Так, признавая бесконечность процесса развития мира, И. Кант вместе с тем полагал, что этот процесс все же имел исходное начало. Поэтому механические законы только обнаруживаются в материи, но не вытекают из нее, и причина мира коренится не в материи, а в боге как движущей субстанции. Таким образом, первопричина внешнего толчка сохраняется, хотя и в ослабленном виде: первый акт божественного творения отделяется от последующего процесса естественного развития, а самый процесс этот провозглашается независимым от вмешательства бога.

С 70-х гг. XVIII в. начался второй «критический» период философской деятельности И. Канта. В это время он создал систему трансцендентального, или критического, идеализма. Находясь под влиянием Д. Юма, И. Кант сосредоточил свое внимание на критическом анализе познавательных способностей человека, на разработке идеалистической теории познания.

Суть этой теории вкратце такова. И. Кант исходил из объективного существования материи, или мира «вещей в себе», т. е. такого мира, который существует сам по себе, независимо от нашего сознания и который непознаваем по своей сущности. Наряду с материей (объективной реальностью) существует природа, или мир явлений. Это тот мир, который мы видим, который воспринимаем, в котором живем и действуем. Мир явлений не обладает самостоятельным, независимым от человеческого сознания существованием, а возникает в результате воздействия «вещи в себе» на органы чувств и представляет собой не что иное, как совокупность человеческих представлений[421]. «… Все тела, – писал И. Кант, – вместе с пространством, в котором они находятся, должны быть признаваемы только за простые представления в нас самих и не существуют нигде иначе, как только в наших мыслях»[422].

Согласно И. Канту, мир явлений, создаваемый человеком, совершенно иной, чем мир «вещей в себе». Поскольку же человек имеет дело лишь с миром явлений, постольку мир «вещей в себе» абсолютно недоступен ему. Он ничего не знает и знать не может об этом мире. Все, что человек знает, относится лишь к миру явлений, т. е. к его собственным представлениям.

Мир явлений, по И. Канту, беспорядочен, хаотичен, в нем нет никакой закономерности, необходимости, он существует даже вне пространства и времени. И только человек в процессе познания вносит в этот хаос определенный порядок: размещает все явления в пространственные и временные рамки, сообщает им необходимость, закономерность, причинно-следственные связи. Стало быть, человек создает, творит как мир явлений по своему образу и подобию (поскольку он есть не что иное, как совокупность человеческих ощущений, представлений), так и законы, действующие в этом мире. Налицо явно идеалистическое решение вопроса о взаимоотношениях человеческого сознания и бытия, природы. Но эту точку зрения И. Кант проводит непоследовательно. Признавая независимое от сознания существование объективной реальности («вещей в себе»), И. Кант тем самым пытался соединить в одной системе материалистический и идеалистический принципы, примирить материализм с идеализмом. Именно на эту особенность философии И. Канта обращал внимание В. И. Ленин. «Основная черта философии Канта, – отмечал он, – есть примирение материализма с идеализмом, компромисс между тем и другим, сочетание в одной системе разнородных, противоположных философских направлений. Когда Кант допускает, что нашим представлениям соответствует нечто вне нас, какая-то вещь в себе, – то тут Кант материалист. Когда он объявляет эту вещь в себе непознаваемой, трансцендентной, потусторонней, – Кант выступает как идеалист»[423].

В дуалистической гносеологической концепции И. Канта материалистическая и идеалистическая тенденции, однако, не равноправны, поскольку ведущей является все же идеализм. Более того, на этой основе И. Кант создал новый ярко выраженный вариант агностицизма. Последний был использован для оправдания и обоснования религии. Как заявил сам И. Кант, он должен был ограничить область знания и укрепить позицию веры.

Однако субъективно-идеалистическая философия И. Канта содержала и рациональное зерно: в ней было положено начало разработке теоретических основ диалектики как способа мышления[424]. Именно Кант впервые в истории философии Нового времени поставил проблему противоречия (антиномии) как формы проявления деятельности разума, стал рассматривать противоречия как необходимый результат движения понятий, диалектическую природу мышления как неотъемлемый атрибут философской рефлексии, на этой основе объявил диалектику важнейшим свойством человеческого разума и тем самым дал решительный толчок развитию диалектики в немецкой классической философии. Высокую оценку вклада И. Канта в создание теории диалектики дал Г. Гегель. «Бесконечная заслуга кантовской философии состояла в том, что она обратила внимание на этот не критический образ действия и тем самым дала толчок к восстановлению логики и диалектики в смысле рассмотрения мысленных определений в себе и для себя…» «Кантовы антиномии останутся навсегда важною частью критической философии; именно они главным образом привели к ниспровержению предшествовавшей метафизики и могут считаться главным переходом к новой философии, так как на них по преимуществу основывается убеждение в ничтожестве категорий конечности со стороны содержания»[425]. И в другом месте: «Кант отвел диалектике более высокое место, и эта сторона его философии принадлежит к величайшим его заслугам. Он освободил ее от видимости произвола, который согласно обычному представлению присущ ей, и изобразил ее как некоторое необходимое делание разума… Положенная им в основание общая идея состоит в объективности видимости и в необходимости противоречия, принадлежащего к природе определений мысли»[426].

В этой оценке Г. Гегеля раскрыта суть теоретического вклада И. Канта в диалектику: восстановление логики и диалектики, диалектической логики как способа мышления; исследование природы диалектических противоречий разума, особенностей их образования и движения; понимание диалектики как неизбежного результата развития философии Нового времени, как метода познания, нанесшего сокрушительный удар по прежней, традиционной метафизике. Этим, однако, и исчерпывается роль И. Канта в создании теории диалектики. Будучи идеалистом, он рассматривал противоречия только в сфере мышления, разума, в движении понятий как таковых, но игнорировал при этом противоречия бытия, материальной действительности. Гносеологический дуализм не позволил ему выявить взаимосвязь между логическими и реальными противоречиями, перекинуть мост от диалектики мышления к диалектике бытия, т. е. от субъективной к объективной диалектике[427].

И. Фихте – преемник учения И. Канта – предпринял попытку преодолеть указанный гносеологический дуализм. Он отверг кантовскую «вещь в себе». В противоположность И. Канту И. Фихте отождествлял «вещь в себе» с мыслью о существующей вещи. Исходя из этой посылки, он занялся переработкой трансцендентального идеализма И. Канта в систему субъективного идеализма, построенную на выведении из деятельности познающего субъекта, его сознания и содержания, и формы знания. В этом И. Фихте видел истинное назначение философии, которую он называл наукоучением.

Согласно И. Фихте, философия есть прежде всего наука, и, чтобы стать таковой, она должна обрести научную форму, т. е. стать системой знания, развитой из единого основополагающего принципа. «Наука, – писал он, – имеет систематическую форму; все положения в ней связываются в одном единственном основоположении и в нем объединяются в одно целое…»[428] Однако философия является не наукой вообще, а особой наукой, изучающей основания, на которых базируются все другие науки. Она – наука о науках, наукоучение. Поэтому в качестве ее предмета выступает не просто система «чистых» понятий, т. е. философских категорий разума, а система наук, система человеческого знания вообще. По мнению И. Фихте, философия должна ответить на фундаментальный вопрос: «Как возможно вообще содержание и форма науки, т. е. как возможна сама наука?»[429]

Каждая наука, утверждал И. Фихте, опирается на свои основоположения, которые теоретически обосновываются философией (наукоучением). Но эти основоположения, как и систематическую форму знания, она выводит из самой себя, вне какого-либо отношения к другим наукам[430]. «Объект наукоучения, – писал И. Фихте, – есть… система человеческого знания. Она дана независимо от науки о ней, но устанавливается последнею в систематической форме»[431].

Выдвинутое И. Фихте понимание предмета философии (наукоучения) целиком и полностью основывается на субъективно-идеалистической интерпретации философского знания как якобы имеющего отношение не к познанию объективной реальности, а только к формам познавательной деятельности субъекта. Последний рассматривался им не как пассивное, созерцающее существо, а как активное, непрерывно действующее, производящее самого себя и свой объект творческое первоначало. И. Фихте изображал абсолютное Я, самосознание субъекта как чистую непрерывную деятельность, самопроизвольный процесс, в результате которого Я, субъект, производит не-Я, объект, как свою противоположность. Из этой диалектики Я и не-Я, субъекта и объекта, в границах сознания И. Фихте выводил всю совокупность определений не-Я, трактуя это не-Я как производное от сознания бытие.

По И. Фихте, сознание и бытие тождественны их сущности; не-Я, бытие, объект, есть вторая неотъемлемая от Я его сторона, или противоположность. Стало быть, абсолютное Я представляет собой неразрывное единство субъективного и объективного как противоположных и в то же время взаимосвязанных моментов, или сторон, сознания, из взаимодействия которых образуется существующая реальность, все вещи и явления. Поскольку для И. Фихте идеальное и реальное тождественны, то вся диалектика Я и не-Я – это диалектика сферы сознания, самосознания субъекта сферы, диалектика осознания им самого себя и осознания определений познавательной деятельности субъекта, его сознания. «Все, – писал И. Фихте, – является со стороны своей идеальности зависящим от Я; со стороны же реальности само Я оказывается зависящим; но для Я нет ничего реального, что не было бы вместе и идеальным; следовательно, идеальное основание и реальное основание суть в нем одно и то же; и такое взаимодействие между Я и не-Я есть одновременно и некоторое взаимодействие Я с самим собою. Это последнее может полагать себя, как ограниченное через не-Я, когда оно не рефлектирует над тем, что оно само ведь полагает такое ограничивающее его не-Я; оно может полагать себя, как ограничивающее не-Я, когда оно рефлектирует над этим»[432].

Итак, философская система И. Фихте является оторванным от материальной действительности субъективно-идеалистическим построением, в котором чисто умозрительным путем выводится все материальное из идеального, объективное из субъективного. При этом как субъективное, так и объективное представляют собой лишь два момента действительности так называемого абсолютного Я, или чистого самосознания. Весь мир, по И. Фихте, состоит из мыслящего и мыслимого, представляет собой самореализацию мыслящего Я. Все вещи и явления внешнего мира – это определения сознания, результат осознания самим сознанием самого себя и своих воплощений. Во всех своих восприятиях познающий субъект воспринимает состояние своего собственного сознания, ощущает порожденные своим сознанием ощущения. Первооснова всего существующего чистое Я, согласно И. Фихте, изначально является бессознательным. Оно становится сознательным лишь благодаря интеллигенции, т. е. самой деятельности нашего сознания, осмыслению этой безграничной деятельности, которая в результате ее осознания становится ограниченной и проявляется в форме не-Я. Таким образом, Я, ограничивая свою собственную чистую, безграничную деятельность, порождает в самом себе свое иное, свою противоположность – не-Я; субъект порождает объект, и Я выступает уже как противоречивое единство субъективного и объективного, первоначальный извечный источник и движущая сила всех многообразных явлений мира.

Следовательно, объект, или то, что называется внешним миром, представляет собой продукт ограничения деятельности чистого Я, одну из сторон его самосознания. Внешние предметы, вещи, по И. Фихте, являются не чем иным, как преломлением деятельности Я вовне, ее ограничением и выражением в пространственно-временных формах. Эти вещи и предметы существуют лишь постольку, поскольку субъект знает о них, удерживает их в своем сознании. Если же они не мыслятся, не осознаются субъектом, то не существуют. Соответственно этому наличие у субъекта мысли об определенных вещах и предметах является свидетельством существования данных вещей и предметов[433].

Субъективно-идеалистические взгляды И. Фихте были подвергнуты резкой критике его современниками, прежде всего объективными идеалистами Ф. Шеллингом и Г. Гегелем, представителями немецкой интеллигенции и широкими кругами читателей, немало издевавшихся над фихтевским выведением всего мира вещей и явлений из чистого мышления отдельного субъекта. В этой связи Г. Гейне писал, что многие знакомившиеся с философией И. Фихте полагали, «что фихтевское Я есть Я Иоганна-Готлиба Фихте и что это индивидуальное Я отрицает все прочие существования. «Какое бесстыдство! – восклицали добрые люди. – Этот человек не верит, что мы существуем…» Дамы спрашивали: «Верит ли он хоть в существование своей жены? Нет? И это терпит мадам Фихте?»[434]

Вместе с тем, несмотря на субъективный идеализм, абстрактную умозрительность и полный отрыв философии И. Фихте от реальной действительности, объективного мира, она тем не менее содержала целый ряд диалектических идей, касающихся необходимости выработки диалектического метода как универсального способа познания, выделения ступеней диалектики познания, понимания философии как системы научного знания, учения о тождестве противоположностей, постановку вопроса об активности субъекта и т. п. Дальнейшее развитие этих идей требовало перехода от субъективного идеализма к идеализму объективному. Тенденция к такому переходу наметилась уже у самого И. Фихте, однако в развитой форме этот переход был совершен в философии Ф. Шеллинга.

Отправным пунктом развития взглядов Ф. Шеллинга послужило критическое переосмысливание исходного принципа философии И. Фихте в духе объективного идеализма. Оно привело его к пониманию абсолютного субъекта (абсолютного Я) как первоосновы или субстанции объективного мира, как некой идеальной реальности, творящей и познающей самое себя. Это понимание субстанции приобрело принципиально иной, чем, например, у Б. Спинозы, объективно-идеалистический смысл. В философии Ф. Шеллинга, как отмечал впоследствии Г. Гегель, «спинозовская субстанция» стала пониматься «не как неподвижная, а как интеллигентная субстанция, как некая форма, с необходимостью действующая внутри себя, так что она есть творящее начало природы, но вместе с тем также и знание и познание»[435].

Как и субъективный идеализм И. Фихте, объективный идеализм Ф. Шеллинга исходит из идеалистической интерпретации природы человеческого знания. Но если у И. Фихте знание отрывается от объекта и рассматривается как продукт имманентной деятельности человеческого духа (Я), то у Ф. Шеллинга оно отрывается от постигающего мир человеческого мышления вообще и переносится в сферу деятельности мирового духа, абсолютного разума. По Ф. Шеллингу, знание покоится на соответствии идеального материальному, субъективного объективному, понятия – реальности, поскольку они тождественны друг другу. «Бытие (материя), рассматриваемое в своей созидательности… является знанием, – писал он, – знание же, взятое в качестве сознания, это и есть бытие. Если вообще обладает созидающей силой, то должно оно быть таковым полностью и целиком, а не частично: ничто не должно присоединяться к знанию извне, ибо все сущее тождественно со знанием, за пределами которого не существует больше ничего»[436].

Если субъективный идеализм И. Фихте основывается на подведении сознания и объективной действительности под полярную противоположность «Я и не-Я» (не-Я предполагает Я), то объективный идеализм Ф. Шеллинга основывается на подведении противоположности природы и духа (интеллекта) под полярную противоположность субъективного и объективного. «Природой, – указывал он, – мы можем назвать совокупность всего того, что лишь объективно в нашем знании; совокупности же всего субъективного, наоборот, назовем Я…»[437]. Как субъективное и объективное являются лишь двумя «полюсами» единого знания, так и их содержание – природа и Я (дух, интеллект) – есть два неразделимых полюса абсолютного. Согласно Ф. Шеллингу, отношения между этими полюсами состоят в том, что природа «гонит себя» по направлению к духу, а дух – по направлению к природе. Со стороны знания противоположность субъективного и объективного, духа и природы выражается в противоположности двух основных наук: науки о природе – натурфилософии и науки о духе – трансцендентальной философии.

Исходя из тождества знания и бытия, Ф. Шеллинг утверждал, что в явлениях природы «уже проглядывается», хотя «еще бессознательно», сам дух, интеллект. Мертвые, неодухотворенные продукты природы – эти лишь «неудавшиеся пробы» природы «отразить самое себя». Цель природы – возвысить к духу, сознанию, «стать для самой себя объектом». Эта цель достигается путем лишь «высшей и последней рефлексии, т. е. той, которая и есть не что иное, как человек, или, говоря общо, сводится к тому, что именуется нами разумом»[438]. Таким образом, высшее познание природы есть познание духа, потому что сама природа в процессе своего развития становится «интеллигентной», самопознающей природой, духом. Отсюда начинается обратный путь – познание духа как творческого начала природы, т. е. постижение механизма возникновения объективного мира из внутреннего начала духовной деятельности.

Главный недостаток философии И. Фихте Ф. Шеллинг видел в том, что в ней не разрабатывался вопрос о реальности природы и механизма ее развития[439]. Природа у И. Фихте была закамуфлирована, растворена в формуле «не-Я», в соответствии с которой она рассматривалась как нечто застывшее, неизменное, как объект, являющийся продуктом деятельности абсолютного Я или чистого самосознания. В противоположность этому природа, по Ф. Шеллингу, есть нечто деятельное, изменяющееся, предшествующее появлению духа, осознающего самое себя. «Он думал, что сама материя должна быть духовна и переход от природы к духу представлял себе как движение – по ступеням – от бессознательной духовности к духовности ясного сознания в человеке. Природа в своем бессознательном творческом стремлении порождает дух»[440].

В качестве основного методологического принципа объяснения перехода от природы к духу, порождения идеального реальным выступает у Ф. Шеллинга идея диалектического развития природы от неживого к живому, от бессознательного к сознанию. И хотя эта идея приобрела у него с самого начала телеологический характер – развитие природы осуществляется в соответствии со скрытыми внутренними целями (бессознательное стремление к идеалу и т. п.), – она позволила ему во многих случаях угадать действительные закономерности развития природы: единство и взаимопревращение механических, физических и химических процессов; перехода от низшего к высшему на основе взаимодействия противоположных сил и тенденций; взаимообусловленность, взаимосвязь и взаимодействие всех явлений и процессов природы. При всем своем идеализме и многочисленных фантастических измышлениях натурфилософия Ф. Шеллинга оказала в общем положительное влияние на последующее развитие эволюционных идей в естествознании.

Итак, если И. Кант и И. Фихте разрабатывали диалектику на основе субъективного идеализма, то Ф. Шеллинг развивал ее с позиций идеализма объективного. Диалектика Ф. Шеллинга, будучи идеалистической, базируется на абсолютном тождестве духовного и материального, идеального и реального. Истинной субстанцией всего сущего он провозгласил абсолютный разум, мировой дух, вне которого нет ничего, ибо все в нем. Этот разум (дух) абсолютно индифферентен, из него не могут быть выведены какие-либо различия между субъектом и объектом. Сведение же этих различий к чисто количественным различиям субъективного и объективного в одной и той же субстанции привело в конечном итоге к тому, что субъект как носитель познавательного отношения к внешним предметам, противостоящим ему как объект, утрачивал свое значение субъекта и превращался в субъект – объект как абсолютной целостности, а объект, противостоящий субъекту, – в тождественный этой целостности объект – субъект. Иначе говоря, принцип абсолютного тождества приводил к тому же, что и принцип «Я есть Я» – к разрушению познавательного процесса. Но если фихтеанский принцип делал это путем превращения объекта в субъект, то принцип Ф. Шеллинга осуществлял то же самое, превращая объект и субъект в неразличимый «субъект – объект», в абсолютную духовную субстанцию. Методологический тупик, в котором оказался Ф. Шеллинг со своей «философией тождества», показал невозможность решения проблемы единства субъекта и объекта ни на путях субъективного знания («Я есть все»), ни на путях его объективизации («все сущее есть тождество субъективного и объективного»). В результате возникла необходимость поиска иных путей ее решения. Этот поиск непосредственно связан с философским учением Г. Гегеля.

Характеризуя историческое место и роль Г. Гегеля в развитии философии, Ф. Энгельс писал: «Свое завершение эта новейшая немецкая философия нашла в системе Гегеля, великая заслуга которого состоит в том, что он впервые представил весь природный, исторический и духовный мир в виде процесса, т. е. в беспрерывном движении, изменении, преобразовании и развитии, и сделал попытку раскрыть внутреннюю связь этого движения и развития… Для нас здесь безразлично, что Гегель не разрешил этой задачи. Его историческая заслуга состояла в том, что он поставил ее»[441]. Таким образом, выдающееся значение философии Г. Гегеля Ф. Энгельс видел в том, что в ней впервые в систематической форме было изложено диалектическое мировоззрение и соответствующий ему диалектический метод исследования.

Г. Гегель разрабатывал диалектику как философскую науку, обобщающую всю историю познания и наиболее общие закономерности развития объективной действительности. В особенности же Г. Гегель стремился глубоко исследовать и всесторонне обосновать важнейшие принципы диалектического способа мышления, в корне противоположного метафизике. Подвергнув резкой и основательной критике метафизический метод, Г. Гегель сформулировал, правда в извращенной идеалистической форме, категории и законы диалектического мышления и на этой основе создал теорию идеалистической диалектики[442].

Данная теория опиралась на диалектические идеи, выработанные И. Кантом, И. Фихте, Ф. Шеллингом – наиболее яркими и видными представителями немецкой классической философии. Развивая эти идеи, Г. Гегель отвергал в то же время целый ряд принципиально ошибочных положений, содержавшихся в учениях этих мыслителей. Так, основной недостаток кантовской философии состоит, по его мнению, в ее дуализме. «Главный недостаток всякой дуалистической системы и в особенности Кантовой, – писал он, – происходит от непоследовательности, с какой соединяют то, что за минуту перед тем признавали самостоятельным и несоединимым, и, признавши истинным соединение обоих моментов и отвергнувши их самостоятельность, снова признают их истинными только в их раздельности». Развивая свою мысль, Г. Гегель далее отмечал, что «нет ничего непоследовательнее, как утверждать, с одной стороны, что рассудок познает одни явления, а с другой стороны, принимать это значение за абсолютное, говоря, что ум не может идти дальше и что таков естественный и абсолютный предел человеческого знания»[443]. Напротив, по Г. Гегелю, никакая философия, в том числе и кантовская, не вправе ставить человеческому познанию никаких непроходимых границ, поскольку «всякий недостаток, всякую границу знают и даже чувствуют только тогда, когда вышли за эту границу»[444].

Столь же определенно Г. Гегель высказался и против субъективного идеализма И. Фихте. Указывая на самое слабое место его системы, он отмечал, что в «наукоучении» И. Фихте «за первым основоначалом этого изложения: Я=Я следует второе независимое от него противоположение не-Я; отношение между ними сейчас же принимается как количественное различение, не-Я отчасти определяется, отчасти не определяется через Я. Не-Я продолжается, таким образом, непрерывно в свое инобытие так, что оно в своем инобытии остается противоположным, как нечто не снятое. Поэтому, после того как заключающиеся тут противоречия развиты в систему, конечный результат оказывается тем же отношением, каким было и начало; не-Я остается бесконечным отталкиванием, безусловно другим; последнее взаимное отношение его и Я есть бесконечный прогресс, стремление и порыв, то же самое противоречие, с которого начали»[445].

С большей симпатией Г. Гегель относился к философии Ф. Шеллинга. На первом этапе своей философской деятельности он дружил с ним и находился под его влиянием. Однако затем Г. Гегель подверг критике исходный принцип учения Ф. Шеллинга абсолютного тождества мышления и бытия. По мнению Г. Гегеля, Ф. Шеллинг не мог удовлетворительно показать, каким образом из этого принципа может быть постигнуто конкретное развитие природы и человеческого духа. Если же рассмотреть суть этого развития, как оно изображается у Ф. Шеллинга, «то обнаружится, что оно осуществляется не путем формирования различным образом одного и того же начала, но представляет собою бесформенное повторение одного и того же, что лишь внешним образом применяется только к различному материалу, и получается скучная иллюзия различия»[446].

Будучи объективным идеалистом, Г. Гегель, так же как и Ф. Шеллинг, полагал, что ни материя, ни сознание человека не могут рассматриваться как исходное, первичное, ибо сознание невозможно логически вывести из материи, а материя также невыводима из человеческого сознания, которое само должно быть понято как результат всего предшествующего развития абсолютного первоначала, абсолютной субстанции, лежащей в основе всех вещей и явлений действительности.

Вместе с тем Г. Гегель отвергал утверждение Ф. Шеллинга о том, что первоначало должно быть мыслимо как абсолютное тождество субъективного и объективного, исключающее какое бы то ни было различие между ними. Согласно Г. Гегелю, тождество и различие – диалектические противоположности, неотделимые друг от друга. Поэтому он подчеркивал, что «истинной философией является не философия тождества, а философия, принципом которой является некое единство, которое есть деятельность, движение, отталкивание и, следовательно, в различении вместе с тем тождественно с собою»[447].

В этой связи Г. Гегель отвергал также учение Ф. Шеллинга о том, что природа порождает дух, что из бессознательного духа должно быть выведено сознание, разум. Напротив, первоначальное тождество, образующее субстанциональную основу мира, есть, по Г. Гегелю, диалектическое тождество бытия и мышления, в котором, однако, изначально наличествует различие между объективным и субъективным, но само это различие существует лишь в мышлении. Согласно Г. Гегелю, мышление – это не только субъективная, человеческая деятельность, но и независимая от человека объективная сущность, первооснова, первоисточник всего существующего. Соответственно этому единство и различие между бытием и мышлением, между предметом мысли и самой мыслью есть необходимое выражение сущности мышления, которое, мысля самое себя, делая себя предметом мышления, объектом, тем самым «раздваивается», разделяется на объективное и субъективное[448].

Таким образом, первичным, абсолютной субстанцией мира Г. Гегель считал мышление как таковое, мировую идею, безличный, оторванный от человека и человечества мировой разум, а вторичным – все материальное, всю совокупность реальных явлений и процессов как якобы воплощение и конкретное выражение этого мышления, идеи, разума. Тем самым действительное отношение между материальным и идеальным в гегелевской философии ставится с ног на голову; духовное, идеальное преподносится в ней как творец, созидатель материального, реального. Окружающий мир, согласно гегелевской концепции, представляет собой не что иное, как вечно существующую самодвижущуюся абсолютную идею и различные формы ее проявления – понятия и их воплощения. По Г. Гегелю, писал К. Маркс, вообще нет «истории, соответствующей порядку времен», существует лишь «последовательность идей в разуме. Он воображает, что строит мир посредством движения мысли…»[449].

Согласно Г. Гегелю, абсолютная идея существует вечно и содержит в себе в скрытом виде все возможные явления природы и общества, представляет собой их источник и движущую силу. Идея в процессе саморазвития проходит различные стадии, все полнее и полнее раскрывая свое внутреннее содержание. Вначале она развивается в самой себе, затем принимает форму природы – неорганического и органического мира и человека, далее проявляется в форме государства, искусства, религии и философии. Таким образом, весь многообразный мир представляет собой продукт саморазвития идеи как творческой, созидающей силы, совокупность различных форм ее проявления.

Исходя из этого фундаментального положения, Г. Гегель разрабатывал идеалистическую диалектику, которая сводилась у него к диалектике мышления. Ее центральный пункт – учение о противоречии. Суть этого учения сводится к тому, что противоречие следует считать за нечто более глубокое и существенное, чем тождество. «Ибо в противоположность ему тождество есть определение лишь простого, непосредственного, мертвого бытия; противоречие же есть корень всякого движения и жизненности; лишь поскольку нечто имеет в себе самом противоречие, оно движется, обладает побуждением и деятельностью»[450]. «Что вообще движет миром – это противоречие, и смешно говорить, что противоречие немыслимо»[451]. Следовательно, противоречие, по Г. Гегелю, является источником движения, изменения и развития всех явлений и процессов окружающего мира[452].

Характеризуя диалектический метод как способ постижения всех этих явлений и процессов, развертывающихся в противоречиях и через противоречия, Г. Гегель подчеркивал, что данный метод «раскрывает истинное содержание предмета, и, следовательно, показывает неполноту односторонних определений рассудка»[453]. Подобно тому как диалектика бытия «составляет начало всякого движения, всякой жизни и деятельности в мире действительности», точно так же в логике и философии диалектический метод есть «душа научного развития», – «живая душа в движении науки»; только одна диалектика «вносит необходимость и внутреннюю связь в содержание науки»[454].

Диалектика Г. Гегеля – это широко разработанная система категорий как ступеней развития абсолютной идеи. Он показал внутреннюю взаимосвязь, противоречивость, взаимопроникновение и переходы таких парных категорий, как качество и количество, причина и следствие, сущность и явление, случайность и необходимость, возможность и действительность, свобода и необходимость и др. Это позволило ему сформировать три основных закона диалектики: закон перехода количества в качество, закон взаимопроникновения противоположностей и закон отрицания отрицания.

В результате впервые в истории философии Г. Гегель создал развитую теорию диалектики как логики и метода, соединив диалектику и логику в единую концепцию диалектической логики. Как идеалист, он стремился вывести одну категорию из другой путем обобщения эмпирических фактов и тем самым отобразить развитие явлений и процессов реальности действительности, которые вопреки его учению существуют независимо от мышления. «Гегель, – указывал в этой связи В. И. Ленин, – гениально угадал в смене, взаимозависимости всех понятий, в тождестве их противоположностей, в переходах одного понятия в другое, в вечной смене, движения понятий именно такое отношение вещей природы… именно угадал, не больше»[455]. Ф. Энгельс неоднократно отмечал, что три основных закона диалектики были развиты Г. Гегелем идеалистическим образом лишь как законы мышления. Конечно, в диалектике Г. Гегеля, как и во всей его философской системе, имеется немало искусственных, порой насильственных конструкций, но «кто не задерживается излишне на них, а глубже проникает в грандиозное здание, тот находит там бесчисленные сокровища, до настоящего времени сохранившие свою полную ценность»[456].

Идеалистическая интерпретация диалектики Г. Гегелем отнюдь не помешала весьма высокой оценке К. Марксом достижений этого гениального мыслителя в области диалектической логики. «Гегель первый дал всеобъемлющее и сознательное изображение ее (диалектики. – Н.С.) всеобщих форм движения». И непосредственно далее сформулировал свою задачу: «У Гегеля диалектика стоит на голове. Надо ее поставить на ноги, чтобы вскрыть под мистической оболочкой рациональное зерно»[457]. «Маркс, – писал Ф. Энгельс, – был и остается единственным человеком, который мог взять на себя труд высвободить из гегелевской логики то ядро, которое заключает в себе действительные открытия Гегеля в этой области и восстановить диалектический метод, освобожденный от его идеалистических оболочек, в том простом виде, в котором он и становится единственно правильной формой развития мысли»[458].

Всесторонне переработав и критически переосмыслив «рациональное зерно» гегелевской диалектики, К. Маркс создал новый, в корне противоположный гегелевскому, марксистский диалектический метод. Указывая на материалистическую основу своего метода, К. Маркс писал: «Мой диалектический метод по своей основе не только отличен от гегелевского, но и является его прямой противоположностью. Для Гегеля процесс мышления, который он превращает даже под именем идеи в самостоятельный субъект, есть демиург (творец, созидатель. – Н.С.) действительного. У меня же, наоборот, идеальное есть не что иное, как материальное, пересаженное в человеческую голову и преобразованное в ней»[459].

С позиций диалектико-материалистического метода К. Марксу удалось решить проблему субъекта и объекта, ставшую камнем преткновения для всей идеалистической философии. Согласно К. Марксу, в основе процесса познания лежит практика, материальная, производственная деятельность людей[460]. Характеризуя социальную природу практики, он указывал, что люди не могут воздействовать на мир вне общества, что в силу этого они взаимодействуют между собой. Это значит, что если объектом познания является материальный мир, то субъектом познания, его носителем является человеческое общество в целом.

Как известно, К. Маркс впервые сознательно применил диалектический метод в политической экономии. Его применение стало закономерным и неизбежным итогом длительного развития философии, естествознания и общественных наук, позволившего осуществить синтез диалектики и материализма[461]. Свое конкретное воплощение этот метод получил в «Капитале», который был и остается единственным систематическим и детальным изображением целой конкретной науки (политической экономии) с сознательных диалектико-материалистических позиций[462]. Имея в виду это обстоятельство, Ф. Энгельс писал: «Выработку метода, который лежит в основе Марксовой критики политической экономии, мы считаем результатом, который по своему значению едва ли уступает основному материалистическому воззрению»[463].

К. Маркс придавал этому вопросу столь большое значение, что намеревался написать специальную работу по диалектическому методу, диалектике. Об этом свидетельствует его письмо к Ф. Энгельсу от 14 января 1858 г., в котором он указывал: «Если бы когда-нибудь нашлось время для таких работ, я с большим удовольствием изложил бы на двух или трех печатных листах в доступной здравому человеческому рассудку форме то рациональное, что есть в методе, который Гегель открыл, но в то же время мистифицировал»[464]. Спустя десять лет К. Маркс писал И. Дицгену: «Когда я сброшу с себя экономическое бремя (имеется в виду работа над «Капиталом». – Н.С.) – я напишу «Диалектику». Истинные законы диалектики имеются уже у Гегеля – правда, в мистической форме. Необходимо освободить их от этой формы…»[465]

К сожалению, К. Марксу так и не удалось выполнить свое намерение. Однако в его трудах содержатся многочисленные высказывания, которые могут служить примером применения выработанного им диалектического метода к исследованию конкретных вопросов науки и общественной практики. Разумеется, исключительно важное значение в этом отношении имеет главный труд К. Маркса – «Капитал». Не случайно В. И. Ленин в своих «Философских тетрадях» отмечал, что «если Маркс не оставил «Логики» (с большой буквы), то он оставил логику «Капитала», и это следовало бы сугубо использовать по данному опросу. В «Капитале» применена к одной науке логика, диалектика и теория познания… материализма, взявшего все ценное у Гегеля и двинувшего сие ценное вперед»[466].

Внимательное изучение трудов основоположников марксизма позволило установить, что материалистическая диалектика как учение о наиболее общих законах развития природы, общества и мышления представляет собой целостную систему категорий, принципов и законов. Категории диалектики – единичное, особенное, общее; содержание и форма; причина и следствие; сущность и явление; необходимость и случайность; возможность и действительность – были развиты в рамках материалистической концепции. Будучи философскими категориями, они, в отличие от категорий частных наук, отражают свойства и связи не просто наиболее существенные, а всеобщие, т. е. присущие всем явлениям и процессам реальной действительности.

Важнейшие принципы диалектики – принцип всеобщей связи и принцип всеобщего развития. Первый означает, что все природные и общественные явления необходимо рассматривать в их всесторонней связи, взаимозависимости и взаимодействии, т. е. как определенную систему с внутренне присущими ей элементами. От первого неотделим второй принцип, который находится с ним в органическом единстве: всеобщая связь и взаимодействие с необходимостью ведут к изменению элементов и их отношений в соответствующих системах внешнего мира и обуславливают тем самым движение этих систем.

Основные законы диалектики – закон единства и борьбы противоположностей, закон перехода количественных изменений в качественные, закон отрицания отрицания. Закон единства и борьбы противоположностей раскрывает внутренний источник движения и развития окружающего мира. Согласно данному закону, каждая вещь, явление, процесс имеют свои внутренние стороны, тенденции, силы, которые одновременно и предлагают, и исключают друг друга, т. е. находятся в единстве и в то же время противоположны друг другу. Взаимодействие противоположных сторон, тенденций, сил, присущих вещам, явлениям, процессам, неминуемо ведет к нарушению покоя, равновесия, к изменению, к движению вперед. Борьба противоположностей, противоречие есть внутренний источник самодвижения внешнего мира, условие и основа его существования и развития.

Закон перехода количественных изменений в качественные показывает, каким образом происходит процесс развития, какова его специфика и механизм действия. Согласно этому закону, всякое движение, развитие представляет собой постепенное накопление количественных изменений, свойственных тому или иному явлению, процессу, на определенном этапе приводящее к коренным, качественным изменениям, скачкам, которые вызывают возникновение принципиально новых явлений, процессов, имеющих свои специфические особенности и закономерности развития. Качественные изменения, в свою очередь, выступают необходимой предпосылкой накопления дальнейших количественных изменений.

Закон отрицания отрицания раскрывает общее направление развития, взаимоотношение между старым, отмирающим, и новым, нарождающимся. Согласно этому закону, новое, отрицая старое, всегда сохраняет его положительные элементы. Данный закон отображает преемственность, поступательность развития. Оно идет непрерывно и последовательно от простого к сложному, от низшего к высшему, т. е. носит прогрессивный характер. Диалектическое развитие в целом, и в экономике, разумеется, тоже происходит не по прямой линии, не по кругу, а по спирали. Это означает, что на более высоких стадиях, ступенях, этапах повторяются отдельные стороны, черты, тенденции этапов низших, но на новой, более прогрессивной основе.

Диалектика, по определению К. Маркса, в своем рациональном виде «в позитивное понимание существующего… включает в то же время понимание его отрицания, его необходимой гибели, каждую осуществленную форму она рассматривает в движении, следовательно также и с ее преходящей стороны, она ни перед чем не преклоняется и по самому существу своему критична и революционна». Исходя из этого, К. Маркс подошел к капитализму как к развивающемуся, изменяющемуся явлению. В отличие от своих предшественников, для которых капитализм был чем-то раз навсегда данным, неизменным, К. Маркс рассмотрел его как процесс, как общественный организм, находящийся в постоянном движении, претерпевающий существенные изменения.

В диалектическом методе К. Маркса необходимо различать два взаимосвязанных аспекта: исторический и логический. Исторический аспект (метод) предполагает изучение экономических явлений в том виде, в каком они существовали, со всеми подробностями и во всем многообразии. При этом, естественно, воспринимаются и случайности, и второстепенные обстоятельства, отмечающиеся в действительном историческом процессе. Под этим углом зрения в исторической последовательности излагаются и экономические категории, каждая из которых отображает определенную сторону экономических явлений. Логический аспект (метод) нацеливает на изучение этих явлений главным образом с точки зрения логики их развития, общего, закономерного, повторяющегося в реальном историческом процессе. Логическое исследование осуществляется, так сказать, в «чистом» виде (в отвлечении от всех имеющихся случайностей, второстепенных обстоятельств).

Оправдан вопрос: как же все-таки следует излагать экономические категории, должна ли их логическая последовательность совпадать с исторической? Согласно логическому методу, последовательность изложения экономических категорий определяется тем отношением, в котором они находятся друг к другу в той точке их развития, где они достигают полной зрелости, своей классической формы. При этом логическая последовательность их изложения может совпадать, а может не совпадать с исторической последовательностью.

Таким образом, логический метод представляет собой способ отображения внутренних связей, закономерностей действительного исторического процесса в теоретически последовательной форме. И здесь весьма важное значение имеет выбор отправного пункта научного исследования. От решения этого вопроса зависит степень зрелости самой политической экономии как науки.

На первый взгляд, кажется наиболее естественным и правильным начинать с реального и конкретного, с действительных предпосылок, например с населения как основы и субъекта всего общественного процесса производства. Однако такой метод в конечном счете оказывается ошибочным, поскольку вначале ничего существенного нельзя сказать о населении, если неизвестны элементы, из которых оно состоит, например классы. В свою очередь, классы – это опять-таки пустой звук, если не известны элементы, на которых они покоятся, например труд, капитал. Капитал также довольно сложное экономическое явление, которое невозможно понять без анализа таких категорий, как наемный труд, стоимость, деньги, цены и т. д. «Таким образом, – подчеркивал К. Маркс, – если бы я начал с населения, то это было бы хаотическое представление о целом, и только путем более близких определений я аналитически подходил бы ко все более простым понятиям: от конкретного данного в представлении ко все более и более тощим абстракциям, пока не пришел бы к простейшим определениям. Отсюда пришлось бы пуститься в обратный путь, пока не пришел бы наконец снова к населению, но на этот раз не как к хаотическому представлению о целом, а как к богатой совокупности, с многочисленными определениями и отношениями»[467].

Первый метод, который можно назвать способом восхождения от конкретного к абстрактному, был характерен для политической экономии в период ее возникновения. Она начинала с живого целого, но всегда заканчивала тем, что путем анализа выделяла некоторые абстрактные всеобщие отношения (например, разделение труда, деньги, стоимость и т. д.). Но как только эти отдельные моменты были абстрагированы и зафиксированы в понятиях, стали возникать теоретические системы, восходящие от найденного ранее простейшего (труд, разделение труда, потребность, меновая стоимость) к более сложному (государство, международный обмен, мировой рынок). Более высоким в научном отношении К. Маркс считал второй метод, названный им восхождением от абстрактного к конкретному. «Конкретное потому конкретно, – писал он, – что оно есть синтез многих определений, следовательно, единство многообразного. В мышлении оно поэтому выступает как процесс синтеза, как результат, а не как исходный пункт, хотя оно представляет собой действительный исходный пункт созерцания и представления»[468].

В приведенном высказывании К. Маркс выделяет общую закономерность, присущую процессу научного познания на всех его этапах: оно всегда начинается с живого созерцания, с чувственных восприятий и представлений о конкретных явлениях и процессах реальной действительности и идет к абстрактному мышлению. Понятия, абстракции возникают на основе переработки мышлением тех данных, которые доставляются органами чувств, практическим опытом. В результате образуется конкретное, представляющее собой единство многообразных определений. Следовательно, конкретное выступает в процессе познания перед исследователем дважды – в начальном и конечном пунктах исследования, причем в двух различных формах: в первом пункте – в реальной, во втором – в идеальной форме.

Способы восхождения от конкретного к абстрактному и от абстрактного к конкретному находятся в диалектической взаимосвязи между собой, взаимообусловливают и взаимопредполагают друг друга, образуя тем самым две неразрывные стороны единого познавательного процесса. При этом используются различные общенаучные приемы познания: анализ, синтез, индукция, дедукция, абстрагирование и др. В совокупности со специфическими (политико-экономическими) приемами они образуют необходимые средства экономического исследования. Его конкретным результатом являются знания, которые шлифуются и проверяются практикой. Она в данной связи служит одновременно и исходным пунктом познания, и критерием истины.

Марксистский диалектический метод, ввиду его острой революционно-критической и социально-классовой направленности, оказался неприемлемым для западной экономической науки конца XIX – начала XX в. Как уже говорилось ранее, в этот период на смену традиционной политической экономии пришла экономикс (экономическая теория), предметом которой провозглашается изучение рационального поведения хозяйствующих (рыночных) субъектов и эффективного использования ими редких, ограниченных ресурсов. В соответствии с этим предметом формируется и методология, которая имеет свои качественно отличительные специфические особенности.

§ 3. Методология политической экономии

Как уже отмечалось, необходимо различать два взаимосвязанных понятия: метод и методология, которые широко используются во всех науках, в том числе и в политической экономии. Методология последней обычно трактуется как более широкое понятие в сравнении с первым, ибо она включает в себя, во-первых, учение о методах познания и преобразования экономической действительности; во-вторых, совокупность всех методов, применяемых политической экономией; в-третьих, определение пред мета, структуры и теоретических основ данной науки, ее места в системе социальных наук и роли в общественной жизни; в-четвертых, систематическое обобщение фактического материала посредством философских и экономических категорий и вследствие этого осмысление механизма действия и использования экономических законов в хозяйственной жизни общества; в-пятых, мировоззренческий и классовый подходы к изучению социально-экономических явлений и процессов и выработку на этой основе конкретных рекомендаций для экономической политики[469].

Таковы отличительные черты методологии политико-экономического исследования. Напомним, как и в любой науке, это исследование осуществляется на двух структурных уровнях: эмпирическом и теоретическом. Раньше была дана лишь общая характеристика этих уровней, теперь же их следует рассмотреть подробно.

Заметим, вопрос о соотношении эмпирического и теоретического уровней исследования до сих пор остается дискуссионным. Это обстоятельство обусловлено прежде всего неоднозначной трактовкой известного ленинского тезиса, в рамках которого структура познавательного процесса определяется следующим образом: «От живого созерцания к абстрактному мышлению и от него к практике – таков диалектический метод познания истины, познания объективной реальности»[470].

Общеизвестно, что живое созерцание – это чувственное отражение действительности. Оно осуществляется через непосредственное восприятие предметов, явлений и процессов внешнего мира органами чувств человека. В отличие от пассивного созерцания, живое созерцание предполагает активное воздействие на объект познания, совершающееся в процессе сознательной, целесообразной материально-практической деятельности человека, направленной на преобразование этого объекта. Сообразно этому живое созерцание связано с такими формами отражения действительности, как ощущение, восприятие и представление. Первое есть непосредственное отражение отдельных свойств, особенностей сторон предмета (явления, процесса). Второе – отражение данного предмета (явления, процесса) в его чувственной непосредственной целостности, в совокупности его внешних свойств, особенностей, сторон. Представление – это воспроизведение в сознании человека ранее воспринятого.

Напротив, абстрактное мышление есть логическое отражение действительности, возникшее вместе с сознанием на основе трудовой деятельности людей. Именно на этой ступени познания открываются законы развития внешнего мира, столь необходимые человеку в его практических делах. Соответственно этому к числу основных форм абстрактного (логического) мышления относятся понятие, суждение и умозаключение. Первое отражает общие, существенные свойства, стороны и связи предметов (явлений, процессов). Второе – связь определенных понятий, посредством которой утверждается или отрицается что-либо о чем-либо. Третье – внутреннюю связь между суждениями, которая позволяет вывести новые суждения из сопоставления данных суждений (посылок).

Подчеркнем, именно непосредственная взаимосвязь чувственных и логических форм отражения действительности с эмпирическим и теоретическим уровнями исследования и в силу этого гносеологическая природа последних трактуется в философской литературе по-разному. Так, упомянутый выше П. В. Копнин считает ошибочным выделение трех ступеней познания: чувственной, рациональной (логической) и практики, которые были сконструированы путем довольно произвольного толкования указанного ленинского тезиса. По мнению автора, «это одно из замечаний В. И. Ленина о пути познания, имеющее действительно большое значение в понимании диалектики процесса познания, было догматически превращено в ленинское учение о трех ступенях познания: чувственной, логической, или рациональной, и практике. Такое истолкование высказываний В. И. Ленина неверно, во-первых, потому что оно сужает роль практики в процессе познания, которая является не только критерием истинности знания где-то на третьей ступени, но и пронизывает весь процесс познания от начала до конца, будучи основой, целью и критерием истинности знания. Во-вторых, оно разрывает по существу чувственное и рациональное, превращая их в самостоятельные ступени знания, разделенные каким-то временным интервалом. Человеческое знание сначала перестает быть человеческим и превращается в чистые ощущения, лишенные рационального момента (не выраженные при помощи языка и закрепленных в нем форм мысли), а потом возвращается снова к самому себе и становится опять рациональным.

Это надуманное разделение познания на чувственную и рациональную ступени по существу не преодолевает метафизического обособления этих двух моментов познания; больше того, оно доводится до превращения их в самостоятельные ступени познания. Такое единство в познании чувственного и рационального, которое предлагается в этом разделении, вполне укладывается в метафизическое представление: есть знание чувственное, а есть рациональное, они едины в рамках двух различных ступеней познания. Односторонность эмпиризма и рационализма здесь механически примеряется – отводится самостоятельная ступень одному и другому»[471].

Подвергая критике подобный методологический подход, П. В. Копнин подчеркивает, что в действительности знание является органическим единством двух противоположных и вместе с тем взаимосвязанных сторон познавательного процесса – чувственного и рационального, а потому оно невозможно без наличия одного из них. Например, ощущение красного само по себе еще не является знанием, поскольку это ощущение служит лишь формой связи сознания с объективной реальностью. Напротив, осознание самого ощущения есть отнесение его к определенному предмету (растению). Так, утверждение «эта роза красна» является элементом знания, ибо оно приняло уже определенную логическую (рациональную) форму и потому называется в логике либо суждением наличного бытия, либо суждением живого созерцания. Следовательно, ощущение и восприятие становятся знанием только в том случае, когда они принимают форму суждения, которое является элементарной ячейкой этого знания. Ведь даже в самом простом эмпирическом суждении (и это было хорошо известно еще И. Канту) происходит синтез данных чувственного отражения на основе определенных логических форм, вне которых, по мнению Ф. Энгельса, нельзя связать даже двух самых простых фактов, например таких, как «роза» и «красное». Поэтому то, что данный цвет называется розой, не дается непосредственно в ощущении, так как это название есть результат мышления.

Отсюда ясно, что отождествление ощущения со знанием может привести и приводит неизбежно к гносеологическим ошибкам. Ибо если ощущение считать знанием, то можно признать наличие знания у животных, а стало быть, и его врожденность, имманентное последним.

Между тем «ленинское положение о движении познания от живого созерцания к абстрактному мышлению не дает никаких оснований для деления познания на две самостоятельные ступени – чувственную и рациональную. Прежде всего потому, что живое созерцание не тождественно просто ощущениям и восприятиям. Это форма знания, связанная с осмыслением чувственных данных, но несводимая к ним. Живое созерцание принимает такую же рациональную форму, как и абстрактное мышление. С другой стороны, абстрактное мышление не лишено чувственности, и не только в своем происхождении, но и в форме существования; оно всегда выступает как система чувственно воспринимаемых знаков. Далее, положение В. И. Ленина характеризует не все стороны в движении познания, а только одну из них. Например, К. Маркс говорил о познании как движении от чувственно-конкретного через абстрактное к конкретному в мышлении. Почему в таком случае не говорят о других трех ступенях: 1) чувственно-конкретная, 2) абстрактная, 3) конкретно-мысленная?

Дело заключается в том, что положения В. И. Ленина и К. Маркса вскрывают действительные закономерности в движении познания, они не противоречат, а дополняют друг друга, и нет ни основания, ни необходимости превращать то или другое из них в учение о трех ступенях процесса познания. Одно – положение В. И. Ленина – говорит о взаимодействии трех сторон в познании: опыта, мышления и практики, указывая на опыт как источник знания, и практику как критерий истинности теоретического мышления, которое в своем движении может отойти от истины. Другое – положение К. Маркса – открывает закономерность движения познания к подлинно конкретной истине, в которой предмет глубоко постигается со многих сторон, во многих отношениях. Противопоставлять одно положение другому нет никаких оснований.

Таким образом, человеческое познание всегда во всех своих формах и проявлениях является единством чувственного и рационального, без одного из этих моментов нет человеческого знания»[472].

Именно поэтому превращение чувственного и рационального в самостоятельные ступени познания в корне неверно, ошибочно. Но это вовсе не означает, что вообще нельзя выделять определенные уровни в познании, качественно отличающиеся друг от друга. Напротив, для более глубокого понимания процесса движения познания имеет смысл отличать эмпирический уровень знания от теоретического.

Нужно, однако, иметь в виду, что эти уровни отличаются друг от друга отнюдь не так, как чувственное и рациональное. Хотя первые возможны только как единство чувственного и рационального, тем не менее это единство и соотношение последних по степени и характеру может быть различным.

Дело в том, что эмпирический и теоретический уровни знания отличаются друг от друга прежде всего тем, как и с какой стороны в них дан изучаемый объект, каким образом и каким способом достигнуто основное содержание знания об этом объекте, что служит формой выражения данного знания и, наконец, практической и научной значимостью последнего.

Характеризуя суть этих отличий, П. В. Копнин пишет: «В эмпирическом знании объект отражен со стороны его внешних связей и проявлений, доступных живому созерцанию. Логической формой эмпирического знания является отдельно взятое суждение, констатирующее факт, или их (суждений. – Н.С.) некоторая система, описывающая явление. Практическое применение эмпирического знания ограничено, а в научном отношении оно является некоторым исходным пунктом в построении теории. На эмпирическом уровне основное содержание знания получают непосредственно из опыта. Рациональны прежде всего форма знания и понятия, содержащиеся в языке, в котором выражены результаты эмпирического знания, эмпирическим путем можно познать очень многое, однако он и ограничен. Мы знаем, например, что эмпирическим путем народная мудрость дошла до многих истин науки. Народ научился по-своему прогнозировать погоду, зная целебные действия многих трав и некоторых видов плесени. Народная мудрость и сейчас является источником многих идей в науке, технике и сельскохозяйственном производстве.

Однако на примере народной мудрости можно видеть и слабые стороны эмпирического знания: неизвестно, насколько положения, выдвигаемые ею, носят всеобщий характер, какова причина подмеченной связи явлений, в какой зависимости данное явление находится от других и т. п.

Эмпирическим путем постигается явление, а не сущность, поэтому практическое применение эмпирического знания часто ведет к ошибкам и неудачам. Не зная всеобщности подмеченной связи, люди начинают применять закономерность там, где она уже не действует.

Теоретическое знание отражает объект со стороны его внутренних связей и закономерностей движения, постигаемых путем рациональной обработки эмпирического знания. Его логической формой является система абстракций, объясняющая объект. Практическое применение теоретического знания расширяется по сравнению с эмпирическим. Построение теории выступает как некоторый конечный результат, завершение процесса познания. Задача теоретического знания, выражаясь словами К. Маркса, «заключается в том, чтобы видимое, лишь выступающее в явлении движение свести к действительному внутреннему движению…»[473] На данном уровне познание может это выполнить, поскольку оно с помощью мышления выходит за пределы данного в опыте. Рациональное тут – не просто форма выражения результатов опыта, а средство достижения нового содержания знания, не данного в опыте. Наоборот, роль чувственного в теоретическом знании меняется: оно остается основой и формой выражения достигнутых мышлением результатов в виде системы чувственных знаков, формул, схем, графиков и т. п.

На теоретическом уровне знание приобретает действительно общий характер и стремится дать истину во всей конкретности и объективности ее содержания. Именно здесь осуществляется процесс, который Ф. Энгельс характеризовал так: «…мы в мыслях поднимаем единичное из единичности в особенность, а из этой последней во всеобщность… мы находим и констатируем бесконечное в конечном, вечное – в преходящем»[474].

В силу своей всеобщности и конкретности теоретическое знание имеет широкую сферу практического применения. На основе научных теорий происходит коренная перестройка промышленного и сельскохозяйственного производства, теории ведут человека в бесконечные дали Вселенной и т. п.

Эмпирическое и теоретическое – относительно самостоятельные уровни познания. Выделение двух различных уровней стало возможным только в период зрелого научного познания, даже для античной науки разделение познания на эмпирическое и теоретическое теряет смысл»[475].

Итак, согласно автору, чувственное и рациональное не являются самостоятельными ступенями познания. Будучи особыми формами отражения действительности, они вместе с тем взаимодействуют друг с другом. При этом, с одной стороны, ощущения и восприятия выступают в качестве источника знаний; с другой стороны, результаты ощущений и восприятий всегда осмысливаются, принимают логическую форму суждения и благодаря этому становятся знанием. Таким образом, знание есть единство чувственного и рационального. Последнее имманентно не только абстрактному (логическому) мышлению, но и живому созерцанию. Поэтому живое созерцание не тождественно ощущениям и восприятию, ибо оно представляет собой форму знания, связанной с осмыслением чувственных данных, но несводимой к ним.

Поскольку чувственное и рациональное не существуют друг без друга, ибо они суть формы знания, то имеет глубокий смысл выделить два уровня в познании: эмпирический и теоретический, а стало быть, и соответствующие им знания, качественно отличающиеся друг от друга. Эмпирическое знание характеризуется тем, что оно имеет дело с отдельными явлениями, с тем, что лежит на поверхности изучаемого объекта, – с его внешними свойствами, сторонами и связями. Решающую роль здесь играют ощущения и восприятия, которые принимают логическую форму суждения. Практическое применение такого (единичного) знания ограничено, хотя оно и выступает в качестве исходного пункта построения теории. Напротив, теоретическое знание имеет дело с познанием сущности данного объекта, внутренних связей и закономерностей его движения. Соответственно, логической догмой этого знания является система абстрактных понятий, посредством которых объясняется самый объект. Практическое применение такого (всеобщего) знания, более широкое в сравнении с эмпирическим. Более того, именно с него начинается построение научной теории, которая выступает как некоторый конечный результат, завершение процесса познания.

Нужно, конечно, отметить, что этот методологический подход к трактовке сущности познавательного процесса подвергся критике со стороны многих исследователей. Так, А. М. Коршунов и В. В. Мантатов полагают, что в вышеуказанном тезисе (формулировке, по определению авторов) речь идет о двух ступенях движения знания, т. е. о переходе от чувственного опыта как первой ступени ко второй – абстрактному мышлению. Поэтому игнорирование чувственного и рационального как определенных ступеней познания само по себе неоправданно.

Поясняя свою мысль, авторы пишут: «Это, на наш взгляд, таит в себе опасность отрицания роли чувственного познания как источника получения новых знаний и тем самым возврата к одностороннему рационализму. Выделение чувственной и рациональной ступени познания не произвольно и не надуманно, оно – результат длительного развития философской мысли. Именно этот итог и выражен в приведенной формулировке В. И. Ленина. Поэтому нельзя согласиться с тем, что якобы данная формула выражает только историю познания, не характеризуя его логики. Но здесь нужно иметь в виду ряд обстоятельств, характеризующих единство чувственного и рационального»[476].

Прежде всего, выделяя чувственность как особую ступень познания, нельзя не видеть ее зависимость от мышления. Ведь чистой чувственности как таковой у человека в структуре познания, осуществляемого им (если отвлечься от отдельных неосознанных ощущений и восприятий), нет. Ибо «мышление человека качественно преобразовало его чувственный опыт, придало ему специфически человеческие черты, подняв до уровня познавательного процесса»[477].

Акцентируя внимание на гносеологических аспектах данного обстоятельства, авторы, по существу, указывают на зависимость чувственного опыта от мышления, что подчеркивает и критикуемый ими П. В. Копнин. По их мнению, мышление опосредствует чувственный опыт тем, что оно позволяет, во-первых, выявить богатство чувственно воспринимаемых признаков объекта, значимость и оценка которых определяются субъектом, и направлять процесс формирования чувственного образа[478]; во-вторых, посредством понятийного аппарата включить объект созерцания в определенные связи в структуре деятельности субъекта, придавая тем самым рациональный смысл чувственному образу[479]; в-третьих, осознать чувственные данные, касающиеся единичного предмета, данного в восприятиях и представлениях, соотнести их с общим понятием и тем самым осуществить функцию обобщения; вследствие этого само осознание есть условие перехода от данных чувственного опыта к рациональным знаниям. Поэтому «сказанное свидетельствует не только о внутреннем единстве чувственного и рационального, но и о зависимости первого от второго. В этом состоит важная творческая сторона человеческого познания.

Правда, в данном пункте и возникает проблема специфичности чувственного и рационального. Учитывая зависимость чувственного от рационального, многие исследователи утверждают, что чувственное включает в себя мышление, тем самым оно якобы теряет свою специфику, а следовательно, не может рассматриваться в качестве особой ступени познания.

На наш взгляд, это ошибочное мнение. Осмысленность чувственного образа не означает включение в его состав логических элементов. Это не противоречит ни тому, что во внешних свойствах, отражаемых чувственностью, проявляются внутренние, существенные черты, ни тому, что наглядные образы могут быть такой канвой, относительно которой развертывается мыслительная деятельность»[480].

Из вышеизложенного следует вывод: деление познания на чувственное и рациональное вполне правомерно, поскольку оно вовсе не отменяется различением эмпирического и теоретического уровней научного исследования. Ибо это различение совсем иное, чем различение чувственного и рационального как ступеней познания. Поэтому нельзя согласиться с теми авторами, которые употребляют как синонимы следующие термины: с одной стороны, «чувственное» и «эмпирическое», а с другой стороны, «рациональное» и «теоретическое»[481]. Такая интерпретация этих терминов объединяет гносеологическую природу познавательного процесса, что не позволяет раскрыть многие важные его стороны.

Но, «проводя различие между указанными ступенями и уровнями познания, вместе с тем было бы ошибочно не видеть их внутреннего единства. В самом общем виде указанное единство состоит в том, что чувственное и рациональное в научном познании участвуют, будучи включенными в состав эмпирического и теоретического. Это значит, что чувственное и рациональное составляют тот материал, из которого образуются эмпирическое и теоретическое»[482].

Рассматривая эмпирическое и теоретическое как разные уровни научного исследования, авторы выделяют ряд критериев различения этих уровней. Так, для эмпирического уровня характерны наблюдение и эксперимент, описание опытных фактов, формулировка эмпирических законов и т. д. Этот уровень был и остается исходным пунктом, фундаментом научного познания. Последнее становится зрелым лишь тогда, когда завершается построение теории. Ибо «построение теории – это необходимая сторона науки в целом, это высшая форма организации научного знания. Превращение знания в науку и есть переход от эмпирического уровня знания к теоретическому.

В настоящее время в логике и теории познания приводятся следующие основания для различения эмпирического и теоретического. Во-первых, эмпирическое и теоретическое различают по характеру представленных в знании предложений. Те из них, которые содержат термины непосредственного наблюдения, трактуются как эмпирические, теоретическими считают такие, которые выражают закон. Во-вторых, эмпирическое и теоретическое различают в зависимости от объектов исследования. Под теоретическими объектами понимают результат идеализации и абстрагирования (идеализированные и абстрактные объекты). К ним, например, в геометрии относят точку, прямую линию, в физике – абсолютно твердое тело и т. д. Эмпирические же объекты имеют непосредственно существующий прообраз»[483].

В этой связи авторы приводят следующее высказывание В. С. Швырева: «…Различие теоретического и эмпирического знаний истолковывается как различие двух уровней внутри научно-теоретического знания: а) знания, при проверке или установлении истинности которого могут быть непосредственно использованы данные наблюдения и эксперимента, содержание которого, следовательно, может быть непосредственно выражено терминами, относящимися к наблюдаемым предметам и отношениям;

б) знания, проверка истинности которого не может быть непосредственно осуществлена при помощи наблюдения и эксперимента и содержание которого, следовательно, не имеет непосредственного чувственного коррелята»[484].

Обобщая различные точки зрения по данному вопросу, авторы выделяют ряд взаимосвязанных между собой признаков, характеризующих эмпирический и теоретический уровни познания.

К числу таких признаков они относят: во-первых, глубину отражения объективной реальности, а также степень обобщенности изучаемых явлений;[485] во-вторых, определение познавательных функций, каковыми являются описание, объяснение и предвидение;[486] в-третьих, «характер их связи с практикой и предметным миром. Эмпирическое знание непосредственно «вырастает» из практики, опыта, теоретическое связано с ней опосредствованно. Эмпирическое познание базируется на чувственном опыте, но целиком к нему не сводится. Рациональное в эмпирическом представлено в виде замысла, задачи, цели. В этой роли рациональное выступает как исходный пункт познания, оно выражает смысл деятельности, устанавливая связь данного познания с теми или иными потребностями и целями субъекта.

Если в эмпирическом познании чувственность является ведущей стороной, то в теоретическом таковой является рациональное. Это не значит, что чувственность полностью устраняется из теоретического; она выступает в форме наглядных, воображаемых представлений, играющих определенную роль в связи теории с эмпирией, в виде чувственно-воспринимаемых знаков и т. д. Рациональное выступает здесь как процесс абстрагирования и обобщения, формулирование теоретических законов, понятий, суждений, объединяемых в единую теоретическую конструкцию»[487].

Наряду с отмеченными обстоятельствами авторы рассматривают вопрос о соотношении эмпирического и теоретического, с одной стороны, абстрактного и конкретного – с другой. Полагая, что этот вопрос был положительно решен К. Марксом, они выделяют отличительные черты двух этапов в движении познания: от конкретного к абстрактному и от абстрактного к конкретному.

На первом этапе совершается восхождение от созерцаний и представлений к абстрактным определениям, а потому его можно рассматривать как процесс формирования эмпирических знаний. Он непосредственно связан с абстрагированием от индивидуальных признаков объекта и выделением общего признака, общих свойств, связей последнего. Поэтому «процесс обобщения путем восхождения от единичных объектов на основе выделения общего признака представляет формирование абстрактного понятия, эмпирической закономерности. Характерная черта абстрактных понятий эмпирического уровня состоит в том, что они вскрывают сущность объектов односторонне, общее отражается вне диалектического единства с особенным и единичным; они не вскрывают наиболее глубоких причин существования и развития объекта, в тени остается источник самодвижения»[488].

На втором этапе совершается восхождение от абстрактных понятий к теоретическому знанию. Последнее воспроизводит объект в историческом развитии как некоторую целостность, ступени саморазвития которой определяют все ее качества, черты и отдельные проявления. Переход к теоретическому познанию становится возможным в результате творческого синтеза категорий. Формой этого знания являются конкретно-всеобщие понятия, вобравшие и воплотившие в себя все многообразие связей, отношений и взаимодействий отдельных объектов реальной действительности. «Не только абстрактно всеобщее, но всеобщее также, которое воплощает в себе богатство особенного, индивидуального, отдельного (все богатство особенного и отдельного!)»[489].

Процесс обобщения на теоретическом уровне, связанный с образованием конкретно-всеобщего знания, представляет собой более сложный (в срав нении с процессом формирования абстрактно общих понятий эмпирического знания) этап познания как по используемым средствам, так и по методам получения знания об объекте. «Если на эмпирическом уровне опыт, научный эксперимент является определяющим, основным средством познания, а методом обобщения служит индукция, то на теоретическом уровне эксперимент носит подчиненный характер; определяющим фактором в создании обобщенной теории, в синтезе категорий является мышление. Важнейшим методом здесь является восхождение от абстрактного к конкретному»[490].

Кроме того, согласно авторам, «эмпирическое и теоретическое, и это следует из ранее сказанного, различаются и по форме логической деятельности. Логическое связано не только с теоретическим, но и эмпирическим. Логические приемы – анализ и синтез, абстрагирование и обобщение, индукция и дедукция – могут рассматриваться в качестве специфических методов познания, которые являются общими для эмпирического и теоретического. Уже на уровне эмпирического субъект реализует логическую деятельность, получая результат в виде эмпирических понятий и суждений. Но особенность логической деятельности здесь состоит в том, что она протекает с опорой на наглядность, создаваемую с помощью непосредственного отображения в процессе наблюдения или наглядного моделирования на основе использования прошлого чувственного и рационального опыта. На теоретическом уровне логическая деятельность протекает преимущественно в рационально-знаковой форме. Это различие форм логической деятельности ведет к тому, что на эмпирическом уровне значительная роль принадлежит наглядности и чувственной интуиции, тогда как на уровне теории большое значение приобретают чисто формальные и знаковые средства познания. Интуиция здесь является рациональной»[491].

Мы сознательно уделили столь пристальное внимание второму методологическому подходу. С одной стороны, как и первый, он исходит из следующих постулатов: единства чувственного и рационального, признания ведущей роли последнего в процессе познания, взаимосвязи чувственного и рационального с эмпирическим и теоретическим. С другой стороны, между этими подходами имеются и существенные различия: 1) если в рамках второго чувственное и рациональное трактуются как самостоятельные ступени познания, то в рамках первого, напротив, такая трактовка считается неверной, ошибочной; 2) если во втором подходе утверждается, что на эмпирическом уровне познания формируются абстрактно общие понятия, посредством которых отражается сущность объекта, то в первом, напротив, подчеркивается, что в эмпирическом знании объект отражен со стороны его внешних связей и проявлений.

Обобщая итоги прошедшей дискуссии, П. В. Алексеев и А. В. Панин выделяют два основных методологических подхода к решению указанных вопросов. Сначала считалось, что познание имеет две ступени: чувственное отражение действительности и рациональное отражение ее. Затем, когда было установлено, что у человека чувственное в ряде моментов пронизывается рациональным, доминирующей стала точка зрения, согласно которой ступенями (или уровнями, этапами) познания являются эмпирическое и теоретическое, а чувственное и рациональное – это способности человека, на базе которых формируются эмпирическое и теоретическое.

Именно «такое представление – по мнению авторов, – более адекватно реальной структуре познавательной деятельности, однако оно нуждается в дальнейшей конкретизации и терминологическом уточнении. При таком подходе не замечается еще один, притом исходный, уровень познания – «живое созерцание», этот этап познания оказывается не выделенным из эмпирического. Между тем живое созерцание имеет место при обыденном и художественном познании, в то время как эмпирический уровень характерен только для особого вида познавательной деятельности – научного познания. Да и научное познание невозможно без опоры на живое созерцание. Онтологическим коррелятом живого созерцания выступает сфера явлений (как проявление сущности), а коррелятом эмпирического и теоретического соответственно фрагменты сущности, целостная сущность познаваемых предметов.

Живое созерцание – это скорее не познавательная способность, а результат реализации этих способностей или сам процесс познания указанной стороны объектов»[492].

Ведь познавательные способности человека связаны прежде всего с его органами чувств (зрение, слух, вкус, обоняние, кожная чувствительность). Развитие этих органов чувств являются результатом, с одной стороны, эволюции органического мира, с другой стороны – развития общества, социальной организации его.

Исходя из этой посылки, авторы выделяют, во-первых, чувственное познание, которое детерминировано в первую очередь практикой. Последняя играет решающую роль, поскольку она обусловливает расширение сферы чувственного отражения действительности, включающего в себя ощущения, восприятия и представления. Во-вторых, абстрактное мышление, необходимость которого обусловлена ограниченностью чувственного познания, поскольку оно не может отражать внутренние связи объективных предметов. Отсюда возникает потребность в абстрактном мышлении, т. е. рациональном осмыслении действительности, осуществляемом посредством логических категорий: понятия, суждения и умозаключения.

Как видим, характеризуя, таким образом, ступени процесса познания, авторы при этом упускают из виду вопрос о взаимосвязи чувственного познания с эмпирическим уровнем исследования, с одной стороны, и последнего с теоретическим уровнем – с другой, так как данный вопрос не затрагивается вообще, остается, так сказать, «в тени», «за кадром». В известной мере этот пробел устраняется в работах ученых, занимающихся исследованием проблем философии науки.

Так, по мнению Г. И. Рузавина, необходимо отличать чувственную стадию познания, в рамках которой ощущения и восприятия непосредственно отражают свойства и отношения объективно существующих вещей. Первые выступают здесь в виде чувственных образов последних. «Эту стадию познания можно рассматривать как процесс непосредственного чувственного созерцания внешнего мира, который, однако, не совпадает с эмпирическим уровнем научного познания»[493].

Главный недостаток подобного созерцания заключается в том, что оно ограничивается видимостью явлений, а потому нам иногда кажется, что вещи существуют в том виде, в каком мы их воспринимаем. Например, в течение многих тысячелетий люди считали, что Земля неподвижна, а Солнце вращается вокруг нее. И видимость действительно такова. Лишь посредством научного исследования было установлено обратное: Земля вращается вокруг Солнца.

Согласно автору, в противоположность чувственному созерцанию эмпирическое исследование есть первая ступень научного познания. Оно «начинается с осмысления и анализа данных наблюдения и эксперимента, в результате которых возникают представления об эмпирических объектах. Такие объекты описывают свойства и отношения реальных предметов или действительное положение дел с помощью терминов и высказываний эмпирического языка. Но их познание осуществляется не непосредственно, как иногда думают, а опосредованно, через чувственное познание. Следовательно, эмпирические объекты можно рассматривать как модели чувственных объектов, которые непосредственно связаны с предметом внешнего мира.

Подводя итог рассмотрению эмпирического уровня познания, следует еще раз отметить, что он не совпадает с чувственной стадией познания. Чувственное познание представляет собой предпосылку эмпирического познания, но не тождественно ему. Поэтому ощущения и восприятия в точном смысле слова являются формами чувственного, а не эмпирического познания, в котором заметную роль начинает играть рассудочное познание. С философской точки зрения эмпирический уровень познания можно охарактеризовать с помощью категории рассудка, который И. Кант и Г. В. Гегель рассматривают как низшую стадию рационального познания. Рассудок, опираясь на материал чувственного познания, классифицирует и систематизирует его, образует понятия и суждения, но не в состоянии обнаружить в нем единство и раскрыть его сущность. Таким образом, на стадии рассудка происходит расчленение материала чувственного познания, в результате которого возникают отдельные абстракции, но они остаются не связанными друг с другом и не представляют собой единой целостной системы. Раскрытие такого единства и синтез отдельных абстракций в рамках конкретных теоретических систем происходит на уровне категории разума, которая представляет собой наиболее развитую, высшую стадию развития рационального мышления»[494].

Что же касается теоретического познания, то оно осуществляется посредством различных форм рационального познания: понятия, суждения, умозаключения, теории. Ключевую роль здесь играют такие методы познания, как абстрагирование и идеализация, с помощью которых совершается переход к исследованию теоретических законов, являющихся более зрелыми в научном отношении, в сравнении с законами эмпирическими. Нередко поэтому первые называют законами о ненаблюдаемых явлениях[495]. Напротив, «эмпирические законы рассматриваются как законы о наблюдаемых объектах. Так, например, закон Бойля – Мариотта, устанавливающий обратно пропорциональную зависимость между давлением и объемом газа, относится к эмпирическим законам, поскольку эту зависимость можно непосредственно наблюдать и измерить. В отличие от этого теоретические законы, основанные на молекулярно-кинетической теории материи, предполагают введение таких ненаблюдаемых объектов, как атомы и молекулы. Такое разграничение между эмпирическими и теоретическими законами с точки зрения возможностей познающего субъекта, хотя и делает более ясным различие между нами, но не подчеркивает качественно новой природы теоретических законов и теоретического знания в целом. Именно вследствие различия между эмпирическим и теоретическим знанием оказывается принципиально невозможным ни логически вывести теоретические законы из эмпирических, ни свести к ним»[496].

На существенные различия между эмпирическим и теоретическим уровнями научного исследования указывает и В. С. Степин, акцентируя внимание на следующих их особенностях. По его мнению, достаточно четкая фиксация этих уровней была осуществлена представителями первого позитивизма в 30-х гг. XIX в. Именно они впервые выявили различие в смыслах эмпирических и теоретических терминов. Оно касалось главным образом средств исследования. В дальнейшем стали проводить различие двух уровней научного познания, исходя из характера предмета и специфики методов исследования.

Согласно автору, «эмпирическое исследование базируется на непосредственном практическом взаимодействии исследователя с изучаемым объектом. Оно предполагает осуществление наблюдений и экспериментальную деятельность. Поэтому средства эмпирического исследования необходимо включают в себя приборы, приборные установки и другие средства реального наблюдения и эксперимента.

В теоретическом же исследовании отсутствует непосредственное практическое взаимодействие с объектами. На этом уровне объект может изучаться только опосредованно, в мысленном эксперименте, но не в реальном»[497].

Но наряду со средствами, связанными с организацией экспериментов и наблюдений, в эмпирическом исследовании применяются также и понятийные средства. Они образуют особый язык, который часто называют эмпирическим языком науки. Последний имеет сложную организацию, в рамках которой взаимодействуют собственно эмпирические термины и термины теоретического языка.

Однако «смыслом эмпирических терминов являются особые абстракции, которые можно было бы назвать эмпирическими объектами. Их следует отличать от объектов реальности. Эмпирические объекты – это абстракции, выделяющие в действительности некоторый набор свойств и отношений вещей. Реальные объекты представлены в эмпирическом познании в образе идеальных объектов. Реальному же объекту присуще бесконечное число признаков. Любой такой объект неисчерпаем в своих свойствах, связях и отношениях»[498].

«Что же касается теоретического познания, то в нем применяются иные исследовательские средства. Здесь отсутствуют средства материального, практического взаимодействия с изучаемым объектом. Но и язык теоретического исследования отличается от языка эмпирических описаний. А в качестве его основы выступают теоретические термины, смыслом которых являются теоретические идеальные объекты. Их также называют идеализированными объектами, абстрактными объектами или теоретическими конструктами. Это особые абстракции, которые являются логическими реконструкциями действительности. Ни одна теория не строится без применения таких объектов.

Их примерами могут служить материальная точка, абсолютно черное тело, идеальный товар, который обменивается на другой товар в соответствии с законом стоимости (здесь происходит абстрагирование от колебаний рыночных цен), идеализированная популяция в биологии, по отношению к которой формулируется закон Хорди – Вайнберга (бесконечная популяция, где все особи скрещиваются равновероятно)»[499].

Будучи идеализированными, теоретические объекты, в отличие от эмпирических, наделены, с одной стороны, такими признаками, которые мы можем обнаружить в реальном взаимодействии объектов опыта; с другой стороны, такими признаками, которых нет ни у одного реального объекта. Например, материальную точку обычно определяют как некое тело, лишенное размеров, но содержащее в себе всю массу этого тела. Разумеется, таких тел в природе нет. Ибо они выступают лишь как результат мысленного конструирования, осуществляемого посредством абстрагирования от несущественных (в том или ином отношении) связей и признаков изучаемого предмета. Это позволяет создать идеальный объект, который выступает носителем только существенных связей. Но в реальной действительности нельзя отделить сущность от явления, поскольку первая всегда проявляется через последнее. Поэтому задача теоретического исследования заключается в познании сущности в чистом виде. Именно введение в такое исследование абстрактных, идеализированных объектов и позволяет решить эту задачу.

Сказанное означает, что эмпирический и теоретический типы (уровни) познания различаются не только по используемым средствам, но и по методам исследовательской деятельности. Сообразно этому на первом уровне в качестве основных методов исследования применяются реальный эксперимент и реальное наблюдение. Кроме того, важную роль здесь также играют методы эмпирического описания, ориентированные в конечном счете на максимально очищенную от различного рода субъективных наслоений объективную характеристику изучаемых явлений.

В противоположность эмпирическому в теоретическом познании применяются особые методы исследования: идеализация (метод построения идеализированного объекта); мысленный эксперимент с идеализированными объектами, претендующий на замещение реального эксперимента с реальными объектами; общие методы построения теории (восхождение от абстрактного к конкретному, аксиоматический и гипотетико-дедуктивный); методы логического и исторического исследования и др.

Естественно, «все эти особенности средств и методов связаны со спецификой предмета эмпирического и теоретического исследования. На каждом из этих уровней исследователь может иметь дело с одной и той же объективной реальностью, но он изучает ее в разных предметных срезах, в разных аспектах, а поэтому ее видение, ее представление в знаниях будут даваться по-разному. Эмпирическое исследование в основе своей ориентировано на изучение явлений и зависимостей между ними. На этом уровне познания сущностные связи не выделяются еще в чистом виде, но они как бы высвечиваются в явлениях, проступают через их конкретную оболочку.

На уровне же теоретического познания происходит выделение сущностных связей в чистом виде. Сущность объекта представляет собой взаимодействие ряда законов, которым подчиняется данный объект. Задача теории как раз и заключается в том, чтобы, расчленив эту сложную сеть законов на компоненты, затем воссоздать шаг за шагом их взаимодействие и таким образом раскрыть сущность объекта.

Изучая явления и связи между ними, эмпирическое познание способно обнаружить действие объективного закона. Но оно фиксирует это действие, как правило, в форме эмпирических зависимостей, которые следует отличать от теоретического закона как особого знания, получаемого в результате теоретического исследования объекта.

Эмпирическая зависимость является результатом индуктивного обобщения опыта и представляет собой вероятностно-истинное знание. Теоретический же закон – это всегда знание достоверное. Получение такого знания требует особых исследовательских процедур»[500].

Таким образом, по автору, эмпирическое и теоретическое познание суть два особых типа исследовательской деятельности. Объект изучения у них один, а предмет – разный, т. е. они имеют дело с разными срезами одной и той же действительности. При этом эмпирическое исследование ориентировано на изучение явлений в их корреляции; благодаря наличию последней, в которой выражаются отношения между явлениями, оно может обнаружить действие объективного закона. Но в чистом виде данный закон устанавливается только в результате теоретического исследования.

В этой связи автор подчеркивает, что увеличение количества проводимых опытов само по себе не делает эмпирическую зависимость достоверным фактом, поскольку используемая здесь индукция имеет дело с незаконченным, неполным опытом. Поэтому ни многократное проведение опытов, ни обобщение их не есть простое индуктивное получение опытных результатов, а потому оно не ведет к теоретическому знанию. Ибо всякая теория как таковая не создается путем индуктивного обобщения опыта. Данное обстоятельство во всей его глубине было осознано в науке на сравнительно поздней ступени ее развития, когда она достигла достаточно высокой степени теоретизации.

«Итак, – резюмирует автор, – эмпирический и теоретический уровни познания отличаются по предмету, средствам и методам исследования. Однако выделение и самостоятельное рассмотрение каждого из них представляют собой абстракцию. В реальности эти два слоя познания всегда взаимодействуют»[501].

Мы рассмотрели лишь некоторые, наиболее важные, на наш взгляд, методологические подходы к трактовке ступеней познания, отличительных особенностей эмпирического и теоретического уровней научного исследования. Заметим, все эти подходы охватывают структуру познавательного процесса в целом, затрагивая те или иные ее дискуссионные аспекты. Пожалуй, наиболее адекватным является подход, развиваемый Г. И. Рузавиным. Напомним, он различает три стадии познания: чувственное (живое созерцание), эмпирическое (рассудочное) и теоретическое (разумное), подчеркивая, что первое выступает в качестве исходной предпосылки последних. Однако такая интерпретация их взаимосвязи нуждается в пояснении, прежде всего в историческом аспекте.

Не входя в подробное рассмотрение данного вопроса (он требует специального анализа), отметим лишь следующие его моменты. Действительно, чувственное познание (живое созерцание) есть первая ступень отражения действительности в виде ощущений, восприятий вещей внешнего мира, объектов природы, а также представлений о них, данных органами чувств. Подобное отражение есть продукт биологического взаимодействия людей друг с другом и остальной природы. Однако человек суть не только биологическое, но и социальное существо. Это означает, что каждый человек живет в обществе (если отвлечься от пресловутой робинзонады), т. е. в известной социальной среде, в рамках которой он ставит перед собой конкретную цель и определяет пути ее достижения в процессе своей практической деятельности. С самого начала эта деятельность является сознательной, поскольку человек обладает мышлением. Именно наличие последнего позволяет ему осознанно (а не инстинктивно, как у животных) выделять те или иные стороны и связи объектов природы, зафиксированные органами чувств. Следовательно, чувственное отражение действительности всегда связано с мышлением, т. е. с сознательным ее осмыслением. Естественно, эта связь зависит прежде всего от степени зрелости, с одной стороны, самого мышления, познавательных способностей человека; с другой стороны, всей совокупности общественных отношений, в рамках которых совершается практическая деятельность людей.

На этой основе задолго до возникновения науки, научного знания сформировалось обыденное знание. Как уже отмечалось, оно есть результат повседневной познавательной деятельности людей, осуществлявшейся непосредственно на базе обобщения практического опыта как средство их ориентации в жизненно необходимых процессах: изготовлении орудий труда, строительства жилья, собирания плодов, организации охоты и рыбной ловли, ведения земледелия, разведения животных и т. п. Зародившись на заре цивилизации, такое знание стало неотъемлемым атрибутом общественной жизни.

Но уже здесь намечается переход от живого созерцания к эмпирическому познанию. Промежуточным звеном такого перехода является представление. Оно становится осмысленным благодаря рассудку – первой стадии рационального познания. Его главная задача заключается в сборе, расчленении, классификации и обобщении накопленного материала чувственного познания. Посредством осмысления этого материала здесь выделяются отдельные (абстрактные) понятия, отражающие существенные и несущественные стороны и связи природных и социальных явлений. Логической формой подобного отражения служит суждение. Так образуется эмпирическое знание, т. е. совокупность рассудочных представлений, характеризующих активное отношение человека к этим явлениям, степень овладения ими. Как известно, такое знание впервые возникло в странах Древнего Востока. Подчеркнем, если бы его не было, то практическая деятельность людей (как, впрочем, и общественная жизнь в целом) в ее зрелом состоянии была бы невозможна.

По мере развития общества и экономики, усложнения социальных и хозяйственных связей возникла объективная потребность в более глубоком осмыслении сути этих процессов, а потому в необходимости перехода от эмпирического к теоретическому знанию, т. е. упорядоченной системе идей, дающих целостное представление о той или иной области действительности. Такая система создается посредством не рассудка, а разума – высшей стадии рационального познания[502]. Именно на этой стадии устанавливается взаимосвязь между отдельными (абстрактными) понятиями, осуществляются их классификация и систематизация, что служит отправным пунктом открытия законов, а следовательно, создания науки как таковой.

В философской литературе наука определятся как одна из основных форм общественного сознания (политическая идеология, право, мораль, искусство, религия) и в этом контексте как система теоретических знаний о природе, обществе и мышлении. Она отражает действительность в понятиях (категориях) и законах, истинность которых проверяется практикой. Поэтому наука трактуется в трех взаимосвязанных аспектах: 1) как теоретическая деятельность, ориентированная на познание объективных законов (существенных связей) действительности; 2) как социальная деятельность и социальный институт, обусловленные определенным видом общественного разделения труда; 3) как непосредственная практическая сила общества. Отсюда вытекает общее определение: «наука – это динамическая система объективно истинных знаний о существенных связях действительности, получаемых и развиваемых в результате специальной общественной деятельности и превращаемых благодаря их применению в непосредственную практическую силу общества»[503].

Выделив основные ступени развития познания, обратимся теперь к рассмотрению непосредственно самого процесса познавательной деятельности, в ходе которого формируется теория (от греч. theoria – исследование), т. е. система обобщенного, систематизированного знания, научного объяснения тех или иных сторон действительности. Ее создание охватывает следующие этапы.

I. Постановка проблемы. Отметим, последняя в литературе определяется по-разному. Так, в Словаре русского языка С. И. Ожегова сказано: это «сложный вопрос, задача, требующие разрешения, исследования»[504]. Соответственно в Толковом словаре великорусского языка В. И. Даля говорится, что проблема – это «задача, вопрос, загадка, что предложено на разрешенье, на научное решенье; задача, для отысканья неизвестного по данному»[505]. Наконец, в Толковом словаре современного русского языка Д. Н. Ушакова мы находим такой ответ: проблема – это «теоретический или практический вопрос, требующий разрешенья, задача, подлежащая исследованию»[506].

Нетрудно видеть, что во всех этих дефинициях выделяются отличительные признаки данного термина, хотя сама по себе проблема как гносеологическая категория здесь, конечно, не определена, ибо простое перечисление этих признаков еще не есть ее определение как такой категории.

Согласно П. В. Копнину, понятие проблемы, во-первых, как правило, связывается с еще не познанным содержанием изучаемого объекта, а потому первоначально ее можно определить как то, что не познано человеком и что нужно ему познать[507]; во-вторых, охватывает ту область непознанного, о которой уже имеются некоторые знания[508].

Поэтому «постановка проблемы обязательно включает в себя знание путей ее разрешения. Надо знать, что можно познать в данных условиях, каким способом можно достигнуть необходимого для практики знания. Проблемы вырастают из предыдущих результатов как своеобразное логическое следствие. Уметь правильно поставить проблему, вывести ее из предшествующего знания – это значит уже наполовину решить ее.

Таким образом, исследование в качестве своей предпосылки имеет не только объект, но и определенное знание, выполняющее в основном значение метода, определяющего начало изучения, правильную постановку проблемы. Познание будет бессильным перед обществом, если оно придет к его исследованию ни с чем. Поэтому богатство знания, с которым субъект подходит к объекту, определяет в значительной степени успех исследования.

Существующего знания достаточно, чтобы поставить проблему, но не решить ее. Для разрешения проблемы необходимо новое знание, имеющее значение фактов»[509].

II. Обобщение фактов. Прежде всего здесь также надо отметить, что термин «факт» употребляется в литературе в самых различных значениях. К числу наиболее важных среди них относится следующее.

Во-первых, под фактами подразумевают реальность как таковую, или объективную действительность, присущие ей вещи и явления. Эта точка зрения получила широкое распространение в работах отечественных обществоведов. Так, по мнению М. М. Розенталя, «факты – это сама реальность, сама объективная действительность, изучение которой только и позволяет делать правильные теоретические обобщения»[510]. Всякое познание, – подчеркивает И. Д. Андреев, – как известно, в конечном счете начинается с непосредственного живого созерцания, с наблюдения вещей, явлений материального мира, т. е. с непосредственного или опосредованного восприятия исследователем реальных фактов»[511]. «Итак, факты, конкретная действительность, общественная практика, – пишет И. П. Суслов, – исходный пункт политэкономического анализа. Они – база открытия закономерностей экономического раз вития»[512].

Во-вторых, факты трактуются как продукты воображения человека, его мыслительной деятельности, а потому они не могут быть отражением объективной реальности. Эту точку зрения развивают субъективные идеалисты. Она берет свое начало от Р. Виппера, который утверждал, что «факты представляют наши мысленные опыты, а не реальные отношения самих вещей[513]. «Прекрасно известно, – отмечает Э. Сестан, – что «факт», «событие», не являются реальностью сами по себе. Это – продукт нашего мозга, в котором факт получает зрительную форму и непосредственное или косвенное понятие»[514].

В-третьих, факты интерпретируют как определенную форму отражения реальной действительности, как определенную форму знания. Этой точки зрения придерживаются отдельные отечественные обществоведы. В частности, П. В. Копнин пишет: «Мы исходим из того, что термин «факт» следует употреблять только для обозначения определенной формы человеческого знания»[515]. Согласно В. С. Степнину, «чтобы получить эмпирический факт, необходимо осуществить по меньшей мере два типа операций. Во-первых, рациональную обработку данных наблюдения и поиск в них устойчивого, инвариантного содержания… Во-вторых, для установления факта необходимо истолкование выявленного в наблюдениях инвариантного содержания. В процессе такого истолкования широко используются ранее полученные теоретические знания»[516].

Пожалуй, главный недостаток первой точки зрения заключается в том, что в ней объективная реальность, присущие ей вещи и явления отождествляются со знанием о них. В таком случае возникает удвоение используемых понятий. Получается, что вещи (явления) – это факты и знание об этих вещах (явлениях) – тоже факты. В конечном счете это порождает терминологическую путаницу. Между тем вещи и явления сами по себе – отнюдь не факты, а материальная основа последних. Вещи и явления становятся фактами только тогда, когда они вовлечены в процесс научного исследования, осмысливаются либо на эмпирическом, либо на теоретическом уровне. Поэтому факты могут быть как эмпирическими, так и теоретическими.

Что же касается второй точки зрения, то она в корне порочна, ибо суть ее сводится к отрицанию существования объективной реальности. Это неизбежно ведет к солипсизму (от лат. solus – единственный, ipse – сам), т. е. исходному принципу субъективно-идеалистической теории, согласно которой существует только человек и его сознание, а потому объективная реальность существует лишь в сознании отдельного индивида.

Единственно правильной в научном отношении является третья точка зрения, в соответствии с которой факты трактуются как неотъемлемый атрибут процесса познания. Имея в виду это обстоятельство, Г. И. Рузавин пишет: «Под фактами (от лат. factum – сделанное, совершившееся) в обыденном познании подразумевают явления и события окружающего мира, воспринимаемые непосредственно с помощью органов чувств. В этом смысле их противопоставляют гипотезам и теориям, опирающимся на рациональное мышление. Однако такое противопоставление оказывается несостоятельным в методологии науки, во-первых, потому, что факты представляют собой отображение объективно существующих реальных явлений и событий на эмпирическом уровне познания; во-вторых, факты могут быть правильно интерпретированы и поняты лишь в рамках теоретического познания; в-третьих, именно на точном знании фактов строятся все формы теоретического мышления, начиная от понятий и кончая законами и теориями; в-четвертых, проверка научных обобщений, гипотез и теорий осуществляется на основе фактов, полученных с помощью наблюдений, экспериментов и практики в целом. Таким образом, между фактами и теоретическими построениями науки существует глубокая диалектическая взаимосвязь и взаимодействие. Эту связь часто выражают с помощью термина «загруженность» факта теорией»[517].

Такая «загруженность» есть следствие теоретического обобщения фактов, их классификации и упорядочения. Дело в том, что сами факты могут быть разными. Есть факты закономерные, необходимые, выражающие сущность реальных явлений и процессов, а есть факты второстепенные, преходящие, не выражающие сущностные связи этих явлений и процессов. Отсюда возникает необходимость тщательного отбора фактов. Это означает, что недостаточно собрать и накопить известные факты, нужно их соответствующим образом систематизировать, теоретически осмыслить и сделать из них необходимые научные выводы[518]. Последние образуют исходный пункт выработки гипотезы.

III. Обоснование гипотезы. Гипотеза (от греч. hypothesis – основание, предположение) – это вероятностное предположение о причине природных и социальных явлений, достоверность которых не может быть проверена или доказана при современном состоянии экономики и науки, но которое ориентировано на объяснение этих явлений, опираясь на фактическое знание; прием (метод) познавательной деятельности человека.

Необходимость выработки гипотезы обусловлена прежде всего тем, что всякое научное исследование проводится не вслепую, не наугад, а целенаправленно, по строго разработанному плану, построенному на основе определенных соображений, мыслей и рассуждений. Если содержание изучаемого явления неизвестно, причина его неясна, а научного материала для их объяснений нет или недостаточно, то ученый часто выдвигает предварительные догадки, исходные предположения, которые в процессе дальнейшего исследования или отвергаются (если они оказываются ложными), или превращаются в достоверные знания, или же становятся вероятностными предположениями, т. е. гипотезами. Последние, в свою очередь, могут в дальнейшем или подтвердиться, т. е. превратиться в научно обоснованную теорию, или могут быть опровергнуты дальнейшим развитием науки и общественной практики.

Если то или иное предположение находится в явном противоречии с твердо установленными фактами, то оно подрывает основы данной науки, а потому его нельзя считать гипотезой. Прежде чем высказать определенное предположение о причине известного явления, нужно тщательно изучить это явление, выявить его характерные черты, изучить обстоятельства его возникновения, связь с другими явлениями и т. п. Только после такого тщательного изучения данного явления ученый может выдвинуть обоснованное предположение, построить гипотезу.

Как отмечают исследователи, процесс построения гипотезы и применение ее в любой науке включает в себя следующие стадии:

1) открытие какого-либо явления, причину существования которого невозможно пока объяснить с помощью имеющихся приемов и средств научного исследования;

2) всестороннее изучение доступной наблюдению совокупности явлений, причина которых должна быть установлена; в ходе этого изучения выясняются все связанные с данным явлением обстоятельства (предшествующие явления, сопутствующие явления, последующие явления и т. д.);

3) формирование гипотезы, т. е. научного предположения о возможной причине, вызвавшей возникновение этого явления или сопряженных с ним явлений;

4) определение одного или нескольких следствий, логически вытекающих из предполагаемой причины, как если бы эта причина уже в действительности была найдена;

5) проверка того, насколько эти следствия соответствуют реальным фактам действительности; когда такое соответствие установлено, гипотеза признается основательной, научно обоснованной.

Отсюда следует, что гипотеза выдвигается в тех случаях, когда причину изучаемого явления трудно или совершенно невозможно обнаружить с достоверностью. К ним относятся такие явления, которые происходили многие тысячи лет назад или происходят в местах, недоступных непосредственному наблюдению, или же будут происходить в будущем. Невозможно, например, непосредственно наблюдать причину появления жизни на Земле, причину образования небесных тел и многие другие явления. Именно для вероятного объяснения причин возникновения этих явлений и создается гипотеза, т. е. такое научное предположение или система подобных предположений, которые могли бы объяснить сущность данных явлений.

Гипотеза как метод научного познания давно применяется в исследовании явлений природы и имеет здесь огромное значение. По словам Ф. Энгельса, такие науки, как астрономия, физика, химия, находятся «среди гипотез, словно в центре пчелиного роя. Да иначе оно и не может быть. В физике мы имеем дело с движением молекул, в химии – с образованием молекул из атомов, и если интерференция световых волн не вымысел, то у нас нет абсолютно никакой надежды когда-либо увидеть эти интересные вещи собственными глазами…

Еще хуже положение дела в геологии, которая по самой своей природе занимается, главным образом, такими процессами, при которых не только не присутствовали мы, но вообще не присутствовал ни один человек»[519].

Согласно автору, без гипотез не обходится исследование ни в одной области науки. Ведь их выдвижение – это путь движения к новым знаниям. Характеризуя роль гипотезы в научном исследовании, Ф. Энгельс писал: «Наблюдение открывает какой-нибудь новый факт, делающий невозможным прежний способ объяснения фактов, относящихся к той же самой группе. С этого момента возникает потребность в новых способах объяснения, опирающаяся сперва только на ограниченное количество фактов и наблюдений. Дальнейший опытный материал приводит к очищению этих гипотез, устраняет одни из них, исправляет другие, пока, наконец, не будет установлен в чистом виде закон. Если бы мы захотели ждать, пока материал будет готов в чистом виде для закона, то это значило бы приостановить до тех пор мыслящее исследование, и уже по одному этому мы никогда не получили бы закона»[520].

Иными словами, выдвижение, проверка, подтверждение или опровержение гипотез есть магистральное направление развития научного исследования, ориентированного на открытие закона. Такое исследование имманентно как естествознанию, так и обществоведению. Значение гипотезы в последнем определяется тем, что посредством этого метода осуществляется познание не только отдельных социальных явлений и процессов, но и фундаментальных закономерностей, определяющих развитие общества как социального организма. Известно, что даже такое великое открытие, как материалистическое понимание истории, имевшее огромное методологическое значение для всех общественных наук, В. И. Ленин назвал гипотезой в тот момент, когда оно впервые было сформулировано основоположниками марксизма[521]. Лишь с выходом в свет «Капитала» К. Маркса эта гипотеза превратилась в научно обоснованную теорию. «Теперь, – писал В. И. Ленин, – со времени появления «Капитала» – материалистическое понимание истории уже не гипотеза, а научно доказанное положение…»[522]

Сказанное имеет непосредственное отношение и к политической экономии. Как и в других науках, гипотеза служит здесь исходным пунктом научного исследования. Напомним, еще во второй половине XVIII в. Ф. Кенэ выдвинул гениальную идею о наличии определенных пропорций в производстве общественного продукта. Эта идея нашла свое конкретное воплощение в теории воспроизводства и обращения капитала, разработанной К. Марксом (заметим, она имеет, как мы увидим ниже, общеметодологическое значение).

Или другой пример, связанный с именем К. Маркса. Как будет показано ниже, А. Смит установил, что прибавочная стоимость есть часть стоимости, которую создает наемный рабочий и которую безвозмездно присваивают капиталист и землевладелец. Это научное положение постоянно «витало» в сознании А. Смита. Но оно не получило своего теоретического осмысления. Дело в том, что прибавочную стоимость А. Смит рассматривал не в чистом виде, т. е. не как особую, самостоятельную категорию, а в виде конкретных форм ее проявления – прибыли и ренты. Впервые такое осмысление было дано К. Марксом. Это позволило ему выработать теорию прибавочной стоимости и тем самым совершить второе великое открытие (наряду с материалистическим пониманием истории), касающееся конкретной общественной науки – политической экономии.

IV. Применение общих методов научного исследования. В политической экономии к таким методам относятся наблюдение, сравнение, обобщение, абстрагирование, анализ, синтез, индукция, дедукция, аналогия, экстраполяция, моделирование. Суть их такова.

Наблюдение (от лат. observation – наблюдение) – один из самых древних и самых распространенных методов познания природных и общественных явлений в том виде, в каком они существуют в реальной действительности, доступных непосредственному восприятию человека. Оно может быть обыденным и научным.

Обыденное наблюдение формируется в процессе повседневной деятельности человека, в ходе которой ему приходится решать те или иные задачи. Но само по себе такое наблюдение является наиболее простым, стихийным, неорганизованным и неупорядоченным. В отличие от него, научное наблюдение имеет целенаправленный, систематический, организованный и упорядоченный характер. Это означает, что оно предполагает предварительную постановку цели, определение способов ее достижения, проведение не одного, а ряда наблюдений за изучаемым явлением, упорядочение результатов данных наблюдений. Только на этом основании можно, например, выдвинуть определенную гипотезу на эмпирическом уровне.

Как правило, научное наблюдение играет существенную роль на любом этапе эмпирического познания. Ибо оно осуществляет сознательный отбор изучаемого материала, отделяет существенные факты от несущественных, устанавливает взаимосвязь между нами, осмысление которой образует отправной пункт возникновения теоретических представлений. Этот познавательный процесс присущ каждой науке, в том числе и политической экономии.

Сравнение – один из основных приемов (способов) научного исследования предметов и явлений объективной реальности, посредством которого устанавливается различие и сходство между ними. Именно с этого установления начинается познавательный процесс в любой науке. Ее цель – выявление общего (всеобщего), повторяющегося в явлениях, а через него и проникновение в сущность. Такое выявление есть открытие закона. А всякий закон, как известно, представляет собой необходимую, устойчивую, всеобщую связь между явлениями. Характеризуя категорию «всеобщее», К. Маркс отмечал, что «всеобщее или выделение путем сравнения общего само есть нечто многократно расчлененное, выражающееся в различных определениях»[523].

Уже отсюда ясно, что нельзя образовать ни одного даже самого простейшего понятия, не обратившись к этому логическому приему (способу). Выясняя обстоятельства возникновения понятий математики, Ф. Энгельс писал: «Как понятие числа, так и понятие фигуры заимствованы исключительно из внешнего мира, а не возникли в голове из чистого мышления. Должны были существовать вещи, имеющие определенную форму, и эти формы должны были подвергнуться сравнению, прежде чем можно было прийти к понятию фигуры»[524].

Ключевая значимость сравнения как метода познания определяется и тем, что оно органически входит в практическую деятельность людей. Указывая на это обстоятельство, К. Маркс писал: «Промышленный капиталист постоянно имеет перед собой мировой рынок, он сравнивает и постоянно должен сравнивать свои собственные издержки производства с рыночными ценами не только в своей стране, но и с мировыми ценами. В более ранние периоды это сравнение выпадает на долю исключительно купцов и обеспечивает, таким образом, торговому капиталу господство над промышленным капиталом»[525].

Будучи общенаучным методом познания, сравнение позволяет обнаружить различные виды взаимосвязей экономических явлений: каузальные, или причинно-следственные, необходимые и случайные, возможные и действительные и т. п. Поэтому оно играет огромную роль в политико-экономическом исследовании.

Обобщение (от лат. generalisatio) – логический прием (способ), в соответствии с которым происходит мысленное выделение каких-нибудь признаков (свойств), присущих изучаемым предметам, и на этой основе формулирование такого вывода, который распространяется на каждый отдельный предмет и характеризует переход от единичного к общему, от менее общего к более общему знанию. Нужно, однако, отметить, что элементы подобного обобщения содержатся уже в восприятии, ибо человек воспринимает отдельные предметы и явления окружающего мира не изолированно от других предметов и явлений, а в их тесной связи и взаимозависимости. При этом человек соотносит то или свойство данного предмета (явления) с тем же свойством других однородных предметов (явлений), рассматривая это свойство как общее всем этим предметам (явлениям). Это означает, что, познавая отдельное, человек в то же время познает и общее, ибо первое рассматривается им как частный случай последнего. Когда же совершается переход от ощущений и восприятий к представлениям, когда мысленно соединяются ранее воспринимавшиеся свойства (признаки) отдельных предметов (явлений) и предметов (явлений) в целом, тогда совершается новый шаг к обобщению, осуществляющемся на эмпирическом уровне.

Однако это только первый этап к рациональной трактовке обобщения. Когда накапливается достаточное количество фактического материала, когда он систематически осмысливается, тогда наступает второй этап в такой трактовке: эмпирическое познание перерастает в теоретическое, в абстрактное мышление в форме понятий, суждений и умозаключений. Становится очевидно, что наличие элементов обобщения в форме чувственных восприятий и обогащение его содержания в эмпирических представлениях неотделимо от абстрактного мышления. Поэтому все ступени познавательного процесса – живое созерцание, эмпирическое познание и теоретическое познание – органически взаимосвязаны друг с другом.

Подчеркнем, в любой науке обобщение играет чрезвычайно важную роль в процессе образования понятий. В этом случае после тщательного изучения предметов данного класса и выявления существенных свойств (признаков), принадлежащих этим предметам, необходимо доказать, что выявленные свойства (признаки) действительно являются существенными для всех без исключения предметов именно данного класса. А это и есть не что иное, как обобщение. Последнее, таким образом, представляет собой универсальный, общенаучный метод исследования, без которого невозможно осуществить даже простейший акт теоретического познания.

Абстрагирование (от лат. abstractio – удаление, отвлечение) – логический метод, посредством которого происходит мысленное выделение, вычленение отдельных или общих в данный момент признаков, свойств и отношений конкретного предмета или явления и мысленное отвлечение от множества других признаков, свойств и отношений этого предмета. У истоков такого толкования абстрагирования стоял Аристотель. По его мнению, математик исследует «объекты, полученные посредством отвлечения. Он производит это рассмотрение, сплошь устранивши все чувственные свойства, например тяжесть и легкость, жесткость и противоположное (ей), далее – тепло и холод и все остальные чувственные противоположности, а сохраняет только количественную определенность и непрерывность…»[526]

Сам по себе процесс абстрагирования становится возможным прежде всего потому, что свойства, признаки, стороны изучаемого предмета, явления, с одной стороны, находятся в тесной связи друг с другом как целое; с другой стороны, обладают относительной независимостью от этого целого. Так, по определению В. И. Ленина, капитализм на всех стадиях своего развития есть «товарное производство на высшей ступени его развития, когда и рабочая сила становится товаром[527], включая и его высшую стадию – империализм. Этот общий признак капитализма относительно независим, например, от такого признака, как свободная конкуренция. Хотя при переходе от домонополистической стадии к стадии монополистической свободная конкуренция сменяется господством монополий, тем не менее этот общий признак капитализма сохраняется. Дело в том, что данный признак выражает наиболее глубокую закономерность развития капитализма, тогда как всякий отдельный признак – лишь частные законы, через которые проявляется действие этой общей закономерности. Иными словами, каждый предмет и каждое явление есть единство противоположностей: общего и отдельного (единичного, особенного), что и познается исследователем в процессе абстрагирования.

Такое умение абстрагироваться (отвлечься) от тех или иных признаков и сторон предметов, явлений возникло в результате многократно повторяющихся трудовых процессов, передачи производственных навыков и знаний полезных свойств вещей. Так, например, человек давно обнаружил: из камня можно сделать более мощное орудие труда, чем из дерева; шкуры животных хорошо защищают от холода; дерево не тонет в воде, а потому из него можно делать плоты и лодки для переправы через реки и озера и т. д. Обнаружив эти полезные свойства предметов природы, человек, естественно, старался запомнить их и передать накопленные знания своим детям.

Подобный процесс запоминания и передачи накопленных знаний требовал того, чтобы выделить эти полезные свойства из всей массы других свойств, отвлечь их от неполезных, несущественных, которые не могут быть использованы в данный момент. С течением времени эта способность выделять полезные свойства вещей, возникшая в процессе трудовой деятельности, все более и более совершенствовалась и закреплялась.

В процессе отвлечения, или абстрагирования, присущего не только трудовой деятельности, но и научному познанию, человек как бы «очищает» предмет изучения от побочных признаков, свойств, связей и отношений, знание которых не способствует ходу исследования, а, наоборот, зачастую затрудняет последнее. Так, исследовав взаимосвязь стоимости и цены товара, К. Маркс писал: «Если цены действительно отклоняются от стоимостей, то необходимо их сначала свести к последним, т. е. отвлечься от этого обстоятельства как совершенно случайного, чтобы иметь перед собой в чистом виде явление образования капитала на почве товарного обмена и при исследовании его не дать ввести себя в заблуждение побочными обстоятельствами, затемняющими истинный ход процесса»[528].

С этой способностью человеческой мысли отвлекаться (абстрагироваться) от случайного, несущественного в предметах или явлениях нам приходится сталкиваться на каждом шагу. Так, характеризуя процесс сведения различных видов труда к однородному (абстрактному) труду, К. Маркс подчеркивал, что «…это такая абстракция, которая в общественном процессе производства происходит ежедневно»[529].

В самом деле, какую бы вещь мы не исследовали, нам нет нужды знакомиться со всеми без исключения ее свойствами. Ведь опыт показывает, что для подлинного познания вещи или явления надо выявить прежде всего существенные свойства и отделить их от несущественных, случайных. Например, если мы ставим перед собой задачу отделить из ряда предметов такой, каким можно разрезать стекло, то мы обращаем внимание на одно качество нужного предмета – твердость. Именно таким предметом является алмаз. При этом мы отвлекаемся от всех остальных свойств других предметов, рассматривая их как несущественные.

Итак, суть абстрагирования заключается в том, что в процессе познания изучаемого предмета или явления исследователь отделяет необходимое, существенное от случайного, несущественного. Это позволяет ему рассмотреть данный предмет (явление) в чистом виде. Такой логический прием присущ любой науке. Известно, например, что товары на рынке выступают в бесконечно разнообразных конкретных формах (предметов потребления и средств производства). Но для того чтобы определить сущность товара как вещи, удовлетворяющей какую-либо потребность человека и производящейся не для собственного потребления, а для обмена, для продажи на рынке, необходимо временно отвлечься от многочисленных конкретных форм обмениваемых вещей. По словам К. Маркса, в этом случае надо оставить в стороне все отношения, не имеющие ничего общего с данным объектом исследования.

Анализ (от греч. analysis – разложение, расчленение) – логический прием, способ, метод исследования, состоящий в том, что изучаемый предмет мысленно или практически расчленяется на составные элементы (признаки, свойства, отношения), каждый из которых затем исследуется в отдельности как часть расчлененного целого для того, чтобы в дальнейшем выделенные в ходе анализа элементы соединить с помощью другого логического приема (способа) – синтеза – в единое целое, обогащенное новыми знаниями.

Согласно Ф. Энгельсу, зачатки анализа можно обнаружить уже в действиях высших животных. Рассматривая элементарные приемы рассудочной деятельности, присущие как человеку, так и животным, он писал: «Уже разбивание ореха есть начало анализа»[530]. В процессе своей трудовой деятельности человек развил эти зачатки и постоянно применяемый им этот логический прием. Причем если у высших животных элементарные формы анализа выступают инстинктивно, неосознанно, то у человека, напротив, анализ совершается осознанно, в связи со всеми другими логическими приемами: сравнением, обобщением, абстрагированием, синтезом. Поэтому процесс анализа у человека сопровождается образованием понятий о существенных свойствах предметов и суждений об отдельных частях последних.

Будучи продуктом трудовой деятельности человека, анализ позволил ему делать правильные выводы в отношении предметов и явлений окружающего мира. Мысленно расчленяя их на отдельные части, человек с самого начала уже знал, как осуществить это практически. Подобное действие ускорило процесс обработки вещей природы, использования их в интересах людей. Так был выработан этот логический прием, который стал широко применяться не только в той или иной сфере практической деятельности, но во всех областях научного знания.

Важно отметить, что расчленение изучаемого предмета или явления, осуществляется не в любом порядке, а в объективно обусловленной последовательности, определяемой цепью исследования. Сообразно этому выделяются различные части данного предмета (явления). Одни из них имеют существенное значение для познания последнего, другие являются несущественными. Посредством такого анализа исследование идет от конкретного к абстрактному, от непосредственно данного к опосредованному, от единичного к общему, от кажущегося в явлениях к их сущности.

Выделенные, таким образом, в процессе анализа те или иные части рассматриваются, однако, не сами по себе, не обособленно друг от друга, а как элементы единого целого. Именно этим логический прием анализа отличается от логического приема абстрагирования, в рамках которого существенное хотя и выделяется, но рассматривается оно вне связи с другими (несущественными) элементами, в отвлечении от них, наличие которых лишь предполагается, постулируется.

Поэтому формы анализа могут выступать в различных формах. Разумеется, наиболее важное значение здесь имеет рассмотрение явления в чистом виде, что предполагает отвлечение от случайных, второстепенных обстоятельств. Так, исследуя стоимость, К. Маркс, как известно, отвлекался от колебаний рыночных цен под влиянием спроса и предложения и исходил из того, что обмен товаров совершается в соответствии с законом стоимости, т. е. количеством общественно необходимого труда, затраченного на их производство.

Поясняя свою мысль, К. Маркс указывал, что сведение рыночных цен к стоимости отнюдь не является одним только научным, методологическим приемом, ибо оно происходит в действительности. В этой связи К. Маркс писал: «Постоянные колебания рыночных цен, их повышение и понижение компенсируются, взаимно уничтожаются и сами собой сводятся к средней цене как своей внутренней норме. Средняя цена является путеводной звездой, например, для купца или промышленника во всяком предприятии, рассчитанном на более или менее продолжительное время. Следовательно, товаровладелец знает, что, если рассматривать достаточно большой период в целом, товары действительно продаются не ниже и не выше, а как раз по своим средним ценам. Если бы не заинтересованное мышление было вообще в его интересах, то он должен был бы поставить проблему образования капитала следующим образом: как может возникнуть капитал при регулировании цен (рыночных – Н.С.) средней ценой, т. е. в конечном счете стоимостью товара? Я говорю «в конечном счете», потому что средние цены прямо не совпадают с величинами стоимости товаров, как думали А. Смит, Рикардо и т. д.»[531]

На особую значимость анализа в «Капитале» К. Маркса обращал внимание В. И. Ленин. По его мнению, в этом произведении «сначала анализируется самое простое, обычное, основное, самое массовидное, самое обыденное, миллиарды раз встречающееся отношение буржуазного (товарного) общества: обмен товаров. Анализ вскрывает в этом простейшем явлении (в этой «клеточке» буржуазного общества) все противоречия (respective зародыши всех противоречий) современного общества. Дальнейшее изложение показывает нам развитие (и рост и движение) этих противоречий и этого общества в ∑ (в сумме. – Прим. ред.) его отдельных частей, от его начала до его конца»[532].

Впрочем, и сам В. И. Ленин блестяще применял логический прием анализа в своих многочисленных работах. Лишь один пример. Анализируя коренные изменения, происходившие в капиталистической экономике в конце XIX – начале XX в., В. И. Ленин отмечал, что эти изменения обусловили переход от домонополистического капитализма к монополистическому, или империализму. Поэтому «империализм вырос как развитие и прямое продолжение основных свойств капитализма вообще. Но капитализм стал капиталистическим империализмом лишь на определенной, очень высокой ступени своего развития, когда некоторые основные свойства капитализма стали превращаться в свою противоположность и обнаружились черты переходной эпохи от капитализма к более высокому общественно-экономическому укладу. Экономически основное в этом процессе есть смена капиталистической свободной конкуренции капиталистическими монополиями»[533]. Надо, однако, подчеркнуть, что сам по себе анализ ориентирован на изучение отдельных сторон предмета (явления), в ходе которого разрушается целостность последнего посредством выделения абстрактных понятий. Вследствие этого он не может дать полного представления о данном предмете (явлении). Для того чтобы получить такое представление, необходимо соединить эти понятия, что достигается с помощью противоположного логического приема – синтеза.

Синтез (от греч synthesis – соединение, составление, сочетание) – мысленное соединение отдельных частей предмета, расчлененного в процессе анализа, установление взаимосвязей этих частей и познание данного предмета как единого целого. Но синтез не является простым суммированием выделенных частей последнего. Ибо в процессе синтеза исследователь познает нечто новое: взаимодействие самих частей как целого.

Значение синтеза в научном исследовании исключительно велико. В самом деле, цель этого исследования заключается не только и даже не столько в том, чтобы расчленить изучаемые явления и на этой основе приобрести знания об отдельных частях их, но, главным образом, в том, чтобы, исходя из результатов анализа, объяснить эти явления как в целом, так и по отдельным частям, дать целостное представление о действительности. Именно эту роль и выполняет синтез. «Истинное исследование, – писал К. Маркс, – это развернутая истина, разъединенные звенья которой соединяются в конечном итоге»[534]. Иными словами, синтез связывает воедино результаты аналитического исследования, раскрывая тем самым характер взаимодействия познанных частей изучаемых явлений.

Если в процессе анализа исследование идет от конкретного, непосредственно единичного к абстрактному, опосредованному, общему, то в процессе синтеза – от сформировавшегося всеобщего к многообразным проявлениям его в действительности, к различным формам существования этого всеобщего. Поэтому суть синтеза заключается в том, что действительность выступает здесь уже не как множество разрозненных явлений, а как единое целое, в котором все разнообразие и вся расчлененность последних взаимоувязаны, подчинены открытым благодаря подобному исследованию законам. Следовательно, синтез есть мысленное воспроизведение действительности во всей ее конкретности.

Вместе с тем нужно иметь в виду, что анализ и синтез образуют единство противоположностей, две стороны единого познавательного процесса. Поэтому их нужно рассматривать не как два обособленных способа исследования, а как два различных способа, неразрывно связанных между собой, вытекающих друг из друга и обусловливающих друг друга. Каждый из них применяется на известном этапе познавательного процесса для решения определенной задачи. Заметим, на данном этапе этого процесса на первый выдвигается либо анализ, либо синтез. При этом они находятся в состоянии взаимодействия: анализ подготавливает материал для синтеза, а синтез помогает анализу глубже проникнуть в сущность явлений.

Характеризуя неразрывную связь анализа и синтеза, Ф. Энгельс отмечал, что «мышление состоит столько же в разложении предметов сознания на их элементы, сколько в объединении связанных друг с другом элементов в некоторое единство. Без анализа нет синтеза». На это единство обращал внимание и В. И. Ленин. По его мнению, одним из элементов диалектики является «соединение анализа и синтеза, – разборка отдельных частей и совокупность, суммирование (не механическое, а диалектическое. – Н.С.) этих частей вместе». Впрочем, справедливо и обратное: в познавательном процессе синтез предполагает наличие анализа, без первого нет последнего.

Индукция (от лат. inductio – наведение) – метод исследования, в соответствии с которым процесс движения мысли осуществляется от единичного к общему, от знания меньшей степени общности к знанию большей степени общности.

Возникнув в процессе многовековой трудовой деятельности людей, индуктивный метод познания позволил им изучать отдельные предметы, явления, процессы и события, устанавливать известные факты и тем самым делать общие выводы. Поэтому никакое научное исследование вообще не было бы возможно, если бы люди индуктивным путем не приходили к формулировкам тех или иных общих положений, касающихся конкретной отрасли знания. Например, до тех пор, пока человек не изучил на практике различные металлы, он не знал общего правила, по которому можно определить пригодность данного металла для изготовления орудия труда (топора, серпа, ножа и т. д.).

Подчеркнем, индукция играет существенную роль в политико-экономическом исследовании. Как мы увидим ниже, эта роль весьма значительна в движении мысли от конкретного к абстрактному. Именно в процессе этого движения осуществляется изучение накопленных фактов в целях обнаружения общих (родовых) признаков, свойств и сторон экономических явлений и на этой основе определение простейших абстрактных понятий, которые образуют исходный пункт последующего восхождения от абстрактного к конкретному.

Однако взятая сама по себе, т. е. изолированно, независимо от других, более глубоких способов познания, индукция имеет и присущие ей недостатки. По словам Ф. Энгельса, главный из них состоит в том, что она приходит в столкновение с теорией развития, которая по своей сути является целиком антииндуктивной. Ибо «индукция, как способ познания, не может выразить движение, развитие. Понятия, которыми оперирует индукция, – указывал Ф. Энгельс, – вид, род, класс, благодаря теории развития стали текучими и тем самым относительными; а относительные понятия не поддаются индукции». Этот ее недостаток преодолевается посредством дедукции.

Дедукция (от лат. deduction – выведение) – метод исследования, согласно которому движение мысли совершается от общего к единичному, от знания большей степени общности к знанию меньшей степени общности.

Как и индукция, дедукция также играет существенную роль в политико-экономическом исследовании. Но в отличие от первой, которая доминирует в процессе движения мысли от конкретного к абстрактному, особая роль последней весьма важна при обратном движении – от абстрактного к конкретному. Так, установив закон стоимости, К. Маркс затем посредством ряда логических приемов, среди которых имеет место и дедукция, последовательно раскрывает действие этого закона в многочисленных конкретных и частных проявлениях капиталистического производства и обращения. Например, из закона стоимости дедуцируется закон цен производства.

Вместе с тем нужно отметить, что, подобно анализу и синтезу, индукция и дедукция тесно взаимосвязаны между собой, не могут существовать друг без друга. Указывая на это обстоятельство, Ф. Энгельс писал: «Индукция и дедукция связаны между собой столь же необходимым образом, как синтез и анализ. Вместо того чтобы односторонне превозносить одну из них до небес за счет другой, надо стараться применять каждую на своем месте, а этого можно добиться лишь в том случае, если не упускать из виду их связь между собою, их взаимное дополнение друг друга».

Итак, индукция и дедукция одинаково важны в научном исследовании вообще, политико-экономическом исследовании в частности. Они составляют две неразрывные стороны данного исследования, которые предполагают, обусловливают и дополняют друг друга. Именно это и дает возможность приходить к вполне достоверным выводам в процессе такого исследования.

Аналогия (от лат. analogia – соответствие, сходство) – логический прием, посредством которого устанавливается подобие, сходство различных предметов и явлений на основе присущих им каких-либо свойств, признаков или отношений.

Будучи формой мышления, аналогия применяется обычно тогда, когда имеется налицо более или менее исследованное явление, которое обладает сходством с другим, еще не исследованным явлением. Учитывая это сходство, можно предположить, что неисследованное явление подчиняется определенным закономерностям, имманентным первому явлению. В качестве основания для такого предположения выступает тот факт, что между признаками и отношениями, присущими этим явлениям, имеется взаимосвязь и взаимозависимость, вследствие чего наличие одних и тех же признаков и отношений предполагает существование других.

Как правило, аналогия применяется на первоначальном этапе научного исследования, в процессе выдвижения предположений, догадок, гипотез. В ходе этого процесса ученый использует весь накопленный объем знаний, напрягает творческое воображение, ищет сходство изучаемого явления с другими подобными явлениями. Схематически установление такого сходства можно представить следующим образом. Если явления А и Б имеют общие свойства а, б, с, д и если известно, что явление А, кроме того, обладает еще и свойством е, то можно сделать вывод, что и явление Б тоже обладает свойством е.

Главные условия научной состоятельности предполагаемой аналогии, применяемой в данном исследовании, таковы.

Первое условие – тщательное выявление сходных признаков сравниваемых явлений. Причем эти признаки должны быть не второстепенными, а существенными. Чем больше сходных признаков и чем они существеннее, тем больше оснований предполагать, что вывод по аналогии истинен.

Второе условие – выяснение того, в чем разнятся сравниваемые явления, какие признаки отличают их друг от друга и насколько существенны эти признаки. Чем меньше таких признаков, тем ближе к истине вывод по аналогии.

Третье условие – тщательное исследование как объективной взаимосвязи и взаимозависимости между сходными признаками, так и связи этих сходных признаков с тем, который мы переносим на исследуемое явление. Метод аналогии дает наиболее ценные результаты в тех случаях, когда устанавливается органическая взаимосвязь не только между сходными признаками, но и с тем признаком, который переносится на исследуемое явление.

Отметим, метод аналогии широко применяется не только в естественных, но и в общественных науках, в том числе и в политической экономии. Так, в обыденном сознании явление товарного фетишизма при капитализме представляется в искаженном виде: возникает видимость того, что определенное общественное отношение между людьми принимает в их глазах фантастическую форму отношения между вещами. Раскрывая сущность данного явления с помощью аналогии, К. Маркс писал: «Чтобы найти аналогию этому, нам пришлось бы забраться в туманные области религиозного мира. Здесь продукты человеческого мозга представляются самостоятельными существами, одаренными собственной жизнью, стоящими в определенных отношениях с людьми и друг с другом. То же самое происходит в мире товаров с продуктами человеческих рук. Это я называю фетишизмом, который присущ продуктам труда, коль скоро они производятся как товары, и который, следовательно, неотделим от товарного производства».

Особое значение аналогия имеет тогда, когда исследователю приходится привлекать ее при разработке новой экономической теории. В такой ситуации он вынужден исходить из уже известных теоретических положений. Опираясь на них, исследователь выдвигает на основе аналогии первые предположения, теоретически осмысливая изучаемые явления. Однако в этом случае выводы по аналогии не могут служить доказательством, поскольку они еще подтверждены на практике. Эти выводы имеют лишь предположительную значимость, помогая, в частности, обосновать ту или иную гипотезу.

Экстраполяция (в буквальном переводе с латинского означает распространение) – логический прием, позволяющий исследователю при определенных условиях распространить знания об одних предметах, явлениях на другие, сходные в известном отношении с первыми или составляющие с ними единую, целую область данных явлений.

Такой метод исследования базируется, во-первых, на тех знаниях, которыми располагает исследователь о доступной познанию части действительности, области изучаемых явлений; во-вторых, на основе знания некоторых общих закономерностей, присущих известной области исследования.

Метод экстраполяции неразрывно связан со всеми другими методами научного познания. Более того, в некоторые из них он входит как неразрывная составная часть. Например, метод аналогии немыслим без экстраполирования знаний о наличии определенных свойств, признаков и отношений известных явлений на те явления, которые по той или иной причине недоступны познанию на современном этапе. Этот метод входит также составной частью в индуктивный метод, поскольку последний предполагает распространение знаний об изученных явлениях определенного класса на неизученные явления данного класса. Экстраполяция также неразрывно связана с гипотезой, моделированием и другими методами научного исследования.

Подобно аналогии экстраполяция широко применяется и в естественных, и в общественных науках. Так, огромную роль она играет в процессе научного предвидения. Можно даже утверждать, что в основе всякого научного прогнозирования лежит экстраполяция, ибо она предполагает мысленное распространение отличительных особенностей процесса развития того или иного явления в более или менее отдаленном будущем на основе знания закономерностей развития данного явления в прошлом и настоящем. Разумеется, истинность подобного знания определяется в конечном счете единственным объективным критерием, принятым в теории научного познания, – общественной практикой.

Моделирование – это метод научного познания, посредством которого осуществляется воспроизведение определенных свойств, признаков и связей изучаемого объекта в другом, специально созданном объекте – модели (от лат. modus – мера, франц. modele – образец) – с целью их более тщательного исследования.

Такое воспроизведение основано на способности человека абстрагировать сходные свойства, признаки и связи различных явлений и установить определенное соотношение между ними. Это позволяет ему исследовать эти свойства, признаки и связи не непосредственно, а опосредованно, т. е. через изучение других, более доступных для исследования явлений, в известном отношении сходных с рассматриваемыми явлениями.

Поэтому метод моделирования имеет большое сходство с методом аналогии. Более того, есть основание утверждать, что в известном смысле моделирование представляет собой разновидность аналогии. Вследствие этого знания, полученные с помощью моделирования, не являются абсолютно истинными, поскольку полной аналогии между объектом исследования и его моделью достичь невозможно. Вместе с тем моделирование играет огромное значение в научном познании, ибо с помощью модели можно извлечь такие знания, выдвинуть такие научные предположения, которые трудно или даже невозможно получить при непосредственном исследовании изучаемого объекта. Наиболее простыми и наглядными примерами моделей могут служить географические и топографические карты, которые в определенных масштабах воспроизводят те или иные особенности всей нашей планеты или ее частей; структурные формулы в химии, которые воспроизводят соответственно химический состав и строение молекул.

Принято различать два типа моделей: материальные (вещественные) и идеальные (логические). Первые представляют собой физическое (вещественное) воспроизведение изучаемого объекта. Они существуют реально, функционируют и развиваются по определенным объективным законам, независимым от сознания человека. Таковы, например, электронные модели нервной системы, сердца, почек и других органов живого организма, которые используются в биологии и медицине. Вторые – мысленные конструкции, образы, теоретические схемы, воспроизводящие в идеальной форме свойства, признаки и связи исследуемого объекта. Эти модели изображаются при помощи определенных знаков, рисунков, таблиц, схем и т. п. В отличие от материальных идеальные модели не воспроизводят физического (вещественного) состояния и свойств, признаков, связей исследуемого объекта, а лишь копируют, описывают их в соответствующих мысленных конструкциях.

Важное место в системе идеальных моделей занимают математические модели. Наличие сходства некоторых количественных характеристик в различных предметах и явлениях позволяет использовать в их исследовании современный математический аппарат, в том числе и математическую логику, теорию вероятностей, теорию множеств и другие теории, а также электронно-вычислительную технику.

Модели достаточно широко используются как в естественных, так и в общественных науках, включая, разумеется, и политическую экономию. Приоритетное значение в последней имеют идеальные модели. Так, хорошо известны, например, модель простого воспроизводства общественного продукта Ф. Кенэ, модели простого и расширенного воспроизводства К. Маркса, различные модели развития национальных экономик и т. п.

Особо следует отметить, что математические модели служат в качестве методологического инструментария в современных курсах экономикс.

Однако чрезмерная математизация излагаемого материала привела к тому, что выработанные на ее основе модели по существу стали под менять экономический анализ. Вследствие этого они зачастую отрываются от реальной действительности и тем самым игнорируют сущностные закономерности изучаемых явлений, описывая, главным образом, лишь внешние (функциональные) связи, количественные зависимости последних.

Сказанное свидетельствует о том, что в политико-экономическом исследовании используется целый ряд общих методов научного познания. Причем они применяются здесь не обособленно, а в их органической взаимосвязи. В этой связи весьма важное значение имеют два существенных момента. Во-первых, никакой из вышеуказанных методов исследования нельзя абсолютизировать, превращать в единственно возможный метод научного познания. Во-вторых, ни один из них, в отрыве от других методов, не может обеспечить достижение поставленной цели исследования. Отсюда следует, что в каждом познавательном процессе политэконом должен использовать такую совокупность методов исследования, которая бы, с одной стороны, отвечала специфике данного процесса; с другой стороны, позволила добиться наиболее плодотворных результатов. Именно в этом заключается залог успеха политико-экономического исследования.

§ 4. Позитивный и нормативный методы экономического исследования

Как известно, в курсе экономикс применяются два основных метода исследования экономических явлений: позитивный и нормативный, каждый из которых имеет свою философскую основу. Позитивный метод опирается на философию позитивизма (лат. позитивус – положительный). Как самостоятельное, особое философское направление позитивизм возник в 30– 40-х гг. XIX в. во Франции, затем появился в Англии и других странах Западной Европы. С тех пор он становится, пожалуй, одним из наиболее влиятельных, а в отдельные периоды истории ведущим направлением неклассической философии. Сравнительная его живучесть объясняется прежде всего тем, что позитивизм никогда не отличался стабильностью своей доктрины, сохраняя в то же время неизменными лишь отдельные, правда фундаментальные, положения[535]. Это позволяло ему более или менее успешно приспосабливаться к изменяющимся условиям научной и общественной жизни.

В центре внимания позитивизма неизменно находился вопрос о взаимоотношении философии и науки. Согласно главному, основополагающему принципу позитивистской доктрины, научное знание должно быть освобождено от всякой философии (в ее традиционной, т. е. прежней метафизической интерпретации), которую как самостоятельную, фундаментальную науку нужно упразднить (отсюда позитивистский лозунг: «каждая наука – сама себе философия»). «Позитивизм, – писал И. С. Нарский, – выдавал себя за воззрение, освобождающее будто бы науки из-под ига догматической натурфилософии и гегелевских спекуляций. Позитивизм выставлял себя в выгодной роли защитника «положительного», т. е. освобожденного от каких-либо «домыслов» знания; он изображал из себя борца за победу науки»[536]. Это в полной мере относится ко всем историческим формам позитивизма, авторы которого провозглашали свои воззрения свободными от метафизических догм и спекуляций как возрождение подлинного положительного знания, покоящегося на эмпирическом анализе и логических умозаключениях.

Стремясь уйти от решения основного вопроса философии, всячески замаскировать свой идеализм, позитивисты стали утверждать, что любое положительное знание о реальной действительности может быть получено в виде не абстрактных философских обобщений, а результатов отдельных специальных научных исследований, на базе которых формируется наука как система знания. В соответствии с этим утверждением они считали, что задача науки состоит в исследовании не каузальных (причинно-следственных) связей реальных явлений и процессов, а в описании и систематизации внешних фактов, данных чувственного опыта, отдельных суждений. «Основная идея позитивизма: источник всех человеческих знаний – позитивные, т. е. наблюдаемые факты, показания наших чувств, которые познающий субъект классифицирует, распределяет, организует, т. е. привносит с помощью психологических или логических операций в данный ему чувствами материал идею закономерности, порядка и т. д. (например, их соподчинение в пространственно-временной системе координат»)[537].

Исходя из этого, О. Конт выдвинул тезис, согласно которому наука и ее законы носят не каузальный, а только описательный характер. «Этому тезису позитивизм остался верен на протяжении всей дальнейшей истории, тем самым подрывая авторитет научного знания и отказывая ему в возможности познания скрытых глубин действительности. Свойственная многим позитивистам критика спекулятивного мышления и популяризация естественно-научных данных затушевывали их враждебность материализму и настойчивое желание отсечь естествознание от вытекающих из самой же науки атеистических выводов»[538].

По своему происхождению гносеология и методология позитивизма – результат эволюции эмпиризма и агностицизма. Подобно всякому одностороннему эмпиризму, для всех форм позитивизма характерно не только ограничение, но и искажение действительного содержания как самой философии, так и науки. Это ограничение и искажение осуществляется позитивистами путем отождествления философии с метафизикой, противопоставления науки философии, фактического сведения науки лишь к естествознанию, математике и логике, распространения естественно-научных закономерностей на область социальных явлений и тем самым отрицания научного статуса обществоведения[539].

Вскрывая гносеологические и логические основы позитивизма, Е. Ф. Солопов отмечает, что это философское направление «по существу отрицает саму философию, подменяя ее своеобразным суррогатом философии в виде общих положений других наук – то ли о природе и обществе (о бытии), то ли о процессе познания, о методах познания, то ли о чистой логике мышления и языке, то ли об истории науки. Вопросы о всеобщем, предельно общей сущности бытия позитивизм объявляет «метафизическими», в смысле неразрешимыми, выходящими за рамки возможностей научного познания. Позитивистская философия существует полтора столетия и сменила ряд форм при сохранении ряда устойчивых признаков: 1) отрицание диалектики, диалектической сущности бытия и познания; 2) редукционизм – сведение общего к единичному, сущности к явлению, качества к количеству, общественного к биологическому, высших сложноорганизованных систем к простым и т. д.; 3) прямым продолжением предыдущего признака следует считать сведение позитивизмом философии к частным наукам, растворение ее в проблемах специальных наук; 4) нигилизм по отношению к мировоззренческим вопросам; 5) отказ от научного рассмотрения вопросов смысла человеческой жизни»[540].

В философской литературе принято выделять четыре исторические формы позитивизма: первый (О. Конт, Дж. С. Милль, Г. Спенсер), второй – махизм, или эмпириокритицизм (Э. Мах, Р. Авенариус и др.), третий – неопозитивизм, четвертый – постпозитивизм. Каждая из этих форм имеет свои исторические и гносеологические корни, по-особому ставит и решает методологические проблемы, касающиеся природы научного знания; причем различия существуют не только между той или иной формой позитивизма, но и между воззрениями отдельных мыслителей, принадлежащих к одной форме, а в неопозитивизме обычно выделяют даже несколько течений. Наибольший интерес для нашего исследования представляет первая форма позитивизма, поскольку его методология оказала существенное влияние на формирование и развитие неонеклассического направления экономической науки. Речь, в частности, идет о следующих элементах этой методологии: применении эмпирических приемов и способов описания изучаемых явлений, анализе эволюции и равновесия социальных систем, разграничении социальной статики и социальной динамики, интерпретации истинности и ложности научного знания, использовании математических методов и приемов математической логики в научном исследовании.

Основоположник позитивизма О. Конт с самого начала своей творческой деятельности решительно выступил против понимания философии как мировоззренческой науки, претендующей на поиск первопричин всего сущего, всеобщих принципов бытия, каких-либо субстанциональных начал и вообще сверхчувственных сущностей. Этот поиск он называл бесплодной метафизикой и противопоставлял ему стремление к построению системы положительного знания, т. е. знания, в корне противоположного метафизическим спекуляциям, бесспорного и точного, опирающегося исключительно на реальные факты. Но за этим внешне прогрессивным стремлением скрывались релятивизм, враждебность материализму, идеалистические мотивы. Не случайно О. Конт заявил, что «позитивизм глубоко противоположен материализму не только по своему философскому характеру, но и по своему политическому назначению»[541].

Согласно О. Конту, положительное знание могут дать только специальные науки. Обосновывая свою позицию, он утверждал, что эти науки должны описывать явления и стремиться ответить не на вопрос «почему», а лишь на вопрос «как». Всякая же попытка приспособить традиционную философскую метафизику для решения данных вопросов, по его мнению, обречена на неудачу. Именно поэтому О. Конт считал, что любая позитивная (положительная) наука не нуждается в какой-либо стоящей над ней философии, а должна опираться только сама на себя.

Следует особо отметить, что, отождествляя прежнюю философию с метафизикой и провозглашая новую эру в познании вообще, О. Конт, как, впрочем, и другие представители позитивизма, не отрицал в то же время философию полностью. Поясняя свою мысль, он указывал, что отдельные, частные науки не могут обеспечить адекватного познания, поскольку существует объективная потребность в раскрытии связи между ними. Эту связь должна изучать философия. Будучи общей наукой, она призвана только упорядочивать, систематизировать знания, строить «общую систему человеческих понятий»[542]. Исходя из этого, О. Конт придавал философии такую форму, так сужал ее предмет и функции, что она, по существу, растворялась в других науках[543].

Определяя, таким образом, предмет философии, О. Конт фактически полностью остался в плену той самой метафизики и тех умозрительных натурфилософских спекуляций, разрушить которые он намеревался самым решительным образом. Чтобы объяснить истинную природу этой науки, необходимо, по его мнению, прежде всего уяснить общий поступательный ход человеческого разума. Опираясь на учение А. Сен-Симона о трех стадиях развития человеческого общества, О. Конт в духе самой худшей метафизики и субъективного идеализма выдвинул соответственно теорию о трех стадиях эволюции человеческого мышления: теологической, метафизической и позитивной. Каждой из этих стадий присущ определенный тип мировоззрения. На первой стадии господствует религиозное миросозерцание, на второй – метафизические спекуляции философов, на третьей – позитивная наука. Возникает вопрос: «Разве эта теория является прямым результатом развития позитивного знания? Нет, это – самая типичная натурфилософская конструкция, в которой все интеллектуальное развитие человечества подогнано под умозрительно созданный им принцип. И когда сравниваешь гегелевскую систему развития логических категорий, включающих богатство объективной реальности, с этой тощей схемой, то симпатии оказываются явно на стороне великого немецкого философа»[544].

Развивая свою позитивистскую доктрину, О. Конт надеялся заменить ряд общественных наук, в частности политическую экономию, правоведение и этику, одной общей наукой – социологией (ему принадлежит данный термин). Такая замена представлялась О. Конту необходимой по далеко идущим соображениям. Во-первых, он сознательно исходил из идеалистического понимания истории, утверждая, что не экономическая деятельность, а идеи управляют миром, что умственное развитие есть двигатель прогресса человеческого рода. Во-вторых, практическая реализация «конструктивных» идей социологии приведет, по его мнению, к установлению морального порядка в обществе. Руководствуясь этими соображениями, О. Конт подразделял всю совокупность социальных явлений на два вида: статические и динамические, т. е. в состоянии равновесия и движения. В соответствии с этим он выделял два раздела социологии: статику и динамику. Социальная статика изучает условия существования равновесного состояния общества, а социальная динамика – законы его развития.

Вторым крупным представителем первого позитивизма и одновременно основателем этого философского направления в Англии является Дж. С. Милль. Будучи последователем философских воззрений Д. Беркли и Д. Юма, он более решительно, чем О. Конт, выступил с критикой материализма и на основе этого придал позитивизму ярко выраженный, откровенный субъективно-идеалистический характер. Дж. С. Милль рассматривал материю как неизвестную причину, лишь как постоянную возможность вызывать ощущения, а сознание – как постоянную возможность переживаний, чувствования[545]. Отсюда человек познает только явления, воспринимаемые в ощущениях, вне которых никаких вещей не существует. Характеризуя философские взгляды Дж. С. Милля и приверженцев махизма по этому вопросу, В. И. Ленин писал: «Скажем ли мы, что материя есть постоянная возможность ощущений (по Дж. Ст. Миллю) или что материя есть более или менее устойчивые комплексы «элементов» – ощущений (по Э. Маху), – мы остались в пределах агностицизма или юмизма»[546].

Если О. Конт видел назначение философии в создании системы общих понятий или упорядочения и систематизации совокупного представления о явлениях, то Дж. С. Милль понимал ее роль существенно по-иному. В традиционной (прежней) философии он выделял две самостоятельные части: метафизику и логику. Предмет метафизики, по его мнению, охватывает довольно широкий круг явлений. Метафизика – это «тот раздел философии духа, который ставит себе задачей определить, какая именно часть общего состава знания принадлежит духу первично и какая слагается из материала, доставляемого ему извне. К этой науке относятся великие, возбуждавшие много споров вопросы о существовании материи и духа и о различии между ними, о реальности времени и пространства как вещей, находящихся вне духа и отличных от самих предметов, которые, как говорится, существуют в них… К той же науке относится и исследование природы понятий, восприятия, памяти, уверенности… До какой степени наши умственные способности и чувствования прирождены нам и до какой степени они представляют собой результат ассоциации? Суть ли Бог и долг реальности, существование которых очевидно для нас a priori в силу самой организации нашего разума, или же наши идеи о них суть приобретенные понятия, происхождение которых можно проследить и выяснить…»[547]

Как видим, метафизика как область философского знания включает разнообразные проблемы, касающиеся как самого бытия, так и познания. Но все они имеют нечто общее, а именно: «…при настоящем состоянии разработки этих вопросов почти все согласны с тем, что существование материи и духа, пространства и времени, по самой сущности этих проблем, недоказуемо и что относительно них известно что-либо может быть лишь при помощи непосредственной интуиции»[548], которая по существу понимается как неотъемлемый атрибут религии, как вера.

Противопоставляя метафизику и логику, Дж. С. Милль указывал, что последняя никоим образом не должна касаться метафизических вопросов. «…Логику как таковому, – писал он, – нет никакого дела до них как явлений духа»[549]. Логика, по его мнению, должна быть «освобождена» и от идеализма, и от материализма, стать чистой наукой и тем самым обрести нейтральную почву, «на которой могут встретиться и подать друг другу руки последователи как Гертли, так и Рида, как Локка, так и Канта»[550].

Итак, суть концепции Дж. С. Милля предельно ясна: предмет старой философии расчленяется на метафизику как учение об основах бытия и познания, опирающееся в конечном итоге на религиозную веру и логику, которая провозглашается наукой самой науки, учением «об операциях человеческого разума при отыскании истины»[551]; она является методологией науки, поскольку выступает общим ценителем и судьей всех частных исследований, но при этом «не задается целью находить очевидность; она только определяет, найдена очевидность или нет. Логика не наблюдает, не изобретает, не открывает – она судит»[552].

Опираясь на индуктивную логику Ф. Бэкона, на сочинения Р. Уэтли и В. Юэля, на опыт применения английским астрономом Дж. Гершелем индуктивного учения в космических исследованиях, Дж. С. Милль создал учение о принципах, или частных «методах» индуктивной логики (он называл их также «канонами»). В этой связи он подверг критике отличавшееся крайней непоследовательностью дедуктивное направление, господствовавшее в логике той эпохи. Но при этом Дж. С. Милль впал в другую крайность: переоценил индуктивное направление. В своей логике он односторонне, метафизически превознес индукцию в противоположность силлогизму и дедукции. Дж. С. Милль ошибочно утверждал, что силлогизм не дает никакого (в том числе формально) нового знания. «Общее положение, – писал он, – не только не может доказывать частного случая, но и само не может быть признано истинным без всяких исключений, пока доказательством aliunde (из другого источника) не рассеяна всякая тень сомнения относительно каждого частного случая данного рода. А если это так, то что же остается доказывать силлогизму?»[553] Подобные логические воззрения были подвергнуты критике Ф. Энгельсом, русскими логиками М. Каринским и Л. Рутковским.

Однако большим вкладом Дж. С. Милля в логику Нового времени явилась разработка им методов исследования причинных связей: метода остатков, метода различия, соединенного метода сходства и различия, метода сопутствующих изменений и метода единственного сходства.

Правда, эти методы были уже известны и до Дж. С. Милля. Но именно он более тщательно отработал формулировки этих методов и с помощью доходчивых иллюстраций показал их ценность для исследования причинных связей естественных и общественных явлений.

Третьим крупным представителем первого позитивизма является Г. Спенсер. Его философские воззрения сложились под влиянием Д. Юма, И. Канта и Дж. С. Милля. Главную задачу философии Г. Спенсер видел в примирении веры и знания, науки и религии на почве агностицизма, учения о «непознаваемом». Согласно Г. Спенсеру, всякая религия покоится на признании абсолютной непостижимости той внешней силы, которая лежит в основе мира. Но и наука, по его мнению, неизбежно приходит к выводу, что «под всеми вещами скрывается непроницаемая тайна», что реальность, охватывающая многообразную совокупность явлений, навсегда остается неизвестной, поскольку невозможно проникнуть в сущность этих явлений. Признание принципа «непознаваемости», т. е. того, что ни религия, ни наука не в состоянии дать ответ на коренной вопрос бытия, устраняет конфликт между ними, сближает их. Для того чтобы доказать бессилие науки, Г. Спенсер анализировал понятия материи, движения, пространства, времени, силы, сознания, утверждая, что все эти понятия противоречивы, непостижимы по своей сущности и поэтому не могут дать действительного знания объективной реальности. Мы не можем, например, представить себе ни бесконечную делимость материи, ни существование ее неделимых частиц. Отсюда следует, что материя «в своей конечной природе так же абсолютно непонятна, как пространство и время»[554].

Подобного рода «мнимые» доказательства бессилия науки, развиваемые Г. Спенсером, базируются на ложных основаниях. Опираясь всецело на эмпиризм, Г. Спенсер смешивал такие формы познания, как представление и понятие. Так, например, правильно замечая, что нельзя представить себе ни беспредельное пространство, ни бесконечно протекающее время, он неправильно утверждал, что их нельзя мыслить, т. е. что мы не можем иметь понятие о бесконечности. Но в действительности мышление позволяет понять то, перед чем ощущение, восприятие и представление оказываются бессильными. Кроме того, Г. Спенсер рассматривал анализируемые им понятия метафизически. Разделяя их на абсолютные противоположности, он не мог уловить их диалектическое единство. Дело в том, что материя, как и пространство, и непрерывна, и прерывна. Но Г. Спенсер, мышление которого вращается в кругу метафизических противоположностей, натолкнувшись на противоречие бесконечного и конечного, прерывного и непрерывного, отказывается признать адекватность понятия, заключающего в себе это противоречие.

Будучи типичным представителем субъективного идеализма, Г. Спенсер утверждал, что наука не может проникнуть в сущность вещей, а ограничивается лишь знанием внешних явлений и их постоянных и устойчивых отношений и связей, называемых законами. Согласно Г. Спенсеру, научное познание исчерпывается в конечном счете отображением явлений (феноменов) сознания. В качестве реальных объектов познания он рассматривал представления. При этом яркие и живые представления Г. Спенсер называл «впечатлениями», а более слабые – «идеями». Отсюда истиной, по его мнению, оказывается не соответствие мысленных образов объективной реальности, а лишь соответствие между указанными двумя видами представлений.

Исходя из этого методологического принципа, Г. Спенсер пытался объяснить развитие явлений и даже воспроизвести присущие им связи и отношения в наглядных моделях элементарной механики. В своей концепции он выделял такие ключевые понятия, как вещество, движение и сила. Опираясь на эти понятия, Г. Спенсер механистически трактовал эволюцию как непрерывное перемещение в мире вещества и движения. С учетом тех изменений, которые происходят в ходе движения вещей, он сформулировал основной закон эволюции. «Эволюция есть интеграция вещества, которая сопровождается рассеянием движения и в течение которой вещество переходит из состояния неопределенной, бессвязной однородности в состояние определенной, связной разнородности, а сохраненное веществом движение претерпевает аналогичное превращение»[555]. Наряду с основным законом Г. Спенсер выделял также и законы вторичные, производные: 1) всюду в мире происходит увеличение числа структурных перемен в материи и движении, их «размножение» в геометрической прогрессии; 2) наличие всеобщей дифференциации как специфического вида дезинтеграции, т. е. имеет место главный переход из «неопределенной бессвязной однородности в определенную и связную разнородность»; 3) происходит нарастание местных интеграций, а затем и дифференциаций как внутри них, так и между ними, т. е. имеет место усиление всеобщей структурной организации мира явлений; 4) наблюдается всеобщая приблизительная ритмичность всех процессов природы и общества; 5) все более выявляется при этом неизбежная тенденция к всеобщему равновесию и покою[556].

Отсюда видно, что трактовка эволюции и ее законов носит у Г. Спенсера примитивный и вместе с тем метафизический и механистический характер[557]. Она отражает лишь постепенную перегруппировку имеющегося материала, вещества и движения, исключая возможность возникновения качественно нового. В ней не раскрываются источник и движущая сила развития. Кроме того, эволюция, по мнению Г. Спенсера, «имеет предел, за который переступить она не может»[558]. Таким пределом, по Г. Спенсеру, является равновесие системы, или эволюционирующего агрегата, когда все противодействующие силы уравновешиваются.

Г. Спенсер – один из основателей теории равновесия. Абсолютизируя роль равновесия во Вселенной, он рассматривал равновесие как такое состояние системы, когда прекращается всякое движение, развитие. В действительности же равновесие есть лишь частный, подчиненный и вместе с тем необходимый момент происходящего через противоречия развития, а покой – относительно устойчивое движение, движение в равновесии. Наряду с этим движением любая система включает в себя бесчисленное множество других изменений, которые до определенного времени не нарушают равновесия образующих ее элементов. Но, достигнув соответствующего уровня, эти изменения разрушают данную систему и приводят к образованию новой системы. И если посмотреть на этот вечный поток перехода материи от одних устойчивых систем к другим, становится очевидным, что движение абсолютно, а покой относителен[559].

Идею равновесия Г. Спенсер распространил на область как естественных, так и общественных явлений. В качестве главной науки, изучающей законы этих явлений, он считал биологию. Рассматривая общество как «живое тело», как организм, стремящийся к равновесному состоянию, Г. Спенсер утверждал, что общественная жизнь во всех ее проявлениях управляется биологическими законами. Проводя курс на биологизацию общественной науки, он стал одним из первых представителей социального дарвинизма – учения о совершенствовании биологической природы человека.

Резюмируя вышеизложенное, следует отметить, что первый позитивизм (как, впрочем, и другие его исторические формы) главной задачей своей философии провозглашал изучение внешних явлений с целью получения положительного знания. Исходя из данной посылки, позитивисты считали, что эти явления должны исследоваться такими, какими они существуют в реальной действительности, причем независимо от какой-либо классовой симпатии и политической ориентации ученого. Поиск же так называемых первосущностей, по их мнению, – это метафизический прием, не имеющий ничего общего с наукой. Тем не менее, игнорируя этот постулат, они зачастую, сами того не осознавая, строили в духе субъективного идеализма метафизические натурфилософские системы, что явно противоречило их позитивному методу.

Теперь обратимся к другому основному методу экономикс. Это нормативный метод исследования, опирающийся в большей мере на философию прагматизма (греч. прагма – дело, действие). Как субъективно-идеалистическое направление прагматизм возник в США, затем утвердился в отдельных странах Европы (Италия, Англия, Чехословакия) и Азии (Китай). Но наибольшее распространение он получил у себя на родине, где превратился в «философию действия и успеха». Это объясняется тем, «что если где-либо тема действия и успеха могла завладеть мышлением философа, то это должно было произойти именно в Америке – стране, где предприимчивость, действие и успех ценились превыше всех иных добродетелей, а абстрактные спекуляции вызывали ничтожный интерес. Конечно, путь от низин обыденного сознания, от типичных взглядов, настроений, установок, приобретших характер предрассудка, до вершин философских абстракций не является непосредственным. И тем не менее связь прагматизма с американским образом жизни не вызывает сомнения»[560].

В этой связи прагматизм сосредоточил свое внимание на исследовании свободной деятельности человека, базирующейся на принципе максимальной эффективности[561]. Эта деятельность всегда имеет нормативный характер, а потому поддается нормативной оценке с точки зрения полученных результатов. В соответствии с этим определяется и задача любой науки, в том числе и философии, – изыскать пути достижения данных результатов наиболее эффективным способом. Научное исследование считается истинным только тогда, когда оно приносит определенную практическую полезность, понимаемую как удовлетворение субъективных потребностей человека. В этой связи утверждается, что в процессе научного познания достигается единство истины и полезности, и поэтому сами по себе они перестают быть абсолютной целью и потребностью практической деятельности, а являются лишь средствами осуществления социальных, психологических, нравственных и иных целей и стремлений, присущих каждому человеку.

Еще одна особенность прагматизма состоит в том, что, в отличие от позитивизма, отрицающего связь между реальным фактом и ценностью (ценностным суждением о нем), он признает единство, связь между познавательной и оценочной деятельностью человека. С этой точки зрения путь к истине и путь к ценности – один и тот же, т. е. истинность и ценность совпадают. Тем самым снимается вопрос о том, каким образом связаны между собой реальный факт (и, естественно, истина как определенная его констатация) и ценность, поскольку по существу они тождественны. Иначе говоря, конечный результат всякой научной деятельности есть истина, которая и называется ценностью[562].

Как устойчивое философское направление прагматизм сочетал в себе, хотя и в изменяющихся пропорциях, субъективный идеализм, махизм и т. п. На всех этапах своего развития прагматизм выступал одним из главных идейных противников материализма. Положив в основу философии идею о «заинтересованном субъекте» и о познании как «интеллектуальном обслуживании или обеспечении действия, прагматисты заботились не только о том, чтобы дать теоретическую разработку указанных идей, но и о том, чтобы осуществить определенную идеологическую установку – внести свой вклад в борьбу против материализма. Они пытались создать еще одну идеалистическую альтернативу материалистической теории отражения, марксистскому пониманию практики и научному материализму вообще»[563].

Родоначальником прагматизма считается Ч. Пирс. Его философские взгляды сформировались под влиянием средневековой схоластики, главным образом учения Д. Скота, субъективно-идеалистического эмпиризма Дж. Беркли, агностицизма Д. Юма и И. Канта, объективного идеализма Ф. Шеллинга и Г. Гегеля, позитивизма Г. Спенсера и Дж. С. Милля, а также новейших достижений в области естественных наук и математической логики[564]. В течение всей своей жизни Ч. Пирс оставался убежденным противником материализма. Будучи глубоко религиозным человеком, он считал религию обязательным элементом мировоззрения, а церковь – необходимым условием цивилизации. Поэтому Ч. Пирс стремился не только оградить религию от наступления науки и естественно-научного материализма, но и любой ценой примирить их.

Для решения этой задачи он выдвинул две теории: теорию сомнения – веры и теорию значения. В соответствии с первой теорией Ч. Пирс различал два основных состояния мышления: состояние сомнения и состояние веры. Под состоянием сомнения он понимал состояние нерешительности, неопределенности, колебания между различными альтернативами, возникающими в процессе мышления. С точки зрения эмоциональной определенности Ч. Пирс рассматривал сомнение как состояние беспокойного, тревожного, вызывающего раздражение. Напротив, состояние веры, по его мнению, предполагается интуитивно данным, известным; в эмоциональном плане оно характеризуется как спокойное и приятное. Согласно Ч. Пирсу, содержание веры (верования), независимо от формы его выражения, исчерпывается действием, которое готов совершить познающий и верящий субъект. При этом мышление он рассматривал лишь как вспомогательную функцию, как нечто второстепенное по отношению к действию. Таким образом, «вера – это готовность действовать особым образом. Поскольку такая вера устойчива и поскольку действие совершается регулярно, можно сказать, что вера есть осознанная привычка действовать определенным образом. Действия животных управляются инстинктами, действия людей – привычками, которые в сознании выступают как верования. Человек, следовательно, – это “пучок привычек”»[565].

Развивая этот тезис, Ч. Пирс утверждал, что состояние веры может нарушаться и сменяться состоянием сомнения в силу целого ряда психологических и интеллектуальных причин (например, столкновением различных мнений, теоретических затруднений и споров, воображаемой задержкой действия и т. п.). Но поскольку в противоположность вере сомнение – это беспокойное, тревожное и неприятное состояние, постольку познающий субъект старается освободиться, избавиться тем или иным образом от этого состояния. Все усилия данного субъекта, направленные на преодоление сомнения и достижения веры, Ч. Пирс называл исследованием. Следовательно, единственная цель исследования, или мышления состоит в устранении сомнения и достижении устойчивого верования.

Исходя из данной посылки, Ч. Пирс положил в основу своей теории познания учение о методах закрепления верования: метод упорства заключается в настаивании на принятом решении и неуклонном, упорном проведении его в жизнь (успех закрепляет нашу веру); метод авторитета – в привлечении для закрепления верования социальных институтов, власти и насилия; научный метод – в основанном на гипотезе о независимости от сознания существовании реальных объектов и их законосообразного воздействия на органы чувств субъекта, на применении эмпирических и логических процедур исследования. «Каждый из этих методов, считал Пирс, обладает своими достоинствами и недостатками, но, поскольку ни один из них не имеет объективной гносеологической основы (все методы суть только способы закрепления прагматической веры), постольку они гносеологически равноправны. Выбор метода Пирс уподобляет выбору невесты: избрав ее, одну из целого мира, жених, однако, не осуждает тем самым остальных девушек. И чем больше он их ценит, тем большую честь он оказывает своей избраннице…»[566]

В качестве отправного пункта теории значения выступает знаменитый принцип Ч. Пирса, согласно которому ясность и четкость любой идеи (верования) можно достигнуть, лишь указав на ее значение. В духе субъективного идеализма он полагал, что значение следует искать не в объективной реальности, не в объекте, а в отношении понятия к субъекту, в том, что понятие значит для субъекта. Сущность же значения Ч. Пирс сводил к совокупности практических последствий, под которыми он понимал, во-первых, чувственные последствия, или ощущения, и, во-вторых, те привычные действия, которые данное понятие вызывает. В конечном счете он стремился доказать, что человек может обходиться без знания, что ему достаточно веры, чтобы управиться со всеми действиями, которые ему приходится совершать.

Отрицая бесспорный факт отражения объективной реальности в сознании человека, Ч. Пирс утверждал, что наука не может стремиться к познанию истины, она может стремиться лишь к устойчивому верованию, закреплению веры. Поэтому для него истина – это все то, во что верит человек, т. е. истина как таковая отождествляется с верованием. К ней должно стремиться беспредельное сообщество ученых. «Этому пониманию истины и «суждено» было превратиться в основную концепцию истины. Истина понимается как успешность действия, основанного на некотором веровании, которое поэтому признается истинным. Истинность – это успешность, полезность, работоспособность идеи, мнения или верования»[567].

Итак, Ч. Пирс заложил основы прагматизма как самостоятельного философского направления, выделив некоторые его важнейшие принципы. Дальнейшее развитие их во всеобъемлющую систему прагматического мировоззрения связано с творчеством В. Джемса и Д. Дьюи. Именно эти два мыслителя признаются создателями прагматизма, его классиками[568].

Подобно Ч. Пирсу важнейшим стимулом философской деятельности В. Джемса с самого начала было постоянное стремление разрешить противоречие между распространением естественно-научного миропонимания и религиозной верой. Как и его предшественник, он считал, что человеческая жизнь невозможна без религии, что религия есть необходимый институт социальной организации общества, основы которой все более подрывались поступательным развитием науки. «Так называемые ученые, – писал В. Джемс, – настроены, по крайней мере в часы научной работы, так глубоко материалистически, что можно с полным правом сказать, что в общем влияние науки скорее склонно отказывать религии во всяком признании»[569].

Отвергая материализм как миропонимание, В. Джемс сосредоточил свои усилия на защите религии не только по соображениям философского, но и личного характера. В. Джемс отмечал, что «центром, вокруг которого вращается религиозная жизнь… является забота человека о своей личной участи»[570]. По его мнению, религия нужна человеку, чтобы чувствовать себя в большей безопасности в ненадежном, полном случайностей окружающем мире, нужна как источник дополнительных сил для жизненной борьбы. Вера в Бога необходима и для того, чтобы возмущение существующим в мире злом и сострадание к обездоленным и несчастным не мешали человеку выполнять свои обязанности – по отношению к самому себе. Отсюда следует, что, каково бы ни было зло, каждый человек знает: раз Бог есть, значит в мире будет гармония и порядок, «где есть Бог, там трагедия только временна и частична»[571]. Согласно В. Джемсу, вера в Бога дает человеку необходимую моральную силу, она избавляет его от постоянных терзаний по поводу неисчислимых бедствий человечества, позволяет ему наслаждаться жизнью.

Вместе с тем любопытно отметить, что В. Джемс нигде и никогда не утверждал, что Бог реально существует. Но тем не менее В. Джемс постоянно указывал и стремился показать, что религиозное чувство и переживание, религиозный опыт существуют и играют огромную роль в общественной жизни. Поскольку вера в Бога, в которой концентрируется весь религиозный опыт, имеет важнейшие последствия в жизни многих людей, постольку следует считать, по его мнению, ее объект реальным, существующим. Это «глубоко прагматическое отношение к религии», полагал В. Джемс, присуще человеческому роду. Таковы «инстинктивные верования, общие всему человечеству: Бог существует, так как он производит реальные действия»[572], поскольку мир религиозного человека совсем иной, чем мир нерелигиозного, и ведет себя верующий в Бога человек совсем не так, как неверующий.

Конечно, В. Джемс хорошо понимал, что развитие естествознания противоречит догмам религии, что никакое рациональное доказательство бытия Бога невозможно. В то же время он был глубоко и искренне убежден, что религиозная вера по своей сути отвечает наиболее глубоким, внутренним потребностям человека, что только она способна обеспечить его моральное поведение и общественный порядок. Поэтому, выдвинув на первый план «волю верить» как «правовую основу» религиозной веры, В. Джемс провозгласил, что «для религиозного опыта и для практических потребностей религии совершенно достаточно веры в то, что позади личности каждого человека, как ее непосредственное продолжение, существует некая высшая сила, благоволящая к нему и к его идеалам»[573]. Это религиозно-правовое воззрение В. Джемса, истоки которого коренятся в социально-экономических условиях американского общества конца XIX – начала XX в., всецело соответствовало основному принципу прагматизма, отражавшему узкий практицизм американского буржуа, стремившегося как можно лучше устроиться в этом обществе и достичь максимального успеха[574].

Подобное понимание роли религиозной веры и основного принципа прагматизма стало лейтмотивом всей философской деятельности В. Джемса. «Вся задача философии, – писал он, – должна была бы состоять в том, чтобы указать, какая получится для меня и для вас определенная разница в определенные моменты нашей жизни, если бы была истинной та или иная формула мира»[575]. При этом В. Джемс подчеркивал, что решающее значение имеет вопрос не о том, каков окружающий нас мир сам по себе, а о том, как наилучшим образом устроиться в нем, чтобы «чувствовать себя как дома во Вселенной»[576]. Развивая свою мысль, он пояснил: «Мы требуем от Вселенной такого характера, который соответствовал бы нашим эмоциям и активным стремлениям». Поэтому, «когда мы строим теории относительно Вселенной и обсуждаем их, мы делаем это для того, чтобы достигнуть такого представления о вещах, которое дало бы нам субъективное удовлетворение»[577].

Эти соображения и предопределили отношение В. Джемса к двум основным философским направлениям – материализму и идеализму. Вопрос о том, «соответствует ли Вселенная нашим нравственным требованиям или нет», – «это, в сущности, вопрос о жизни или смерти материализма»[578]. Исходя из этого тезиса, В. Джемс сделал свой однозначный выбор. Ведь материализм дает «такое решение на вопрос о природе вещей… с которым мы добровольно никогда не примиримся»[579]. И напротив, «идеализм сродняет природу вещей с нашим Я» и позволяет не видеть в ней нечто внешнее и чуждое нам, но считать, «что Я сам, по крайней мере в потенции, – все; во Вселенной не остается ни одного чуждого мне уголка, вся она сродни мне»[580].

Субъективно-идеалистический подход к трактовке реальной действительности (Вселенной) лежит в основе концепции «радикального эмпиризма», центральным понятием которой является опыт. Согласно В. Джемсу, опыт охватывает все то, с чем мы имеем дело в процессе познания. Он представляет собой «поток переживаний», «поток сознания», включая в себя не только ощущения, но и любые чувствования, эмоциональные состояния, волевые импульсы, настроения и т. п. Для В. Джемса как субъективного идеалиста вся эта совокупность сознательных переживаний лишена объективного содержания, поскольку опыт не имеет дело с реальной действительностью. Более того, последняя растворяется в понятии опыта, зависит от него.

Решающую роль в опыте, по В. Джемсу, играет воля, волевое начало, которое всегда связано с действием субъекта. Обосновывая ключевую значимость данного начала, он писал: «Волевому моменту нашей природы принадлежит преобладание как над познавательным, так и над чувственным; или, выражаясь проще, восприятие и мышление существуют лишь ради наших волевых актов»[581]. Именно волевому усилию, по его мнению, вещи обязаны своим существованием. «Что мы называем вещью? По-видимому, это дело нашего полного произвола, ибо мы, в зависимости от своих потребностей, выделяем что угодно, подобно тому как мы выделяем созвездия»[582]. Но этот произвол не имеет абсолютного характера; он подчинен цели, так как человек – целесообразно действующее, целеполагающее существо. Таким образом, хотя содержание опыта в качестве потока восприятий и мышления дано нам непосредственно, всю конкретную, определенную реальность создаем мы сами в процессе данного опыта.

В свете таких субъективно-идеалистических и волюнтаристских представлений В. Джемс изложил свою прагматическую теорию истины. Основные положения этой теории таковы: истина – это все то, что дается в процессе проверки идеи; наилучшим образом работает, имеет практические последствия, отвечающие нашим ожиданиям; приносит пользу и удовлетворение; основывается на доверии и ведет к успеху; совместимо с предыдущими истинами и с новыми фактами. Критерий истины заключается в верификации, проверке полученных знаний посредством их соотнесения не с объективной реальностью, а с изменением опыта, т. е. восприятия мира и представления о нем, изменения убеждений и верований субъекта, наконец, изменения концептуальной картины мира с тем, чтобы наилучшим образом удовлетворять практические потребности человека.

Вместе с тем В. Джемс опирался на принцип Ч. Пирса, в соответствии с которым истина должна определяться в рамках теории сомнения – веры. Поэтому для В. Джемса истина также есть верование, но которое себя оправдывает. Иначе говоря, истина – это то, во что человеку следует верить. Но поскольку В. Джемс фактически отождествлял истину с реальностью, то сама реальность тоже является объектом веры. В конечном счете реальность, истина и вера становятся у него взаимозаменяемыми понятиями, совпадают по своей сущности. Таким образом, «…и свой «радикальный эмпиризм», и прагматическую теорию истины Джемс привлекает для оправдания религиозной веры. С одной стороны, считает он, бесспорно существование религиозного опыта, в котором некоторые люди переживают присутствие божества и общения с ним не менее живо и сильно, чем присутствие других людей и вещей. А так как опыт для Джемса – это и есть реальность, то какие же могут быть сомнения в существовании того, что переживается в нем? С другой стороны, Джемс полагает, что религиозная вера меняет жизнь и поступки человека, т. е. она имеет последствия (даже благие последствия!). Поэтому, в соответствии с прагматической теорией истины, ее следует признать истинной»[583]. Ведь «согласно принципам прагматизма гипотеза о Боге истинна, если она служит удовлетворительно в самом широком смысле слова. Но… опыт показывает, что она действительно служит нам…»[584].

Дж. Дьюи как видный классик прагматизма оказал наиболее сильное воздействие на духовную жизнь США. В своих философских взглядах Дж. Дьюи первоначально находился под влиянием учений И. Канта и особенно Г. Гегеля, преимущественно в интерпретации их американских последователей второй половины XIX в. Но затем, под влиянием В. Джемса, он стал разрабатывать свой, так называемый инструментальный вариант прагматической доктрины, многие положения которой несли на себе печать немецкого идеализма.

Будучи систематическим мыслителем, Дж. Дьюи самым тщательным образом разрабатывал идеи, воспринятые им у Ч. Пирса и В. Джемса. Однако он придал этим идеям несколько иной оттенок. Дж. Дьюи был таким же убежденным противником материализма, как и его прагматические единомышленники, но свои философские воззрения он избегал квалифицировать как идеалистические. В этом отношении он занимал позицию более гибкую, близкую к позитивизму. Не случайно в зарубежной литературе для характеристики учения Дж. Дьюи весьма часто применяется термин «натурализм». «Уклончивость Дьюи по отношению к основному вопросу философии – это частное проявление его уклончивой позиции вообще, уклончивости и неясности, возведенных в принцип»[585].

Исходя из основополагающих принципов прагматизма, Дж. Дьюи выступил с претензией на радикальное изменение (реконструкцию, по его терминологии) философии. Согласно Дж. Дьюи, философия, если она желает, чтобы у нее было будущее, должна, наконец, перестать заниматься проблемами философов и стать методом решения человеческих проблем. Отказывая философии в праве быть мировоззренческой наукой и заниматься объяснением мира, Дж. Дьюи утверждал, что она должна иметь дело не с абсолютными сущностями и не абсолютным знанием о них, а с нашими верованиями, касающимися ценностей, целей и намерений, которые управляют человеческим действием[586].

Отправным пунктом учения Дж. Дьюи, как и его предшественника, является понятие опыта. Не отвергая биологической трактовки опыта, данной В. Джемсом, он сосредоточил, однако, свое внимание на ценностной интерпретации этого понятия. «Если с биологической точки зрения все виды деятельности оказываются однородными в силу своего приспособительного характера, то при ценностной интерпретации они также могут рассматриваться как однородные, поскольку все они направлены на повышение ценности опыта, ценности нашей жизни. Тем самым открывается возможность для применения «принципа непрерывности». Так, «биологическая» интерпретация опыта дополняется у Дьюи более «философской» ценностной интерпретацией»[587].

В свете этого дуалистического подхода Дж. Дьюи развивал свое понимание опыта. Если В. Джемс определял опыт как «поток переживаний» или «поток сознания», то Дж. Дьюи, разделяя фактически эту точку зрения, стремился вместе с тем дать ему более содержательную характеристику. Уклоняясь от какого-либо определения данного понятия, он ограничивался лишь простым перечислением того, что входит в опыт, составляет его элементы. К ним Дж. Дьюи относил довольно широкий круг явлений: поле, солнце, облака, человека, переживания, восприятия, сновидения, безумия, болезнь, смерть, труд, войну, двусмысленность, ложь, ошибки и т. д. «Иначе говоря, в опыт входит все. И если человек пытается найти какие-то грани в этом опыте, грани между мудростью и безумием, наукой и мистикой, реальностью и иллюзией, то он лишь следует за устарелой «метафизической» традицией и подлежит поэтому изгнанию из эмпирического рая…»[588]

Рассматривая опыт как универсальное понятие, Дж. Дьюи в то же время фактически ограничивал его содержание областью психологических, эмоциональных, моральных, политических и педагогических отношений между людьми. Философский смысл подобного ограничения состоял в том, чтобы растворить реальность в опыте, который охватывает не только всю совокупность этих отношений, но и весь окружающий мир. Это субъективно-идеалистическое понимание опыта в корне противоположно диалектико-материалистическому, согласно которому опыт представляет собой сложный процесс взаимодействия субъекта и объекта, осуществляющегося в ходе познавательной и практической деятельности людей[589].

В соответствии с основными постулатами прагматизма Дж. Дьюи отвергал самую постановку вопроса о познании независимого от человека и внешнего ему мира как лишенную смысла проблему. Задачу науки он видел в том, чтобы составлять планы на будущее и изыскивать средства для их осуществления в том, чтобы наиболее эффективно решать практические проблемы, связанные с приспособлением человека к окружающей среде, обеспечением его выживания и улучшением условий жизни или в самой общей форме – получением опыта. Поэтому познание есть не что иное, как вид делания или действия, а идеи, понятия, теории суть орудия, инструменты, предназначенные для достижения тех или иных целей. «Сущность прагматического инструментализма, – писал Дж. Дьюи, – состоит в том, чтобы понимать и познание, и практику как способы, позволяющие обеспечить благам – превосходным вещам всех видов – надежное существование в опыте»[590].

Согласно Дж. Дьюи, конституирующим элементом опыта является проблематическая ситуация, которая представляет собой нерасторжимое взаимодействие организма и его окружения, сложившееся в определенный момент времени. Она относится к некоторым экзистенциональным условиям с присущими им чертами, обладает собственным неотъемлемым качеством. По Дж. Дьюи, преобразование такой ситуации может быть осуществлено путем устранения нарушения равновесия во взаимодействии организма и среды, т. е. посредством определенных операций, которые действительно изменяют существующие условия.

Вся совокупность подобного рода операций, по мнению Дж. Дьюи, характеризует процесс исследования, т. е. контролируемое и направляемое преобразование проблематической или неопределенной, сомнительной ситуации в определенную, решенную. При этом данный процесс проходит ряд этапов. Сначала возникает ощущение затруднения. Оно вызывается остановкой или задержкой действия (например, шедший по дороге человек останавливается на развилке, не зная, куда идти дальше) или другой причиной (например, появление в поле зрения какого-нибудь предмета, назначение которого непонятно). В результате происходит осознание того, что же именно вызвало затруднение, т. е. осознание проблемы. Затем начинаются поиски наилучших вариантов ее решения, т. е. выдвигается гипотеза, которая должна решить проблему, окончательно устранить трудность, достигнуть определенности. Потом следуют попытки критического рассмотрения выдвинутой гипотезы, проверки и оценки ее возможных последствий. Завершается исследование экспериментальной проверкой этой гипотезы, выяснением того, как она фактически работает и что с ее помощью может быть достигнуто.

Поскольку Дж. Дьюи отрицал возможность познания объективной реальности, постольку идеи, понятия, концепции, теории имеют лишь операционное значение, т. е. превращаются в инструменты и планы действия. Инструментальное значение имеют также и результаты прошлых или нынешних исследований, достоверность которых заранее не очевидна. Соответственно этому инструментальному методу истина определяется как полезность, работоспособность идеи, ее пригодность для решения конкретной специфической проблемы в данной ситуации. «Все это означает, что инструментализм исключает возможность теории как знания общего, как знания законов. В каких бы смыслах ни трактовалось знание в инструментализме Дьюи, очевидно, что оно всегда есть знание частного и что процесс «исследования» каждый раз должен начинаться сначала. Поскольку результаты предыдущего исследования могут становиться инструментами последующего, обеспечивается непрерывность исследования, но не преемственность знания. Единый процесс человеческого познания дробится у Дьюи на бесконечное множество частных проблем с их частными решениями и частными относительными истинами. Наука лишается своего объективного содержания, перестает быть развивающейся системой знаний, она сводится лишь к совокупности приемов и навыков решения отдельных практических проблем»[591].

С помощью инструментального метода Дж. Дьюи пытался объяснить и специфику общественной жизни. Последняя, по его мнению, представляет собой совокупность различных социальных событий и влияющих друг на друга факторов, таких, как искусство и политика, воспитание и торговля, промышленность и мораль. Рассматривая их как взаимодействующее целое, он отрицал вместе с тем определяющее значение какого-либо фактора и закономерный характер общественного развития. Согласно Дж. Дьюи, результаты перекрещивающихся влияний всех этих факторов и сил, действующих в обществе, не поддаются учету, а потому рациональное познание и реальное преобразование общественной системы невозможно. Поэтому при решении социальных проблем он рекомендовал обратиться к тому же «экспериментальному» методу проб и ошибок и с его помощью искать способы улучшения каждой конкретной социальной ситуации[592].

Таковы основные концептуальные идеи прагматизма, который стал общепризнанной философией американцев. В этой связи американский историк Д. Коммэджер так характеризует отношение американцев к прагматизму: «Теории и спекуляции раздражали американца, и он избегал темных философских учений… как здоровый человек избегает лекарств… Ни одна философия, выходящая за пределы здравого смысла, не пробуждала его интереса и он безжалостно преобразовывал самую абстрактную метафизику в практическую этику… Американец оставался неизлечимым утилитаристом и вполне естественно, что единственной философией, которую можно назвать подлинно американской, была философия инструментализма…» И далее: «Практический, демократический, индивидуалистический, оппортунистический, непринужденный, полный надежд прагматизм был изумительно приспособлен к темпераменту среднего американца… На практике американцы всегда были инструменталистами… Не удивительно, что, несмотря на град брани и упреков со стороны многих грозных философов, прагматизм достиг того, что стал почти официальной философией Америки»[593].

Однако нельзя рассматривать прагматизм как чисто американское явление. Как уже отмечалось, он получил распространение и в ряде других стран. Поэтому наряду с позитивизмом прагматизм оказал существенное влияние на развитие общественных наук, в том числе на экономикс (экономическую теорию). В рамках этой науки стали широко использоваться элементы и позитивистской, и прагматической методологии, что предопределило, в свою очередь, формирование двух основных методов экономического исследования.

Так, экономисты, опирающиеся на методологию позитивизма, стали утверждать, что экономикс – это «чистая» наука, такая же, как и иные частные (прежде всего естественные) науки, а потому и метод ее исследования аналогичен методу познания этих наук (разумеется, с учетом специфики ее предмета). В соответствии с подобной трактовкой приверженцы позитивного метода задачу экономикс видели в описании, анализе и систематизации экономических фактов, явлений и процессов такими, какими они существуют в реальной действительности независимо от политических симпатий и социально-классовой ориентации, присущих экономистам-исследователям.

Напротив, экономисты, придерживающиеся методологии прагматизма, ориентировались на разработку нормативного метода исследования. В этой связи они выдвинули главный тезис, согласно которому всякий анализ экономических фактов, явлений и процессов должен быть направлен на получение результатов, приносящих практическую выгоду, пользу всем субъектам хозяйственной деятельности. Однако пути достижения таким образом трактуемой цели довольно сложны: они зависят не только от специфики познавательного процесса, но и от действия различного рода социальных факторов (политических, правовых, национальных, нравственных, религиозных и прочих). В оценке этих факторов существенную роль играют опыт, знания, интересы, убеждения ученого, который отбирает, исследует и систематизирует реальные факты для выработки практических рекомендаций относительно экономической политики.

Следует, однако, особо отметить, что в отличие от философии, где методология позитивизма и методология прагматизма развивались обособленно, в известном смысле независимо друг от друга, в экономикс позитивный и нормативный методы исследования формировались в тесной связи друг с другом, взаимодействовали между собой и в известных пределах были взаимопроникающи. Это означает, что отдельные элементы позитивного метода использовались в нормативном экономическом анализе и наоборот (хотя, конечно, это не исключало возможности акцентирования внимания на позитивных и нормативных аспектах экономического исследования). История развития экономикс подтверждает эту общую тенденцию.

Весьма примечательной в этом отношении является позиция английского экономиста А. Маршалла. Полемизируя с О. Контом и последователями его учения, А. Маршалл указывал, что вряд ли можно создать единую объединенную и всеохватывающую общественную науку (напомним, основоположник позитивизма называл ее социологией), поскольку «весь диапазон человеческих действий в обществе слишком обширен и слишком разнообразен, чтобы он мог быть проанализирован и объяснен за счет единственного интеллектуального усилия. Сам Конт и Герберт Спенсер использовали для решения этой задачи свои непревзойденные знания и великие умы, своими широкими исследованиями и возбуждающими воображение намеками они создали целые эпохи в развитии общественной мысли, но едва ли даже можно утверждать, что они положили начало возведению здания единой общественной науки»[594].

Вместе с тем А. Маршалл соглашался с О. Контом в том, что между науками, в том числе и общественными, существует тесная и постоянная связь. Поясняя свою мысль, он писал: «Специалисты, которые никогда не бросают взгляда за пределы их собственной сферы, склонны видеть вещи в искаженных пропорциях, значительная часть полученных ими совместно знаний оказывается относительно мало полезной, они детально разрабатывают старые проблемы, которые в основном потеряли свою значимость и были дополнены новыми вопросами, возникающими из новых точек зрения, и они упускают возможность воспользоваться преимуществом широкого освещения проблемы, которое создается в результате прогресса каждой отрасли науки на основе осуществления сравнений и аналогий с ближайшими отраслями»[595].

Характеризуя состояние дел в общественных науках, А. Маршалл подчеркивал, что экономикс (экономическая наука) добилась большего продвижения вперед, чем какая-либо другая отрасль обществоведения. Это объясняется прежде всего тем фактом, что специфическая область экономикс «представляет гораздо больше возможности для применения точных методов исследования, чем любая другая общественная наука. Она занимается главным образом теми желаниями, устремлениями и иными склонностями человеческой натуры, внешние проявления которых принимают форму стимулов к действию, причем сила или количественные параметры этих стимулов могут быть оценены и измерены с известным приближением к точности, а поэтому в некоторой степени поддаются исследованию с помощью научного аппарата»[596].

Следовательно, источник преимуществ экономикс перед другими общественными науками, по А. Маршаллу, заключается в применении точных методов исследования, позволяющих дать количественную оценку побудительных мотивов, движущих стимулов хозяйственной деятельности людей. Имея в виду это обстоятельство, А. Маршалл отмечал, что «в данном случае, как и во всех других, экономическая наука рассматривает человека таким, каким он предстает в повседневной жизни, а в обыденной жизни люди заблаговременно не высчитывают результаты каждого своего действия, будь то продиктованного высшими побуждениями или неизменными мотивами.

Между тем жизненная сфера, которая особенно интересует экономическую науку, – это та, где поведение человека обдуманно, где он чаще всего высчитывает выгоды и невыгоды какого-либо конкретного действия, прежде чем к нему приступить. Далее, это та сторона его жизни, в которой он, следуя привычкам и обычаям, поступает в данный момент без предварительного расчета, но при этом сами по себе привычки и обычаи почти наверняка возникли в процессе тщательного выявления выгод и невыгод различных образов действий»[597].

Как видим, в данном высказывании А. Маршалл акцентировал внимание на двух методах экономического исследования: позитивном и нормативном. Указывая на тесную связь между ними, он отмечал, что экономикс должна изучать реальные факты, которые можно наблюдать, измерять и оценивать. Если возникают при этом какие-либо расхождения во взглядах, то их можно устранить путем обращения к общепринятой и общедоступной статистике. В результате экономикс обретает надежную базу для исследования и превращается в точную науку.

Вслед за О. Курно, У. Джевонсом и Л. Вальрасом А. Маршалл считал целесообразным использование математических приемов и способов в экономическом исследовании. В этой связи он писал: «На первый взгляд может показаться, что частое использование математических формул в экономических исследованиях свидетельствует о противоположном. Но при более тщательном рассмотрении станет очевидно, что такое впечатление обманчиво, возможно, за исключением случая, когда чистый математик использует экономические гипотезы ради развлекательных упражнений в математике, поскольку в этом случае его цель состоит в том, чтобы показать возможности математических методов, предполагая, что материал, предназначенный для использования в этих целях, был получен в результате экономических исследований. Он не несет ответственности за материал и часто не сознает, насколько далека прочность этого материала от того, чтобы он мог выдержать напряжение, возникающее в используемом им могучем механизме. Однако подготовка в области математики полезна тем, что она позволяет овладеть максимально сжатым и точным языком для ясного выражения некоторых общих отношений и некоторых коротких процессов экономических рассуждений, которые действительно могут быть выражены обычным языком, но без равноценной четкости схемы. И, что гораздо более важно, использование опыта в работе над проблемами физики дает возможность, как никакой другой путь, постигнуть взаимодействие экономических изменений. Непосредственное применение математических истин в последнее время оказало большую помощь специалистам – математикам при изучении статистических средних и вероятностей, а также при измерении степени совпадения между коррелирующими статистическими таблицами»[598]. Таким образом, полезность, ценность математических методов в экономическом исследовании А. Маршалл видел в том, что эти методы позволяют изложить суть данного исследования более сжатым и точным языком, постигнуть количественные параметры экономических изменений, изучить статические средние данные и динамику колебаний вероятностей.

Однако А. Маршалл решительно возражал против чрезмерной абсолютизации роли математических методов в экономическом анализе. Будучи сильным математиком, он вместе с тем при изложении результатов своих экономических исследований «отводил математике весьма скромное место в отличие от своих современников Вальраса и Джевонса, владевших математикой хуже него. В «Принципах экономической науки» все знаменитые диаграммы Маршалла, которые ныне украшают каждый вводный курс микроэкономики, убраны в сноски, а алгебраические уравнения еще дальше – в математические приложения (в отличие от Джевонса, поместившего и то и другое в основной текст). Дело было не только в стремлении к простоте и доступности изложения: Маршалл видел опасность того, что чрезмерное увлечение математикой «может отвлечь наше внимание на рассмотрение интеллектуальных игрушек, мнимых проблем, не соответствующих условиям реальной жизни. Оно может исказить перспективу, побуждая нас пренебречь факторами, которые с трудом поддаются математическому аппарату». Маршалл видел в математике лишь строгий язык, с помощью которого можно точнее и нагляднее выразить мысль, и отвергал математику как средство анализа»[599].

Заслуживает внимания оценка А. Маршаллом роли общенаучных методов в экономическом исследовании. По его мнению, следует надлежащим образом применять анализ и синтез, индукцию и дедукцию, аналогию и обобщение с целью выявления взаимосвязей между реальными фактами, их рационального осмысления и выработки на этой основе практических рекомендаций[600]. Не отвергал А. Маршалл также роли и значимости абстрактных рассуждений в экономической науке, полагая, однако, что они должны применяться только на определенном этапе познавательного процесса[601].

Как уже отмечалось, А. Маршалл был одним из основоположников неонеклассического направления в экономической науке. Будучи наиболее ярким представителем маржинализма, он отверг каузальный (причинно-следственный) метод классиков. В противоположность этому методу, опираясь на теорию равновесия О. Конта и Г. Спенсера, А. Маршалл разработал свой аналитический, функциональный метод исследования, получивший впоследствии название метода частичного равновесия. В соответствии с ним в каждой конкретной рыночной ситуации следует принимать постоянными все ее элементы, кроме одного, и анализировать изменения данного элемента в зависимости от влияния на него различных факторов. Такой подход к исследованию равновесия на отдельном рынке имел как свои определенные достоинства, так и весьма существенные недостатки, на что справедливо обращали внимание многие экономисты. Так, Б. Селигмен отмечал, что «Маршалл добился успеха в той мере, в какой метод частичного равновесия вообще применим. Он удовлетворительно сформулировал практические проблемы отдельной отрасли и фирмы, а такие категории, как первичные издержки и квазирента, стали полезными орудиями анализа, так как они могут быть использованы для выяснения общих соотношений в экономике, которая характеризуется взаимозависимостью элементов. Как отметил Шумпетер, с точки зрения здравого смысла метод частичного равновесия удобен, поскольку для ограниченных целей незачем исследовать все разветвления экономических сдвигов. Но значение этого метода ограничено, и он непригоден для достаточно широкого круга исследований.

Если взглянуть на подход Маршалла с другой стороны, то его можно назвать статическим. Дело не в том, что он игнорировал процесс исторического развития: он стремился раскрыть повторяющиеся черты экономической жизни, а для этого он должен был прибегнуть к методу ceteris paribus (при прочих равных условиях. – Н. С). Поскольку представительные фирмы надо было наблюдать в действии, приходилось исключать возможность существенных изменений в технике производства, населения или склонностях потребителей. Все это, конечно, требовало определенных допущений: свободное предпринимательство, устойчивость прав собственности, постепенность изменений населения и капитала, прибыль как единственный мотив экономических действий и полная осведомленность всех участников экономической игры»[602].

Итак, согласно А. Маршаллу, в экономической науке необходимо своевременно и надлежащим образом применять и общенаучные, и специфические приемы и способы с целью наиболее точного отображения внешних функциональных связей, количественных зависимостей хозяйственных явлений и рыночных процессов, условий формирования равновесия на отдельном рынке и выработки на этой основе практических рекомендаций. Такой подход к методологии экономического исследования трактовался А. Маршаллом в двух взаимосвязанных аспектах: позитивном и нормативном. При этом он не противопоставлял друг другу позитивный и нормативный методы, полагая, что каждый из них играет весьма важную роль в микроэкономическом анализе.

Иную позицию по данному вопросу занимал Дж. Н. Кейнс (отец знаменитого Дж. М. Кейнса). Уделяя пристальное внимание необходимости разработки метода политической экономии или экономики (по его мнению, эти термины тождественны друг другу), он подчеркивал, что метод как таковой «представляет отдел прикладной логики, так как вопрос о методе есть вопрос о характере логических процессов, специально приспособленных к данной области исследования, – т. е. методов исследования и доказательств, которыми она может пользоваться, – и, в зависимости от них, о логическом характере ее выводов»[603].

В этой связи Дж. Н. Кейнс отмечал, что нужно сначала точно определить характер и границы исследования политической экономии, т. е. то, чем она должна заниматься, что является ее предметом: «действительность или идеал; исследует ли она только то, что есть, или идет далее, допытываясь того, что должно быть, и излагая правила для достижения тех целей, которые она провозглашает желательными. Если же в ее задачу должны быть включены и теоретические и практические исследования, то необходимо ясно и недвусмысленно указать различие между теми и другими и их взаимные отношения. Недоразумения в этих пунктах вели к неправильному пониманию самих экономических истин и таким образом подрывали влияние и авторитет экономической науки»[604].

Затем, по мнению Дж. Н. Кейнса, надо проиллюстрировать на конкретном материале возможности различных способов исследования и убедиться в том, какой метод является правильным, пользуясь которым можно получить положительные результаты[605]. Далее нужно проанализировать процесс исследования и выяснить, каким путем получен известный вывод: эмпирическим или дедуктивным, и определить присущие этому выводу ограничения, касающиеся объема его действия и т. п[606].

Согласно Дж. Н. Кейнсу, сказанное в полной мере относится и к политической экономии, логика и методология развития которой нуждаются в более детальном рассмотрении. Это обусловливается особыми причинами, связанными не только с внешними обстоятельствами, но, прежде всего, с природой политической экономии как науки. Во-первых, предмет ее исследования характеризуется большей сложностью и абстрактностью в сравнении с предметом исследования наук естественных[607]. Во-вторых, специфический характер политико-экономических суждений непосредственно связан с повседневными наблюдениями, вследствие чего люди, не имеющие соответствующей научной подготовки, считают себя вполне компетентными здраво рассуждать об экономических вопросах[608]. В-третьих, представители противоположных школ выработали различные концептуальные подходы к трактовке метода политической экономии, каждый из которых претендует на особую исключительность, игнорируя при этом позитивные наработки, достигнутые в рамках другого подхода[609].

В этой связи Дж. Н. Кейнс дал обстоятельный анализ развития взглядов на политическую экономию, с одной стороны, как теоретическую, абстрактную и дедуктивную науку (английская классическая школа, которую он называл старой); с другой – как науку эмпирическую, реалистическую и индуктивную (немецкая историческая школа, которую он называл новой) и выработанных этими школами методов исследования, характеризующихся своими отличительными особенностями. Однако Дж. Н. Кейнс утверждал, что не следует преувеличивать противоположность между старой и новой школами. Игнорируя принципиальные различия между ними, он писал: «Первая живее представляет себе отвлеченные проблемы науки и, говоря о методе, имеет в виду главным образом эти последние; перед второю с большей яркостью встают конкретные задачи, и потому она сильнее подчеркивает все те пункты, которыми английская школа склонна была пренебрегать. Но, строго говоря, это лишь различие в степени; и противоположность сведется к minimum’y, если мы сравним действительные приемы, практикуемые при решении данных проблем лучшими из современных экономистов, как причисляющими себя к новой школе, так и предпочитающими оставаться в рядах старой»[610].

Как видим, Дж. Н. Кейнс не просто лукавит, а всячески затушевывает, сознательно искажает суть данного вопроса. Дело не только в том, что английская классическая школа использовала главным образом абстрактно-дедуктивный метод (правда, далеко не всегда глубоко и последовательно), а немецкая историческая школа – метод сравнительно-исторический, точнее эмпирико-электический, но и в том, что первая стремилась с позиций стихийного материализма вскрыть внутренние закономерности развития экономики и социально-классовой структуры капиталистического общества, тогда как вторая, опираясь на субъективный идеализм неокантианского толка, занималась преимущественно описанием хозяйственных, этических и социальных явлений с позиций здравого смысла, сохраняя идеологический нейтралитет. Следовательно, грань, разделяющая методологию этих двух школ, весьма существенная, на что совершенно справедливо всегда обращали внимание многие исследователи.

Определяя главную задачу политической экономии, Дж. Н. Кейнс поставил чрезвычайно важный вопрос, касающийся ее истинного отношения к практическим проблемам. «Что составляет ее предмет: идеал или действительность? Следует ли в ней видеть положительную науку, занимающуюся исключительно исследованием единообразий, или искусство, имеющее своей задачей выработку правил для практической деятельности?»[611] Отвечая на этот вопрос, он указывал, что хозяйственные явления могут рассматриваться даже не в двояком, а в трояком аспекте, а именно с точки зрения: 1) подлинного, реального существования данных явлений; 2) определения степени их влияния, одобрения, а также меры нравственности, желательности; 3) изыскания правил для достижения хозяйственных целей[612].

Исходя из этого различия, Дж. Н. Кейнс полагал, что первый аспект относится к положительной науке, второй – к науке нормативной, или регулятивной, третий – не к науке как таковой, а к искусству как отличной от нее категории. Поясняя свою мысль, он писал: «Положительная (positive) наука может быть определена как совокупность систематических знаний, относящихся к тому, что есть; нормативная, или регулятивная, наука – как совокупность систематических знаний, относящихся к тому, что должно быть, и потому имеющих своим предметом идеальное, как нечто отличное от действительного; искусство – как система правил для достижения данной цели. Положительная наука имеет своим предметом исследование единообразий (iniformities), нормативная наука – определение идеалов, искусство – формулировку предписаний (precepts)»[613].

По мнению Дж. Н. Кейнса, политическая экономия является положительной, или позитивной, наукой[614]. В пользу признания этого утверждения он приводил следующие аргументы. Во-первых, попытка единого изучения того, что есть, и того, что должно быть, не позволяет дать ясного и непреложного ответа на каждый из этих вопросов. Во-вторых, стремление совмещать в одной науке и теоретические, и практические исследования способствует лишь укреплению в широкой публике повседневной привычки ложно истолковывать сущность многих экономических истин. В-третьих, с развитием экономических знаний рано или поздно удастся достигнуть общего соглашения по вопросу о том, что есть и что должно быть в хозяйственном мире, чем подобное единомыслие будет достигнуто по отношению к тем правилам, которыми должны руководствоваться люди в своей хозяйственно-практической деятельности. Поэтому «экономист должен безусловно избегать указаний на нравственное или практическое значение тех теорем о фактах, формулировка которых является его ближайшей задачей»[615].

Вместе с тем Дж. Н. Кейнс считал, что подобная изоляция по своей сути является вообще невыполнимой. Дело в том, что существуют известные практические вопросы (например, в области денежного обращения и банковского дела), пренебречь которыми нельзя и по которым экономические соображения имеют в высшей степени важное значение. В силу этого связь между теорией и практикой становится настолько непосредственной и очевидной, что отказ от рассмотрения практических аспектов теоретического исследования выглядит не более чем излишним педантизмом, ведущим к ненужным повторениям. Тем не менее такое исследование Дж. Н. Кейнс называл отступлением от положительной сущности политической экономии, поскольку в рамках этой науки должны осуществляться исключительно теоретические, а не практические исследования[616]. Последние составляют предмет особой науки – искусства политической экономии, или прикладной экономики, имеющей дело с отдельными сферами экономической деятельности (промышленность, торговля, финансы, банковское дело и т. п.)[617].

Согласно Дж. Н. Кейнсу, поскольку политическая экономия изучает общие принципы хозяйственной жизни, постольку ее метод является всецело дедуктивным. Он включает в себя три стадии: 1) определение главных из движущих сил и те законы, по которым они действуют; 2) выведение следствий, вытекающих из действия этих сил при данных условиях; 3) сопоставление сделанных выводов с теми явлениями, которые доступны непосредственному наблюдению, что дает возможность проверить логическую правильность и фактическую точность двух предыдущих стадий и на этой основе сформулировать указания относительно необходимых ограничений. Этот метод имеет существенно-гипотетический характер, т. е. он предполагает исследование законов причинной связи при прочих равных условиях[618]. Исключительно важную роль при этом играет наблюдение, которое, по мнению автора, выступает в качестве исходного и конечного пункта дедуктивных экономических построений[619].

Особый интерес представляют размышления Дж. Н. Кейнса о роли математических методов в политической экономии. Эти методы, по его мнению, могут оказать существенную помощь в понимании действия, например, таких законов, как закон спроса и предложения, в опровержении какого-либо общего положения или же в установлении положения частного. В то же время Дж. Н. Кейнс предупреждал, что «обращение к примерам не представляет, однако, такого метода, при помощи которого могут быть устанавливаемы общие положения; и употребление числовых иллюстраций может представлять известную опасность – опасность забвения того, что они в конце концов не более чем примеры. Трудно или даже невозможно гарантировать типический характер избираемых числовых данных или быть уверенным в том, что и при изменении их всегда будет получаться один и тот же общий вывод. А при таких условиях нельзя отделить существенное от случайного»[620].

Подчеркивая это обстоятельство, Дж. Н. Кейнс критиковал вместе с тем тех экономистов, которые огульно отвергали возможность применения математических приемов в политической экономии. Полезность этих приемов заключается, по его мнению, в том, что они способствуют развитию навыков отвлеченного дедуктивного мышления; выявлению преемственности, непрерывности в изменениях явлений; выяснению взаимных связей между данными явлениями; выработке определенных и точных формулировок, сжатости и краткости их выражения. «В общем, мы приходим к тому выводу, что, во-первых, политическая экономия заключает в себе понятия математического характера, которые и должны быть анализируемы в математическом духе; и, во-вторых, что существуют такие отделы экономической науки, в которых действительное применение символического или графического методов может оказать существенную помощь»[621].

Итак, подобно А. Маршаллу, Дж. Н. Кейнс считал необходимым и целесообразным применение математических методов в экономической науке, в том числе и в политической экономии, в качестве вспомогательных, дополнительных приемов и способов, позволяющих в краткой, сжатой форме изложить суть рассматриваемых вопросов. В этом позиции указанных авторов совпадают. В то же время их позиции расходятся в трактовке двух основных методов экономического исследования: позитивного и нормативного. Если А. Маршалл не считал нужным углубляться в детальный анализ специфических особенностей данных методов, то Дж. Н. Кейнс самым тщательным образом проанализировал их качественно отличительные особенности. Если А. Маршалл полагал, что позитивный и нормативный методы составляют две тесно связанные, неразрывные стороны экономического исследования, то Дж. Н. Кейнс резко противопоставлял друг другу эти методы, полагая, что политическая экономия (экономикс) является исключительно положительной, или позитивной, наукой[622].

Как известно, начиная с 20-х гг. XX в. развитие экономикс осуществлялось в двух главных направлениях: во-первых, углубляющегося синтеза позитивной и нормативной составляющей этой науки; во-вторых, абсолютизации роли математических методов в экономическом исследовании. В соответствии с этим в экономикс стал широко использоваться системно-функциональный метод, в рамках которого изучаемый объект рассматривается как сложноорганизованная система. При таком подходе в центре внимания – исследование не генетических и причинно-следственных связей, а связей функциональных, внешних количественных зависимостей. Суть в том, чтобы установить функциональную (внешнюю) зависимость между элементами данной системы, а также оптимальные условия ее сохранения, равновесия и развития. В целом логика подобного исследования такова: исходный пункт – сбор, описание, классификация и систематизация эмпирических фактов. Затем разрабатываются гипотезы о функционировании той или иной конкретной области экономики (или ее агрегированного состояния), на основе которых формируются экономические принципы или экономические теории. Последние, в свою очередь, выступают в качестве необходимой предпосылки разработки экономической политики, ставящей целью решение различных экономических проблем. При этом также применяется довольно широкий арсенал познавательных средств: сравнение, обобщение, абстрагирование, анализ, синтез, индукция, дедукция, моделирование и др. Однако особо важную, точнее основополагающую, роль играют здесь математические приемы и соответствующий им инструментарий – графики, таблицы, формулы, которые используются на всех этапах экономического исследования. В результате произошла всеобщая математизация данного исследования и самой науки. Именно к такому заключению пришел известный французский экономист М. Аллэ: «В течение четырех десятилетий экономическая литература развивалась в ошибочном направлении: в сторону совершенно искусственных и оторванных от жизни математических моделей с преобладанием математического формализма, что представляет собой, по сути дела, большой шаг назад. Слишком часто забывают о том, что единственным источником истины является опыт и что теория ценна только тогда, когда она соответствует наблюдаемым фактам»[623].

В заключение отметим, что проблемы методологии научного исследования всегда занимали важное место в отечественной экономической науке, прежде всего в политической экономии. До недавнего времени, когда в ней преобладающее место занимал марксизм, считалось, что подлинно научным и всеобщим способом научного познания является диалектический метод. Теперь ситуация принципиально изменилась. Ориентация на изучение курса экономикс (экономической теории) фокусирует внимание на исключительной значимости функционального метода и сопряженных с ним математических приемов и способов экономического исследования. Вместе с тем в российской экономической литературе можно обнаружить и традиционную точку зрения: некоторые экономисты по-прежнему признают диалектический метод единственно правильным в научном отношении[624]. Думается, такая точка зрения является вполне правомерной и весьма актуальной. Диалектический метод – бесценное приобретение научной мысли. Он таит в себе колоссальные познавательные возможности, позволяющие дать целостное представление о закономерностях социально-экономического процесса, развития различных экономических систем во всем их многообразии. Поэтому диалектический метод и следует рассматривать в качестве основополагающего метода политической экономии.

§ 5. Критерий истины в политической экономии

Проведенный выше анализ показал, что все человеческое познание ориентировано на достижение истины. Именно поэтому вопрос об истине является основным вопросом гносеологии, философии познания. «Проблема истины является ведущей в философии познания. Все проблемы философской теории познания касаются либо средств и путей достижения истины (вопросы чувственного и рационального, интуитивного и дискурсивного и др.), либо форм существования истины (понятий факта, гипотезы, теории и т. п.), формы ее реализации, структуры познавательных отношений и т. п. Все они концентрируются вокруг данной проблемы, конкретизируют и дополняют ее»[625].

Как отмечают исследователи, этимология термина «истина» в своем первоначальном значении содержит ряд вполне определенных гносеологических идей: 1) в истине раскрывается то, что скрыто и неизвестно до ее постижения; 2) в истинных положениях отображается нечто, что присутствует в самой действительности; 3) истина как результат познания объективной реальности приобретает особую, возвышенную значимость, ценность в жизни общества[626]. Эти идеи сформировались в процессе философского осмысления окружающего мира и путей его познания.

Одно из первых логико-гносеологических определений истины, ставшее традиционным, классическим, было дано Аристотелем. Исходя из материалистической трактовки действительности, он утверждал, что вещи, предметы объективно существуют вне нашего сознания, что познание истинно, когда оно соответствует этим вещам, предметам и их связям. «Надо иметь в виду, – писал Аристотель, – не потому ты бел, что мы правильно считаем тебя белым, а (наоборот) – потому, что ты бел, мы, утверждающие это, правы»[627].

Согласно Аристотелю, каждая сфера познания, каждая наука имеет дело «с тем или другим (специальным) бытием, и, отведя себе какую-нибудь (отдельную) область, они занимаются этой областью…»[628]. По его мнению, философия как общая наука, или «первая философия», есть учение о сущности бытия, а стало быть, есть теоретическая наука о «началах и причинах сущего», и поэтому она есть познание истины, наука об истине. Начала и причины «вечно существующих вещей должны всегда быть наиболее истинными», и, следовательно, «в какой мере каждая вещь причастна к бытию, в такой и истине»[629]. Исходя из соответствия истинного знания бытию, Аристотель сформулировал определение истины. «…Истина имеет место в том случае, когда утверждение относится к соединенному <бытию>, отрицание – к разделенному; а при неправде дается распределение, обратное (противоречащее) этому…»; «…прав тот, кто считает разделенное – разделенным и соединенное – соединенным, а в заблуждении – тот, мнение которого противоположно действительным обстоятельствам»[630].

Аристотелевское понимание истины как соответствия мыслей действительности, как знания, в котором содержится правильное отражение реального бытия, как утверждения или отрицания положений, характеризующих существующее положение вещей, превратилось в общепризнанное в истории философии, принималось философами различных направлений. «Этой концепции придерживаются и материалисты, и идеалисты, и теологи; не отрицают ее и агностики; среди приверженцев классической концепции истины имеются и метафизики, и диалектики. Она очень солидна по своему представительству. Различия внутри нее проходят по вопросу о характере отражаемой действительности и по вопросу о механизме соответствия»[631].

Так, идеалисты считают, что истина заключается в соответствии знаний духовному началу: либо сознанию отдельного человека (субъективные идеалисты), либо абсолютной идее, мировому духу (объективные идеалисты). Материалисты, напротив, утверждают, что истина есть соответствие полученных знаний началу материальному, объективному миру, существующему независимо от человеческого сознания, духа вообще. Однако основу этого соответствия и критерий истины они трактовали по-разному.

В этой связи для нашего исследования наибольший интерес представляет концепция истины Дж. Локка, который оказал большое влияние на развитие не только философской, но и экономической мысли. По выражению К. Маркса, Дж. Локк является философом политической экономии для Англии, Франции и Италии[632]. «Взгляды Локка имеют тем более важное значение, что он является классическим выразителем правовых представлений буржуазного общества в противоположность феодализму; кроме того, его философия служила всей позднейшей английской политической экономии для всех ее представлений»[633].

Будучи одним из родоначальников материалистического эмпиризма, Дж. Локк полагал, что единственным источником идей может быть только опыт. Различая внешний и внутренний опыт, он выделял соответственно два опытных (эмпирических) источника наших идей: первый из них – ощущение, второй – рефлексия. Идеи ощущения возникают от воздействия на органы чувств вещей, находящихся вне нас. Таковы, например, идеи, приобретаемые посредством зрения, слуха, осязания, обоняния и т. д. Идеи ощущения составляют основу всех наших идей. Идеи рефлексии возникают в нас тогда, когда наш ум рассматривает внутреннее состояние и внутреннюю деятельность нашей души. Таковы, например, идеи о различных операциях нашего мышления, эмоциях, желаниях и т. д.

По мнению Дж. Локка, посредством идей ощущения мы воспринимаем качества вещей. Эти идеи он подразделял на два класса: 1) идеи первичных качеств и 2) идеи вторичных качеств. Первичными Дж. Локк называл качества, принадлежащие самим предметам и пребывающие в них такими, какими они представляются нам в наших ощущениях. Эти качества неотделимы от тела и сохраняются в нем постоянно при всех его изменениях. Поскольку первичные качества находятся в самих телах, то Дж. Локк называл их реальными качествами; таковы плотность, протяженность, фигура, движение (или покой) и число. Стало быть, идеи первичных качеств – точные копии самих этих качеств. Соответственно, вторичными Дж. Локк называл качества, которые кажутся нам принадлежащими самим вещам, но на самом деле не находятся в самих вещах; таковы цвета, звуки, вкусы и т. д. Они представляют собой силы, вызывающие в нас различные ощущения своими первичными качествами, т. е. объемом, формой, сцеплением и движением своих незаметных частиц. Следует, однако, отметить, что вторичные качества, согласно Дж. Локку, вызываются в нас тем же способом, как и идеи первоначальных качеств, т. е. воздействием незаметных частиц на наши чувства. Но идеи, вызываемые в нас вторичными качествами, не имеют сходства с ними, т. е. в самих телах нет ничего сходного с этими идеями, а есть только способность вызывать в нас эти ощущения[634].

По способам образования и формирования все идеи, по Дж. Локку, делятся на простые и сложные. Простые идеи, которые содержат в себе только однообразные представления или восприятия, не распадающиеся на свои элементы, доставляются человеческому разуму либо при посредстве только одного чувства, либо при посредстве нескольких чувств, либо только посредством рефлексии, либо представляются нашей душе всеми видами ощущения и рефлексии[635]. Сложные же идеи образуются из простых идей в результате самодеятельности нашего ума. В этой связи Дж. Локк различал три основных способа действия последнего: 1) соединение нескольких простых идей в одну сложную идею; 2) сведение вместе двух идей, все равно – простых или сложных, и сопоставление их друг с другом так, чтобы обозревать их сразу, но не соединять в одну; 3) обособление идей от всех других идей, сопутствующих им в реальной действительности. Это действие Дж. Локк называл «абстрагированием», при помощи которого образуются все общие идеи[636]. Опираясь на различение этих способов образования сложных идей, он развивал свою концепцию трех видов сложных идей: во-первых, идей модусов, под которыми подразумевались идеи, являющиеся либо зависимыми от субстанций, либо свойствами последних, например, треугольник, благодарность, убийство и т. д.; во-вторых, идей субстанций, состоящих из сочетания простых идей, которые представляют отдельные, самостоятельно существующие вещи, например человека, овцу и т. д., и идей нескольких таких субстанций, соединенных вместе и образующих, например, идеи армии, стада овец и т. д., т. е. идей собирательных субстанций; и, наконец, в-третьих, идей отношений, состоящих в рассмотрении и сопоставлении одной идеи с другой и приводящих к идеям отношений причины и следствия, тождества и различия, естественных отношений, нравственных отношений и т. д.

Руководствуясь этими соображениями, Дж. Локк исследовал вопрос о ценности идей для познания. По его мнению, не все они одинаково ценны. Одни из них ясны и отчетливы, другие темны и спутаны. По своему значению для получения знания идеи делятся на три класса: 1) реальные (или, напротив, фантастические); 2) адекватные (или, напротив, неадекватные) и 3) истинные (или, напротив, ложные). Реальные идеи имеют основание в природе, поскольку они сообразуются с действительной сущностью вещей. Фантастические идеи, напротив, не имеют основания в природе, так как они не сообразуются с реальной сущностью вещей. Адекватные идеи полностью представляют те образцы, от которых они отвлечены. Все простые идеи адекватны. Истинность и ложность принадлежат, по Дж. Локку, собственно, не идеям, а предложениям (суждениям). Истинность (ложность) всегда предполагает утверждение или отрицание.

В этой связи Дж. Локк выделял три вида познания, которые, по его мнению, различаются по степени ясности и достоверности заключающихся в них истин. Во-первых, интуитивное познание, при котором наш ум воспринимает соответствие или несоответствие двух идей непосредственно через их сравнение, как это имеет место при восприятии, например, того, что «белое не есть черное». Во-вторых, демонстративное познание, при котором ум воспринимает соответствие или несоответствие идей не прямо, не непосредственно, а, напротив, опосредованно, через сравнение их с другими идеями или через рассуждение, как при доказательстве, например, того, что «три угла треугольника равны двум прямым». И, наконец, чувственное, или сенситивное, познание, которое направлено на «познание существования отдельных внешних предметов через наше восприятие»[637].

С определением сущности познания, его видов и границ тесно связано локковское понимание природы истины и путей ее достижения. Это понимание базируется на двойственности гносеологической концепции Дж. Локка. С одной стороны, он утверждал, что «реальная истина касается идей, соответствующих вещам»[638], а ложь есть словесное обозначение идей, не соответствующих действительному положению вещей[639]. С другой стороны, он отмечал, что «“истина” в собственном смысле слова означает лишь соединение или разъединение знаков сообразно соответствию или несоответствию обозначаемых ими вещей…»[640] Но поскольку истина в его понимании есть лишь свойство предположений, а последние бывают двух видов, мыслимые или словесные, постольку двух видов бывают и наши обычные знаки – идеи или слова, то соответственно этому истина мысли рассматривалась им отдельно от истины слов; при этом под мысленными истинами он понимал предложения, в которых ум соединяет или разъединяет свои идеи без употребления слов, а под словесными истинами – предложения, в которых соединяются или разъединяются в наших суждениях слова[641].

Таким образом, Дж. Локк фактически выделял два вида истины: реальную и формальную, что таило в себе возможность и материалистической, и идеалистической ее интерпретации. «Подобно тому как Локк дает непоследовательный ответ на вопрос об источнике познания, он непоследовательно разрешает и вопрос о критерии познания. С одной стороны, он доказывает, что идея должна быть согласована с вещами, существующими вне нас, с другой стороны, он утверждает, что истина заключается в согласовании представлений друг с другом. У Локка мы встречаем двоякое понимание истины: материалистическое, согласно которому под истиной разумеется согласие познания со своим предметом, и формальное, приемлемое для идеалистов, которое сводит истину к соответствию идей между собой»[642]. Именно в этом смысле В. И. Ленин отмечал: «И Беркли и Дидро вышли из Локка»[643].

Несмотря на противоречивую трактовку истины, гносеология Дж. Локка оставалась в целом материалистической. Будучи эмпирической по своему основному содержанию, она вместе с тем включала в себя и элементы рационализма. Это позволило Дж. Локку дать научное объяснение происхождения научных понятий и идей, основанных на обобщении материала чувственного опыта, отвлечении от конкретных вещей посредством логического метода абстрагирования, т. е. посредством способа восхождения от единичных восприятий, простых идей, полученных в результате действия внешних вещей на органы чувств человека, к общим понятиям, отвлеченным идеям. Такой процесс имеет всеобщий характер и является достоверным познанием: «Всякое общее познание мы можем искать и находить только в собственном уме…». «Общие и достоверные истины основаны исключительно на свойствах и отношениях отвлеченных идей»[644].

Как сказано выше, философия Дж. Локка оказала большое влияние на развитие английской классической политической экономии. Весьма примечательным в этом отношении является сравнительный анализ методологических идей, содержащихся в «Опыте о человеческом разуме» Дж. Локка и «Исследовании о природе и причинах богатства народов» А. Смита. Характеризуя взаимосвязь этих идей, Н. В. Хорев справедливо обращает внимание на значение локковского разграничения реальной и номинальной сущности вещей и учения о смешанных модусах: «Что такое разделение труда, о котором говорит А. Смит в самом начале своей книги, как не применение локковской методики разложения сложной субстанции на простые идеи, которые в силу своей элементарности и законченности представляются совершенно ясными нашему уму… Что такое деньги, по А. Смиту? – Это те же номинальные сущности Локка, которые выступают заменителями реальных сущностей в силу удобства общения. С установлением чеканки, замечает А. Смит, монеты стали приниматься не по весу, а счетом. В действие, следовательно, вступил искусственный человеческий знак. Смит различает нарицательную (номинальную. – Н.С.) и действительную цену товаров. Он замечает также, что в любом товаре содержатся вклады различных участников производства, которые (вклады) отражаются в цене товара… В этом подходе нетрудно увидеть в качестве теоретического образца учение Локка о смешанных модусах»[645].

Следует отметить также, что А. Смит опирается в своей книге на ключевые положения социальной философии Дж. Локка, касающиеся понимания труда как первоначального источника богатства и собственности, роли разделения труда в обществе, естественных прав человека, естественности свободной частной собственности, происхождения государства из общественного договора и значения государственной власти, естественного (первобытного) и современного (капиталистического) состояния общества, системы естественной свободы как неотъемлемом атрибуте гражданского общества[646]. В совокупности эти положения характеризуют теоретическую модель Дж. Локка, в соответствии с которой развивались философские, экономические и политические воззрения того времени. «Внутри этой модели возможны различные варианты: разработка, конкретизация, учет новых дополнительных данных и т. д. Огромный исторический период с разнообразием интересов умещается в этой модели. Буржуазный либерализм и даже буржуазный демократизм, традиции которого не исчезли и в наше время, имеет в качестве своей теоретической основы модель Локка»[647].

Отмечая большую роль философии Дж. Локка в развитии теории общественных наук, необходимо в то же время видеть и присущие ей недостатки. В интересующем нас аспекте речь идет о решении одного из фундаментальных вопросов гносеологии – вопроса о критерии истины. Поскольку, согласно Дж. Локку, истина выступает в двух формах (реальной и фор мальной), постольку и ее критерий имеет двойственный характер. Это, во-первых, непосредственное, эмпирическое восприятие существующего положения вещей, и, во-вторых, опосредованное, разумное упорядочение полученных идей, их логическая систематизация. Но и в том и в другом случае этот критерий охватывает лишь сферу сознания, мыслительную деятельность человека. Такое понимание критерия истины было присуще всему метафизическому, созерцательному материализму. Его представители рассматривали окружающий мир лишь как объект, которому противостоит познающий субъект. Трактуя познание как процесс пассивного, созерцательного отражения действительности, они не понимали активной, действенно-практической роли человека по отношению к природе; они тем более не понимали общественно-исторической и революционной практики и ее роли в процессе познания, в развитии науки и человеческого мышления. Если они и пытались иногда связать процесс познания с практикой, то понимали последнюю весьма узко и ограниченно, низводили ее до эксперимента, лабораторного опыта. Поэтому движущую силу познания и его критерий они видели не в общественно-исторической практике, а в приращении знаний, в стремлении людей к усовершенствованию интеллекта.

Заметим, представители идеализма, напротив, акцентировали внимание на исследовании деятельной, субъективной стороны процесса познания. Отрицая материальную основу данного процесса, они истолковывали практику как активность человеческого мышления, сферу деятельности абсолютной идеи, мирового духа, разума и ограничивали тем самым практику исключительно областью духовной, теоретической деятельности.

Как уже отмечалось, принципиально иное решение указанной проблемы было дано марксизмом. Оно имело огромное методологическое значение не только для развития философии, но и других общественных наук, в том числе, естественно, и политической экономии.

Напомним, согласно К. Марксу, познание представляет собой сложный процесс взаимодействия субъекта (человеческое общество) и объекта (предметы, явления, процессы внешнего мира). Это взаимодействие осуществляется в ходе общественно-исторической практики, т. е. материальной деятельности людей, направленной на изменение, преобразование окружающей действительности, всех сфер общественной жизни: экономической, социальной, политической и духовной[648]. Критикуя в этой связи своих предшественников, представителей метафизического материализма, К. Маркс отмечал: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»[649].

Введение категории практики в теорию познания позволило уяснить и ее гносеологическую функцию. Практика не только обусловливает необходимость познания, приобретения знаний, но и создает соответствующую социальную среду, в рамках которой осуществляется познавательный процесс, формируются знания, включая собирание, накопление и обобщение прошлого опыта и развивающиеся технические и производственные возможности общества. Именно из практических потребностей возникли и развиваются различные науки (математика, астрономия, механика и др.), реализуются теоретические знания. В свою очередь теоретические знания оказывают активное обратное воздействие на развитие практики. Такова диалектика процесса познания.

Субъект и объект познания составляют диалектическое единство противоположностей. Они едины, поскольку едины их материальные носители: общество и природа. При этом первое является продолжением, новой качественной ступенью развития последней. Но в то же время они и противоположны, разнокачественны. Общество развивается по своим специфическим законам, в нем действуют люди, наделенные сознанием и волей, природе же присущи естественные, вечные законы, здесь господствуют стихийные, слепые силы.

Многовековой опыт человечества свидетельствует, что разрешение противоречия между субъектом и объектом происходит посредством практики, преобразования объекта с целью удовлетворения многообразных потребностей человека. Но поскольку общество непрерывно развивается, то неуклонно растут и человеческие потребности, появляются новые, что стимулирует дальнейший прогресс материально-производственной деятельности. В результате возникает новое противоречие между субъектом и объектом, теоретическое разрешение которого осуществляется в процессе познания. Характеризуя эту закономерность, П. В. Копнин писал: «Познание – это теоретическая форма разрешения противоречий между субъектом и объектом. Познав объект таким, каким он существует, мы еще не овладели практическим объектом, не заставили его служить целям человека. Однако теоретическое постижение объекта субъектом – необходимая сторона, момент в достижении практического овладения им. Поэтому практика служит и основой человеческого познания, и критерием истинности его. Процесс познания может быть научно объяснен только исходя из уяснения его места и роли в практическом овладении человеком явлениями внешнего мира»[650].

Активная роль познания в процессе практического взаимодействия субъекта и объекта обуславливается прежде всего тем, что оно, будучи необходимым условием этого взаимодействия, с самого начала имеет целенаправленный характер[651]. Ставя перед собой определенные цели, человек стремится познать окружающую действительность, раскрыть сущность познаваемого объекта, т. е. его внутренние связи и закономерности в системе категорий и законов данной науки. В результате образуются знания, практическое использование которых зависит от степени их достоверности. Поэтому возникает вопрос об истине.

Исходным пунктом марксистской теории истины является положение о признании не истины вообще, ибо нет такого направления в философии, которое отрицало бы ее, а объективной истины. Это понятие характеризует соответственно объективное содержание человеческих знаний, т. е. такое содержание, которое дается человеку извне и зависит только от внешнего мира, от объективной действительности, а не от познавательных способностей отдельного человека и человечества в целом. Объективная истина есть адекватное, правильное отражение объективной действительности в человеческих ощущениях, представлениях и понятиях. По словам К. Маркса, постигнуть объективную истину – значит «дойти до вещей, какими они существуют в действительности»[652]. Разоблачая богдановский махизм, В. И. Ленин поставил вопрос: «…существует ли объективная истина, т. е. может ли в человеческих представлениях быть такое содержание, которое не зависит от субъекта, не зависит ни от человека, ни от человечества?»[653]

Признавая объективное содержание истины, марксизм не отрицает вместе с тем и наличия в ней субъективной формы (стороны). Дело в том, что истина является продуктом деятельности познающего субъекта. В силу этого по форме истинное знание субъективно. Оно выступает в виде ощущений, восприятий, представлений, понятий, суждений и умозаключений, вырабатываемых человечеством. Субъективность формы истины обусловлена также степенью вооруженности субъекта средствами познания (материальными и духовными), от которых зависит степень достоверности, адекватности отражения действительности.

Поскольку познание имеет общественную природу, то субъект постигает истину в процессе активной практической деятельности, опираясь как на свой, так и на многовековой опыт человечества. Поэтому субъективная форма истины проявляется также и в том, что ее содержание обусловлено отражением лишь той объективной реальности, которая непосредственно или опосредованно освоена или осваивается данным субъектом, т. е. используется им для достижения конкретных практических целей[654]. Эта форма истины обусловливается и такой ее стороной, как ее относительность, поскольку субъективный образ лишь приблизительно верно отражает действительность, и всегда имеет место определенное несоответствие между познавательным образом и объектом.

Следовательно, объективная и субъективная стороны истины составляют взаимообусловленное единство, которое проявляется на всех этапах познавательного процесса. Разумеется, в каждый данный момент времени оно носит конкретно-исторический, специфический характер, его содержание непрерывно меняется, обогащается и развивается, становится все более глубоким и всесторонним. Но как бы ни изменялось это единство, оно всегда сохраняется в том или ином модифицированном виде. «Объективность и субъективность истины в их единстве, в котором приоритет всегда принадлежит объективности, сохраняют свое значение во всех формах научного познания, на всех его уровнях. Это единство не только не исключает, но предполагает специфику и относительную автономность обоих компонентов: объективность истины сохраняет определяющее значение независимо от многообразия форм своего проявления, субъективность истины есть определенная свобода ее выражения в этом многообразии форм, непосредственно выступающая как активно-творческая деятельность субъекта, деятельность, всегда направленная на объект, на познание действительного мира»[655].

Признание существования объективной истины, взаимосвязи объективной и субъективной сторон истины составляет одно из фундаментальных положений теории истины. Оно лежит в основе размежевания между материализмом и идеализмом. Для материализма «существенно признание объективной истины», а для субъективного идеализма и агностицизма вообще «объективной истины быть не может»[656].

Одна из распространенных концепций отрицания объективной истины – кантианство. Исходя из аристотелевского определения истины, И. Кант писал: «Номинальная дефиниция истины, согласно которой она есть соответствие знания с его предметом, здесь допускается и предполагается заранее. Но весь вопрос в том, чтобы найти всеобщий и верный критерий истины для всякого знания»[657]. В этом высказывании важными являются два момента: во-первых, номиналистическое понимание истины, в которое может быть вложено различное содержание; во-вторых, указание на необходимость выделения всеобщего и верного критерия истины.

По мнению И. Канта, такой критерий следует искать в разуме, по скольку из опыта нельзя вывести всеобщность и необходимость знания. «…Если… суждение, – писал он, – мыслится с характером строгой всеобщности, т. е. так, что не допускается возможность никакого исключения, то такое суждение не выведено из опыта, а имеет силу абстрактно a priori… Итак, необходимость и строгая всеобщность суть надежные признаки априорного знания»[658].

Таким образом, главными атрибутивными признаками истины (в том числе и объективной) являются всеобщность и необходимость. Но их источниками служит не объект, не внешний мир, а субъект, его разум, сознание. Поэтому объективная истина как отражение объективной реальности существовать не может; истина как таковая суть продукт разумной деятельности человека[659].

Представители махизма – особой разновидности субъективного идеализма – отрицали объективную реальность внешнего мира и в силу этого отрицали объективную истину. Истиной они называли соответствие знаний идеям субъекта. Истина, по их мнению, всецело зависит от субъекта. Так, Э. Мах и Р. Авенариус определяли истину как наиболее простую и экономную взаимосвязь ощущений. Конечно, в самом требовании простоты экономности мышления не заключается ничего субъективистского, если оно не отрывается от объективной реальности и не превращается в самоцель. «Мышление человека, – писал В. И. Ленин, – тогда «экономно», когда оно правильно отражает объективную истину»[660]. Но махисты отрицали связь экономности с объективностью, стремились показать экономность вне зависимости от объективности, чтобы оторвать истину от объекта. Это неизбежно ведет к кантианству наизнанку. «…Если, – подчеркивал В. И. Ленин, – не признавать объективной реальности, данной нам в ощущениях, то откуда может взяться «принцип экономии» как не из субъекта? Ощущения, конечно, никакой «экономии» не содержат. Значит, мышление дает нечто такое, чего нет в ощущении! Значит, «принцип экономии» берется не из опыта (= ощущений), а предшествует всякому опыту, составляет логическое условие его, как категории Канта»[661].

Одним из существенных недостатков созерцательного материализма в понимании истины является метафизичность. Его представители трактовали истину как нечто неизменное, раз и навсегда данное знание. Причем оно мыслилось в полном объеме, во всем многообразии свойств, отношений и закономерностей, присущих окружающей действительности. И хотя отдельные материалисты высказывали идеи об исторической обусловленности истины, например, Ф. Бэкон указывал, что истина – дочь времени, а не авторитетов, тем не менее впервые понимание истины как процесса было обосновано Г. Гегелем на идеалистической основе.

Согласно Г. Гегелю, «истина есть соответствие мышления предмету, и для того, чтобы создать такое соответствие, ибо само по себе оно не дано как нечто наличное, мышление должно подчиняться предмету, приспособляться к нему»[662]. Исходя из тождества бытия и мышления, Г. Гегель трактовал истину как динамическое понятие, как процесс, ибо дух выступает не только как субстанция, но и как субъект, как активное, творческое, динамическое начало. Поэтому знания не могут оставаться неизменными, поскольку «истина не есть отчеканенная монета, которая может быть в готовом виде и в таком же виде спрятана в карман»[663].

Гегелевское понимание истины как процесса было воспринято и развито марксизмом на материалистической основе. В этой связи он вы делил новые аспекты изучения истины. Среди них ключевое значение имеет вопрос о соотношении абсолютной и относительной истин. Суть данного вопроса сводится к следующему: «…могут ли человеческие представления, выражающие объективную истину, выражать ее сразу, целиком, безусловно, абсолютно или же только приблизительно, относительно?»[664]

Таким образом, абсолютность и относительность – это две ступени познания объективной истины, отражения объективной реальности. Будучи взаимосвязанными между собой, они вместе с тем имеют и свою отличительную определенность. Абсолютная истина – это целостное, полное, исчерпывающее знание об окружающем мире, выступающее в качестве предела стремлений человеческого познания. В таком случае о ней говорят как об истине в конечной, последней инстанции, содержащей полное, окончательное знание обо всей совокупности явлений и процессов объективной реальности.

Наряду с подобным определением под абсолютной истиной понимается также фактическое знание об отдельных явлениях, процессах природы и общественной жизни, достоверность которого не вызывает каких-либо сомнений. Оно называется еще «вечной истиной», основным атрибутом которой является неизменность. В прошлом некоторые метафизики считали, что достижение таких вечных, неизменных истин составляет цель познания. Возникает вопрос: существуют ли такие истины? Конечно, существуют, например, «дважды два – четыре», «Наполеон умер 5 мая 1821 г.», «А. С. Пушкин погиб на дуэли в 1837 г.» и т. п. Но, как справедливо отмечал Ф. Энгельс, критикуя Е. Дюринга, кто стремится к такого рода вечным, неизменным истинам, тот мало чем поживится, «разве только банальностями и общими местами худшего сорта»[665].

«Абсолютная истина в последней инстанции», «вечная истина» – это признаки, погоня за которыми может сбить познание с пути истины и привести под видом этих истин к величайшим заблуждениям времени. Имея в виду это обстоятельство, Ф. Энгельс писал: «Что дважды два – четыре, что у птиц имеется клюв, и тому подобные вещи объявляет вечными истинами лишь тот, кто собирается из факта существования вечных истин вообще сделать вывод, что и в истории человечества существуют вечные истины, вечная мораль, вечная справедливость и т. д. …И тогда можно быть вполне уверенным, что этот самый друг человечества заявит нам при первом удобном случае, что все прежние фабриканты вечных истин были в большей или меньшей степени ослами и шарлатанами, что все они находились во власти заблуждений, что все они ошибались и что их заблуждения и их ошибки вполне естественны и служат доказательством того, что все истинное и правильное имеется только у него»[666].

«Абсолютная истина в последней инстанции» и «вечная истина» – продукты метафизического мышления. Они рассматриваются вне процесса движения познания, а потому мыслятся как его конечный результат. В этом заключается их слабость, банальность, бессодержательность, поскольку все свое объективно-истинное содержание познание приобретает в движении. Подлинная абсолютность знания возможна только как процесс, приводящий к достижению объективного содержания в мышлении. Всякая объективная истина, взятая как процесс, является одновременно и абсолютной. «Быть материалистом, – писал В. И. Ленин, – значит признавать объективную истину, открываемую нам органами чувств. Признавать объективную, т. е. не зависящую от человека и человечества истину, значит так или иначе признавать абсолютную истину»[667].

Относительная истина – это неполное, приблизительное знание о явлениях и процессах объективной реальности. Это обусловлено прежде всего тем, что человеческое познание на каждой ступени своего исторического развития ограничено уровнем развития науки, техники, общества в целом, что делает приобретенные знания неполными, приблизительными, относительными. Поэтому истина не есть нечто раз навсегда установленное и законченное, а представляет собой процесс углубления познания в окружающий объективный мир. «Истина, – отмечал В. И. Ленин, – есть процесс. От субъективной идеи человек идет к объективной истине через «практику» (и технику)»[668].

Следовательно, на каждой ступени развития человеческого познания истина, будучи научной и объективной, неизбежно принимает относительный характер, выступает в форме относительной истины. Относительность истины надо понимать не в смысле условности отражения ею материального объекта, а в смысле полноты этого отражения, в смысле полноты знаний, достигнутых на данной ступени исторического развития. Относительность истины заключается в том, что каждое научное положение, будучи объективной истиной, верно отражающей тот или иной процесс природы или общества, еще не может охватить все его стороны и грани, связи и закономерности и потому нуждается в уточнении, дополнении, углублении и конкретизации, которые могут быть достигнуты в результате дальнейшего развития человеческого познания.

Раскрывая соотношение абсолютной и относительной истин, В. И. Ленин писал: «Итак, человеческое мышление по природе своей способно давать и дает нам абсолютную истину, которая складывается из суммы относительных истин. Каждая ступень в развитии науки прибавляет новые зерна в эту сумму абсолютной истины, но пределы истины каждого научного положения относительны, будучи то раздвигаемы, то суживаемы дальнейшим ростом знания»[669].

Диалектика абсолютной и относительной истин связана с проблемой суверенности и несуверенности человеческого познания, т. е. со степенью неограниченности и ограниченности, полноты и неполноты, достоверности и недостоверности отражения реальной действительности. Если рассматривать познание как отдельный акт в рамках прошлого, настоящего и будущего, то его несуверенность становится очевидным фактом. Дело в том, что в каждый исторический период времени человечество не в состоянии познать все явления и процессы в их совокупности и многообразии. Но если же рассматривать познание как непрерывно развивающийся процесс, то оно обладает безграничными возможностями постижения объективной реальности. Таким образом, познание одновременно и суверенно, и несуверенно. Оно суверенно как потенциальная возможность постигнуть все явления и процессы объективной реальности и несуверенно в результате реальной неосуществимости этого постижения на каком-то определенном историческом отрезке времени.

Ф. Энгельс блестяще вскрыл противоречие бесконечного познания мира, смысл которого исключительно важен для понимания диалектики абсолютной и относительной истин. «Мы имеем здесь, – указывал он, – снова то противоречие, с которым уже встречались выше, противоречие между характером человеческого мышления, представляющимся нам в силу необходимости абсолютным, и осуществлением его в отдельных людях, мыслящих только ограниченно. Это противоречие может быть разрешено только в бесконечном поступательном движении, в таком ряде последовательных человеческих поколений, который, для нас по крайней мере, на практике бесконечен. В этом смысле человеческое мышление столь же суверенно, как несуверенно, и его способность познавания столь же неограниченна, как ограниченна. Суверенно и неограниченно по своей природе, призванию, возможности, исторической конечной цели; несуверенно и ограниченно по отдельному осуществлению, по данной в то или иное время действительности»[670].

Подчеркивая противоречивость абсолютной и относительной истин, марксизм в то же время указывает и на их подвижность, относительность, взаимообусловленность и взаимопроникновение. Это значит, что абсолютная истина содержит элементы относительности, а относительная истина – элементы абсолютности. Игнорирование этой диалектики ведет либо к догматизму, либо к релятивизму.

Догматизм (греч. догма – мнение, учение) рассматривает истину в застывшем, неизменном, закостенелом, раз и навсегда данном состоянии, как «абсолютную истину в последней инстанции», «вечную истину». Исходя из этой посылки, он утверждает, что любое новое знание может быть только порождением, следствием такого рода истин, которые применяются без учета конкретно-исторических условий, места и времени и являются единственным критерием истинности всех понятий, суждений, умозаключений, идей и теорий. Однако данный подход противоречит действительному процессу познания. «Если бы, – писал в этой связи Ф. Энгельс, – человечество пришло когда-либо к тому, чтобы оперировать одними только вечными истинами – результатами мышления, имеющими суверенное значение и безусловное право на истину, то оно дошло бы до той точки, где бесконечность интеллектуального мира оказалась бы реально и потенциально исчерпанной и тем самым совершилось бы пресловутое чудо сосчитанной бесконечности»[671].

Появление и утверждение догматизма исторически связано с возникновением и развитием религиозных представлений, отживших, реакционных теорий, опиравшихся не на знание закономерностей объективной действительности, а на догмы (положения), принимаемые некритически, на веру или на основе слепого подчинения, без проверки на практике и без научно обоснованного логического доказательства. Такой способ мышления означает превращение науки «в догму в худом смысле этого слова, в вечно мертвое, застывшее, закостенелое…»[672]

Заметим, реальный, а не мнимый марксизм был всегда врагом догматизма. Будучи исторически развивающимся учением, он адекватно отражает явления и процессы природы и общественной жизни. «Не может быть догматизма там, – отмечал В. И. Ленин, – где верховным и единственным критерием становится – соответствие ее с действительным процессом общественно-экономического развития»[673].

В противоположность догматизму релятивизм (лат. релятивус – относительный) исходит из понимания истины как процесса движения знаний, однако лишает этот процесс самого главного – объективного содержания. Утверждая, что все наши знания только относительны и субъективны, он отрицает объективную и абсолютную истину и признает соответственно лишь истину относительную. Положить релятивизм в основу теории познания – это значит, указывал В. И. Ленин, «неизбежно осудить себя либо на абсолютный скептицизм, агностицизм и софистику, либо на субъективизм. Релятивизм, как основа теории познания, есть не только признание относительности наших знаний, но и отрицание какой бы то ни было объективной, независимо от человечества существующей, мерки или модели, к которой приближается наше относительное познание»[674].

В то же время В. И. Ленин подчеркивал, что диалектический материализм также признает релятивизм, т. е. относительность всех наших знаний, но не в смысле отрицания объективной и абсолютной истины, а «в смысле исторической условности пределов приближения наших знаний к этой истине»[675]. Из суммы относительных истин, являющихся истинами объективными, складывается абсолютная истина, к которой человечество все время приближается, никогда не исчерпывая, однако, ее полностью, поскольку мир бесконечен и непрерывно развивается. «Человек не может охватить = = отразить = отобразить природы всей, полностью, ее «непосредственной цельности», он может лишь вечно приближаться к этому, создавая абстракции, понятия, законы, научную картину мира и т. д. и т. п.»[676]

С абсолютизацией роли относительной истины в научном познании связано заблуждение, т. е. несоответствующее, неправильное, одностороннее отражение реальной действительности[677]. Следовательно, это противоположный истине процесс движения мышления. Вместе с тем заблуждение нельзя отождествлять с ложью, т. е. намеренным, сознательным извращением, искажением подлинного положения вещей.

Заблуждение может быть обусловлено различными причинами: неразвитостью средств научного познания, недостаточным знанием изучаемого объекта, субъективными взглядами и предубеждениями ученого, его социально-классовой ориентацией, политическими симпатиями и т. д. «Познание человека не есть (respective не идет по) прямая линия, а кривая линия, бесконечно приближающаяся к ряду кругов, к спирали. Любой отрывок, обломок, кусочек этой кривой линии может быть превращен (односторонне превращен) в самостоятельную, целую, прямую линию, которая (если за деревьями не видеть леса) ведет тогда в болото, в поповщину (где ее закрепляет классовый интерес господствующих классов). Прямолинейность и односторонность, деревянность и окостенелость, субъективизм и субъективная слепота voila гносеологические корни идеализма»[678]. Сказанное здесь об идеализме можно отнести и к заблуждению вообще.

Таким образом, истина и заблуждение – это противоположные пути постижения окружающего мира. Но их противоположность не абсолютна, а относительна, поскольку они присущи процессу познания, являются его неотъемлемыми моментами. По мере углубления данного процесса, движения от незнания к знанию, от менее полного и глубокого к более полному и глубокому знанию обнаруживаются и устраняются элементы иллюзорности, заблуждения и, напротив, утверждаются элементы достоверности, истины, что находит свое выражение в создании научных теорий. Поэтому истина и заблуждение составляют не метафизическое, а диалектическое единство противоположностей. Указывая на эту закономерность, Ф. Энгельс писал: «Истина и заблуждение, подобно всем логическим категориям, движутся в полярных противоположностях, имеют абсолютное значение только в пределах чрезвычайно ограниченной области… как только мы станем применять противоположность истины и заблуждения вне границ вышеуказанной узкой области, так эта противоположность сделается относительной и, следовательно, негодной для точного научного способа выражения. А если мы попытаемся применить эту противоположность вне пределов указанной области как абсолютную, то мы уже совсем потерпим фиаско; оба полюса противоположности превратятся каждый в свою противоположность, т. е. истина станет заблуждением, заблуждение – истиной»[679].

Диалектическая взаимозависимость истины и заблуждения и подвижность граней между ними не дают, естественно, никаких оснований для их смешения. Человеческое познание движется по пути истины, более глубокого и всестороннего отражения определенных, конкретных областей объективного мира, который обладает не только единством, но и многообразием, не только общими, но и неповторимыми особенностями, не только сущностью, но и изменчивостью и т. п.

Исходя из данного положения, марксизм утверждает: абстрактной истины нет, истина всегда конкретна. Это значит, что, если в истине будет отражено только общее, вне связи с отдельным, она будет абстрактной, если же отдельное будет представлено без общего, полученное знание не будет истинным, не будет соответствовать реальной действительности. Конкретная истина должна включать в себя и общее и отдельное, и устойчивое и подвижное, и явление и сущность, и предмет и условия его существования, т. е. отражать развитие реального единства и многообразия мира во всей полноте его свойств, связей и закономерностей. «Чтобы действительно знать предмет, – отмечал В. И. Ленин, – надо охватить, изучить все его стороны, все связи и «опосредования». Мы никогда не достигнем этого полностью, но требование всесторонности предостережет нас от ошибок и от омертвения»[680].

В этой связи возникает вопрос: как определить то объективное, независимое от человека и человечества основание, которое позволяет отличить истинное знание от ошибочного, истину от заблуждения? Иными словами, что является критерием истины? Напомним, этот вопрос постоянно ставился в истории философии. П. В. Копнин выделил следующие пути его решения. Одни философы прошлого столетия считали, что нельзя найти прочного основания, с помощью которого можно было бы решить вопрос об объективной истинности знания, поэтому склонялись к скептицизму и агностицизму. Другие видели такой критерий в данных ощущений и восприятий человека: все то, что выводимо из чувственно-данного, истинно. Однако непосредственно данными чувств нельзя доказать ни одно общее суждение, не говоря уже о более сложной, развивающейся научно-теоретической системе. Ведь каждое общее суждение, по существу, охватывает бесконечное число единичных предметов, и как бы ни было велико число наблюдений, оно не может охватить всех случаев. Например, суждение «все люди смертны» нельзя доказать наблюдением смертности отдельных людей. Для доказательства надо подождать, пока умрут не только люди, которые сейчас живут, но и те, которые народятся в будущем. Кроме того, многие научно-теоретические положения касаются объектов, которые не воспринимаются непосредственно чувствами человека. Поэтому попытки обосновать в качестве критерия истины ощущения и восприятия человека потерпели неудачу, которая порождала разочарование в возможности найти такой критерий вообще, что в конечном счете приводило опять-таки к скепсису в отношении возможностей человека достигнуть объективноистинного знания.

Некоторые философы полагали, что достоверность всего человеческого знания можно доказать путем выведения его из небольшого числа всеобщих положений, истинность которых самоочевидна в силу их ясности и отчетливости, а противоречащие им суждения просто немыслимы. Однако таких самоочевидных положений, не требующих доказательства, в действительности нет, а ясность и отчетливость мышления – слишком зыбкий критерий для доказательства объективной истинности знания. Самоочевидным был V постулат Евклида, и, казалось, противоречие ему немыслимо. Однако Н. Лобачевский исходил в своей новой геометрии именно из такого немыслимого положения, которое противоречило V постулату Евклида, и тем самым достиг объективно-истинного знания об окружающем нас пространстве. Современная наука не склонна принимать в качестве самоочевидных никаких теоретических положений; она подвергает сомнению любое утверждение, считавшееся ранее святыней, и, наоборот, выдвигает в качестве исходных принципов совершенно немыслимые утверждения, не уповая на их самоочевидность. Новые положения, как правило, кажутся необычными, далеко не самоочевидными.

Таким образом, ни чувственное наблюдение, ни самоочевидность, ни ясность и отчетливость всеобщих положений не могут служить критерием истинного знания. Коренным пороком всех этих концепций является стремление найти критерий истинности знания в самом знании, в каких-либо его особых положениях, которые так или иначе считаются привилегированными по сравнению с другими. Но в действительности как форма знания они такой привилегии не имеют, и потому истинность их в свою очередь требует доказательств[681].

Как известно, марксизм научно обосновал положение, согласно которому критерий истинности знания следует искать не в сфере самого знания и способах познания, а в практике. «Вопрос о том, обладает ли человеческое мышление предметной истинностью, – писал К. Маркс, – во все не вопрос теории, а практический вопрос. В практике должен доказать человек истинность, т. е. действительность и мощь, посюсторонность своего мышления. Спор о действительности или недействительности мышления, изолирующегося от практики, есть чисто схоластический вопрос»[682].

Будучи критерием истинности знания, практика, во-первых, составляет основу и цель познания; во-вторых, служит его движущей силой; в-третьих, одновременно обладает не только достоинством всеобщности, но и непосредственной действительности; в этом смысле «практика выше (теоретического познания)…»[683] Последнее ее качество как важнейший атрибут определяет принципиальное отличие практики от теоретического познания, выражает ее независимость по отношению к данному познанию и тем самым позволяет адекватно решить вопрос об объективном критерии истины.

Но при этом необходимо, однако, иметь в виду, что нельзя абсолютизировать практику. «Конечно, – отмечал В. И. Ленин, – при этом не надо забывать, что критерий практики никогда не может по самой сути дела подтвердить или опровергнуть полностью какого бы то ни было человеческого представления. Этот критерий тоже настолько «неопределенен», чтобы не позволять знаниям человека превратиться в «абсолют», и в то же время настолько определенен, чтобы вести беспощадную борьбу со всеми разновидностями идеализма и агностицизма»[684].

Следовательно, практика является диалектическим критерием истины, включая в себя и абсолютную, и относительную определенность. Дело в том, что человеческое познание есть непрерывный процесс движения к истине. Поскольку мир бесконечен, то и процесс познания не знает границ. Он постоянно углубляется, расширяется и воплощается в новых знаниях. Их истинность подтверждается в конечном счете практикой. Последняя складывается из целого ряда отдельных, единичных практических актов (например, экспериментов), каждый из которых доказывает достоверность положений научной теории. Однако ее содержание в целом может подтвердить только развивающийся процесс материально-практической деятельности людей, общественная практика. Поэтому как исторически взятый процесс практика является абсолютным критерием истины, но как отдельный практический акт она имеет относительный характер.

Марксизм органически включает в себя не только теоретический анализ процесса познания, но и теоретический анализ самой практики. В силу этого он исходит из органического единства теории и практики. «Теоретическое познание должно дать объект в его необходимости, в его всесторонних отношениях, в его противоречивом движении an und fur sich. Но человеческое понятие эту объективную истину познания «окончательно» ухватывает, улавливает, овладевает ею, лишь когда понятие становится «для себя бытием» в смысле практики. Т. е. практика человека и человечества есть проверка, критерий объективности познания»[685].

Таким образом, положение, что практика является объективным критерием истины, истинности знания, подразумевает, что сама теория должна быть истиной, чтобы практика ее подтвердила. Для этого необходимо соответствие содержания знания объективной действительности и точное соблюдение определенных формально-логических правил. Но сами логические формы и законы представляют собой не что иное, как обобщенное отражение много раз повторяющихся в общественно-практической деятельности реальных фактов.

В этой связи наряду с практикой в философской литературе выделяются другие критерии истины. Среди них наиболее важным признается, соответственно, логический критерий. Суть его видится в логической последовательности мысли, ее строгом соответствии законам и правилам формальной логики, логической непротиворечивости выдвинутых положений. Вместе с тем подчеркивается, что данный критерий имеет относительный характер, поскольку он опирается в конечном счете на практику как главный критерий истины[686].

Как видим, такая плюралистическая трактовка критерия истинности знания хотя и не отрицает основополагающую роль практики, тем не менее выделяет сферу логического мышления (наряду с другими сферами, в частности лингвистической, аксеологической и т. п.) в качестве особого критерия. Никто, естественно, не ставит под сомнение ее ключевой значимости в процессе познания, постижения истины. Уместно напомнить в этой связи еще раз известную формулу: «От живого созерцания к абстрактному мышлению и от него к практике – таков диалектический путь познания истины, познания объективной реальности»[687].

Однако логическое мышление выступает здесь, с одной стороны, в качестве необходимой, закономерной формы становления и развития знания, с другой – в качестве критерия проверки истинности суждений, концепций, теорий по соответствующим (формально-логическим) законам и формам. В этих суждениях, концепциях и теориях осознаются результаты материально-практической деятельности общества, практики в целом, о чем свидетельствует многовековая история человечества. «Практическая деятельность человека, – писал В. И. Ленин, – миллиарды раз должна была приводить сознание человека к повторению разных логических фигур, дабы эти фигуры могли получить значение аксиом»[688].

Следовательно, практика является фундаментальным критерием истины, истинного происхождения знаний, их достоверности и аксиоматичности. Логическое же мышление суть критерий мыслительного процесса, проверки правильности систематического построения этих знаний, доказательства их правомерности и непротиворечивости. Реально данный процесс осуществляется в форме логических рассуждений, истинность которых подтверждается путем выхода в сферу материально-практической деятельности[689]. В этом и только в этом смысле «практика – единственный критерий, поскольку она в конечном счете решает вопрос о достоверности знания. Другого такого критерия, равного практике и могущего заменить ее, нет. На основе практики возникает разветвленный логический аппарат проверки истинности теоретических построений. Логические методы анализа знаний являются средствами осознания и закрепления результатов практической проверки в строгих формах. Их нельзя противопоставлять практике как нечто самостоятельное и независимое от нее»[690].

Данное положение имеет не только общефилософское значение. Как показано выше, оно играет ключевую роль в политической экономии. Весь исторический путь развития этой науки свидетельствует, что ее положительные идеи, концепции и теории опирались на достижения общественной практики, вырабатывались на основе всестороннего обобщения результатов материально-производственной, хозяйственной деятельности людей. И сегодня связь с реальной действительностью, с жизнью, с практикой – важнейшая предпосылка и залог успеха дальнейшего творческого развития политической экономии как экономическо-философской теории, как общетеоретической экономической науки.

Глава III. Функции политической экономии

Политическая экономия, как составная часть целостной системы социальных наук, играет весьма важную роль в общественной жизни, выполняет ряд присущих ей функций. Необходимо, однако, отметить, что вопрос об их качественной и количественной определенности является дискуссионным. Наиболее обоснованной представляется позиция, в соответствии с которой выделяются следующие функции политической экономии: познавательная, методологическая, практическая и идеологическая.

Познавательная функция. Как и в любой науке, первой функцией политической экономии является познавательная[691]. Суть данной функции заключается в исследовании производственных отношений как формы движения производительных сил, что дает ключ к пониманию истории развития экономики, ее современного состояния и направлений трансформации в будущем. Результаты этого исследования отображаются в системе категорий и законов политической экономии.

Общеизвестно, что в процессе всякого научного познания объективной действительности всегда формируются определенные понятия, в которых выражаются и фиксируются свойства и связи предметов и явлений внешнего мира. Понятия представляют собой идеальные образы этих предметов и явлений. Наиболее общие понятия, отражающие существенные, коренные стороны и связи той или иной области изучаемых явлений, называются категориями.

Каждая наука имеет свои категории. Например, категориями математики являются такие понятия, как число, величина, сумма, степень, пропорция, множество, функция, логарифм, интеграл и т. д.; физики – тело, масса, сила, энергия, скорость, теплота, электричество, инерция, импульс, трение и др.; биологии – организм, среда, жизнь, вид, род, ассимиляция, диссимиляция, наследственность и т. д.; правовой науки – право, правовая норма, закон, правовое отношение, правонарушение и др. Самыми широкими категориями являются философские. Последние, в отличие от категорий частных наук, отражают не просто наиболее существенные свойства и связи, а всеобщие свойства и связи, т. е. такие, которые присущи всем явлениям реальной действительности и научного познания. Напомним, к ним относятся, например, такие понятия, как единичное, особенное, общее, качество и количество, причина и следствие, содержание и форма, необходимость и случайность, возможность и действительность, сущность и явление, закон, противоречие и т. д.

Свои категории имеет и политическая экономия. Сообразно предмету этой науки они представляют собой «теоретические выражения, абстракции общеизвестных отношений производства»[692]. Экономическими категориями являются, например, такие понятия, как труд, производство, производительные силы, производственные отношения, способ производства, экономика, собственность, товар, потребительная стоимость, меновая стоимость, стоимость, деньги, цена, рынок, рабочая сила, капитал, прибавочная стоимость, заработная плата, прибыль, процент, рента и т. д.

Поскольку политическая экономия изучает производственные отношения как субординированную систему отношений, то, соответственно, и отражающие ее экономические категории обусловливают и предполагают друг друга. В силу этого экономические категории надо рассматривать не изолированно, не обособленно, а в их органической взаимосвязи и взаимозависимости как необходимые элементы единой, логически стройной научной системы[693].

Одной из важнейших отличительных черт экономических категорий является их конкретно-исторический характер. Дело в том, что если знания об экономической жизни общества непрерывно развиваются, изменяются, то и экономические категории не могут рассматриваться как нечто застывшее, неизменное. Характеризуя их природу, К. Маркс отмечал, что они «столь же мало вечны, как и выражаемые ими отношения. Они представляют собой исторические и преходящие продукты»[694], что они «суть лишь абстракции этих действительных отношений и являются истинными лишь постольку, поскольку существуют эти отношения»[695].

Будучи наиболее общими понятиями, отражающими существенные, коренные стороны и признаки производственных отношений, их органическую взаимосвязь с производительными силами, экономические категории являются итогом, обобщением многовекового опыта людей, их трудовой деятельности, процесса познания. Диалектика последнего такова. Возникновение всякой новой категории обусловливается самим ходом данного процесса. Проникая все глубже и глубже в мир экономических явлений, познание выявляет новые стороны и связи, которые уже не укладываются в существующие категории, что требует для своего выражения и фиксации принципиально новых категорий. Появившись, новая категория вступает в определенные необходимые отношения, связи с уже существующими категориями, содержание которых, в свою очередь, может в той или иной степени изменяться, обогащаться[696]. Таким образом, каждая экономическая категория занимает свое собственное, специфическое место в общей совокупности экономического знания, в общей системе экономических категорий.

Наличие этой системы свидетельствует о высокой степени зрелости политической экономии, ее способности осуществлять глубокое и всестороннее исследование всего многообразия экономических явлений, устанавливать внутреннюю связь между ними, открывать их законы. Выдающийся немецкий мыслитель Г. Гегель назвал политическую экономию наукой, которая «делает честь мысли, потому что она, имея перед собой массу случайностей, отыскивает их законы. Интересно видеть, как все взаимозависимости оказывают здесь обратное действие, как особенные сферы группируются, влияют на другие сферы и испытывают от них содействие себе или помеху. Эта взаимная связь, в существование которой сначала не верится… замечательна главным образом тем – и сходна в этом с планетарной системой, – что она всегда являет глазу лишь неправильные движения, и все же можно познать ее законы»[697]. Именно благодаря исследованию этих взаимозависимостей и открытию их законов экономическое знание становится подлинно научным, что служит важнейшим выражением познавательной функции политической экономии.

Для правильного понимания сущности экономических законов прежде всего необходимо выяснить, что такое закон вообще. По-видимому, Г. Гегель был одним из первых, кто дал сжатое, концентрированное определение закона как философской категории. По Г. Гегелю, закон – это «существенное явление»[698], «существенное отношение»[699]. Область законов – это «спокойное отображение существующего и являющегося мира»[700]. Таким образом, согласно автору, закон есть существенное в явлениях, их внутренняя основа.

Подобный подход к определению закона развивал и К. Маркс. Он считал, что задача каждой науки состоит не просто в описании и систематизации фактов, а в познании их сущности, т. е. внутренних связей, которые не лежат на поверхности явлений. Но сущность вещей и форма ее проявления непосредственно не совпадают. «Если бы форма проявления и сущность вещей непосредственно совпадали, – подчеркивал К. Маркс, – то всякая наука была бы излишня…»[701] По его мнению, задача науки как раз и заключается в том, чтобы за внешними явлениями обнаружить их сущность, внутренние, необходимые связи и показать, каким образом они обнаруживают себя на поверхности этих явлений. Имея в виду это обстоятельство, при рассмотрении закона тенденции нормы прибыли к понижению (третий том «Капитала»), К. Маркс определял закон «как внутреннюю и необходимую связь между двумя явлениями…»[702]

Аналогичную позицию по данному вопросу занимал В. И. Ленин. Конспектируя раздел о законе в «Науке логики» Г. Гегеля, В. И. Ленин отмечал, что «закон и сущность понятия однородные (однопорядковые) или, вернее, одностепенные, выражающие углубление познания человеком явлений, мира»[703], что «закон есть отношение… сущностей или между сущностями»[704].

В этом контексте дается развернутое определение закона и в современной философской литературе. «Закон – внутренняя, существенная и устойчивая связь явлений, обусловливающая их упорядоченное изменение. На основе знания закона возможно достоверное предвидение течения процесса. Понятие закона близко к понятию закономерности, которая представляет собой совокупность взаимосвязанных по содержанию законов, обеспечивающих устойчивую тенденцию или направленность в изменениях системы»[705]. Сообразно этому в современной экономической литературе под экономическими законами понимаются устойчивые, повторяющиеся, внутренне необходимые, существенные, причинно-следственные связи между экономическими явлениями и процессами[706].

По своему характеру экономические законы едины с законами природы в том, что и те и другие объективны, т. е. не зависят от воли и сознания людей. Вместе с тем эти законы не только обладают единством, но и весьма существенно отличаются друг от друга.

Во-первых, в отличие от законов природы, экономические законы недолговечны, изменчивы. Например, закон всемирного тяготения так же вечен, как и сама природа. В то же время большинство экономических законов действует лишь в течение определенного исторического периода, уступая затем место новым законам. Следовательно, экономические законы являются не вечными законами, а законами историческими, преходящими.

Во-вторых, экономические законы, как и другие законы общества, всегда проявляются через сознательную, целесообразную деятельность людей и непосредственно затрагивают присущие им экономические интересы. Напротив, законы природы действуют стихийно, спонтанно и, как правило, таких интересов не затрагивают[707].

Познание экономических законов – сложный процесс. Он начинается с внешней стороны (поверхности) экономических явлений и движется к их сущности, от менее глубокой к более глубокой сущности, от сущности первого порядка к сущности второго порядка. Поэтому неизбежно возникает вопрос о структуре экономических законов.

Отметим, данный вопрос относится к числу наименее разработанных и в силу этого дискуссионных. Пожалуй, наиболее обоснованной является точка зрения В. С. Афанасьева. По его мнению, в качестве главного критерия разграничения экономических законов выступают те различия причинно-следственных связей в экономике, которые, в свою очередь, связаны с различием между сущностью экономических процессов и формой их проявления. В таком аспекте эти связи разделяются на две большие группы, между которыми существует значительное количество переходных форм взаимосвязей экономических явлений.

Во-первых, это причинно-следственные связи между внутренними, наиболее глубинными, сущностными процессами экономической жизни общества. Так, например, существует обратная зависимость между уровнем производительной силы общественного труда, величиной стоимости товаров (включая и товары рабочего потребления), величиной стоимости рабочей силы и величиной (нормой и массой) прибавочной стоимости. Как правило, такого рода связи выступают в реальной действительности в превращенных формах.

Во-вторых, это причинно-следственные связи иного, менее глубокого порядка. Они представляют собой форму выражения сущностных процессов. К таким связям относятся, например, отношения, складывающиеся между спросом на товары, их предложением и ценой на эти товары, величиной реальной заработной платы наемного рабочего и величиной прибыли капиталиста.

«Отсюда следует, что экономическая жизнь общества регулируется двумя, разумеется неравнозначными, группами экономических законов: сущностными экономическими законами и законами экономической формы. Если к первой группе законов можно было бы отнести закон стоимости, закон стоимости рабочей силы, закон прибавочной стоимости и другие, то ко второй группе – закон спроса и предложения, зависимость величины реальной заработной платы от уровня цен на товары рабочего потребления, зависимость величины стоимости, представленной в единице бумажных денег, от количества бумажных денег в обращении и т. п. При этом законы экономической формы, будучи внешней формой и элементом механизма сущностных законов, регулируются в конечном счете глубинными, сущностными зависимостями экономических процессов»[708].

По мнению автора, «постановка вопроса о законах экономической формы вполне правомерна. Между явлениями экономической формы существуют не случайные, а массовые причинно-следственные связи, обусловливающие повторяемость следствий при соответствующем изменении причин. Например, реальная заработная плата рабочих при прочих неизменных условиях всегда падает, если возрастают цены потребляемых ими товаров. Следовательно, между ценами на эти товары и величиной заработной платы существует закономерная, а отнюдь не случайная, постоянная, а не временная зависимость»[709].

Одна из важнейших особенностей законов экономической формы состоит в том, что они обладают относительной независимостью от сущностных экономических законов. «Например, реальная заработная плата рабочего может измениться (упасть или вырасти) в результате изменения цен на товары рабочего потребления при неизменных как стоимости этих товаров, так и стоимости рабочей силы. Тот факт, что заработная плата в конечном итоге определяется стоимостью рабочей силы, а цены товаров – их стоимостью, вовсе не исключает, а предполагает возможность их изменений в определенных пределах (как по масштабу этих изменений, так и по времени) независимо от стоимости рабочей силы и стоимости товаров»[710]. Дело в том, что «…возможность количественного несовпадения цены с величиной стоимости, или возможность отклонения цены от величины стоимости, заключена уже в самой форме цены»[711].

Однако признание относительной самостоятельности экономической формы отнюдь не означает отрицания причинно-следственных связей между сущностью экономических процессов и формой их проявления. Ибо развитие самой экономической формы, ее изменение в конечном счете определяются решающей зависимостью этой формы от изменения содержания экономического процесса. Например, закон спроса и предложения «представляет собой одно из внешних проявлений закона стоимости, один из составных элементов его механизма. Однако не соотношение спроса и предложения в конечном счете определяет решающий момент – уровень стоимостей и соответственно цен на товары. Именно в условиях равенства спроса и предложения зависимость цен от стоимости выступает в наиболее чистом виде»[712].

Вышеизложенное свидетельствует о том, что сущностные экономические законы выражают отношения между явлениями одинаковой степени сущности, а законы экономической формы – отношения между явлениями различной степени сущности. Иными словами, первые выражают зависимость одной сущности от другой сущности (например, величины стоимости рабочей силы от стоимости потребительских товаров), вторые же – зависимость экономической формы явления от сущности этого последнего (например, уровня заработной платы рабочего от стоимости рабочей силы).

Но «главное состоит в том, что существует определяющая зависимость законов экономической формы от сущностных экономических законов. Именно эти последние, а не законы экономической формы определяют как сущность, так и основную количественную характеристику экономических процессов, основное направление их развития и их основные связи между собой. Функция же законов экономической формы состоит в том, что они определяют конкретную картину экономических процессов и в известной мере их количественное выражение.

Это означает, что если игнорирование сущностных экономических законов исключает возможность понимания природы, содержания экономических законов, основных тенденций их развития, то пренебрежительное отношение к законам экономической формы лишает исследователя понимания конкретного своеобразия того или иного экономического явления или процесса»[713].

В своей совокупности сущностные экономические законы и законы экономической формы образуют единую систему. Последняя является весьма сложной и многомерной. Входящие в нее законы могут классифицироваться по различным признакам. Данный вопрос также остается недостаточно разработанным и дискуссионным.

В монографической и учебной литературе получил широкое распространение подход, в соответствии с которым классификация экономических законов осуществляется по их принадлежности к тому или иному способу производства. В этой связи выделяются общие экономические законы, действующие в течение всего исторического периода существования экономики (закон взаимодействия производительных сил и производственных отношений, закон экономии времени, закон роста производительности труда, закон возвышения потребностей); особые экономические законы, присущие некоторым способам производства (закон стоимости, закон спроса и предложения, закон количества денег в обращении и др.); специфические экономические законы, имманентные данному способу производства (закон рабочей силы, закон капиталистического накопления, закон средней прибыли и др.). Среди последних выделяется также основной экономический закон, который характеризует социальную направленность развития экономики, ее отличительные черты и движущие силы (например, закон прибавочной стоимости при капитализме).

Совершенно иной подход к трактовке экономических законов представлен в курсе экономикс. Ее основоположник А. Маршалл писал: «Задача экономической науки, как почти всякой другой, заключается в том, чтобы собирать факты, систематизировать, истолковывать их и выводить из них надлежащие умозаключения»[714].

Исходя из этой посылки, А. Маршалл утверждал, что закон как таковой есть не что иное, как самая общая оценка или обобщение тенденций, более или менее достоверных и определенных. По его мнению, в каждой науке делается много таких обобщений. Но мы не можем, по существу, придавать им формальный характер законов, не можем называть их законами. Всякий исследователь производит лишь отбор тех или иных обобщений, диктуемый не столько чисто научными соображениями, сколько соображениями практического удобства.

«Следовательно, закон общественной науки, или общественный закон, – это обобщение общественных тенденций, т. е. обобщение, гласящее, что от членов какой-либо социальной группы при определенных условиях можно ожидать определенного образа действий.

Экономические законы, или обобщения экономических тенденций, – это общественные законы, относящиеся к тем областям поведения человека, в которых силу действующих в них побудительных мотивов можно измерить денежной ценой»[715].

Нетрудно видеть, что в центре внимания А. Маршалла находились не сущностные экономические законы, а законы экономической формы. При этом он истолковывал последние весьма превратным образом, а именно как обобщения не каузальных (причинно-следственных), а внешних функциональных зависимостей, связанных с экономическим поведением людей, которое поддается точному измерению «денежной ценой». В силу этого А. Маршалл игнорировал своеобразие экономических законов (в сравнении с другими общественными законами), отрицал их объективный характер, рассматривал эти законы с субъективных позиций.

Подобное понимание экономических законов прочно утвердилось в современной западной литературе. Так, американские экономисты К. Макконнелл и С. Брю видят задачу экономической науки в том, чтобы систематизировать, истолковывать и обобщать факты, под которыми подразумеваются данные о реальном поведении индивидов и институтов в процессе производства, обмена и потребления товаров и услуг. Поскольку эти факты постоянно изменяются, то не могут не изменяться принципы и теории. «История экономических идей, – пишут авторы, – изобилует некогда верными обобщениями экономического поведения, которые устаревали с изменением хода событий»[716].

Понятия «принципы» и «теории» отождествляются здесь с понятиями «законы» и «модели». Все эти понятия, «по существу, означают одно и то же, а именно обобщение или констатацию закономерностей в экономическом поведении индивидов и институтов»[717]. При этом предпочтение отдается все же понятию «модель», так как понятие «экономический закон» считается могущим ввести в заблуждение, ибо оно предполагает высокую степень точности и даже нравственной справедливости[718]. То же (хотя в несколько меньшей степени) относится и к понятию «принцип». Что же касается понятия «теория», то оно зачастую ассоциируется с бесплодными умствованиями и фантастическими представлениями кабинетных ученых, оторванных от фактов и реалий внешнего мира. Поэтому и предпочтительнее понятие «модель», что «это упрощенная картина реальности, абстрактное обобщение того, каково действительное поведение соответствующих статистических данных»[719]. Такая трактовка сути рассматриваемого вопроса всецело согласуется с предметом экономикс, изучающим внешние функциональные связи, количественные зависимости экономических явлений. В противоположность экономикс, политическая экономия изучает объективные законы производственных отношений, реально складывающихся в действительных процессах производства и воспроизводства производительных сил. Это открывает широкие возможности для конкретного определения степени зрелости экономики, присущих ей противоречий, форм их разрешения; научного прогнозирования основных тенденций ее развития в будущем.

Методологическая функция. Наряду с познавательной функцией и в неразрывной связи с ней политическая экономия выполняет методологическую функцию. Суть этой функции заключается в разработке, обосновании и применении методологии политико-экономического исследования. Опираясь на эту методологию, другие экономические науки используют ее в качестве общих принципов подхода к изучению тех или иных явлений и процессов.

Следовательно, ключевая роль методологической функции политической экономии обусловлена ее особым местом в системе экономических наук. Каждая из них изучает экономику в определенном аспекте, в соответствии с которым формируется и предмет данной науки. В этой связи можно выделить разные уровни экономического исследования, отличающиеся друг от друга степенью теоретического обобщения изучаемого объекта. Верхний уровень составляют методологические, фундаментальные или общетеоретические проблемы экономического исследования, являющиеся прерогативой политической экономии. Проблемы среднего уровня входят в предмет исследования особых, или функциональных, экономических наук (финансы, кредит, менеджмент, маркетинг и т. д.). Проблемы низшего уровня образуют предмет исследования, с одной стороны, отраслевых и меж отраслевых наук (экономика промышленности, экономика сельского хозяйства, региональная экономика и т. п.); с другой стороны, информационно-аналитических наук (статистика, бухучет, экономико-математические методы, анализ хозяйственной деятельности и др.). Кроме того, весьма важное значение имеют проблемы промежуточного уровня, являющиеся предметом исследования историко-экономических и смежных экономических наук (история экономической мысли, история экономики, экономическая география, экономическая социология, демография и т. п.).

Поскольку объект изучения у всех экономических наук один и тот же, то, естественно, все они тесно связаны между собой, взаимодействуют друг с другом, образуя единую систему. Методологической основой этой системы, вокруг которой группируются другие экономические науки, является политическая экономия. Такой научный статус политической экономии обусловлен прежде всего тем, что решение фундаментальных, общетеоретических проблем, касающихся конкретно-исторических условий и форм экономической деятельности в целом, всегда выступает средством познания тех или иных аспектов этой деятельности, т. е. как метод решения данных проблем. Эта закономерность обнаруживает себя и внутри самой политической экономии: разработка коренных теоретических проблем (например, собственности, цены, денег и т. д.) является опорным пунктом конкретного экономического анализа.

Таким образом, методологическая функция политической экономии обусловлена, с одной стороны, предметом этой науки, дающей целостное, обобщенное представление об экономической жизни общества; с другой стороны, ее методом, раскрывающим наиболее общие приемы и способы экономического исследования. Успешное выполнение политической экономией своей методологической функции невозможно без опоры на достижения частноэкономических наук, всестороннего обобщения накопленного опыта хозяйственно-практической деятельности людей[720].

Практическая функция. Она обусловлена общей закономерностью, присущей каждой науке, которая возникает и развивается из потребностей общественной практики. Это означает, что теоретические знания являются результатом обобщения многовекового опыта практической деятельности людей. Именно на основе этой деятельности одновременно формируются теоретические знания и развивается потребность в их дальнейшем прогрессе для последующей практической реализации.

Отсюда следует, что связь науки с практикой носит двойственный характер. С одной стороны, каждая наука должна изучать практику, т. е. анализировать и обобщать результаты материально-предметной сознательной деятельности людей, в ходе которой они преобразуют природные объекты, экономические, социальные и политические структуры, различные формы общественного сознания. С другой стороны, она не может ограничиться лишь изучением этих преобразований, их пассивным наблюдением и обобщением. Главный смысл развития науки – обратный выход на практику, т. е. в том, чтобы целенаправленно помогать людям в решении разнообразных практических задач, чтобы сделать их жизнедеятельность более успешной, более эффективной.

Как известно, экономические науки имеют дело с особым видом общественной практики – хозяйственной деятельностью во всем ее многообразии. Поскольку специфика этой деятельности может отображаться с позиций разных уровней теоретического обобщения, то и выход на практику осуществляется экономическими науками в соответствии с данной спецификой. Так, прикладные (функциональные и отраслевые) экономические науки имеют прямой, непосредственный выход на практику, который позволяет им решать конкретные хозяйственные проблемы, касающиеся определенной сферы экономической жизни общества.

Выход же политической экономии на практику носит опосредованный характер. Эта опосредованность обусловлена, с одной стороны, прикладными экономическими науками, которые, опираясь на специальные приемы и способы познания (например, математическое моделирование, экономический эксперимент), конкретизируют общетеоретические положения и анализируют особые специфические закономерности, свойственные каждой данной области хозяйственной деятельности или определенной отрасли экономики; с другой стороны, методом этой науки: в общем экономическом «анализе нельзя пользоваться ни микроскопом, ни химическими реактивами. То и другое должна заменить сила абстракции»[721].

Политическая экономия путем подлинно научной абстракции, проникающей в сущность явлений, должна возвыситься над практикой, с тем чтобы, познав глубинные экономические процессы, подойти затем к практике, будучи вооруженной знанием закономерностей развития общественного хозяйства. И чем точнее это знание отражает изменения, происходящие в условиях и формах хозяйственной деятельности, а следовательно, опережает возрастающие потребности практики, тем более значимыми становятся теоретические положения политической экономии, тем эффективнее она выполняет практическую функцию.

Свое конкретное воплощение данная функция политической экономии получает в научном обосновании экономической политики – целенаправленной системы мероприятий, осуществляемых государством в экономике, т. е. в особой сфере общественной жизни, где осуществляются производство, распределение, обмен и потребление материальных благ[722]. Здесь первостепенное значение приобретает выявление коренных принципов и методов наиболее эффективного управления экономическими процессами в масштабах всего общества. Эти принципы и методы реализуются в экономической тактике и экономической стратегии, т. е. в определении конкретных путей решения текущих и перспективных вопросов, касающихся социально-экономического развития страны.

Идеологическая функция. Данная функция неразрывно связана с одной из важнейших форм общественного сознания – идеологией. Ее сущность проявляется, во-первых, в том, что она представляет собой совокупность идей, взглядов, теорий, отражающих материальные условия жизни людей, направления изменений и преобразований этих условий.

Во-вторых, в том, что в ней находят свое выражение интересы социальных групп, классов, а потому она является общественным продуктом. Идеология включает в свое содержание взгляды и представления, выражающие отношение к социальному порядку, ценностям, оценкам, а также нормы поведения, соответствующие потребностям и интересам определенного класса. Поэтому противоречия и столкновения классовых интересов проявляются в идеологической борьбе.

В-третьих, в ее ключевой роли в обществе, в выполняемых ею функциях, которые весьма многообразны. «Идеология служит потребностям социального контроля и управления, выступая как средство подчинения взглядов и поведения людей стандартным нормам и заведенному порядку, как способ проявления и разрешения конфликтных ситуаций и как орудие в борьбе за власть. Она освещает данную систему и структуру власти, статус различных социальных групп, социальные привилегии, а также соответствующие нормы поведения и порядок функционирования данной системы»[723].

Поскольку политическая экономия относится к числу общественных наук, то выдвигаемые ею теории не могут не затрагивать материальные интересы социальных групп (классов). Именно поэтому политическая экономия выполняет идеологическую функцию, в соответствии с которой складывается мировоззрение исследователя, формируется его отношение к действительности, осуществляется процесс познания изучаемого им объекта.

Указывая на это обстоятельство, В. С. Афанасьев пишет: «Направляющая роль идеологии – это один из важнейших объективных законов развития экономической науки, своего рода «закон идеологии». Можно ослабить влияние идеологии на процесс познания, можно учитывать его действие, но полностью устранить его невозможно. При этом влияние идеологии на познавательный процесс не всегда носит негативный характер. Оно выступает как стимул к научному познанию закономерностей общественного развития в том случае, если идеология отражает позиции тех классов и социальных групп, которые заинтересованы в прогрессе общества. И препятствуют этому познанию, если идеология служит интересам тех социальных сил, которые тормозят общественный прогресс»[724].

Заметим, на наличие идеологической функции экономической науки обращают внимание известные зарубежные исследователи. Так, американский экономист Дж. К. Гэлбрейт выделяет две функции экономической теории – «инструментальную» и «объясняющую». По его мнению, первая функция «служит не пониманию или улучшению экономической системы, а целям тех, кто обладает властью в этой системе»[725]. Напротив, вторая функция служит стремлению «понять реальное положение вещей»[726].

Другой американский экономист У. Дж. Сэмюелс указывает на определяющую роль идеологии в развитии экономической мысли. Он пишет: «Общепризнанно, что экономическая мысль, взятая в целом, проникнута идеологией»[727]. И далее: «Что касается интеллектуальных поисков, то идеология предполагает вопросы и гипотезы для изучения, служит как система фильтров, регулирующая формирование и эволюцию идей и направление мысли, и ориентирует сам процесс исследования. С учетом всего этого можно утверждать, что идеология направляет и формирует мышление и научный анализ»[728].

Важно, однако, подчеркнуть, что чрезмерная идеологизация любой экономической науки неизбежно ведет к превращению ее в предвзятую, угодливую апологетику, в рамках которой посредством различного рода софистических ухищрений дается изощренная защита реакционных интересов отдельных социальных групп (классов), занимающих господствующее положение в обществе. Между тем главной задачей данной науки является не идеологическое прикрытие этих социальных сил, а познание объективных законов развития экономики, происходящих в ней трансформационных процессов, места и роли прогрессивных классов в этих процессах.

Вместе с тем «следует помнить об объективных границах деидеологизации. Полная деидеологизация невозможна в принципе, так как требует отсутствия у познающего субъекта всякого социального мировоззрения. Такие субъекты не существуют; важно, чтобы исходное социальное мировоззрение ученого не превращалось в препятствие на пути поиска научной истины, не мешало исследованию объективной сущности экономических феноменов»[729].

Это в полной мере относится к политической экономии, в которой идеологическая функция органически взаимосвязана с другими ее функциями: познавательной, методологической и практической. Реализация этих функций позволяет ей дать всестороннее, целостное представление об экономической жизни общества, что превращает ее в общетеоретическую науку, служащую фундаментальной основой всей системы экономических наук.

Раздел второй. Теоретические основы экономики

Глава IV. Экономика как сфера общественной жизни

§ 1. Экономика и производство

Многовековая история социально-экономических воззрений свидетельствует: мыслителей издавна и постоянно волновали вопросы о том, как развивается человеческое общество, почему одно его устройство сменяется другим, случайны ли происходящие в нем изменения или они закономерны, обусловлены действием объективных законов, не зависящих от воли и сознания людей. Если развитие общества представляет собой закономерный естественно-исторический процесс, то что образует основу данного процесса, каковы его главные движущие силы? Эти и многие другие вопросы возникали отнюдь не случайно: общество – это продукт взаимодействия людей, и их не могут не интересовать судьбы самого общества, пути, по которым оно развивается.

Однако общественная жизнь весьма сложна и многогранна. Люди, в соответствии со своими потребностями, мотивами, интересами и возможностями, занимаются политикой, наукой, музыкой, спортом и другими видами нужной обществу деятельности. Но все они возможны лишь благодаря наиболее важной среди них, имеющей непреходящее значение для общества, экономической (хозяйственной) деятельности. Весь накопленный опыт доказывает, что с момента возникновения этой деятельности начинается история человечества, ею она движется и непрерывно совершенствуется, в конечном итоге (не всегда прямо и сразу, в большинстве случаев косвенно и с временным интервалом) определяя возможности и степень прогресса во всех других областях общественной жизни.

Главное содержание экономической деятельности – производство материальных благ. Простая и очевидная истина гласит: чтобы существовать, люди в первую очередь должны иметь пищу, одежду, жилище и другие необходимые блага. Но все они создаются в процессе общественно-производственной деятельности, в ходе которой преобразуются вещества природы для удовлетворения тех или иных человеческих потребностей. Любое общество погибло бы, если бы оно остановило свое производство даже на короткое время. Поэтому материальное производство образует основу существования и развития человечества.

Процесс постижения этой простой и очевидной истины оказался долгим и трудным: человеческая мысль в течение столетий мучительно билась над ее разгадкой. В этой связи следует отметить, что определенные воззрения на общество, на его движущие силы и законы развития появились в далекой древности. Они возникли вместе с философией, являвшейся в тот период единственной наукой и занимавшейся не только познанием общих проблем бытия, но и объяснением конкретных явлений природы и общества. Возникнув, социальные воззрения не оставались неизменными, а постоянно изменялись, особенно с переходом общества с одной стадии своего развития на другую. При всем разнообразии этих воззрений общим для них было то, что они имели идеалистический характер. Это означает, что сущность общественной жизни, ее изменение и развитие выводились из того или иного духовного начала: божественного разума, абсолютной идеи, религии и т. п.[730] Так, античные философы считали, что общественная жизнь обусловливается богами, которые непосредственно вмешиваются в нее и определяют судьбы людей и народов. Из божественной природы выводили сущность общественной жизни средневековые теологи и философы. Изменением общественного мнения объясняли изменение государства и условий жизни людей французские материалисты XVIII в. Из развития абсолютной идеи выводил сущность и законы развития общества Г. Гегель. Со сменой религии связывал переход общества с одной своей стадии развития на другую Л. Фейербах.

Указывая на идеализм социальных воззрений мыслителей домарксистского периода, следует вместе с тем отметить, что в этих воззрениях содержались определенные рациональные научные элементы. В частности, некоторые философы и историки высказывали и правильные, материалистические по своему существу положения (например, о влиянии социальной среды, политических учреждений, права, собственности, классов, материальных условий быта, промышленности и т. п. на условия жизнедеятельности людей), но эти положения, будучи гениальными догадками, не могли играть существенной роли в разрабатываемых данными мыслителями социально-философских теориях, которые строились на исходных принципах идеализма.

Возникает вопрос: почему идеализм безраздельно господствовал в социальной философии и истории вплоть до появления марксизма? Это объясняется прежде всего тем, что общество представляет собой более сложное образование, чем природа. Развитие природных явлений в определенной мере «запрограммировано»: оно предопределяется естественными закономерностями, вследствие чего эти явления повторяются относительно регулярно, имеют устойчивый характер, что облегчает понимание их сущности. Уяснить же такую повторяемость, регулярность и устойчивость в общественной жизни гораздо труднее. Естественно, это обстоятельство в значительной мере затрудняет познание присущих ей закономерностей.

Не менее важно и другое обстоятельство. В природе мы имеем дело с действием безличных, стихийных сил. В ней взаимодействия между различными материальными образованиями осуществляются без вмешательства каких-либо сознательных существ. Здесь, по выражению Ф. Энгельса, «нигде нет сознательной, желаемой цепи: ни в бесчисленных кажущихся случайностях, видимых на поверхности, ни в окончательных результатах, подтверждающих наличие закономерности внутри этих случайностей»[731]. В обществе же действуют люди – существа, одаренные сознанием, всегда ставящие определенные цели и стремящиеся к их достижению. Поэтому «здесь ничто не делается без сознательного намерения, без желаемой цели»[732].

Следует отметить и еще одно чрезвычайно важное обстоятельство: общественные отношения формируются и развиваются под воздействием не только материальных, но и идеологических факторов. В силу этого идеалистическое понимание истории, питаемое самой сложностью общественного развития, усиленно и постоянно поддерживалось на протяжении веков господствующими классами, заинтересованными в том, чтобы скрыть подлинные причины экономического и социального неравенства, богатства и власти одних, нищеты и бесправия других. Благодаря усилиям этих классов идеалистические взгляды на историю оказывали решающее влияние на духовную жизнь общества, выступали в качестве официальной идеологии на разных ступенях социально-экономического развития.

Научное открытие законов этого развития стало возможным лишь в середине XIX в., в период утверждения капитализма. Как уже отмечалось, именно в этот период сложились необходимые условия и предпосылки для возникновения принципиально иных теоретических воззрений на общество. В концептуальном плане они нашли отражение в материалистическом понимании истории[733]. Это такой взгляд «на ход всемирной истории, который конечную причину и решающую движущую силу всех важных исторических событий находит в экономическом развитии общества, в изменениях способа производства и обмена, в вытекающем отсюда разделении общества на различные классы и в борьбе этих классов между собой»[734]. По словам Ф. Энгельса, такое понимание диалектики исторического процесса явилось революционным открытием не для одной только политической экономии, а для всех общественных наук[735].

Как отмечено выше, материалистическое понимание истории позволило выделить в системе общественных отношений в качестве главных, определяющих, производственные отношения и на этой основе главную, фундаментальную сферу общественной жизни – экономическую, установить неразрывную связь между экономикой и производством. Но экономическая жизнь общества состоит из разнообразных явлений и процессов. Поэтому понятие «экономика» употребляется в научной литературе в различных смыслах, которые отображают ее сущность с разных сторон:

1) как хозяйственная деятельность людей, связанная с производством материальных и нематериальных благ и услуг;

2) как категория, отражающая взаимосвязь производства, распределения, обмена и потребления;

3) как система производственных отношений;

4) как совокупность отраслей, подотраслей и видов материального производства, нематериального производства и сферы услуг;

5) как наука, изучающая хозяйственную деятельность отдельных предприятий или фирм (микроэкономика), отдельных подсистем национальной экономики (мезоэкономика), национальной экономики в целом (макроэкономика), стран всего мира (мировая экономика);

6) совокупность отдельных дисциплин, изучающих общие, исторические, функциональные, отраслевые, смешанные аспекты экономической деятельности.

Отсюда видно, что термин «экономика» употребляется в двух различных аспектах: 1) как понятие, характеризующее структуру производственной (хозяйственной) деятельности, взаимосвязь материального производства, нематериального производства и сферы услуг; 2) как наука, изучающая различные стороны этой деятельности. Подобное толкование данного термина вряд ли можно признать правомерным. Напомним, еще в античную эпоху возникла потребность в теоретическом осмыслении хозяйственных процессов, а потому Ксенофонтом был поставлен вопрос о необходимости выделения экономии как самостоятельной науки. Что же касается понятия экономики, то оно, по словам Аристотеля, охватывает не науку как таковую, а определенный тип хозяйственной деятельности. Именно такое понимание экономики получило в дальнейшем широкое распространение в литературе. Однако в курсах экономикс произошла очередная «смена декораций»: это понятие трактуется здесь как наука о рациональном поведении всех хозяйствующих субъектов, связанном с использованием редких (ограниченных) ресурсов. В результате объект этой науки стал отождествляться с самой наукой.

В настоящей работе под экономикой понимается особая сфера общественной жизни, характеризующаяся исторически определенными типами способов производства (воспроизводства) и соответствующими им отношениями, которые складываются в процессе социально-трудовой деятельности.

Подобное понимание экономики не разделяют некоторые обществоведы. Так, в одном из учебных пособий по социальной философии говорится: «Особо подчеркиваем, что экономика – в противоположность распространенному ошибочному мнению – не может и не должна рассматриваться как самостоятельная сфера общественной жизни, совпадающая с материальным производством или выделяемая в ряду с хозяйственной, организационной, социальной, духовной подсистемами общества. Несмотря на то что в бытовой лексике принято говорить об “экономической деятельности” (относя к ней организационную по типу деятельность банкиров, биржевых брокеров и пр.), экономика в действительности представляет собой не тип человеческой деятельности, а тип распределительных отношений. В этом плане свою экономическую инфраструктуру имеют все сферы общественной жизни людей. Не только рабочие, но и учителя, врачи, военные, не относящиеся к сфере материального производства, дети и пенсионеры, еще не ставшие или переставшие быть субъектами общественного воспроизводства, – все в равной степени являются носителями экономических интересов, предмет которых составляет определенная доля каждого индивида в распределении общественного богатства»[736].

Итак, автор отрицает всякую возможность понимания экономики как особой сферы общественной жизни на том основании, что сама по себе экономика не является определенным типом человеческой деятельности, а представляет собой лишь конкретный тип распределительных отношений между людьми. Столь категоричное утверждение маститого философа не может не поражать своим невежеством. Негоже специалисту в области социальной философии не знать азбуки экономической науки: распределительные отношения – это именно один из типов экономической деятельности, имеющей в каждом обществе свою исторически определенную специфику. Неужели также автору неведомо, что, начиная с античности, экономика всегда рассматривалась как особый, точнее естественный, тип человеческой деятельности (определение Аристотеля), связанный с созданием материальных благ в противоположность (согласно опять-таки Аристотелю) хрематистике, т. е. искусству наживать деньги, обогащаться. В дальнейшем это представление стало общепризнанным не только в экономической науке, но и в социальной философии (заметим, речь идет о признании одновременно и экономики и хрематистики, т. е. их органическом единстве, что на современном языке называется рыночной экономикой). Наконец, нельзя же так беспардонно обращаться с другими экономическими категориями: отождествлять, с одной стороны, экономическую инфраструктуру исключительно лишь с распределительными отношениями, ибо эта подсистема экономической деятельности гораздо богаче по своему содержанию; с другой – общественное производство только с материальным производством. Наряду с последним, как известно, существует нематериальное производство и довольно обширная сфера услуг, работники которых имеют, естественно, свои определенные экономические интересы[737].

Совершенно другой подход к рассматриваемому вопросу представлен в экономической науке. Взаимосвязь экономики и производства выступает здесь в качестве исходного пункта научного исследования. Вместе с тем взаимосвязь эта трактуется по-разному. У подавляющего большинства экономистов нет сомнения в том, что экономика является неотъемлемым, основополагающим атрибутом человеческого общества, независимо от исторической ступени его зрелости. Сущность же самой экономики усматривается при этом в непрерывном производстве материальных и нематериальных благ и услуг, общественного богатства для удовлетворения разнообразных потребностей людей, в тесной взаимосвязи между производством и потреблением, в движении, разрешении и воспроизводстве противоречий между ними.

Вместе с тем в экономической литературе можно обнаружить и иную точку зрения. Так, некоторые экономисты полагают, что термины «производство» и «экономика» не являются синонимами. Резко противопоставляя эти термины друг другу, они утверждают: экономика в собственном смысле слова не существовала в тех общественных системах, в которых производство материальных благ было основано на насилии, внеэкономических методах принуждения. Иначе говоря, экономика как таковая не существовала в докапиталистическую эпоху, поскольку, за исключением первобытного общества, во всех классово-антагонистических общественных системах производственная (хозяйственная) деятельность базировалась на вне экономических методах принуждения, господства и подчинения. По мнению авторов, «экономика же появляется там и тогда, когда производство материальных благ «управляется» такими механизмами, которые основаны на ценовых сигналах, т. е. колебаниях рыночных цен, динамике прибылей и убытков и т. п. Все это – атрибуты рыночного хозяйства. Следовательно, строго говоря, экономика – это синоним не слова «производство», а категории «рыночное хозяйство»[738].

Такая трактовка, упорно прокламируемая авторами, противоречит действительной логике историко-экономического процесса. В силу этого она теоретически несостоятельна и методологически необоснованна. В самом деле, если любая экономика всегда связана с производством материальных благ, с хозяйственной деятельностью, то деятельность такого рода по своей сути всегда является экономической[739]. Стало быть, тезис о резком противопоставлении экономики и производства, возможности существования общества без экономики (при наличии производства) лишен не только научного, но и «здравого» смысла.

Столь же неправомерным и необоснованным в научном отношении является и другой тезис, в соответствии с которым экономика отождествляется исключительно с рыночным, т. е. капиталистическим, хозяйством. Действительно, в течение многих столетий в экономической жизни общества доминировали натуральные отношения. Но нельзя забывать и о том, что наряду с ними существовали и товарно-денежные отношения, роль которых возрастала по мере развития товарного производства и рыночных связей. Это означает, что и с точки зрения эволюционного процесса экономика (пусть и преимущественно натуральная) составляла действительную основу развития общества в докапиталистическую эпоху Историческая же миссия капитализма заключается в том, что он поставил себе на «службу» товарно-денежные отношения и создал на этой основе рыночную экономику как систему производственных отношений. Следовательно, при капитализме возникает не экономика как таковая (она возникла более пяти тысяч лет назад), а рыночная экономика, т. е. такая система, в которой рыночные отношения стали господствовать на всех уровнях капиталистической экономики.

Что же касается внеэкономического принуждения и насилия, господства и подчинения, то они были обусловлены экономической необходимостью, всей совокупностью социальных, политических и идеологических отношений, присущих данной исторической ступени (ступеням) развития человеческого общества. Разумеется, сами по себе эти методы не могли изменить характера дорыночной экономики. Но они никогда и не преследовали такую цель. Их роль была совершенно иной: поддерживать и охранять устои сложившейся экономической системы, служить катализатором общественного прогресса или регресса и сохранять при этом присущую им социальную специфику.

Таким образом, экономика появляется там и тогда, где и когда возникает производство материальных благ, посредством которых удовлетворяются разнообразные человеческие потребности, т. е. нужды, желания и стремления людей к приобретению и использованию тех или иных средств, которые доставляют им удовлетворение или удовольствие[740]. Между производством и потребностями существует неразрывная связь. С одной стороны, потребность представляет собой внутренне побуждающий мотив производства, его движущий стимул; с другой – производство, создавая конкретные виды благ, порождает определенную потребность в них. Но потребности зарождаются отнюдь не произвольно, не из фантазии или прихотей человека. Напротив, они играют ключевую роль в общественной жизни, в стимулировании производственно-экономической деятельности.

Специфика потребностей чрезвычайно разнообразна и довольно сложна. Прежде всего, это потребности, заложенные в организме человека самой природой. К ним относятся биологические потребности, без удовлетворения которых не может протекать жизненный процесс. Вместе с тем человек – это существо не только биологическое, но и социальное, общественное. Поэтому многие его потребности возникают из того, что он живет в обществе, среди других людей, постоянно общается с ними, вступает в различного рода отношения. В совокупности эти процессы образуют общественную среду, которая оказывает решающее влияние на формирование потребностей. В силу этого они тесно связаны с образом и уровнем жизни людей, а потому характеризуются конкретно-историческими особенностями и постоянно изменяются с развитием общества.

В современной науке существуют различные подходы к классификации потребностей. Например, широко известна теория одного из крупнейших психологов XX в. А. Маслоу, согласно которой все потребности по принципу иерархии располагаются в следующем порядке: от «низших» – материальных до «высших» – духовных:

• физиологические (в еде, питье, сне, сексуальные и т. п.);

• в безопасности (в защите от боли, гнева, страха и т. д.);

• в социальных связях (любви, нежности, в причастности к какой-либо группе и др.);

• в самоуважении (в достижении цели, признания, одобрения);

• в самовыражении (реализации способностей, понимании, осмыслении и т. п.).

Наряду с ней существуют и другие теории. В частности, К. Альдерфер выделяет три группы потребностей: существования, связи и роста. Однако, если по А. Маслоу, движение от потребности к потребности происходит только снизу вверх, то К. Альдерфер полагает, что движение идет в обе стороны: наверх, если удовлетворена потребность нижнего уровня, и вниз, если не удовлетворяется потребность более высокого уровня. При этом К. Альдерфер отмечает, что в случае неудовлетворенности потребности верхнего уровня усиливается степень действия потребности более низкого уровня, что акцентирует внимание человека на этот уровень.

Три группы потребностей выделяет и Д. МакКлелланд, а именно, власти, успеха и причастности. Основное внимание он уделяет потребностям высшего уровня. По его мнению, в настоящее время особенно важны именно эти потребности, поскольку потребности низших уровней, как правило, уже удовлетворены.

Согласно Ф. Герцбергу, потребности делятся на две группы: на факторы здоровья и мотивирующие факторы. При этом если факторы здоровья создают нормальные, здоровые условия труда, то мотивирующие факторы, которые примерно соответствуют потребностям высших уровней А. Маслоу и Д. МакКлелланда, активно воздействуют на поведение человека. Наличие факторов здоровья не будет мотивировать работника. Оно только предотвратит возникновение чувства неудовлетворенности работой. Теория Ф. Герцберга имеет много общего с теорией А. Маслоу. Факторы здоровья Ф. Герцберга по своему содержанию соответствуют физиологическим потребностям, потребностям в безопасности и уверенности в будущем, а его мотивирующие факторы сравнимы с потребностями высших уровней А. Маслоу. Но в одном пункте эти две теории резко расходятся. Если А. Маслоу рассматривает факторы здоровья как нечто, что вызывает ту или иную линию поведения, то Ф. Герцберг, напротив, полагает, что работник начинает обращать внимание на факторы здоровья только тогда, когда сочтет их действия неадекватными или неудовлетворительными. В целом же указанные выше теории оказали большое влияние на развитие современного менеджмента.

В курсах по экономической теории структура потребностей также классифицируется по различным признакам. В зависимости от масштаба и структуры производства потребности подразделяются на абсолютные (максимальные), ориентированные на предельные возможности производства; действительные (необходимые), подлежащие удовлетворению в условиях достигнутого уровня производства (в условиях рыночной экономики выступают в форме платежеспособного спроса); фактически удовлетворяемые, которые могут быть удовлетворены при данном (фактическом) состоянии производства, выступают в форме удовлетворенного спроса; от роли в воспроизводстве рабочей силы – на материальные, связанные с удовлетворением физиологических потребностей человека (пища, одежда, жилище и т. д.); духовные, связанные с образованием, культурой, творчеством и т. п.; социальные, обусловленные возможностями человека реализовать свои способности, положение в обществе и т. д.; от социальной структуры общества – общественные (безопасность государства, охрана общественного порядка, правовая защита, охрана окружающей среды и т. п.); классовые (потребности отдельных социальных групп, объединенных общими интересами); личные (потребности отдельных людей), подразделяемые на возвышенные, низменные, рациональные и иррациональные, реальные и нормативные, насыщаемые и ненасыщаемые и т. п.; от очередности удовлетворения – на первичные, удовлетворяющие жизненно важные потребности человека (пища, одежда и др.); вторичные, связанные преимущественно с духовной, интеллектуальной деятельностью людей (образование, искусство, театр и т. п.); от участия в воспроизводственном процессе – на производственные, проистекающие из требования факторов производства; непроизводственные, осуществляемые за пределами производства, связанные с личным и общественным потреблением; от временно́го фактора (сроков удовлетворения) – на текущие (краткосрочные) и перспективные (долгосрочные); от экономической роли в обществе – экономические, для удовлетворения которых необходимо производство, т. е. те, которые в готовом виде не существуют, и неэкономические, которые могут быть удовлетворены без наличия производства (потребность в воздухе, воде, солнечном свете и т. д.).

В совокупности все вышеназванные виды потребностей образуют довольно сложную, целостную систему, в которой они органически взаимосвязаны, непрерывно взаимодействуют и обусловливают друг друга. В этой связи необходимо отметить два важных момента. Во-первых, каждая наука подходит к трактовке их классификации в соответствии с предметом ее исследования. Во-вторых, данная классификация постоянно развивается, обогащается, наполняется новым содержанием, что позволяет более глубоко уяснить природу самих потребностей, например, в зависимости от уровня их удовлетворения[741].

Естественно, для удовлетворения тех или иных потребностей необходимы определенные средства, которые называются благами. Последние по своей сущности могут быть даровыми (естественными) и экономическими (хозяйственными). К первым относятся созданные природой и предоставленные человеку либо в неограниченном (воздух, свет, энергия), либо в ограниченном количестве (залежи угля, нефти и т. п.), ко вторым – блага, являющиеся результатом хозяйственно-трудовой деятельности людей. Экономические блага, в отличие от даровых, по своему объему всегда ограничены. Все их многообразие можно классифицировать на различные группы по разным критериям: по функциональному назначению и роли в процессе воспроизводства они подразделяются на потребительские (конечные), идущие на личное потребление, и производственные (инвестиционные), используемые непосредственно в производстве (машины, станки, оборудование и т. п.); по роли в потреблении – на предметы первой необходимости (пища, одежда, жилище и т. п.) и предметы роскоши (изделия из драгоценных метал лов, картины, статуи и т. п.); по продолжительности использования в воспроизводственном процессе – на долговременные (здания, сооружения, оборудование и т. д.) и недолговременные (сырье, материалы, топливо и т. д.); по характеру удовлетворения потребностей – на взаимозаменяемые (субституты) и взаимодополняемые (комплементы), к первым относятся блага, которые могут заменить друг друга в удовлетворении одной и той же потребности (например, масло и маргарин), ко вторым – блага, удовлетворяющие какую-либо потребность только при совместном их использовании (например, машина и бензин). Кроме того, с учетом фактора времени различают блага настоящие, находящиеся в непосредственном распоряжении субъектов хозяйствования в каждый данный момент времени, и будущие, которыми хозяйствующий субъект будет распоряжаться в будущем. Наконец, в зависимости от количества потребителей, пользующихся благами, они делятся на частные и общественные. К частным относятся те блага, которыми пользуются исключительно отдельные потребители, а к общественным – блага, которые удовлетворяют потребности всех членов общества.

Сказанное свидетельствует о неразрывной связи экономики и производства, что позволяет сделать ряд весьма важных выводов.

Во-первых, на всех ступенях исторического развития процесс взаимодействия между человеком и природой, в ходе которого создаются необходимые блага для существования и развития общества, представляет собой производство в широком смысле слова. Оно выступает как сложная система. В ней «необходимо, прежде всего, выделить два основных элемента, два “полюса”: непосредственное производство (процесс непосредственного преобразования элементов природы) и потребление – процесс использования результатов данного преобразования. Объективной целью производства вообще является обеспечение жизнедеятельности человеческого общества. Целью непосредственного производства (производства в узком смысле) является обеспечение потребления. Производство и потребление представляют собой разновидность диалектической пары; противоречие между ними – это основное общеэкономическое противоречие»[742].

Во-вторых, в любом обществе блага создаются для удовлетворения непрерывно возрастающих потребностей людей, для конечного потребления. В этом заключается главный смысл экономической деятельности. Разумеется, на каждой ступени своей зрелости она наполняется конкретным содержанием, имеет свою исторически определенную специфику. В соответствии с достигнутым уровнем технико-экономического и социально-экономического развития эта деятельность осуществляется посредством движения и разрешения противоречия между производством и потреблением. Постоянное воспроизводство и разрешение данного противоречия придает всякий раз новый импульс развитию экономики и общества[743].

В-третьих, вследствие неуклонного роста человеческих потребностей непрерывно расширяется и растет количество благ для удовлетворения этих потребностей. Данная тенденция имманентна общественному прогрессу и подтверждается многовековой историей человечества. В экономической науке ее называют законом возвышения потребностей. Действие этого закона характеризует не только стремление к количественному возрастанию потребностей по мере развития общества, но и в не меньшей степени изменение структуры самих потребностей, расширение их круга, разнообразия, трансформацию приоритетов, качественное совершенствование. Научно-технический прогресс, рост культуры и знаний неизбежно обусловливают неуклонное возвышение потребностей как общего закона социально-экономического развития.

В-четвертых, действие закона возвышения потребностей наталкивается на весьма существенные препятствия, связанные с редкостью, ограниченностью экономических ресурсов, необходимых для производства разнообразных благ и услуг[744]. Причем речь идет обо всех видах ресурсов, которыми располагает общество, т. е. природных, инвестиционных, трудовых и финансовых ресурсах. Все они имеют количественные пределы и качественно определенные характеристики. Поэтому и возникает проблема рационального распределения и использования ограниченных ресурсов.

В-пятых, в экономической литературе принято различать абсолютную и относительную ограниченность ресурсов. Первая связана с недостаточностью ресурсов для удовлетворения всех потребностей общества одновременно и в полном объеме, вторая – с тем, что для удовлетворения данных, определенных (как принято говорить, «разумных») ограниченных потребностей ресурсов вполне достаточно. Следовательно, если общество будет пытаться одновременно удовлетворить все потребности людей в полном объеме, то оно столкнется с абсолютно непреодолимой ограниченностью ресурсов. Если же общество четко установит объем ограниченных потребностей в количественном и качественном отношении, то редкость, ограниченность ресурсов становится относительной, поскольку для удовлетворения ограниченного объема потребностей имеющихся ресурсов относительно достаточно[745].

В-шестых, рост многообразных человеческих потребностей неизбежно ведет к тому, что в реальной действительности будут удовлетворены далеко не все из них и не в полном объеме. Поэтому любое общество, независимо от исторической ступени своего развития, должно тем или иным путем решать ряд общеэкономических, фундаментальных по своей сути проблем, которые в курсе экономикс сформулированы следующим образом: что, как, сколько и для кого производить? Чтобы этого добиться, все экономические субъекты стремятся сделать оптимальный выбор наиболее эффективного использования редких ресурсов, т. е. они желают получить максимальное количество благ, произведенных из ограниченного числа ресурсов, для удовлетворения существующих в данный момент общественных потребностей. При этом техническую сторону общеэкономических проблем и, соответственно, проблему оптимального технологического выбора изучают естественные и технические науки. Что же касается политической экономии, то она, в отличие от экономикс, претендующей на универсальность, исследует социальную сторону этих проблем в рамках исторически определенной экономической системы.

В-седьмых, сам по себе выбор как таковой – это сугубо волевой акт, осуществляемый различными субъектами экономической деятельности. Однако необходима, естественно, особая сфера, в пределах которой он мог бы реализоваться. В качестве такой сферы и выступает собственно производство. Следовательно, между выбором и производством существует внутренняя органическая связь. Выбор без производства – это фикция, так же как производство без выбора не есть производство, оно лишено всякого смысла. Только благодаря сознательному выбору осуществляется целенаправленный процесс производства материальных благ, посредством которого разрешается объективное противоречие между ограниченностью экономических ресурсов и безграничностью человеческих потребностей.

В-восьмых, решение проблемы оптимального выбора осложняется, однако, тем, что, отдавая предпочтение производству одних благ, экономические субъекты одновременно отказываются от производства других благ. Иначе говоря, они вынуждены делать альтернативный выбор, т. е. жертвовать одними благами ради получения других. Но такой выбор всегда сопряжен с определенными издержками (затратами). Их называют альтернативными, или вмененными (скрытыми), издержками производства. Они всегда связаны с потерянной возможностью использования экономических ресурсов в иных целях (по этой причине их называют также экономическими издержками, или издержками упущенных возможностей). Отсюда следует, что нужно производить такие блага, альтернативные издержки которых минимальны. Поэтому при данном технологическом уровне производства оптимальным можно считать такой выбор между относительно ограниченными ресурсами, который обеспечивает максимальный результат при минимальных затратах[746].

На основании вышеизложенного можно сделать чрезвычайно важный обобщающий вывод: на всех ступенях исторического развития экономика играет ведущую, ключевую роль в обществе. Она определяет, в конечном счете, специфику, динамику и основные направления развития других сфер общественной жизни. Первостепенное значение при этом приобретает взаимодействие экономики и политики. Если первая представляет собой реальный базис, материальную основу общества, то вторая – надстроечное явление, т. е. сферу отношений между классами и социальными группами по поводу осуществления политической власти, а также отношений между государствами на международной арене. Суть взаимодействия между данными сферами с генетической точки зрения такова: политика (в том числе и прежде всего экономическая), по определению В. И. Ленина, представляет собой концентрированное выражение экономики. Это значит, что в смысле своего происхождения политика порождается экономикой. «…Политику и историю, – писал в этой связи Ф. Энгельс, – надо объяснять экономическими отношениями и их развитием, а не наоборот»[747]. Политические взгляды, учреждения и отношения являются вторичными, производными от экономических отношений, определяются ими и служат им. Они, как и политическая надстройка в целом, возвышаются над экономическим базисом, вырастают из него.

Вместе с тем необходимо особо подчеркнуть, что политика не есть нечто пассивное, инертное, слепо следующее за экономикой. Напротив, будучи составной частью надстройки, она играет исключительно важную роль в обществе. Если ее рассматривать с точки зрения специфики функционирования и развития общественной жизни, то политике принадлежит первенство во взаимодействии с экономикой. Речь, прежде всего, идет о необходимости выбора и определении приоритета политического подхода к решению хозяйственных вопросов. Только такой подход позволяет дать правильную оценку сложившейся хозяйственной ситуации, выявить ее слабые и сильные звенья, определить наиболее эффективные пути решения накопившихся хозяйственных проблем, выработать оптимально адекватную стратегию и тактику социально-экономического развития[748].

§ 2. Факторы и структура производства

Как показано выше, на всех ступенях исторического прогресса производство является материальной основой существования и развития общества. Для того чтобы раскрыть закономерности данного развития, необходимо, прежде всего, рассмотреть производство как таковое, или производство вообще, т. е. независимо от его специфических социальных форм. Такой методологический подход позволяет установить, что любому производству присущи общие черты, которые наполняются конкретно-историческим содержанием на каждой ступени экономического развития; что в качестве исходного условия процесса производства всегда выступает наличие его факторов, функционирующих в определенных социальных условиях.

В экономической науке сложились два основных подхода к трактовке факторов производства. Первый подход берет свое начало от представителей классической и неклассической политической экономии (А. Смит, Д. Рикардо, Ж.-Б. Сэй и др.), которые выделяли три производственных фактора: труд, природу (землю) и капитал. В наиболее обобщенном виде этот подход изложил Дж. Ст. Милль – последний представитель классической школы в период ее разложения – в своем капитальном труде «Основы политической экономии и некоторые аспекты их приложения к социальной философии» (1848).

Согласно Дж. Ст. Миллю, двумя главными факторами производства являются труд и необходимые природные объекты его приложения. При этом труд может быть физическим и умственным, или мускульным и нервным. Поясняя свою мысль, Дж. Ст. Милль писал: «Понятие труда необходимым образом включает не только само по себе трудовое усилие, но также все неприятные ощущения, все физические неудобства или умственные напряжения, связанные с применением мускульной или духовной энергии или той и другой вместе в каком-либо роде занятий»[749].

Характеризуя другой элемент производства – пригодные для приложения труда объекты природы, Дж. Ст. Милль отмечал, что некоторые из этих объектов даны непосредственно, существуют или произрастают самостоятельно в готовом виде, способны удовлетворять определенные человеческие потребности. Например, пещеры и дупла в деревьях могут служить человеку укрытием, плоды, коренья, дикий мед и другие продукты природы способны обеспечить ему пропитание. «Но и в этом случае, – подчеркивал Дж. Ст. Милль, – обычно нужны значительные затраты труда не для их производства, а для их отыскания и присвоения. Однако кроме этих немногих и несущественных (исключая лишь период самого зарождения человеческого общества) случаев, имеющиеся в природе предметы в состоянии удовлетворить человеческие потребности только после того, как они подвергнутся определенному преобразованию трудом человека»[750].

Указывая на решающую роль труда, Дж. Ст. Милль вместе с тем отмечал, что природа не ограничивается только поставкой материалов, она поставляет также и энергию. Более того, природа отнюдь не пассивна. Напротив, она располагает активными силами, посредством которых взаимодействует с трудом человека и при определенных условиях может даже заменить его. Поэтому человек действует так, как действуют силы природы, приводит в движение ее различные предметы для достижения своих целей[751].

Наряду с двумя вышеназванными элементами производства, Дж. Ст. Милль выделял еще третий, без которого невозможно осуществление производственной деятельности, если не считать зачатки этой деятельности в первобытную эпоху. Этим элементом является капитал, т. е. предварительно накопленный запас продуктов прошлого труда[752].

В этой связи Дж. Ст. Милль резко выступал против отождествления капитала с деньгами. По его мнению, деньги не могут быть ни синонимом капитала, ни синонимом богатства. Признавая исключительно производительную форму капитала, Дж. Ст. Милль полагал, что деньги не выполняют каких-либо функций капитала, поскольку они не оказывают непосредственно никакого содействия производству. В противоположность этому «функция капитала в производстве состоит в том, что он обеспечивает необходимые для производственной деятельности здания, охрану, орудия и материалы, а также питание и иные средства существования для работников во время производственного процесса. Это все такие услуги, которые текущий труд должен получить за счет прошлого труда и продукта прошлого труда. Все, что предназначается для данной цели, для обеспечения производительного труда этими разнообразными условиями, – все это и есть капитал»[753].

Трехфакторную концепцию производства активно развивали и представители маржинализма. Так, австрийский экономист О. Бем-Баверк выделял два фактора производства – природу и труд, а капитал считал промежуточным продуктом, созданным в результате их взаимодействия. Несколько иную позицию по данному вопросу занимал американский экономист Дж. Б. Кларк. К факторам производства он относил труд и капитал, а землю рассматривал как разновидность капитала.

Важный вклад в дальнейшую разработку теории факторов производства внес английский экономист А. Маршалл. Он определял производство как всякую полезную деятельность человека, целью которой является создание вещей и услуг для удовлетворения его разнообразных потребностей. По А. Маршаллу, все желаемые вещи или блага могут подразделяться на различные виды: материальные, или личные, и нематериальные; в свою очередь, нематериальные блага распадаются на две группы: внутренние и внешние; блага также могут быть передаваемыми и непередаваемыми; особую группу образуют даровые блага, которые никем не присвоены и доставляются природой без приложения усилий человека[754].

Столь же многообразны, по мнению А. Маршалла, и человеческие потребности. Ссылаясь на немецкого экономиста Германна, он отмечал, что эти потребности можно подразделить на абсолютные и относительные, высшие и низшие, неотложные и могущие быть отложенными, положительные и отрицательные, прямые и косвенные, общие и особенные, беспрерывные и прерывные, постоянные и переменные, обычные и чрезвычайные, настоящие и будущие, индивидуальные и коллективные, частные и государственные[755].

Согласно А. Маршаллу, удовлетворение данных потребностей осуществляется посредством производственной деятельности, использования необходимых факторов производства. В этой связи он указывал, что факторы производства обычно подразделяются на три элемента: землю, под которой подразумеваются вещества и силы природы, предоставляющей их в помощь человеку в виде земли, воды, воздуха, света и тепла; труд, под которым понимается экономическая работа человека, выполняемая либо руками, либо головой; капитал, к которому относится весь накопленный запас средств, необходимых для производства материальных благ и получения определенного дохода. «Это основное ядро богатства, рассматриваемое как фактор производства, а не как непосредственный источник удовлетворения»[756].

Исходя из этой традиционной трактовки, А. Маршалл впервые выделил четвертый фактор производства – организацию. Он писал: «В известном смысле существуют только два фактора производства – природа и человек. Капитал и организация являются результатом работы человека, осуществляемой с помощью природы и управляемой его способностью предвидеть будущее и его готовностью позаботиться о будущем. При данных свойствах и силах природы и человека рост богатства, знаний и организации проистекает из них как следствие из причины»[757].

А. Маршалл придавал исключительно большое значение организации, с которой неразрывно связано многообразие функций управления производством. Задачу такого управления берет на себя специализированный слой предпринимателей, или бизнесменов. «Они “рискуют” или “берут на себя” весь риск, связанный с выполнением указанных функций; они соединяют необходимый для производства капитал и труд; они составляют или “конструируют” общий план производства и осуществляют контроль над его второстепенными частями»[758].

Таким образом, А. Маршалл конкретизировал свое понимание четвертого фактора производства, ибо речь шла уже о предпринимательстве. Это понимание всецело предопределялось теорией предпринимательства, активно разрабатывавшейся предшественниками А. Маршалла: Р. Кантильоном, А. Смитом, Ж. Б. Сэем и другими экономистами. В этом контексте выделение предпринимательства как особого фактора производства стало впоследствии общепризнанным в мировой экономической литературе.

Вышеизложенная точка зрения нашла свое отражение и в курсе экономикс, в котором факторы производства рассматриваются как экономические ресурсы. Они подразделяются на два основных вида: материальные и людские. К материальным ресурсам относятся земля и капитал, а к людским – труд и предпринимательская способность. При этом под землей понимаются не только земля как таковая со всеми ее многообразными качественными особенностями, но и леса, луга, полезные ископаемые и другие естественные ресурсы, т. е. все даровые блага природы, применяемые в производственном процессе; под капиталом – произведенные средства производства или инвестиционные ресурсы, т. е. инструменты, машины, станки, оборудование и т. п.; под трудом – физические и умственные способности людей, применяемые в производстве товаров и услуг; под предпринимательской способностью – особый вид человеческого ресурса, предприимчивость, заключающаяся в реализации новых идей, технологических и организационных инноваций (нововведений), позволяющих наиболее эффективно соединять факторы производства.

В этой связи следует, однако, отметить, что понятие «ресурсы производства» – все же более широкое по своему содержанию, чем понятие «факторы производства». Ресурсы – это природные и социальные силы, которые могут быть вовлечены в производство. Факторы производства – это уже реально вовлеченные в процесс производства ресурсы. Если же ресурсы не задействованы в производстве или же в процессе их использования не достигнут ожидаемый результат, то такие ресурсы не являются факторами. Выступая в роли факторов производства, ресурсы обладают возможностями удовлетворять потребности людей.

Второй подход к трактовке факторов производства связан с учением К. Маркса. Согласно К. Марксу, процесс производства – это, прежде всего, процесс труда, «совершающийся между человеком и природой, процесс, в котором человек своей собственной деятельностью опосредует, регулирует и контролирует обмен веществ между собой и природой»[759]. Взаимодействие между человеком и природой предполагает его активную роль. Процесс труда является двуединым: с одной стороны, в нем происходит присвоение человеком веществ природы, с другой – отчуждение их от природы. Следовательно, данный общеэкономический процесс представляет собой диалектическое единство противоположностей, дающее форму движения (и разрешения) противоречию между человеком и природой.

На всех ступенях исторического развития труд является вечным естественным условием жизни человечества, его исключительным достоянием. Лишь люди способны осуществлять сознательную трудовую деятельность. При этом они всегда ставят перед собой ту или иную конкретную цель и преобразуют вещества природы в соответствии со своими потребностями. Труд изменяет не только окружающую человека среду, но и его самого. В процессе труда и связанного с ним общения людей совершенствуются физические и интеллектуальные способности человека, он накапливает знания, опыт, навыки, умения и, как следствие, усиливает свое могущество во взаимодействии с природой. Именно благодаря труду произошло самопорождение человека: он выделился из животного мира и стал в отличие от всех его представителей существом социальным[760].

Всякий труд, независимо от его общественной формы, включает в себя следующие элементы: человек как субъект труда, предметы труда, средства труда, продукт труда. Взаимодействие этих элементов и есть сам труд[761]. В процессе труда человек затрачивает, расходует свою рабочую силу. Под рабочей силой понимается способность человека к труду, т. е. совокупность физических и духовных сил, которые им используются в процессе производства материальных благ. Потребление рабочей силы есть не что иное, как сам труд, в ходе которого происходит сознательное и целесообразное расходование физической, нервной и умственной энергии человека[762].

Предметы труда – это вещества природы, на которые человек воздействует в процессе труда; иначе говоря, это все то, на что направлен труд человека. Различают два вида предметов труда. Первый – вещества, непосредственно данные природой, впервые отделяемые от нее трудом и превращаемые в продукт (например, добываемые из недр уголь, руда, нефть и т. д.). Второй – предметы труда, уже прошедшие предварительную обработку и именуемые сырьем, сырым материалом (например, железная руда и уголь в доменном производстве, металл на машиностроительном заводе, хлопок на прядильной фабрике и т. д.). В рамках второго вида предметов труда следует выделить особо распространенные в современных условиях искусственные, т. е. самими людьми созданные материалы, а также вторичные ресурсы, т. е. материалы, уже использовавшиеся как готовые изделия и после утраты ими требующихся для последних свойств возвращенные в производство в качестве сырья.

Средство труда – это вещь, или комплекс вещей, с помощью которых человек воздействует на то, что дано природой, обрабатывает предметы труда. Здесь необходимо выделить, прежде всего, механические средства труда, или собственно орудия труда – машины, станки, двигатели, передаточные аппараты, инструменты и т. д. К средствам труда, наряду с орудиями труда, относятся и объекты, служащие для аккумуляции, хранения и транспортировки предметов труда (бочки, сосуды, цистерны, иные емкости, аппараты, трубы и т. д.). В некоторых отраслях современного производства (например, химической, нефтеперерабатывающей, энергетике) они играют первостепенную роль. В состав средств труда входят и все те вещи, которые, хотя непосредственно и не вовлечены в процесс труда, являются вместе с тем его обязательным условием, в отсутствие которого он не может совершиться. К ним относятся производственные здания, дороги, мосты, каналы и т. п. Они образуют общие материальные условия труда. Всеобщим средством труда является земля; на ней ведется процесс труда, она является кладовой полезных ископаемых и носительницей естественных свойств, используемых в производстве, например, в сельском хозяйстве для выращивания различных культурных растений. В последнем случае земля функционирует в качестве не только главного средства, но и предмета труда.

В целом средства труда – та сила, применяя которую человек активно воздействует на предметы труда. При этом для всех средств труда характерны три решающих свойства. Во-первых, средства труда создаются непосредственно человеком (за исключением земли), в них он овеществляет и закрепляет знания, опыт, навыки, накопленные многими поколениями. Во-вторых, средства труда многократно увеличивают способности и силы человека, которые он использует в процессе производства материальных благ. В-третьих, в каждую историческую эпоху уровень средств труда служит мерилом развития рабочей силы, научно-технического прогресса, а также своего рода показателем степени зрелости тех общественных отношений, при которых совершается труд.

Рабочая сила человека, предметы труда и средства труда – необходимые элементы любого процесса труда. В результате их взаимодействия создается продукт, материальное благо, способное, благодаря своим свойствам, удовлетворять какие-либо человеческие потребности. Если рассматривать это взаимодействие с точки зрения результата – произведенного продукта, то все материальные элементы процесса труда, т. е. предметы труда и средства труда, вместе взятые, выступают как средства производства, а сам труд – как производительный труд. При этом человек, будучи носителем рабочей силы, предстает как личный фактор производства, а средства производства выступают как вещественный фактор. Чтобы процесс производства состоялся, данные факторы должны известным образом соединиться друг с другом. Это соединение осуществляется с помощью организации – системы мер, обеспечивающих эффективное взаимодействие факторов производства, и технологии – совокупности знаний о приемах и способах проведения производственного процесса. В совокупности все эти факторы выражают характер производства, общие особенности обмена веществ между человеком и природой, раскрывают то, как функционирует производство.

Начавшаяся со второй половины XX в. научно-техническая революция, с одной стороны, выявила все возрастающее значение таких факторов производства, как информация, наука, энергия, экология; с другой стороны, открыла путь к созданию автоматизированных систем, которым человек передает техническую управленческую функцию, благодаря чему он выключается из непосредственного участия в технологическом процессе. В результате возникла гибкая автоматизированная система машин с широким применением не только механической обработки предметов труда, но и технологии, позволяющей изменить структуру природного вещества на молекулярном, атомном и субатомном уровнях.

Сказанное свидетельствует о том, что все факторы производства превращаются из потенциально возможных в фактически действующие только в том случае, когда они известным образом приводятся в движение, соединяются и взаимодействуют друг с другом. Только благодаря этому становится возможным общественный процесс производства. Если рассматривать, соответственно, весь процесс с точки зрения его результата – общественного продукта, то в своей совокупности факторы производства выступают как производительные силы[763]. Последние всегда действуют в виде определенной системы, элементы которой тесно взаимосвязаны между собой. Если изъять хотя бы один из этих элементов, производственный процесс как таковой прекратится. Следовательно, с точки зрения самого процесса производства все элементы производительных сил равно незаменимы и необходимы, друг без друга они существовать не могут.

Признание системного характера производительных сил вовсе не исключает возможности выделения их главного элемента. Таковым, естественно, является человек. Он создает средства труда и приводит их в движение, использует определенные знания и технологию, воздействует на предметы труда и в конечном счете обеспечивает образование единой системы производительных сил. При этом человек действует как социальное существо. Это означает, что в процессе трудовой деятельности человек не просто производит материальные блага, но и реализует те или иные общественные цели, удовлетворяет свои специфические потребности и интересы. Иначе говоря, он выступает в процессе труда как активный, инициативный субъект общественной жизни. Именно в этом широком социальном смысле человек и выступает как главная производительная сила общества[764].

В процессе социально-трудовой деятельности между людьми объективно складываются производственные отношения. В этой связи особый интерес представляет вопрос о специфике производственных отношений, их связи с экономическими отношениями[765]. В экономической литературе существуют разные точки зрения по этому вопросу. Некоторые экономисты утверждают, что экономические и производственные отношения – это одни и те же отношения, т. е. тождественны по своей сути[766]. Другие, напротив, проводят различие между ними, полагая, что производственные отношения составляют часть экономических отношений, поскольку последние охватывают более широкий круг явлений, чем первые (в частности, сферу услуг)[767]. Третьи занимают иную позицию: они рассматривают экономические отношения как подсистему производственных отношений, так как первые характеризуют лишь процесс присвоения материальных благ (отношения собственности), вторые же, включая их в свой состав, охватывают еще организационно-технические и организационно-экономические отношения, которые не являются экономическими отношениями (они «не характеризуют общественной формы производства и общественных отношений…»[768]).

Есть, однако, и такая трактовка данного вопроса, согласно которой нельзя, с одной стороны, отождествлять экономические и производственные отношения, с другой – резко противопоставлять их друг другу. Признавая оба подхода ошибочными, ее автор считает, что определенная часть производственных отношений всегда выступает и в качестве экономических отношений, которые существуют не только в сферах распределения и обмена, но и в сфере самого производства. Вместе с тем не все производственные отношения являются экономическими. К последним относится «та часть производственных отношений, которая связана с движением материальных благ как объектов собственности»[769]. Другая их часть, «не связанная с отношениями собственности (отношения по распределению и кооперированию труда, организации производства и т. п.), не выступает как экономические отношения. Следовательно, имеются такие производственные отношения, которые не считаются экономическими, и с этой стороны понятие производственные отношения шире понятия экономические отношения»[770].

Какая же точка зрения является наиболее адекватной? Прежде всего, необходимо отметить, что термин «экономические отношения» и сопряженный с ним термин «производственные отношения» в строго категориальном аспекте впервые были введены в научный оборот основоположниками марксизма[771].

При этом К. Маркс и Ф. Энгельс никогда не противопоставляли данные термины друг другу. Напротив, они всегда рассматривали их как тождественные, отображающие главный принцип диалектико-материалистического понимания истории – определяющую роль (в конечном счете) экономического фактора в жизни общества. Так, в письме к Боргиусу от 25 января 1894 г. Ф. Энгельс писал: «Под экономическими отношениями, которые мы считаем определяющим базисом истории общества, мы понимаем тот способ, каким люди определенного общества производят средства к жизни и обменивают между собой продукты (поскольку существует разделение труда)»[772].

Сказанное проливает свет на решение вопроса (по нашему мнению, надуманного) о соотношении экономических и производственных отношений (понимаемых, естественно, не в узком, а в широком смысле слова). Обычно в основу их противопоставления кладется положение, согласно которому экономические отношения по своему содержанию будто бы шире производственных, так как первые охватывают не только собственно сферу материального производства, но и сферу услуг. В свете современных реалий это положение по меньшей мере неубедительно. Оно было бы абсолютно правомерным только в том случае, если бы удалось доказать, во-первых, что помимо материального производства никаких других видов производства не существует; во-вторых, что труд работников, занятых как в сфере нематериального производства, так и в сфере услуг, никакой пользы обществу не приносит, а следовательно, является непроизводительным[773]. Но ни одна из этих посылок не выдерживает никакой критики. Поэтому резкое противопоставление экономических и производственных отношений не только некорректно, но и просто бессмысленно.

Не менее дискуссионным является вопрос о структуре экономических (производственных) отношений[774]. В течение нескольких десятилетий в отечественной экономической науке сложились различные теоретические подходы к его трактовке. Каждый из них затрагивает определенный аспект экономических отношений. Аспекты эти многообразны[775]. Наиболее известными являются следующие.

Производственный аспект. В этом аспекте классификация экономических (производственных) отношений осуществляется в соответствии со структурой общественного производства, формой связи производственных отношений с производительными силами. По данному критерию выделяются две группы экономических отношений: производственно-технические (их еще называют технико-технологическими, или просто техническими) и общественно-производственные, или социально-экономические, отношения. Последние, как правило, отождествляются с отношениями собственности[776]. Такая классификация экономических отношений широко представлена в экономической и философской литера туре.

Вместе с тем некоторые экономисты решительно выступили против подобного членения экономических (производственных) отношений, полагая, что «оно представляет собой нарушение монистической трактовки материальных производственных отношений» и по своей сути «означает не только расчленение, разрыв единой совокупности общественных производственных отношений на два якобы качественно разнородных класса, но и исключает из нее наиболее активную определяющую часть – отношения в процессе непосредственного производства, в котором реализуется собственность на средства производства, а те, в свою очередь, определяют характер всех остальных отношений производства во всех фазах воспроизводства». Отсюда открывается «прямая дорога вообще к отрицанию диалектико-материалистической теории взаимосвязи производительных сил и производственных отношений»[777].

Таким образом, автор не только поставил под сомнение предложенную классификацию экономических (производственных) отношений, но и вообще отверг ее как не обоснованную ни теоретически, ни методологически. Но столь резкая оценка не получила, однако, поддержки со стороны экономистов и других обществоведов.

Определенной модификацией рассматриваемого подхода является концепция, выдвинутая Л. И. Абалкиным. В ней в отдельную подсистему выделяются организационно-экономические отношения. «Совокупность экономических отношений, образующая общественную форму производства, – пишет он, – чрезвычайно сложна и многогранна. Двумя ее важнейшими звеньями являются отношения собственности и организационно-экономические отношения». Последние «опосредуют связь между производительными силами и собственностью на средства производства»[778].

Эту концепцию автор развивает и в другой своей работе. Констатируя, что одним из признаков членения производственных отношений является их непосредственная связь с уровнем развития производительных сил, он выделяет следующие слои (пласты) производственных отношений:

1) технико-экономические отношения, выражающие прямо и непосредственно технический уровень производства;

2) организационно-экономические отношения, непосредственно порожденные развитием производительных сил и характеризующие организацию совокупного общественного труда, его разделение и уровень обобществления;

3) социально-экономические отношения, характеризующие общественную форму присвоения, объективную направленность развития производства, социальную структуру общества и присущую ему систему экономических интересов[779].

Вместе с тем автор подчеркивает, что исключительно важное значение для решения вопроса о структуре производственных отношений имеет методология исследования, разработанная основоположниками марксизма. В соответствии с ней «система производственных отношений характеризуется в двух аспектах: как способ присвоения и как способ организации производства или хозяйствования. Соответственно этому выделяются и две подсистемы производственных отношений»[780].

Данная концепция получила довольно широкое распространение и в монографической, и в учебной литературе[781].

В то же время необходимо отметить, что некоторые экономисты поставили под сомнение ее научный статус. Более того, они подвергли ее энергичной критике. Так, В. Н. Минеев считает надуманным и необоснованным само выделение в отдельную подсистему не только технико-экономических, но и организационно-экономических отношений, поскольку оно отрицает диалектическое развитие общественного производства, игнорирует его ценность[782].

Наиболее приемлемой и научно обоснованной, по его мнению, является концепция А. К. Покрытана. Последний выделяет в системе общественного производства два типа отношений: объективные и субъективные, относя к первым производственные отношения, а ко вторым – отношения хозяйствования. При этом он особо подчеркивает, что их ни в коем случае нельзя отождествлять, поскольку между ними имеются существенные различия[783]. Такое понимание структуры производственных отношений получило поддержку в литературе[784].

В рамках рассматриваемого аспекта следует особо выделить и иной подход к классификации экономических (производственных) отношений. В соответствии с ним они подразделяются на трудовые отношения и отношения собственности. Развивая этот подход, В. М. Агеев отмечает, что производственные отношения по своему содержанию «представляют собой трудовые отношения, связанные с разделением труда, специализацией и кооперированием производства, его концентрацией, или отношения собственности, связанные с присвоением средств производства, рабочей силы и результатов производства»[785]. Находясь в диалектическом единстве, эти отношения сохраняют присущую им специфику. Первые определяют общеэкономическое содержание производства, а вторые – его социальную направленность[786]. Аналогичную точку зрения можно обнаружить и в социально-философской литературе[787].

Воспроизводственный аспект. В этом случае экономические (производственные) отношения группируются по фазам (сферам) воспроизводства, т. е. различаются соответственно отношения производства, распределения, обмена и потребления. Они трактуются, с одной стороны, как части единого целого, а с другой – как относительно самостоятельные отношения, последовательно сменяющие друг друга и в силу этого сосуществующие рядом друг с другом.

Данная концепция является, пожалуй, наиболее распространенной в литературе. Но она отнюдь не безупречна в научном отношении, страдает предвзятым схематизмом, упрощает и в известном смысле вульгаризирует действительное движение общественного производства и свойственные ему отношения[788]. Не случайно ряд исследователей подвергли ее основательной критике[789]. Суть последней сводится к тому, что пофазное членение экономических (производственных) отношений само по себе весьма поверхностно, механистично, а потому не отражает логику развития глубинных связей процесса воспроизводства. Более того, такое членение «ставит отношения производства, распределения, обмена и потребления как особые совокупности отношений рядом друг с другом и вне друг друга, т. е. фактически разрывает их внутреннее единство. Совокупность отношений каждой “фазы” рассматривается, прежде всего, как нечто самостоятельное, непосредственное, подчиненное своим особым законам»[790].

Субъектный аспект. В таком аспекте обычно выделяются различные уровни производственных отношений. Но «выделить уровни, не зная структуры субъектов производственных отношений, невозможно. В этом (и только в этом) смысле следует говорить о субъектах производственных отношений, как о системообразующих критериях выделения уровней»[791].

Сообразно данным критериям различаются, например, следующие структурные уровни капиталистических производственных отношений (от основополагающего к менее глубоким):

1) отношения между классами;

2) отношения внутри классов;

3) отношения внутри капиталистического предприятия;

4) отношения между отдельными экономически обособленными агентами производства.

В итоге «отношения на каждом из этих уровней – это отношения агентов производства и общества в целом, но каждый из уровней характеризуется только ему присущей степенью опосредованности этих отношений; с переходом от первого уровня к последующим степень опосредованности нарастает»[792].

По мнению автора, применение структурных уровней к анализу системы социалистических производственных отношений позволяет выделить следующие ее уровни (от более глубокого к менее глубокому):

1) отношения непосредственного единства между обществом в целом и отдельными производителями;

2) отношения между отдельными производственными ячейками (предприятиями, объединениями) и обществом в целом;

3) отношения между производственными ячейками;

4) отношения внутри производственной ячейки;

5) отношения между отдельными обособленными индивидами.

Следовательно, «каждый уровень отличается от других специфическим только для него числом промежуточных звеньев в отношениях между отдельными производителями и обществом как целым»[793]. Подобное членение производственных отношений до недавнего времени было широко представлено в литературе.

Объектный аспект. Соответственно этому критерию, система экономических (производственных) отношений подразделяется, как правило, на две подсистемы:

1) отношения по поводу присвоения средств производства;

2) отношения по поводу присвоения предметов потребления.

Уже отсюда видно, что данная классификация этих отношений самым тесным образом связана с отношениями собственности.

Как известно, в отечественной экономической литературе советского периода форма собственности на средства производства всегда рассматривалась как ключевой момент всей совокупности производственных отношений, как основа экономической системы. Не подвергая сомнению это фундаментальное положение, некоторые экономисты, тем не менее, считают такое понимание основополагающей роли собственности ограниченным. Дело в том, что в процессе производства участвует не только вещественный фактор производства, но и фактор личный, т. е. люди, непосредственные производители. Занимаясь производственной деятельностью, они приводят в действие свою совокупную рабочую силу. «Ее функция – труд воскрешает средства производства из мертвых, превращает их из возможных, потенциальных в действительные, реальные средства производства. Отсюда огромная важность присвоения людьми рабочей силы. В связи с этим между ними складываются специфические экономические отношения – отношения собственности по поводу рабочей силы»[794].

Думается, подобная постановка вопроса вполне правомерна: признавая собственность на один фактор производства – средства производства, нельзя не признавать (если быть до конца логически последовательным) собственность на другой фактор производства – рабочую силу человека. В противном случае определение собственности на факторы производства становится ограниченным, односторонним. «Игнорирование отношений собственности на рабочую силу очень часто выступает в форме отождествления собственности на средства производства со способом соединения рабочей силы со средствами производства для непосредственной производственной деятельности. Однако при таком подходе выпадает важное звено – собственность на рабочую силу, без чего нельзя понять специфику соединения рабочей силы, вступающей в производственный процесс, со средствами производства»[795].

Пространственный аспект. С ним связано членение экономических отношений по территориально-производственному признаку. В данном аспекте выделяются различные структурные уровни хозяйствования, т. е. отношения, складывающиеся между обществом и регионами, между краями, областями и т. д[796]. Такой подход к трактовке рассматриваемого вопроса нацелен на исследование преимущественно конкретно-хозяйственных форм проявления экономических отношений.

Временной аспект. В этом аспекте экономические отношения подразделяются на всеобщие, общие и специфические. Первые характеризуют общеэкономические уровни, свойственные всем способам производства (разделение и кооперация труда), вторые – экономические формы, присущие некоторым способам производства (натуральные, товарные, непосредственно общественные связи), третьи – те экономические формы, которые имманентны лишь исторически определенному способу производства. Подобная трактовка структуры экономических отношений нашла отражение и в монографических исследованиях, и в учебной литературе[797].

Формационный аспект. До начала 90-х гг. формационная классификация экономических отношений (первобытно-общинные, рабовладельческие, феодальные, капиталистические, коммунистические) считалась общепризнанной в отечественной обществоведческой литературе[798]. Теперь ситуация, как известно, иная. Формационная теория (а следовательно, и присущая ей классификация экономических отношений) подверглась энергичной (зачастую тотальной) критике вплоть до полного ее отрицания. Вряд ли можно согласиться с такой нигилистической позицией, поскольку данная теория в целом является выдающимся достижением мировой обществоведческой мысли (более подробно этот вопрос мы рассмотрим позже).

Функциональный аспект. В соответствии с ним членение производственных отношений осуществляется в зависимости от их места и роли в экономической системе. В этой связи различаются исходное и основное производственное отношения. Категориальное определение этих отношений остается до сих пор дискуссионным[799]. Правда, некоторые экономисты выражают сомнение в целесообразности выделения подобных отношений. Думается, что это не так. Если, конечно, не абсолютизировать такое членение и не превращать его в предмет очередной схоластической дискуссии. Тогда станет ясно, что оно по-прежнему актуально. В методологическом аспекте его возможности отнюдь не исчерпаны. Не случайно такое членение используется в исследовании структуры производственных отношений и в настоящее время[800].

Смешанный аспект. Он неоднороден, поскольку включает в себя различные схемы классификации экономических (производственных) отношений. Одной из них является трехчленная схема, предложенная в свое время И. В. Сталиным. По его мнению, в любой общественно-экономической формации производственные отношения включают в себя три элемента:

«а) формы собственности на средства производства;

б) вытекающее из этого положение различных социальных групп в производстве и их взаимоотношение, или, как говорит Маркс: “взаимный обмен своей деятельностью”;

в) всецело зависимые от них формы распределения продуктов»[801].

В этом определении производство как таковое, по существу, отождествляется с формой собственности, а последняя ставится в один ряд с обменом и распределением. Кроме того, сами фазы воспроизводства трактуются неверно. Именно поэтому такое понимание структуры производственных отношений было подвергнуто основательной критике в экономической литературе[802].

Другую (пятичленную) схему – выдвинул Я. А. Кронрод. В ней выделяются следующие звенья производственных отношений:

1) отношения собственности на средства производства;

2) отношения непосредственного производства;

3) отношения распределения;

4) отношения обмена;

5) отношения потребления.

При этом предполагается, что все звенья, образуя единую систему отношений производства, находятся между собой в причинной взаимосвязи, т. е. каждое последующее звено определяется предыдущим и, в свою очередь, оказывает на него обратное влияние[803].

Эта классификация производственных отношений содержит в себе все недостатки, присущие пофазной концепции. Кроме того, она внутренне противоречива, на что справедливо обращают внимание ее критики. В самом деле, в ней, с одной стороны, отношения собственности на средства производства рассматриваются обособленно, вне процесса воспроизводства, а с другой – как внутренний момент этого процесса. Тем самым нарушается принцип монизма предложенной классификации; диалектическая связь, существующая между отношениями собственности, разрывается и они предстают как рядоположенные, обособленные и независимые друг от друга[804].

Проведенный анализ показывает, что структура экономических (производственных) отношений действительно многоаспектна, а потому может классифицироваться по различным критериям. В политико-экономическом аспекте наибольший интерес представляют воспроизводственный, субъектный, объектный, формационный, функциональный и временной критерии.

В этой связи следует особо остановиться на принципе дихотомного членения экономических (производственных) отношений (технологические и экономические, организационно-экономические и социально-экономические, производственно-технические и общественно-производственные и т. п.), который получил широкое распространение в отечественной литературе. Конечно, любое производство имеет не только техническую, но и общественную сторону. Техническую сторону производства, как известно, изучают естественные и технические науки. Что же касается общественной стороны производства, то она составляет предмет исследования экономических наук. При этом частноэкономические науки изучают отраслевые, функциональные и территориальные аспекты экономической деятельности, а политическая экономия – производственные (социально-экономические) отношения, складывающиеся в общественном процессе труда. Это такие отношения, которые, во-первых, являются базисными, определяющими все другие общественные отношения; во-вторых, включают в себя отдельные подсистемы (группы) отношений, характеризующие структурные уровни общественного производства; в-третьих, представляют собой единую систему отношений, диалектически взаимосвязанных между собой и переходящих друг в друга; в-четвертых, служат формой выражения и развития производительных сил; в-пятых, по своей сущности и структуре всегда имманентны исторически определенному способу производства; в-шестых, содержат в себе противоречия, являющиеся источником экономического развития; в-седьмых, отображают и статику, и динамику общественного производства; в-восьмых, проходят в своем развитии ряд закономерных стадий: 1) зарождения, 2) возникновения, 3) формирования, 4) собственно развития, 5) разложения, упадка и гибели; в-девятых, в любом обществе испытывают на себе влияние других отношений, модифицируются конкретно-историческими условиями и иными многообразными обстоятельствами[805].

Именно в таком ракурсе рассматривали производственные отношения основоположники марксизма. В частности, К. Маркс писал: «В производстве люди вступают в отношение не только к природе. Они не могут производить, не соединяясь известным образом для совместной деятельности и для взаимного обмена своей деятельностью. Чтобы производить, люди вступают в определенные связи и отношения, и только в рамках этих общественных связей и отношений существует их отношение к природе, имеет место производство»[806].

Однако это высказывание трактуется неоднозначно. Так, некоторые экономисты, опираясь на него, выделяют две вышеуказанные группы отношений. В действительности же здесь речь идет о другом, а именно: всякое производство суть общественное производство, т. е. люди не могут производить вне общества, что в силу общественного характера производства люди вынуждены, хотят они этого или нет, вступать в определенные связи и отношения. И только в рамках этих общественных связей и отношений складываются отношения между обществом и природой, т. е. производственные отношения. Следовательно, производственные отношения – это объективные отношения. Они включают в себя две взаимосвязанные стороны: социальную и экономическую. Именно «поэтому производственные отношения всегда социально-экономические отношения. Социальное – это все то, что связано с движением общества, классов, групп людей и развитием отдельных личностей. Экономическое – все то, что связано с движением продуктов труда. В определенных аспектах социальное можно рассматривать без экономического, но в основном оно базируется на экономическом, следовательно, социальное развивается вместе с экономическим. В свою очередь, экономическое само по себе без социального развиваться не может, как не может быть создан продукт труда без человека и его связей с другими людьми, поэтому экономическое не бывает вне социального»[807].

При этом следует иметь в виду, что производственные отношения функционируют и развиваются в неразрывной связи с отношениями хозяйствования, или хозяйственными отношениями. Последние, в отличие от первых, по своей природе субъективны. Прав А. К. Покрытан, который отмечает, что «производственные отношения возникают и осуществляются в процессе непосредственной деятельности людей по производству и обмену условиями и результатами труда. Вне реальных хозяйственных актов никаких производственных отношений не существует. Отмеченное обстоятельство нередко ведет к смешению производственных отношений с отношениями непосредственного хозяйствования, их отождествлению. Однако такое смешение является ошибочным»[808].

Развивая этот тезис, автор далее пишет: «Во-первых, состояние и характер производственных отношений определяются только уровнем производительных сил. Что же касается отношений хозяйствования, то они испытывают на себе влияние состояния не только (а в ряде случаев – не столько) производительных сил, но и географической среды, обусловливаются демографическими процессами, состоянием организационных, управленческих, политических, правовых и иных общественных отношений.

Во-вторых, производственные отношения характеризуют внутреннюю структуру общества, его анатомию, которая остается одной и той же в пределах одной и той же формации. Напротив, отношения хозяйствования представляют собой наиболее поверхностный слой экономической деятельности общества. Они постоянно меняются под воздействием многообразных обстоятельств, и притом не только экономических.

В-третьих, производственные отношения определяют главное содержание экономического процесса, которое не зависит от общественного сознания. Отношения хозяйственной деятельности, напротив, характеризуют самую поверхностную и постоянно меняющуюся сторону общественных отношений, находящуюся в значительной степени под влиянием общественного сознания.

В-четвертых, производственные отношения представляют собой целостную систему, достигающую органического единства с присущими ей закономерностями функционирования и развития. Напротив, отношения хозяйствования, вследствие присущей им структурной пестроты, не имеют своей собственной системы законов. В значительной степени они находятся под воздействием кратковременных, нередко конъюнктурных, факторов, носящих случайный и неопределенный характер. В составе отношений хозяйствования могут быть компоненты, общие для существенно различных типов производственных отношений.

В-пятых, производственные отношения определяют, в конечном счете, характер отношений хозяйствования, но не наоборот»[809].

На наш взгляд, структура самих производственных отношений может быть рассмотрена с точки зрения функционирования и развития общественного труда. Последний включает в себя три структурных уровня. Первый – факторы труда (производства) и их присвоение-отчуждение экономическими субъектами. Второй – процесс труда, т. е. взаимодействие производственных факторов. Третий – продукт труда и его движение к конечному потребителю. Поскольку на каждом уровне складываются производственные отношения, постольку они выступают в качестве трех подсистем, каждая из которых имеет свою отличительную специфику. Диалектически взаимодействуя друг с другом, эти подсистемы образуют довольно сложную систему производственных отношений, в которой они определенным образом субординированы, причем под влиянием сложившихся конкретно-исторических условий.

Первая подсистема. Производственные отношения охватывают всю совокупность отношений по поводу распределения, т. е. процесса присвоения-отчуждения факторов производства. Специфический характер данного процесса предопределяет социальный статус членов общества (принадлежность к отдельным социальным группам, классам), участие их в соответствующих видах, подвидах и т. п. общественного труда (общественное разделение труда). В период зарождения и возникновения нового способа производства это распределение осуществляется, преимущественно, внеэкономическими методами. Но как только он сформируется и начнет развиваться на своей собственной основе, это исходное производственное отношение будет уже постоянно воспроизводиться в непрерывно возрастающем масштабе экономически, как ее закономерный результат. Следовательно, уже в исходном пункте общественного производства «завязываются» отношения между собственниками средств производства и непосредственными производителями.

Вторая подсистема. Производственные отношения складываются в процессе труда, его обобществления и связанного с ним обмена деятельностью между людьми. Материальной основой данных процессов является развитие производительных сил, достигнутая ступень и уровень их зрелости. В соответствии с этим формируется и структура производственных отношений. Она включает в себя отношения, характеризующие, прежде всего, отношения между собственниками средств производства и непосредственными производителями по поводу:

1) организации и управления процессом труда;

2) производительного потребления средств производства и рабочей силы (основное производственное отношение)[810];

3) места и роли в процессе обобществления труда (кооперация труда);

4) первичного распределения произведенного продукта;

5) воспроизводства социального положения в обществе.

Третья подсистема. Производственные отношения охватывают те отношения, которые связаны с дальнейшим движением общественного продукта к производительному и личному потреблению. Структура этих отношений предопределяется, во-первых, всей совокупностью отношений, складывающихся между различными субъектами по поводу вторичного, третичного и т. п. распределения общественного продукта, т. е. его перераспределения. Во-вторых, формой данного перераспределения. Истории известны три такие формы: натуральная (прямая, непосредственная), товарная (опосредованная) и смешанная (охватывающая обе указанные формы). Общество, в котором товарное производство становится всеобщим (капиталистический способ производства), как первичное распределение, так и последующее перераспределение совокупного продукта осуществляются посредством обмена, рыночных связей. Они обособляются в относительно самостоятельную сферу экономических отношений в виде различных рынков. Наличие последних обеспечивает реализацию товаров и услуг, доведение их до конечного потребления[811].

Производительные силы и производственные отношения – две неразрывно связанные между собой стороны общественного производства. Первая сторона характеризует его материально-вещественное содержание, вторая – исторически определенную общественную форму. Вместе с тем каждая из этих сторон предполагает другую в качестве условия своего собственного существования и прогресса. Далее, обе стороны общественного производства проходят качественно отличные этапы развития. Применительно к производительным силам эти этапы принято обозначать как ступени, а если речь идет о производственных отношениях – как типы. Качественно отличные этапы в развитии общественного производства в целом, в единстве двух его сторон, образуют способы производства, опирающиеся на определенную ступень производительных сил и характеризующиеся специфическим типом производственных отношений[812].

Подведем краткие итоги. В экономической науке сформировались два основных методологических подхода к трактовке факторов производства и его структуры – маржиналистский и марксистский. Они имеют как общие черты, так и существенные различия. И тот и другой вскрывают одни и те же элементы производственных факторов. Оба подхода фиксируют взаимосвязь между затратами данных факторов и создаваемым продуктом. Различие же состоит, прежде всего, в конкретной интерпретации их сущности, количественных параметров и структуры производства в целом. Во-первых, если маржиналисты трактуют производственные факторы как технико-технологические элементы, то марксизм не ограничивается подобным подходом и рассматривает их также с точки зрения конкретно-исторической определенности, характеризующей социальную сущность тех или иных факторов. Во-вторых, если маржиналисты выделяют четыре фактора производства, то марксизм – только два. Наконец, в-третьих, если маржиналисты ограничиваются общей характеристикой структуры производства, исходя из функциональной роли производственных факторов в технологическом процессе, то марксизм рассматривает две стороны общественного производства – материально-вещественное содержание и исторически определенную общественную форму[813].

§ 3. Общественный продукт: структура и стадии движения. Воспроизводство и экономический рост

Как известно, конечным результатом производства является определенный продукт. Он представляет собой единство двух противоположных факторов: предмета, вещи с полезными свойствами, способными удовлетворять ту или иную потребность человека, и затратами труда, воплощенного в этой вещи. Первый фактор непосредственно связан с натурально-вещественной формой продукта, т. е. совокупностью механических, физических, химических и других полезных свойств, характеризующих данный продукт как полезный продукт. Этот фактор называется потребительной полезностью. Последняя создается соответственно полезным трудом, т. е. определенной, целесообразной деятельностью человека, имеющей при сущие ей качественно отличительные особенности (например, труд токаря, столяра, портного и т. п.).

Напротив, второй фактор продукта непосредственно связан с его общественной формой. Этот фактор характеризуется воплощенным в продукте определенным количеством затраченного труда вообще, безотносительно к его полезной форме. Материальной основой здесь служит труд в физиологическом смысле, т. е. затраты физической, умственной и нервной энергии человека. Эти затраты выступают в виде живого труда, т. е. труда, непосредственно производящего данный продукт, и прошлого труда, т. е. труда, непосредственно овеществленного в средствах производства. Данный фактор играет весьма важную роль в экономической жизни общества. Он позволяет определить, во что обходится обществу производство продукта, ценой каких затрат труда удовлетворяются потребности людей. Как будет показано ниже, в условиях товарного производства продукт принимает форму товара, потребительная полезность – форму потребительной стоимости, полезный труд – форму конкретного труда, труд вообще – форму абстрактного труда, общественная форма продукта – форму стоимости.

В каждом конкретном случае производится единичный продукт (станки, машины, оборудование, хлеб, обувь, одежда и т. д.), являющийся результатом индивидуального труда. Результатом же общественного труда (производства) выступает, соответственно, совокупный (валовой) общественный продукт, который представляет собой сумму разнообразных благ и услуг, созданных в обществе за определенный период (например, за год).

В состав общественного продукта входят и материальные, и нематериальные блага и услуги. Они создаются в различных сферах и отраслях общественного производства. Сфера материального производства включает в себя отрасли и предприятия по производству материальных, вещественных благ (промышленность, сельское хозяйство, строительство и т. д.). Эти блага подразделяются на две большие группы: средства производства и предметы потребления. Соответственно, данное производство делится на два подразделения: I – производство средств производства и II – производство предметов потребления. В сферу нематериального производства входят отрасли, в которых создаются особые, нематериальные блага (духовные ценности) – произведения науки, культуры, искусства и т. п. Существует также и обширная, быстро развивающаяся сфера услуг, связанная с определенными видами человеческой деятельности, полезный эффект которой потребляется во время производства самих услуг. В соответствии с двумя сферами общественного производства различаются материальные услуги (грузовой транспорт, торговля, материально-техническое снабжение и т. д.) и нематериальные услуги (просвещение, здравоохранение, научное консультирование и т. п.).

Характеристика общественного продукта как совокупной продукции, созданной в различных сферах и отраслях экономики, безусловно, необходима и важна. В то же время ей присущи и два весьма существенных недостатка. Первый из них связан с тем, что в совокупном общественном продукте, как обобщающем показателе экономического развития, отражаются результаты только материального производства. Второй обусловлен тем, что данный показатель включает в себя повторный счет, т. е. многократное суммирование результатов хозяйственной деятельности на всех стадиях производственного процесса.

В этой связи возникает необходимость различения других форм общественного продукта. Часть последнего, воплощенная в текущих материальных затратах на производство (сырье, материалы, топливо), называется промежуточным продуктом. Разность между совокупным общественным продуктом и промежуточным продуктом составляет конечный общественный продукт. Последний, однако, включает в себя часть затрат овеществленного труда, воплощенного в средствах труда (амортизация). Эта часть по своему содержанию является важнейшим источником обновления общественного производства. Если полностью исключить из совокупного общественного продукта все затраты овеществленного труда прошлых лет, то получим чистый общественный продукт, или чистый продукт общества. С точки зрения натурально-вещественной формы чистый продукт – это весь общественный продукт за вычетом той его части, которая идет на возмещение израсходованных на его изготовление средств производства (фонд возмещения). По натурально-вещественному составу чистый продукт включает в себя в основном предметы потребления, предназначенные для личного потребления, а также средства производства, используемые для расширения производства. В экономической науке и в современной учетно-статистической практике чистый продукт получил название национального дохода. Он представляет собой результат вновь приложенного труда и измеряется в стоимостной (денежной) форме. В силу этого национальный доход является вновь созданной стоимостью. Он используется в качестве одного из макроэкономических показателей для расчета темпов роста производства, производительности труда, уровня жизни[814].

По своей структуре чистый продукт состоит из двух частей: необходимого и прибавочного продукта. Необходимый продукт – это та часть чистого продукта, которая создается необходимым трудом и предназначена для воспроизводства жизни работников в рамках данных социально-экономических условий. Он покрывает расходы на питание, одежду, содержание жилища, на удовлетворение сложившихся социально-культурных потребностей и т. д. По натурально-вещественной форме необходимый продукт состоит из предметов потребления и представляет собой фонд жизненных средств работников материального производства.

Прибавочный продукт – это та часть чистого продукта, которая создается прибавочным трудом работников сверх необходимого продукта. Одна часть прибавочного продукта, воплощенная в средствах производства, поступает в производительное потребление, т. е. идет на расширение и техническое обновление производства. Другая его часть, представленная предметами потребления, предназначена для непроизводственных нужд, т. е. поступает в личное потребление работников нематериального производства и сферы услуг. Кроме того, часть прибавочного продукта идет на удовлетворение общественных потребностей (управление, оборона, содержание нетрудоспособных членов общества, охрана общественного порядка и т. п.), а также на образование страховых и резервных фондов.

Производство необходимого и прибавочного продукта является общей основой существования и развития человеческого общества. Характеризуя эту фундаментальную общеэкономическую закономерность, К. Маркс отмечал, что «в любом общественном производстве… всегда может быть проведено различие между той частью труда, продукт которой входит в непосредственное индивидуальное потребление производителей и членов их семьи, и… другой частью труда, которая всегда есть прибавочный труд, продукт которой всегда служит удовлетворению общественных потребностей, как бы ни распределялся этот прибавочный продукт и кто бы ни функционировал в качестве представителя этих общественных потребностей»[815]. Разумеется, на каждой ступени общественного развития данная закономерность предопределяется конкретно-историческими условиями экономической жизни, достигнутой ступенью производительных сил и специфическим типом производственных отношений.

Рассмотренные формы общественного продукта характеризуют его структуру с разных сторон, в том числе и с точки зрения непрерывности потребления. Подобно тому, как постоянно совершается обмен веществ в природе, в обществе непрерывно происходит движение продукта, обеспечивающего непрерывную жизнедеятельность людей. В своем движении он проходит ряд взаимосвязанных стадий: производство, распределение, обмен и потребление. На каждой из них между людьми складываются экономические (производственные) отношения.

В этой связи следует отметить, что проблема движения и реализации общественного продукта впервые была поставлена Ф. Кенэ. Отдельные аспекты этой проблемы затрагивались А. Смитом, Д. Рикардо, С. Сисмонди и другими экономистами.

Однако в общетеоретическом аспекте впервые данная проблема подверглась серьезному анализу лишь в работах Ж.-Б. Сэя. Как известно, он выделял три стадии движения общественного продукта и, соответственно, три самостоятельные части политической экономии: производство, распределение и потребление. Последние трактовались Ж.-Б. Сэем как обособленные друг от друга, независимо от тех специфических социальных форм, которые они принимают на различных ступенях исторического развития экономики и общества.

Весьма своеобразную, противоречивую по своей сути, позицию по этой проблеме занимал Дж. Ст. Милль. Он также выделял три стадии движения общественного продукта и в соответствии с этим три раздела политической экономии: производство, распределение и обмен. При этом законы производства резко противопоставлялись им законам распределения. По Дж. Ст. Миллю, законы производства суть естественные, вечные законы, свойственные всем эпохам, имеют объективный характер. «Законы и условия производства богатства, – писал он, – имеют характер истин, свойственный естественным наукам. В них нет ничего, зависящего от воли, ничего такого, что можно было бы изменить. Все, что бы люди ни производили, должно быть произведено теми способами и при тех условиях, какие налагаются качествами внешних предметов и свойствами, внутренне присущими физическому и умственному устройству самих людей»[816].

В то же время законы распределения, по мнению Дж. Ст. Милля, субъективны, поскольку они находятся в непосредственной зависимости от человеческих учреждений, распоряжения и поведения людей, от существующих законов и обычаев, от воли, мнения и желания господствующего класса. В этой связи он отмечал, что «распределение всецело является делом человеческого учреждения. Как только вещи появляются, люди, порознь или коллективно, могут поступать с ними, как им заблагорассудится. Они могут отдать их в распоряжение кого угодно и на каких угодно условиях. Далее, в общественном состоянии, в любом состоянии, кроме состояния полнейшего одиночества, всякое распоряжение какими бы то ни было вещами может иметь место только с согласия общества или, вернее, с согласия тех, кто располагает активной силой общества. Даже то, что человек произвел своим личным трудом, без какой-либо посторонней помощи, он не может удержать в своем распоряжении иначе, чем с дозволения общества. Не только общество, но и отдельные люди могли бы отобрать у человека плоды его личного труда и отобрали бы, если бы общество осталось к этому равнодушным, если бы оно либо не вмешивалось en masse (в полном составе), либо не использовало и не оплачивало особых людей для того, чтобы предотвратить нарушение его владения этими вещами. Следовательно, распределение богатства зависит от законов и обычаев общества. Правила, которые определяют распределение богатства, таковы, какими их делают мнения и желания правящей части общества, и весьма различны в разные века в разных странах; и могли бы быть еще более разнообразными, если бы того пожелали люди»[817]. Таким образом, Дж. Ст. Милль, в отличие от Ж.-Б. Сэя, признавал (хотя и в весьма своеобразной форме) исторический характер законов распределения, их изменение по мере развития общества. Вместе с тем он рассматривал их как законы субъективные, всецело опирающиеся на существующее общественное устройство, правила поведения людей, которые способны контролировать свои собственные действия[818].

Резкая критика вышеуказанных представлений о соотношении производства, распределения, обмена и потребления была дана К. Марксом. Он установил, что всякое производство по своей сути всегда является общественным производством, находящимся на определенной ступени исторического развития. Однако, независимо от его специфических особенностей, оно имеет некоторые общие черты, некоторые общие определения, присущие всем эпохам. Согласно К. Марксу, производство вообще – это научная абстракция, но абстракция разумная, поскольку она позволяет, во-первых, выделить и зафиксировать общее и потому избавляет от повторений; во-вторых, выявить существенные различия, свойственные историческим ступеням общественного прогресса.

Критикуя Дж. Ст. Милля, К. Маркс отмечал, что его предшественник придерживался известной традиции, сложившейся в политической экономии: в ней сначала излагалась общая часть, касающаяся собственно производства как такового, производства вообще. Эта часть включала в себя рассмотрение двух существенных моментов:

1) общих условий, присущих всякому производству, без которых оно невозможно;

2) условий, в большей или меньшей степени способствующих производству (например, прогрессирующее и стагнационное состояние общества у А. Смита).

Вследствие этого производство, в противоположность, например, распределению, изображалось как независимое от истории и движущееся в рамках естественных, вечных законов природы. Такое понимание производства распространялось на все ступени развития общества, включая и современное, т. е. капиталистическое. Что же касается распределения, то оно, напротив, ставилось в зависимость от всякого рода произвольной деятельности людей. Таким образом, действительная связь, существующая между производством и распределением, разрывалась, специфические различия, касающиеся и производства, и распределения на разных ступенях общественного развития, растворялись в общих определениях и представлялись в виде общечеловеческих законов.

В этой связи К. Маркс подчеркивал, что всякое производство и распределение всегда совершаются в рамках исторически определенной общественной формы и посредством нее. Однако эта форма вовсе не исключает присущих им всеобщих черт. Характеризуя свое понимание сути данного вопроса, К. Маркс указывал, что есть определения, отображающие всеобщие условия, свойственные всем ступеням производства. Но такие условия представляют собой не что иное, как абстрактные моменты, с помощью которых нельзя определить социальную специфику ни одной действительной исторической ступени производства.

Раскрывая общую взаимосвязь между производством, распределением, обменом и потреблением, К. Маркс отмечал, что она может быть представлена следующим образом: в процессе производства люди приспосабливают продукты природы для удовлетворения своих потребностей; распределение устанавливает долю каждого индивида в произведенном; обмен доставляет ему те продукты, на которые он обменивает доставшуюся ему при распределении долю; наконец, в потреблении продукты становятся предметами индивидуального присвоения, поступают в индивидуальное потребление. Производство выступает здесь в качестве исходного пункта, потребление – конечного пункта, распределение и обмен – опосредствующих стадий, связывающих производство и потребление. Все стадии, таким образом, неразрывно связаны между собой и образуют единое целое.

Каждая из этих стадий, по К. Марксу, предполагает другую как условие и предпосылку своего собственного существования и развития. Так, производство есть непосредственно потребление рабочей силы и средств производства. Это производительное потребление. В свою очередь, само потребление есть непосредственно производство. Последнее невозможно, например, без потребления продуктов питания, посредством которых человек воспроизводит себя как субъекта, как деятельное существо. Это личное потребление, которое, по определению К. Маркса, неотделимо от потребительного производства.

Между производством и потреблением имеет место опосредствующее движение. Производство делает возможным потребление, для которого оно создает необходимый предмет потребления. В то же время и потребление делает возможным производство, ибо только оно создает для производимых продуктов субъекта, для которого они и являются продуктами. Тем самым продукт завершает свое движение в потреблении. Именно здесь он становится действительным продуктом. Кроме того, здесь возникает потребность в новом продукте, что является внутренним импульсом, побудительным мотивом дальнейшего развития производства.

На пути движения продукта от производства к потреблению встает распределение. Структура последнего, по К. Марксу, всецело предопределяется структурой производства, ибо распределяться может (как по содержанию, так и по форме) только произведенный продукт. Но это потребительное распределение является результатом производительного распределения:

1) распределения орудий производства;

2) распределения членов общества по различным видам производства.

Поэтому нельзя рассматривать производство обособленно от распределения, поскольку такой абстрактный подход не позволяет понять вполне очевидный факт: второе представляет собой существенный момент первого. В каждую историческую эпоху действительная связь, складывающаяся между производством и потреблением, имеет свои специфические особенности.

Переходя к анализу обмена, К. Маркс указывал, что эта стадия движения общественного продукта опосредует производство и обусловленное им распределение, с одной стороны, и потребление, с другой. Поскольку и распределение, и потребление выступают как моменты производства, постольку и обмен образует неотъемлемый момент производства.

При этом обмен как таковой включает в себя:

1) обмен деятельностью, совершающейся в самом производстве, которая прямо в него входит и составляет его существенное содержание;

2) обмен произведенными продуктами, предназначенными для непосредственного потребления;

3) обмен между деловыми людьми.

Сам по себе обмен выступает относительно независимым и индифферентным (безразличным) по отношению к производству только в заключительной стадии, когда продукт обменивается непосредственно для потребления. Однако в любом случае важно следующее:

1) не существует обмена без разделения труда, вне зависимости от исторической ступени развития общественного производства;

2) частный обмен предполагает частное производство;

3) интенсивность обмена, его распространение и форма определяются развитием и структурой производства.

Следовательно, обмен во всех своих моментах или непосредственно заключен в производстве, или определяется производством.

Резюмируя итоги своего исследования, К. Маркс отмечал, что производство, распределение, обмен и потребление суть неотъемлемые моменты общественного процесса производства (в широком смысле слова). Все они «образуют особые части целого, различия внутри единства»[819]. Между ними происходит взаимодействие. Главенствующая роль в этом взаимодействии принадлежит производству (в узком смысле слова). «Определенное производство обусловливает, таким образом, определенное потребление, распределение, обмен и определенное отношение этих различных моментов друг к другу»[820]. В свою очередь и производство, в его односторонней форме, испытывает на себе обратное влияние и определяется другими моментами, т. е. распределением, обменом и потреблением. Это диалектическое взаимодействие «свойственно всякому органическому целому»[821].

Итак, марксизм утверждает примат (первичность) производства по отношению к другим сферам экономической жизни. Это утверждение, сформулированное в русле классической традиции политической экономии, было поставлено под сомнение представителями маржинализма. Так, К. Менгер считал, что основным движущим мотивом жизнедеятельности человека является стремление к удовлетворению его разнообразных потребностей. Он может достичь этого двумя путями: либо создавать блага для собственных нужд, либо приобрести необходимые ему блага посредством обмена. Последний, по мнению К. Менгера, играет исключительно важную роль в жизни общества: ибо обмен выступает в качестве «источника, из которого получают свой доход те тысячи лиц, которые играют в обмене посредническую роль и не принимают непосредственного участия в увеличении количества благ, почему и деятельность их часто считается непроизводительной. Экономический обмен ведет к более полному удовлетворению человеческих потребностей, к усилению средств удовлетворения потребностей обменивающихся лиц. Точно так же, как и физическое увеличение экономических благ, все лица, способствующие обмену, – при условии, конечно, что дело идет об экономических меновых операциях, – такие же производители, как земледельцы и фабриканты, потому что цель всякого хозяйства – не физическое увеличение количества благ, но возможно более полное удовлетворение человеческих потребностей: люди, занимающиеся торговлей, содействуют достижению этой цели не меньше тех лиц, которых долго считали единственно производительными, исходя из крайне односторонней точки зрения»[822].

Такова суть концепции К. Менгера. Он совершенно справедливо указывал на ключевую значимость обмена в экономической жизни, посредством которого различные блага поступают в потребление и посредством которого перераспределяются доходы участвующих в этом процессе хозяйствующих субъектов. Прав К. Менгер и в том, что эти субъекты играют посредническую роль в обмене, что они не участвуют непосредственно в создании благ, что обмен ведет к более полному удовлетворению человеческих потребностей. Но К. Менгер не прав, когда ставит знак равенства между земледельцами и фабрикантами, с одной стороны, и участниками обмена – с другой, поскольку первые функционируют в сфере материального производства, а вторые – в сфере движения материальных услуг. Кроме того, цель всякого хозяйства сформулирована здесь не только слишком абстрактно, но и неверно: как можно удовлетворить непрерывно и постоянно возрастающие потребности людей без увеличения нужного количества благ? В свете вышеизложенного деятельность в сфере обмена, безусловно, суть полезная, нужная обществу деятельность, без которой оно существовать не может. Но это все-таки особого рода деятельность, относящаяся не к сфере материального производства, а к сфере материальных услуг.

Еще более жесткую позицию по рассматриваемому вопросу занимал А. Маршалл. В этой связи он писал: «Человек не в состоянии создавать материальные предметы как таковые. В умственной и нравственной сфере он действительно способен порождать новые идеи, но, когда утверждают, будто он производит материальные вещи, он фактически производит лишь полезности; иными словами, прилагаемые им усилия и приносимые им жертвы имеют своим следствием изменение формы и структуры материи с целью лучшего приспособления ее для удовлетворения потребностей. Все, что человек может сделать с физической природой, – это либо перестроить материальные предметы таким образом, чтобы сделать их более полезными, как, например, когда он превращает кусок дерева в стол, либо расположить их таким образом, чтобы сама природа сделала их более полезными, как, например, когда он помещает семена туда, где силы природы заставляют их дать новую жизнь растению»[823].

Подобная трактовка экономической деятельности не нова. Напомним, физиократы считали производительным трудом лишь земледельческий труд, ибо только он создает чистый продукт. В промышленности же, по их мнению, труд работников лишь преобразует форму продукта, создаваемого в земледелии, количество которого не возрастает, а остается неизменным. Но А. Маршалл пошел еще дальше. Он стал утверждать, что человек вообще не может создавать материальные предметы как таковые в какой бы то ни было отрасли экономики. По его мнению, человек изменяет лишь формы и структуры материи (природы), чтобы сделать их более полезными для удовлетворения тех или иных потребностей.

Конечно, человек не может создавать какие-либо материальные предметы, не используя определенные вещества и силы природы. Но человек, в отличие от животного, суть разумное, социальное существо. Он действует не инстинктивно, а сознательно и в силу этого ставит перед собой конкретные цели. Для достижения этих целей он использует познанные закономерности развития природных явлений. На этой основе человек видоизменяет и преобразует вещества и силы природы, вследствие чего они наполняются новым содержанием, изменяют свою форму и свою структуру. Следовательно, это уже новые продукты, созданные человеком.

Естественно, эти продукты суть полезные вещи, удовлетворяющие разнообразные потребности человека (в противном случае, зачем их нужно было бы создавать). При этом полезность как таковая выступает в качестве неотъемлемого атрибута (свойства) данных вещей, вне которых она существовать не может. Однако А. Маршалл рассуждал иначе. Рассматривая потребление как отрицательное производство, он утверждал, что человек способен создавать лишь полезности, которые он может потреблять. Эти полезности могут воплощаться в различных нематериальных услугах. Что же касается производства материальных продуктов, то оно, по А. Маршаллу, в реальной действительности представляет собой не что иное, как переделку материи, придающую ей новые полезности. Соответственно, потребление этих продуктов есть не что иное, как перестройка материи, уменьшающая или разрушающая ее полезности.

Исходя из этой посылки, А. Маршалл вновь поставил вопрос о сущности производительного труда. «Иногда говорят, – писал он, – что торговцы ничего не производят, что в то время как столяр-краснодеревщик изготовляет мебель, торговец мебелью лишь продает то, что уже произведено. Но выведение такого различия между ними не имеет под собой научных оснований. Оба они производят полезности, и ни один из них не способен на большее: торговец мебелью перемещает и перестраивает материю так, чтобы она стала более пригодной к уплотнению, а столяр делает то же самое и ничего более»[824].

Отсюда видно, что А. Маршалл, вслед за К. Менгером, рассматривал всякий труд как труд производительный, как труд, производящий полезности, которые могут воплощаться в различных вещах и услугах. Это касается и сферы обмена, в рамках которой происходит перемещение полезностей. Для доказательства данного положения А. Маршалл использовал особый «оригинальный» прием: он отрывал полезности как таковые от самих вещей и услуг. В результате полезности как атрибуты (свойства) вещей и услуг обретают самодовлеющий статус, превращаются в самостоятельные субстанции, существующие сами по себе, независимо от материальных и нематериальных носителей. В контексте такой трактовки А. Маршалл, как и его предшественник, стирает качественную грань, разделяющую сферу материального производства и сферу материальных услуг.

Признавая производительный характер труда в любой сфере экономики, маржиналисты, в противоположность классикам и марксизму, стали рассматривать обмен в качестве отправного пункта экономического исследования. По их мнению, это обусловлено прежде всего тем, что целью всякой хозяйственной деятельности является удовлетворение человеческих потребностей. Именно для этого производятся все полезные блага. Но присущая им полезность обнаруживается только в обмене, который является связующим звеном между производством и потреблением, в решающей мере предопределяет специфику хозяйственной жизни общества.

Маржиналистская концепция стала общепризнанной не только в зарубежной, но и в отечественной литературе постсоветского периода. Так, С. В. Брагинский и Я. А. Певзнер, характеризуя предмет политической экономии, пишут: «В этой связи следует остановиться на вопросе о соотношении и взаимодействии категорий производства, распределения и обмена. Первичность производства всегда трактовалась в марксизме как начало начал научной политической экономии и всей общественной науки. Насколько такой подход обоснован? Если иметь в виду, что раньше, чем обменивать, распределять и потреблять, нужно произвести, то такое утверждение представляет собой банальность, лежащую за пределами науки. Экономическая наука как наука начинается не с производства, а с обмена, с торговли, с рынка, т. е. прежде всего с того, как складывается, измеряется и применяется общественная ценность всех благ, будь то природные ресурсы или блага, создаваемые трудом человека»[825].

Как уже отмечалось, авторы придерживаются ограничительной версии предмета политической экономии, согласно которой эта наука должна изучать исключительно товарное хозяйство. Что же касается иных способов производства, то они являются предметом изучения других общественных наук: истории, социологии, политологии и т. д. Поэтому нет ничего удивительного в том, что, опираясь на основополагающие постулаты маржинализма, авторы отказывают в праве марксистской политической экономии называться научной. Она, видите ли, исходит из примата (первичности) производства по отношению к другим сферам экономической жизни общества. По мнению авторов, такое утверждение не выходит за рамки обычной банальности, находящейся за пределами науки, в области «здравого» смысла. Абсолютизируя роль товарно-денежных (рыночных) отношений и рассматривая их как вечные, имманентно присущие всем ступеням общественного прогресса (в действительности же, как было показано выше, всеобщими они становятся только в условиях капитализма), авторы полагают, что экономическая наука, напротив, начинается не с производства, а с обмена (рынка), посредством которого определяется и используется общественная ценность всех благ (как природных, так и созданных человеком).

Трудно решить, с чем в данных рассуждениях приходится иметь дело – с излишним ли проявлением маржиналистских амбиций, критическим «модернизмом», откровенным заблуждением или софистикой, касающимися так называемой «банальности» в ее марксистской интерпретации. Известно ведь, что эта «банальность», во-первых, апробирована и подтверждена всей многовековой хозяйственной практикой человечества. Во-вторых, с этой «банальности» начинается становление классической политической экономии, в которой она впервые была зафиксирована предшественниками К. Маркса (сей факт, как мы полагаем, очевидно, известен упомянутым авторам). В-третьих, с этой «банальностью» вынуждены были считаться и признавать ее ключевую значимость все экономисты, оставившие более или менее заметный след в истории экономической науки. В-четвертых, эта «банальность» занимает важное место даже в современных курсах экономикс (правда, справедливости ради, следует отметить, что они все же базируются на ключевых принципах маржинализма), авторов которых никак нельзя причислить к приверженцам марксизма. В-пятых, эта «банальность» лежит в основе диалектико-материалистической теории, опровергнуть которую с научных позиций еще никому не удалось, да и вряд ли удастся, если исходить, конечно, из реальных фактов, а не софистических рассуждений о смысле экономического бытия. В-шестых, эта «банальность» вовсе не исключает, а, напротив, предполагает весьма важную и активную роль других сфер экономики, в том числе и обмена. Наконец, в-седьмых, сама реальная жизнь ежедневно, ежечасно подтверждает истинность этой «банальности», которая не нуждается в особом обосновании. Для того чтобы убедиться в ее фундаментальной значимости, конкретности и всеобщности, достаточно, например, взглянуть на положение дел в российской экономике: все тайное станет явным, от софистических мудрствований по поводу «банальности» не останется и следа, ибо критерием истины всегда является практика.

Как уже отмечалось, в любую историческую эпоху производство является первейшим и непременным условием жизнедеятельности общества. Непрерывность потребления обусловливает необходимость постоянного возобновления процесса производства, т. е. процесса воспроизводства. «Какова бы ни была общественная форма производства, он, во всяком случае, должен быть непрерывным, т. е. должен периодически все снова и снова проходить одни и те же стадии. Так же, как общество не может перестать потреблять, так же не может оно и перестать производить. Поэтому всякий общественный процесс производства, рассматриваемый в постоянной связи и в непрерывном потоке своего возобновления, является в то же время процессом воспроизводства»[826].

В процессе воспроизводства проявляется органическая связь всех образующих его моментов: производства, распределения, обмена и потребления. При этом он выступает как двуединый процесс, предполагающий по своей сути воспроизводство двух диалектически взаимосвязанных сторон производства, т. е. производительных сил и производственных отношений. Материальной основой данного процесса является воспроизводство общественного продукта. Часть последнего регулярно идет на восстановление потребленных и вовлечение новых средств производства для продолжения процесса производства, т. е. воспроизводства вещественных элементов производительных сил.

Другая часть общественного продукта в виде предметов потребления расходуется на удовлетворение личных потребностей членов общества. Она служит условием поддержания жизни людей. На этой основе происходит воспроизводство личного элемента производительных сил – непосредственного работника, его рабочей силы. Цель данного воспроизводства состоит в обеспечении всех необходимых условий для нормального развития и активной деятельности человека в обществе.

Люди не могут производить, не соединяясь известным образом для совместной трудовой деятельности и взаимного обмена этой деятельностью и ее результатами. Чтобы производить, они вступают в определенные, от их воли и сознания не зависящие отношения, т. е. производственные отношения, которые соответствуют достигнутой ступени производительных сил. Благодаря этому осуществляется воспроизводство самих производственных отношений. Постоянно развиваясь, они всегда характеризуются своей социальной спецификой, свойственной данной ступени социально-экономического развития.

Различают три вида воспроизводства: суженное, простое и расширенное. Каждый из них может характеризоваться и с количественной, и с качественной стороны, которые, как правило, соответствуют друг другу, хотя в отдельных случаях все же могут отражать противоположные тенденции развития. Так, суженное воспроизводство представляет собой такое возобновление процесса производства, при котором происходят уменьшение его количественных параметров и деградация качественных атрибутов как следствие и форма проявления тех или иных кризисных факторов. Последние многообразны и могут иметь различное происхождение. К ним, в частности, относятся стихийные бедствия, истощение ресурсов, войны, революции, экономические кризисы и т. п.

Простое воспроизводство означает возобновление процесса производства из года в год в прежних количественных масштабах и в том же качественном состоянии. Стало быть, оно предполагает, что размеры произведенного продукта, а также его качественные характеристики в каждом производственном цикле остаются неизменными. Соответственно и факторы производства не претерпевают каких-либо изменений. Весь прибавочный продукт, если он производится, используется самими производителями для удовлетворения их непосредственных нужд, т. е. на цели личного потребления.

Расширенное воспроизводство характеризует возобновление процесса производства в увеличивающихся масштабах и совершенствование его качественных атрибутов. Это означает, что размеры произведенного продукта в каждом последующем производственном цикле возрастают в сравнении с предыдущим, что качество самого продукта улучшается. Не остаются неизменными, естественно, и факторы производства. Для того чтобы воспроизводство совершалось в расширенном масштабе, к началу каждого следующего года необходимы дополнительные или более качественные ресурсы. Источником их количественного увеличения или качественного улучшения служит прибавочный продукт. Следовательно, при расширенном воспроизводстве он уже не может целиком идти на удовлетворение личных потребностей производителей. Часть прибавочного продукта всегда используется на расширение и совершенствование производства.

На протяжении длительной истории человечества расширение производства осуществлялось крайне низкими темпами. Для подавляющего большинства отдельных хозяйственных единиц (первобытных общин, крестьянских и ремесленных хозяйств, рабовладельческих и феодальных поместий) были характерны суженное и простое воспроизводство. Однако способы производства в целом функционировали и развивались в контексте усиления элементов расширенного воспроизводства, в противном случае экономический прогресс оказался бы невозможным. Положение дел существенным образом изменилось с возникновением капитализма. Для него типично расширенное воспроизводство, с которым связаны ускоренные темпы экономического развития. Однако данному способу производства присущи и порожденные им негативные явления, которые он устранить не смог. Речь идет о периодически повторяющихся экономических кризисах, инфляции, безработице, резкой социальной дифференциации общества и т. п.

Как сказано выше, материальную основу жизни общества образует непрерывное производство продукта. В свою очередь, воспроизводство самого продукта предполагает, соответственно, воспроизводство условий его создания, т. е. использование определенной части продукта на изготовление потребленных средств производства и воспроизводства рабочей силы. «Условия производства суть в то же время условия воспроизводства. Ни одно общество не может непрерывно производить, то есть воспроизводить, не превращая непрерывно известной части своего продукта снова и снова в средства производства или элементы нового производства… Предназначенная с самого начала для производственного потребления, эта часть существует в своем большинстве в таких формах, которые уже сами по себе исключают индивидуальное потребление»[827].

Однако данная закономерность проявляется в историческом развитии по-разному. Так, на ранних этапах становления общества уровень производительных сил был крайне низким, сохранялась сильная зависимость человека от внешней природы. Все это исключало возможность создания прибавочного продукта. В результате вся хозяйственная деятельность осуществлялась в рамках примитивного простого воспроизводства. Производимый продукт распадался на две части: одна шла на восстановление израсходованных средств производства (фонд возмещения), другая – на личное потребление (необходимый продукт), что можно выразить формулой:

T = C + V,

где Т – величина созданного продукта, С – фонд возмещения, V – необходимый продукт.

Такое распределение и потребление совокупного продукта позволяло осуществить его воспроизводство в следующем году.

На последующих этапах происходят существенные изменения в развитии общества. Рост производительных сил и технического прогресса создавал возможность и необходимость производства прибавочного продукта. С появлением последнего возникают социальная дифференциация и имущественное неравенство, а вместе с ними классы, государство, право. В этих условиях прибавочный продукт шел в непроизводительное (в большей мере паразитическое) потребление господствующей верхушки общества. В результате структура производимого продукта принимала следующий вид:

T = C + V + М,

где М – величина прибавочного продукта, поступающего в сферу личного потребления, т. е. имело место простое воспроизводство.

В любых общественных условиях простое воспроизводство является исходным пунктом и составной частью расширенного. И это закономерно: ведь прежде, чем расширять производство, нужно восстановить количественные и качественные параметры предшествующего производственного цикла. При расширенном воспроизводстве часть прибавочного продукта направляется на производственные нужды, т. е. вовлечение в процесс производства дополнительных ресурсов. Общая структура продукта в этом случае принимает следующий вид:

T = C + V + М_1+ М_2,

где С – фонд возмещения потребленных средств производства, V – величина необходимого продукта, М_1 – часть прибавочного продукта, идущая на личное (непроизводительное) потребление, М_2 – другая часть прибавочного продукта, идущая на расширение производства (на накопление). При этом величина V + М_1 образует фонд личного потребления, а величина М_2 – фонд накопления, который, в свою очередь, может быть полностью направлен либо на расширение массы средств производства, либо на обеспечение условий жизнедеятельности дополнительно привлекаемых работников, либо (как правило) частично на первое, частично на второе. В последнем случае структура фонда накопления принимает вид:

М = М+ М,

2 2–1 2–2

где М2–1 – часть фонда накопления, используемая для увеличения массы средств производства; М2–2 – часть этого фонда, превращаемая в необходимый продукт для дополнительно привлекаемых рабочих. В итоге общая структура произведенного в данном году продукта примет вид:

T = (C + М2–1) + (V + М2–2) + М_1.

Конечное потребление (личное и производительное) произведенного продукта создает вместе с тем необходимые условия и предпосылки для расширения производства. В результате в следующем году будет произведен продукт Т_1, который по своим размерам больше продукта Т, т. е. Т_1> Т. Структура данного продукта примет вид:

T_1 = (C + М2–1) + (V + М2–2) + М_3,

где М_3 – величина вновь произведенного прибавочного продукта (величина М_1 полностью непроизводительно потреблена в течение того времени, когда создавался продукт Т 1). В свою очередь, новый прибавочный продукт может быть также разделен на две части: на потребляемую и накопляемую (М_3 = М3–1 + М3–2), посредством которых создаются новые необходимые условия и предпосылки для расширения производства и т. д.

Если рассмотренная структура продукта отражает структуру движения всего продукта, произведенного в рамках национальной экономики, то величина T = C + V + М будет выступать как совокупный (валовой) общественный продукт, а величина V + М – как чистый (вновь созданный) продукт (он включает в себя затраты живого труда в данном году, поскольку величина С – это фонд возмещения потребленных в предыдущем году средств производства, т. е. включает в себя прошлый, овеществленный труд). В условиях товарного хозяйства структурные элементы совокупного общественного продукта приобретают стоимостную форму. Так, величина С выступает как стоимость потребленных средств производства (включая и амортизацию), а величина V + М – как вновь созданная стоимость (национальный доход)[828].

Реализация совокупного общественного продукта предполагает наличие определенных пропорций, т. е. сбалансированности всех структурных частей экономики. В этой связи ключевое значение приобретают пропорции между двумя подразделениями общественного производства, т. е. между I подразделением (производство средств производства) и II подразделением (производство предметов потребления), а также внутри каждого из них. Суть этих пропорций сводится к следующему. Каждому обществу необходимо производить средства и предметы потребления. I подразделение производит средства производства не только для себя, но и для II подразделения, а последнее, в свою очередь, производит предметы потребления и для себя, и для I подразделения. Но обмениваться своими продуктами они могут лишь на основе законов товарного обращения, при соблюдении следующих пропорций между ними.

При простом воспроизводстве:

1) средства производства (продукция I подразделения) должны равняться фонду возмещения в обоих подразделениях, т. е.

I (C + V + М) = IC + IIC;

2) предметы потребления (продукция II подразделения) должны равняться чистому продукту, созданному в обоих подразделениях, т. е.

II (C + V + М) = I (V + М) + II (V + М);

3) чистый продукт I подразделения должен равняться фонду возмещения II подразделения, т. е.

I (V + М) = IIC.

При расширенном воспроизводстве:

1) продукт I подразделения должен быть больше суммы фондов возмещения в обоих подразделениях, т. е.

I (C + V + М) > IC + IIC;

2) продукт II подразделения должен быть меньше чистого продукта, созданного в обоих подразделениях, т. е.

II (C + V + М) < I (V + М) + II (V + М);

3) чистый продукт I подразделения должен быть больше фонда возмещения II подразделения, т. е.

I (V + М) > IIC[829].

Наряду с отмеченными общеэкономическими пропорциями существуют и другие их виды, которые также охватывают народное хозяйство в целом. К числу таких пропорций относятся соотношения между сферой материального производства, сферой нематериального производства и сферой услуг; фондом возмещения, фондом потребления и фондом накопления; промышленностью и сельским хозяйством; денежной массой и величиной товарооборота. Важную роль играют также внутриотраслевые, межотраслевые, территориальные и внешнеэкономические пропорции.

Оптимальное обеспечение данных пропорций является непременным условием экономического роста, под которым понимается неуклонное расширение производства, т. е. количественное увеличение и качественное совершенствование факторов производства, производственного процесса и общественного продукта. Принято различать два типа экономического роста: экстенсивный и интенсивный. При экстенсивном типе экономического роста объем производства возрастает за счет количественных факторов, т. е. за счет использования дополнительных машин и оборудования, ввода в строй новых производственных мощностей, роста числа занятых в хозяйстве работников и т. п. При этом техническая база производства если и изменяется, то очень медленно.

При интенсивном типе экономического роста объем производства возрастает за счет применения более эффективных средств труда, более совершенных форм организации труда, использования прогрессивной технологии, экономии предметов труда, повышения квалификации работников, а также улучшения использования имеющегося производственного потенциала. Для данного типа воспроизводства характерны качественные изменения факторов производства, быстрое ускорение научно-технического прогресса, значительные социально-экономические преобразования в обществе. Однако разделение воспроизводства на экстенсивный и интенсивный типы в известной мере условно, ибо в чистом виде они практически не встречаются, а действуют в сочетании. В связи с этим принято говорить о преимущественно экстенсивном и преимущественно интенсивном типе расширенного воспроизводства, или типе экономического роста.

Материальной основой экономического роста является развитие производства, повышение его эффективности. Эффективность производства – это достижение максимальных результатов производства при минимальных затратах производственных факторов. Следовательно, она характеризует результативность использования вещественных и личных факторов производства, прошлого (овеществленного) и живого труда независимо от их социально-экономической формы. В наиболее обобщенном виде эффективность производства можно выразить следующей формулой:

где ЭП – эффективность производства; ОП – общественный продукт; С – затраты прошлого (овеществленного) труда; V – затраты живого труда.

В хозяйственной практике для характеристики эффективности производства используются различные показатели. Наиболее обобщающим среди них принято считать ежегодные темпы прироста национального дохода. В качестве более частных показателей используются рост производительности общественного труда (выпуск продукции в единицу времени), повышение фондоотдачи (выпуск продукции на данную величину основных производственных фондов), снижение фондоемкости (величина стоимости основных производственных фондов на единицу объема производства продукции), снижение материалоемкости (величина стоимости материальных затрат на производство единицы продукции) и др. Посредством этих показателей выделяются основные направления и характеризуется динамика социально-экономического развития.

Отметим, что в условиях перехода к рыночной экономике существенное значение для первичных структурных звеньев народного хозяйства приобретают такие взаимосвязанные показатели, как норма прибыли и уровень рентабельности. Прибыль в рыночных условиях – главная цель, движущий стимул всякой предпринимательской деятельности и критерий эффективности производства. В качестве показателя этой эффективности здесь выступает норма прибыли, исчисляемая как отношение полученной прибыли к издержкам производства. Рентабельность же характеризует результативность использования всех ресурсов (материальных, трудовых, финансовых). Повышение рентабельности означает максимизацию прибыли на единицу продукции при минимальных затратах ресурсов, улучшение ее качества и обеспечение конкурентоспособности на рынке[830].

Глава V. Собственность и ее роль в экономике

§ 1. Развитие научных представлений о собственности

В повседневной жизни под собственностью обычно подразумевается принадлежность тех или иных вещей определенным лицам (группам лиц). В этом обыденном понимании фиксируется элементарный эмпирический факт: каждый человек как собственник использует принадлежащую ему вещь (вещи) по своему усмотрению[831]. Научное же понимание собственности хотя и отталкивается от обыденного, тем не менее существенно от него отличается. Оно не ограничивается трактовкой собственности, как отношения человека к вещи, а стремится отобразить все многообразие ее содержания как сложной субординированной системы отношений, складывающихся между отдельными индивидами, социальными группами и классами.

История развития социально-экономической мысли свидетельствует: понятийное осмысление собственности началось еще в древности. Так, в античной философии ставилась проблема взаимосвязи собственности с хозяйственными и правовыми отношениями, предпринималась попытка раскрыть ее социальную роль. В частности, Ксенофонт, рассматривая всякое хозяйство как имущество, состоящее из полезных вещей, считал, что люди владеют и пользуются этими вещами с целью получения наивысшей пользы, с целью обогащения[832]. Платон также рассматривал собственность в неразрывной связи с хозяйством, хозяйственной деятельностью. Исходя из разделения труда между сословиями, он полагал, что в идеальном государстве должна существовать общая собственность, ибо собственность частная является основой имущественных раздоров и взаимных разбирательств[833].

Идею связи собственности с хозяйственными отношениями позднее развил Аристотель. Согласно его взглядам, собственность – неотъемлемая часть «ойкоса» (дома, хозяйства), необходимое условие жизнедеятельности людей[834]. Последние всегда «заботятся всего более о том, что принадлежит лично им; менее заботятся они о том, что является общим, или заботятся в той мере, в какой это касается каждого»[835]. Поскольку первичным в общественной жизни, по Аристотелю, является государство в сравнении с семьей и ее отдельными членами, постольку право выступает в качестве регулирующей нормы не только политических, но и имущественных отношений. Поэтому каждый свободный человек распоряжается своей собственностью в рамках данного права, которое порождается и охраняется государством. В противоположность Платону, ратовавшему за установление общей собственности в идеальном государстве (правда, справедливости ради надо отметить, что он признавал необходимость частной собственности для земледельческого и ремесленного классов), Аристотель выступал как сторонник собственности частной[836].

Таким образом, эволюция научных представлений о собственности в античной философии протекала в двух главных направлениях. Во-первых, собственность рассматривалась в прямой связи с хозяйственными отношениями, как необходимое и неотъемлемое условие хозяйственной жизни. Во-вторых, она трактовалась как правовое отношение, с точки зрения которого выделялись ее основные элементы (пользование, обладание, распоряжение). Однако эти элементы еще не получили всесторонней правовой осмысленности.

Решающий шаг в этом направлении сделали римские юристы, в работах которых правовая трактовка собственности получила свое логическое завершение. Свое практическое воплощение эта трактовка нашла в римском праве. Как отмечал крупный русский правовед XIX в. Н. П. Боголепов, в римском праве под собственностью, или правом собственности, понимается право полного и исключительного господства человека над вещью. При этом “полное” означает, что собственник может делать со своей вещью все, что ему угодно (пользоваться ею, отчуждать, уничтожать); “исключительное” означает, что никто другой не может воздействовать на вещь»[837].

Естественно, такое понимание собственности уточнялось, углублялось, наполнялось новым содержанием по мере развития самого римского права. В частности, в его классический период более четко разграничивается право собственности и сопряженных с ним прав владения, пользования и распоряжения. Разъясняя суть этого вопроса, Н. П. Боголепов писал: «Право владения не следует смешивать с правом собственности. Собственность есть право. Оно может соединяться с фактическим обладанием вещью и большей частью действительно соединяется, но может и не соединяться. Собственник, утрачивая обладание вещью, не перестает быть собственником, т. е. не теряет своего права; например, предоставление дома в пользование нанимателя, заложенной вещи в обладание залогонанимателя, кража вещи и т. п. не лишают собственника его права. Напротив, владение утрачивается тотчас же, как владелец перестает фактически господствовать над вещью. В этом смысле справедливо замечается, что владение есть факт, а не право, чисто фактическое состояние, с которым, однако, в некоторых случаях соединяются последствия»[838].

Как видим, в римском праве классического периода были окончательно определены и зафиксированы все основные элементы собственности, т. е. собственность как таковая, владение, пользование и распоряжение. В своей совокупности они официально закреплялись в законодательном порядке, в довольно стройной системе гражданского права, посредством которой регламентировались все имущественные отношения в римском обществе[839].

Эти представления о собственности выдержали историческую проверку и благополучно перешли, минуя Средневековье, в Новое время. В период зарождения капитализма они развивались в рамках теории естественного права, занимавшей важное место в социальной философии, которая оказала существенное влияние на становление политической экономии как науки.

Одним из наиболее ярких приверженцев этой теории был английский философ Т. Гоббс. По его мнению, «естественное право, называемое обычно писателями jus naturale, есть свобода всякого человека использовать собственные силы по своему усмотрению для сохранения своей собственной свободы, т. е. собственной жизни, и, следовательно, свобода делать все то, что, по его суждению и разумению, является наиболее подходящим для этого средством»[840]. При этом под свободой Т. Гоббс понимал отсутствие каких-либо препятствий, которые нередко лишают человека его власти делать то, что ему хотелось бы, но не могут мешать использовать оставленную человеку власть сообразно тому, что диктуется ему его разумом.

Таким образом, естественное право суть разумное право, лежащее в основе человеческого поведения. В силу этого естественный закон (lex naturalis) есть не что иное, как «предписание или найденное разумом общее правило, согласно которому человеку запрещается делать то, что пагубно для его жизни или что лишает его средств к ее сохранению, и упускать то, что он считает наилучшим средством для сохранения жизни»[841].

В этой связи Т. Гоббс обращал внимание на одно весьма важное обстоятельство, касающееся соотношения таких понятий, как право и закон. По его мнению, их нельзя смешивать, поскольку это разные понятия. Дело в том, что право характеризует свободу что-либо делать или не делать, а закон определяет и обязывает к тому или иному действию. Иначе говоря, эти понятия соотносятся между собой так же, как свобода и обязательство, которые несовместимы в отношении одной и той же вещи[842].

В этом контексте Т. Гоббс рассматривал проблему происхождения и сущности собственности. Исходные постулаты его концепции таковы. Во-первых, человеческая природа естественна, неизменна и всегда остается тождественной себе самой. Во-вторых, все люди равны от природы по своим физическим и умственным способностям, следовательно, они обладают равными естественными правами[843]. В-третьих, человеческое общество в своем развитии проходит два состояния: естественное (первобытное) и гражданское. Первое характеризуется отсутствием и собственности, и владения и вообще точного разграничения между моим и твоим. Здесь каждый стремится осуществить свое естественное право, не считаясь с естественными правами других, вследствие чего между людьми возникает борьба. В этом состоянии всеобщий принцип человеческого поведения – «война всех против всех», поскольку «человек человеку – волк». Однако этот принцип противоречит стремлению людей к самосохранению и нормальной жизни. Разум позволяет им договориться между собой об общих принципах совместной жизнедеятельности. Так возникает государство, знаменующее собой переход от естественного состояния общества к гражданскому[844]. Последнее может существовать и успешно развиваться только на основе общепринятых государственных законов[845].

Согласно Т. Гоббсу, одновременно с государством возникает и собственность. Она «есть то, что каждый человек может сохранить за собой с помощью законов и могущества всего государства, т. е. с помощью того, кому передана верховная власть в государстве. Поэтому отдельные граждане обладают собственностью, на которую никто из сограждан не имеет равных прав, ибо те и другие связаны одними и теми же законами…»[846] Следовательно, собственность есть неотъемлемый атрибут государства. Здесь право каждого гражданина на обладание собственностью сохраняется и поддерживается с помощью законов.

Дальнейшее развитие теории естественного права собственности связано с именем другого английского философа – Дж. Локка, в работах которого она обрела свою классическую форму. Различая вслед за Т. Гоббсом два состояния человеческого общества, Дж. Локк вместе с тем считал, что естественное состояние вовсе не означает полного бесправия и постоянной вражды одних людей с другими. Напротив, по его мнению, оно характеризуется естественной свободой и полным равенством всех членов общества. Подчеркивая это обстоятельство, Дж. Локк писал: «Но, хотя это есть состояние свободы, это, тем не менее, не состояние своеволия; хотя человек в этом состоянии обладает неограниченной свободой распоряжаться своей личностью и собственностью, у него нет свободы уничтожать себя или хотя бы какое-либо существо, находящееся в его власти, за исключением тех случаев, когда это необходимо для более благородного использования, чем простое его сохранение. Естественное состояние имеет закон природы, которым оно управляется и который обязателен для каждого; и разум, который является этим законом, учит всех людей, которые пожелают с ним считаться, что поскольку все люди равны и независимы, постольку ни один из них не должен наносить ущерб жизни, здоровью, свободе или собственности другого…»[847].

Итак, в противоположность Т. Гоббсу, Дж. Локк утверждал, что естественному состоянию присущи исходные, основные, предопределяющие жизнедеятельность людей, права на личную свободу, равенство и частную собственность. Отсюда и его утверждение: причина перехода от естественного состояния к гражданскому обществу – не «война всех против всех», а ненадежность прав человека в этом состоянии. Общественный договор, лежащий в основе происхождения государства, не создал никакого права. Он был заключен между людьми для того, чтобы гарантировать им соблюдение и защиту их естественных прав, в том числе и права собственности.

Согласно Дж. Локку, в качестве естественно-правовой основы частной собственности выступает сущностное бытие самого человека, его природное равенство с другим человеком, одинаковое использование в естественном состоянии предметов природы. Первоначально эти предметы находились в общем владении и пользовании людей. Но, будучи от природы свободной личностью, человек выступает как собственник всех форм проявления своей деятельности, прежде всего трудовой. Поэтому «мы можем сказать, что труд его тела и работа его рук по самой природе вещей принадлежат ему. То, что человек извлек из предметов, созданных и предоставленных ему природой, он слил со своим трудом, с чем-то таким, что ему неотъемлемо принадлежит, – и тем самым делает это своей собственностью. Когда он извлекает нечто из того состояния общего владения, в которое его поместила природа, то благодаря своему труду он что-то присоединяет к этому предмету, что исключает общее право других людей». Отсюда «очевидно, что хотя предметы природы даны всем сообща, но человек, будучи господином над самим собой и владельцем своей собственной личности, ее действий и ее труда, в качестве такового заключил в себе самом великую основу собственности; и то, что создавало большую часть того, что он употреблял для поддержания своего существования или для своего удобства, когда изобретения и искусство улучшили жизненные условия, было полностью его собственным и не находилось в совместном владении с другими»[848].

Таким образом, Дж. Локк совершенно определенно утверждал, что первоначальной основой частной собственности является трудовая деятельность человека. Именно с нее, с труда как такового начинается частная собственность, ею она движется и обретает статус естественного права. «Труд, который был моим и который был затрачен, чтобы извлечь их (предметы природы. – Н.С.) из того состояния общего владения, в котором они находились, утвердил право собственности на них»[849]. По мнению Дж. Локка, в этом заключается суть первоначального закона природы, ставшего основой создания и определения всех законов собственности во всей цивилизованной части человечества.

В соответствии с данным законом Дж. Локк рассматривал одновременно труд и как естественную меру самой собственности. Эту меру «природа правильно установила в соответствии с тем, как далеко простираются труд человека и его жизненные удобства: никто не мог бы подчинить себе своим трудом или присвоить себе все, и никто не мог бы потребить для удовлетворения своих потребностей больше, чем только незначительную часть всего этого; так что этим путем ни одному человеку невозможно было бы нарушить права другого или приобрести себе собственность в ущерб своему соседу, у которого оставалось столь хорошее владение и такой же величины (после того как другой изъял свое), как и до того, когда осуществил это присвоение»[850]. Иначе говоря, будучи основой и мерой частной собственности, труд давал возможность присвоить столько предметов природы, сколько необходимо для удовлетворения потребностей людей. Но сам по себе труд не давал возможность нарушить естественное право одного человека в ущерб другому, т. е. присвоить нужные ему вещи.

Таково, по мнению Дж. Локка, содержание «естественного права» частной собственности – «священной» и «неприкосновенной». Оно оставалось бы незыблемым и неизменным, если бы не были изобретены деньги, которым люди придали особую ценность. С появлением денег приращение имущества стало осуществляться не только посредством труда, но и обмена. В результате возникло желание иметь гораздо больше вещей, чем нужно человеку для его нормальной жизнедеятельности[851]. Так «естественное право» частной собственности, основанной на личном труде, «естественным» же образом превращается в право присвоения чужого труда и его продукта.

В гражданском обществе эти правоотношения оформляются и закрепляются в виде юридических норм, которые в эпоху Нового времени принято было называть «положительным» правом, или «позитивным» законом. И коль скоро государство право собственности не создает, а лишь его поддерживает, регулирует и защищает с помощью законов и судебных учреждений (по терминологии Дж. Локка, «позитивными конституциями»[852]), то выросшее из естественного состояния право частной собственности превращается в право гражданского общества. Но сущность самого права остается при этом неизменной: частная собственность имеет в качестве своей исходной предпосылки личную свободу; последняя, в свою очередь, базируется на частной собственности. Следовательно, и в гражданском обществе «естественное право» представляет собой право свободной частной собственности.

Учение Дж. Локка о естественности свободной частной собственности, хотя и было лишено действительного историзма, тем не менее, по своей социально-политической ориентации имело вполне определенную антифеодальную направленность. Именно поэтому оно оказало большое влияние на развитие английской классической политической экономии. «Взгляды Локка, – писал К. Маркс, – имеют тем более важное значение, что он является классическим выразителем правовых представлений буржуазного общества в противоположность феодальному; кроме того, его философия служила всей позднейшей английской политической экономии для всех ее представлений»[853]. Речь, в частности, шла о представлениях А. Смита, который развил эти идеи применительно к политэкономии[854]. Он отправлялся от той посылки, что «самое священное и неприкосновенное право собственности есть право на собственный труд, ибо труд есть первоначальный источник всякой собственности»[855]. Вместе с тем А. Смит полагал: только в первобытном обществе рабочий присваивает полный продукт своего труда; с возникновением же частной собственности на землю и накоплением капитала из него делаются «вычеты» в пользу собственников средств производства и землевладельцев в форме прибыли и ренты. Оставшаяся часть образует заработную плату рабочего. Прибыль, ренту и заработную плату А. Смит считал «естественными» формами доходов, имеющими своими источниками соответствующие объекты собственности – капитал, землю и труд. Исходя из этого, он выделял три класса буржуазного общества: предпринимателей (промышленники и купцы), земельных собственников и наемных рабочих.

Согласно А. Смиту, такое положение вещей базируется на «естественном праве» свободной частной собственности. Это означает, что каждый индивидуум может свободно распоряжаться принадлежащей ему собственностью: предприниматель – капиталом, землевладелец – землей, наемный рабочий – трудом. И никто не имеет права вмешиваться в их пользование собственностью (при условии, что это пользование не нанесет вреда обществу). Если же подобное вмешательство имеет место, то оно представляет собой посягательство на священную частную собственность, а значит, и на законную свободу ее субъекта.

Сообразно этому наилучшей экономической системой общества может быть только такая система «естественной свободы», где наиболее полно реализуется право свободной частной собственности. В этой системе «каждому человеку, пока он не нарушает законов справедливости, предоставляется совершенно свободно преследовать по собственному разумению свои интересы и конкурировать своим трудом и капиталом с трудом и капиталом любого другого лица или целого класса»[856]. Это, собственно, и есть система рыночной экономики, которая представлялась А. Смиту изначально данной и разумной, развивающейся по своим естественным законам. В ней государство не должно вмешиваться и диктовать свою волю ее субъектам; задача государственной власти состоит в том, чтобы создавать и поддерживать надлежащие условия для их предпринимательской деятельности[857].

Экономическое обоснование естественности частной собственности, распределения доходов и классовой структуры буржуазного общества, данное А. Смитом, всецело разделял и Д. Рикардо. Однако категориальная сущность самой частной собственности (как, впрочем, и собственности вообще) оставалась вне поля их зрения. Они рассматривали ее и как готовую теоретическую предпосылку, сформулированную Дж. Локком, и как реальный эмпирический факт, характеризующий основу рыночной экономики. Напротив, в философской системе Г. Гегеля собственность становится предметом специального исследования.

Напомним, Г. Гегель был объективным идеалистом. Согласно его философской концепции, все многообразие окружающего мира, в том числе и различные сферы общественной жизни, суть проявления мирового духа, или духа как такового. По Г. Гегелю, сначала дух существует в форме чистых логических категорий (понятий); затем он отчуждает себя в природу, т. е. переходит в свое инобытие; наконец, дух, покидая природу, возвращается к самому себе в качестве абсолютного духа, или абсолютной идеи, преодолевшей свое «отчуждение», снявшей свое отрицание (природу) и развивающейся как самосознание человечества на всем протяжении всемирной истории. В этом заключается свобода духа. «Субстанция духа, – писал Г. Гегель, – есть свобода, т. е. независимость от другого, отношение к самому себе. Дух есть само-для-себя-сущее, само себя своим предметом имеющее, осуществленное понятие»[858]. Следовательно, дух выражает себя посредством множества понятий, которые в своей совокупности образуют целостную систему.

Исходя из этой объективно-идеалистической посылки, Г. Гегель указывал, что свобода вовсе не тождественна какому-либо произволу, поскольку она всегда определяется известными условиями. По его мнению, быть свободным – значит сознавать границы и необходимость того, что человек делает. «Если я, – писал он, – хочу разумного, то я поступаю не как обособленный индивидуум, а согласно понятиям нравственности вообще; в нравственном поступке выдвигаю я не самого себя, а суть»[859]. Подлинно свободной волей обладает лишь мыслящий субъект. Поэтому особенно важным является осознание человеком своей свободы. По Г. Гегелю, раб потому есть раб, что он не знает, не мыслит свою свободу. «… Воля истинна, когда то, что она волит, ее содержание, тождественно с нею, когда, следовательно, свобода волит свободу»[860].

Развивая эту мысль, Г. Гегель отмечал, что в любом обществе произвольные поступки отдельных людей преодолеваются, ограничиваются. Свобода есть преодоление произвола отдельных людей. Каждый человек проявляет свою волю не неопределенно, не как произвол, а как ограниченную волю. Это ограничение воли осуществляется посредством права, присущих ему норм и законов. С этой точки зрения право есть не что иное, как форма осуществления свободы. «Право заключается в том, чтобы с каждым в отдельности другой считался и обращался как со свободным существом, ибо лишь тогда свободная воля имеет в другом человеке самое себя в качестве предмета и содержания»[861]. Следовательно, право есть свободно-разумная, волевая деятельность людей, предопределяющая их общественное бытие.

Другой формой осуществления свободы является, по Г. Гегелю, собственность, которая составляет неотъемлемый атрибут права. Сообразно этому основу собственности образует не материальное, а духовное начало, т. е. разумная деятельность человека, связанная с проявлением его свободной воли. «Чтобы не остаться абстрактной, свободная воля должна сначала дать себе некоторое наличное бытие, и первым чувственным материалом этого наличного бытия являются вещи, т. е. внешние вещи»[862]. Проявляя свою волю по отношению к этим вещам, делая их тем самым своими вещами, человек становится собственником. Таким образом, исходными, простейшими моментами гегелевского определения собственности являются, во-первых, личность, свободный человек; во-вторых, вещь, которая становится предметной сферой проявления воли данного лица.

Отсюда видно, что Г. Гегель определял собственность весьма абстрактно, вне какой-либо связи с конкретно-историческими условиями развития общества. Это касается всех ее структурных элементов, т. е. и субъекта собственности, под которым подразумевается некий абстрактный человек, не относящийся к определенной социальной группе или классу, и объекта собственности, под которым понимается вещь вообще, безотносительно к той или иной потребительной стоимости, и отношения собственности, под которыми мыслятся исключительно правовые отношения, независимо от какой бы то ни было социальной формы. Стало быть, это абстрактное, или абсолютное, право собственности, т. е. присвоение вещи отдельным лицом, которое вкладывает в нее свою волю. Благодаря этому вещь становится моей вещью, и моя воля в этой вещи есть субстанциональная цель моей деятельности, сама же вещь такой цели не имеет. Следовательно, все может стать моим, раз я вкладываю в это свою волю. Это значит, что все может стать предметом купли и продажи, т. е. товаром. Здесь Г. Гегель совершенно справедливо фиксирует всеобщую форму товарных отношений в условиях капиталистического общества.

Характеризуя собственность лишь как правовое отношение, Г. Гегель указывал на ее тесную связь с владением, суть которого состоит в том, что вещь находится во власти отдельного человека. Обладание вещью представляется средством по отношению к потребности, т. е. если человек имеет потребность в чем-либо, он может ее удовлетворить посредством приобретения данной вещи и ее потребления. Но потребление при этом не главное. «Истинное же взаимоотношение состоит в том, что с точки зрения свободы собственность как первое наличное бытие последней есть сама по себе существенная цель»[863]. Г. Гегель далее указывал, что чрезмерное личное потребление уничтожает часть накопленного капитала. Это, по его выражению, есть стародворянский принцип, состоящий «в потреблении имеющегося в наличии». Г. Гегель понимал, что первейшая обязанность предпринимателя – накопление капитала. Говоря, что собственность есть сама по себе цель, он тем самым достаточно определенно уловил психологию буржуа, стремящегося к безграничному накоплению капитала, а стало быть, и собственности.

Поскольку в собственности воля человека выступает как отдельная единичная воля, постольку собственность имеет характер частной собственности. Г. Гегель резко выступал против общей собственности, поэтому критиковал идеальное государство Платона, где личность лишается права на частную собственность. «Представление о благочестивом или дружеском, а то даже насильственном братском союзе людей с общностью имущества и изгнанием принципа частной собственности, – писал Г. Гегель, – может казаться весьма приемлемым умонастроению, которое не понимает природы свободы духа и права и не схватывает их в их определенных моментах»[864]. Исходя из этого, он считал справедливым упразднение монастырей, поскольку эти союзы покоятся на общности имущества.

Г. Гегель критиковал также и мелкобуржуазную теорию равного распределения имущества. Он отмечал, что величина имущества зависит от трудолюбия, а поскольку одни более трудолюбивы, а другие менее, постольку первоначальное равенство со временем обязательно нарушится. По его мнению, понятие собственности основано на том, что лицо вкладывает в вещь свою волю. Но внутренний акт воли данного человека должен быть распознан другими людьми. Чтобы это произошло, личность должна вступить во владение собственностью, которое осуществляется либо физическим захватом ее, либо формированием вещи, либо, наконец, обозначением. Физический захват является наиболее совершенным способом, так как при этом лицо непосредственно присутствует. Но этот способ субъективен, носит временный характер и в высшей степени ограничен как по объему, так и вследствие качественной природы вещей. Правда, этот способ вступления во владение может быть несколько расширен при помощи механических сил, инструментов и т. д. Вступая во владение какой-либо вещью, лицо находит, что с ним связано и нечто другое. «Я выполняю вступление во владение посредством руки, но область последней может быть расширена. Рука есть тот великий орган, которым не обладает животное, и то, что я охватываю им, может само стать средством, которым я хватаю дальше»[865].

Вторым способом вступления во владение Г. Гегель считал формирование вещи, т. е. придание предмету определенной формы, обработка, приспособление его к пользованию. В формировании вещи соединяются субъект и объект. Здесь Г. Гегель высказал гениальную догадку о том, что единство субъекта и объекта осуществляется в трудовой деятельности человека. В процессе придания формы вещам (оно бывает весьма разнообразным в зависимости от качественной природы самих вещей и различия субъективных целей) человек совершенствует собственное тело и дух, постигает себя как свободное существо, выявляет свои возможности, задатки, способности, знания.

Вступление во владение вещью посредством обозначения заключается в том, что с помощью знака данное лицо сообщает всем другим лицам следующее: оно вложило свою волю в определенную вещь, исключая тем самым других лиц из ее владения. Этот способ вступления во владение свидетельствует о господстве человека над вещью.

Г. Гегель подчеркивал, что владение становится собственностью, законным только в том случае, когда все другие лица признают, что вещь, которую я сделал своей, моя, равно как и я признаю владение других лиц, т. е. принадлежащих им вещей. «Мое владение признается, потому что оно – акт свободной воли, которая внутри самой себя есть нечто абсолютное и в которой всеобщим является то, что воление других я тоже рассматриваю как нечто абсолютное»[866].

Переходя затем от владения к потреблению (пользованию), Г. Гегель определял последнее как реализацию потребности собственника (владельца) посредством видоизменения вещи. По его мнению, в потреблении (пользовании) вещь отрицается, уничтожается. Поэтому специфическая определенность самого потребления (пользования) как момента собственности заключается не в удовлетворении потребности, а в том, что эта вещь становится предметной сферой проявления воли данного лица как собственника, что эта вещь может быть куплена и продана, т. е. отчуждена.

Отчуждение (или то, что сегодня принято называть распоряжением) – важнейший момент собственности, который заключается в волеизъявлении лиц по отношению к вещи. Последняя есть собственность какого-либо лица лишь постольку, поскольку оно вкладывает в нее свою волю[867]. Отсюда следует, что вещь, являющаяся собственностью данного лица, отчуждается по его воле. Правда, одно лицо может предоставить вещь во владение другого. Однако только отчуждение есть истинное обладание вещью. Вместе с тем Г. Гегель подчеркивал, что существуют такие блага, которые по своей сути неотчуждаемы. Эти блага составляют собственную личность, характеризуют сущность человека, например, свобода воли, нравственность, религия и т. д[868].

Согласно Г. Гегелю, наиболее адекватной правовой формой отчуждения является договор. Определяя суть последнего, Г. Гегель писал: «Случайной стороной в собственности является то, что я в эту вещь влагаю мою волю; постольку моя воля есть произвол, я с одинаковым успехом могу влагать или не влагать в вещь свою волю, извлекать из нее эту волю или нет. Но поскольку моя воля заключена в вещи, лишь я могу извлечь свою волю из нее, и она только вместе с моей волей может перейти к другому, – чьей собственностью она также становится лишь по его воле, – договор»[869]. И в другом месте: «Для отчуждения в пользу другого требуется мое согласие передать ему вещь и его согласие принять ее: это обоюдное согласие, если оно взаимно высказано и объявлено действительным, называется договором <pactum>»[870]. И далее: «Договор есть особый способ стать собственником вещи, которая уже принадлежит другому»[871].

Таким образом, посредством договора, т. е. особого способа взаимного волеизъявления сторон, каждый его участник перестает быть собственником (одной вещи) и становится им (по отношению к другой вещи). В договорном отношении собственность выступает как нечто для другого, а именно – для воли другого лица. Следовательно, это отношение есть не что иное, как отношение воли одного лица к воле другого[872].

Поскольку Г. Гегель рассматривал собственность и ее составные моменты безотносительно к какой-либо сфере общественной жизни, постольку он не раскрыл реальных причин установления договорных отношений. В соответствии с объективно-идеалистической посылкой своего учения Г. Гегель апеллировал к разуму. В этой связи он писал: «Разум делает необходимым, чтобы люди вступали между собой в договорные отношения – дарили, обменивали, торговали и т. п. – точно так же, как он делает необходимым, чтобы они обладали собственностью»[873].

Будучи буржуазным идеологом, Г. Гегель отмечал, что свободная частная собственность является одним из величайших завоеваний Нового времени. По его мнению, по своей сути она не только священна и неприкосновенна, но и «разумна». Ее «разумность» есть форма реализации свободы лица, внутренняя воля которого проявляется в вещах, обращенных в его собственность. «Разумность собственности, – писал Г. Гегель, – заключается не в удовлетворении потребности, а в том, что снимается голая субъективность личности. Лишь в собственности лицо есть разум»[874]. Поэтому, согласно Г. Гегелю, собственность как таковая, рассматриваемая с точки зрения осуществления свободы личности, всегда есть свободная частная собственность[875].

Следует, однако, отметить, что принцип «естественности и разумности» частной собственности был подвергнут сомнению и критике уже в период возникновения капитализма. Так, родоначальники раннего утопического коммунизма Т. Мор и Т. Кампанелла решительно выступили против частной собственности, в которой они видели основу экономической нищеты и социального неравенства. Прогнозно описывая идеальное общество, эти мыслители стремились теоретически обосновать необходимость замены частной собственности общественной, упразднения товарного производства и денег, осуществления уравнительного распределения благ, что позволит реорганизовать существующий строй на основе принципов свободы, гуманизма, равенства и справедливости[876].

В дальнейшем идеи о преобразовании общества на коллективистских началах, ограничении и упразднении частной собственности, уничтожении угнетения и эксплуатации, установлении социального равенства и справедливости развивались представителями утопического социализма А. Сен-Симоном, Ш. Фурье и Р. Оуэном. Рассматривая развитие человечества как непрерывный процесс, они, в противоположность классикам буржуазной политической экономии, впервые указывали на исторически преходящий характер капитализма, резко критиковали его, заявляли, что ему на смену должен прийти такой общественный строй, где будет обеспечено счастье и благополучие всем членам общества[877].

Иной позиции по этому вопросу придерживался Дж. Ст. Милль. Напомним, законы производства резко противопоставлялись им законам распределения. По его мнению, законы производства суть естественные, вечные законы, присущие всем историческим эпохам и имеют объективный характер. Напротив, законы распределения субъективны, поскольку они находятся в непосредственной зависимости от человеческих учреждений, распоряжения и поведения людей, от существующих законов, от воли, мнения и желания господствующего класса.

В соответствии с этой методологической посылкой Дж. Ст. Милль рассматривал собственность как распределительную категорию, как один из способов распределения продуктов земли и труда. Исходя из этого, он отмечал, то собственность имеет первостепенную важность, поскольку она представляет собой фундаментальный институт, на котором всегда базируются экономические системы общества (кроме некоторых исключительных и очень ограниченных случаев)[878]. В своих вторичных проявлениях этот институт разнообразен и подвержен изменениям (Дж. Ст. Милль имел в виду институт частной собственности).

Согласно Дж. Ст. Миллю, по «основной своей сути институт собственности заключается в признании за каждым человеком права на исключительное распоряжение предметами, которые этот человек, мужчина или женщина, создал собственным трудом или получил, либо в дар, либо по справедливому соглашению, без применения силы или обмана, от людей, создавших эту вещь»[879]. В свою очередь, «право собственности включает в себя свободу приобретения по соглашению. Право каждого на произведенное им предполагает право на предметы, произведенные другими, если эти предметы получены по добровольному согласию других людей, поскольку эти другие люди должны либо уступить продукты своего труда по своей доброй воле, либо обменять их на нечто, что они считают эквивалентом продуктов своего труда, и препятствовать им в этом – значит ограничивать их права собственности на продукт своего труда»[880]. Таким образом, Дж. Ст. Милль придерживался правовой трактовки собственности, рассматривал ее как правовую категорию.

Переходя к исследованию природы частной собственности, Дж. Ст. Милль отмечал, что как определенный институт она «не обязана своим происхождением каким-либо из тех соображений пользы, какие приводят в оправдание, когда она уже учреждена»[881]. Эту мысль он пояснял следующим рассуждением. Из истории развития общества известно, что первоначально суды были учреждены не для определения тех или иных прав, а для пресечения насилия и прекращения ссор. Цель деятельности этих судов состояла в том, чтобы придать силу закона праву первого захвата (даже если он был осуществлен путем насилия), т. е. права на владение чем-либо. «Сохранение мира, являвшееся изначальной целью гражданского правления, было, таким образом, достигнуто подтверждением права на владение для тех, кто уже обладал чем-то, хотя бы и не плодами собственных усилий, тем самым им и другим людям между прочим дали гарантию в том, что в подобных случаях они будут пользоваться защитой»[882]. Иначе говоря, право частной собственности возникло не на основе каких-либо материальных условий и не вследствие имущественной и социальной дифференциации общества, а вследствие необходимости узаконить первоначальный захват, независимо от формы его осуществления, для сохранения мира между людьми.

Ограничившись этой констатацией, Дж. Ст. Милль не считал нужным рассматривать исторический процесс происхождения частной собственности вообще и у европейских народов, в частности. По его мнению, достаточно предположить, что она существует. Противопоставляя ей общую собственность, он проводил сравнительный анализ двух общественных систем: коммунистической и современной, т. е. капиталистической. В этой связи Дж. Ст. Милль отмечал, что «если бы пришлось делать выбор между коммунизмом со всеми его возможностями и нынешним состоянием общества со всеми присущими ему страданиями и несправедливостью; если институт частной собственности необходимым образом несет с собой как следствие такое распределение продуктов труда, какое мы видим ныне, – распределение, находящееся почти в обратной пропорции к труду, так что наибольшая доля достается людям, которые вовсе никогда не работали, несколько меньшая доля тем, работа которых почти номинальна, и так далее, по нисходящей, с сокращением вознаграждения по мере того, как труд становится тяжелее и неприятнее, и вплоть до того, что люди, выполняющие самую утомительную и изнурительнейшую физическую работу, не могут с уверенностью рассчитывать на то, что заработают хотя бы на самые насущные жизненные потребности; если бы пришлось выбирать только между таким положением вещей и коммунизмом, то все затруднения коммунизма, большие или малые, были бы не более чем песчинкой на весах»[883].

В приведенном фрагменте Дж. Ст. Милль довольно реалистично описывает проблему распределения благ в капиталистическом обществе, обострение присущих ему противоречий. Однако он не делает на основе этого вывод о необходимости революционного переустройства общества на коммунистических началах. По его мнению, для того, чтобы вышеуказанное «сравнение было приемлемым, следует сравнивать коммунизм в его наиболее совершенной форме с системой частной собственности, но не такой, какова она есть сейчас, а с такой, какой ее можно сделать. Принцип частной собственности еще никогда не был подвергнут справедливому испытанию в какой-либо стране – и по сравнению с некоторыми другими странами в Англии он испытан, возможно, даже меньше. Общественное устройство стран современной Европы берет начало из распределения собственности, которое было результатом не справедливого раздела или приобретения посредством усилия, а завоевания и насилия… Законы собственности все еще не приведены в соответствие с теми принципами, на которых зиждется оправдание частной собственности. Законы эти обратили в собственность вещи, которые никак не следовало делать собственностью, и установили безусловную собственность на такие вещи, на которые должны существовать лишь ограниченные права собственности»[884].

Таким образом, по Дж. Ст. Миллю, коммунизм нужно сравнивать не с современной системой частной собственности, а с такой, какой она должна быть, какой ее можно построить. Дело в том, что принцип частной собственности еще нигде не был подвергнут справедливому испытанию, даже в Англии – передовой капиталистической стране того времени. Во всей континентальной Европе общественное устройство покоится на несправедливом распределении собственности, явившемся результатом завоевания и насилия. В силу этого существующие законы частной собственности несовершенны, поскольку они не обеспечивали справедливого равенства между людьми, обременив затруднениями одних и предоставив преимущества другим, они умышленно благоприятствовали неравенству и «не позволяли всем начать соревнование на равных условиях»[885]. Правда, наличие равных условий для хозяйственной деятельности противоречит закону частной собственности. И тем не менее если бы были предприняты усилия, направленные на смягчение этих условий, в частности, законодательство стимулировало бы дифференциацию собственности, а не концентрацию богатства, то «тогда бы обнаружилось, что принцип частной собственности не имеет необходимой связи с теми материальными и социальными бедствиями, которые почти все социалистические авторы считают неотъемлемыми его последствиями»[886].

Отсюда видно, что Дж. Ст. Милль рассматривал частную собственность весьма абстрактно, исключительно как правовой феномен, а потому не понимал ее глубокой, внутренней связи с экономикой, социально-классовой структурой общества. И хотя Дж. Ст. Милль указывал на присущие ей пороки, тем не менее он отрицал необходимость ее насильственного ниспровержения. Напротив, по его мнению, «главной целью стремлений при нынешнем состоянии человеческого развития является не ниспровержение системы частной собственности, но ее улучшение и предоставление полного права каждому члену общества участвовать в приносимых ею выгодах»[887].

Вместе с тем Дж. Ст. Милль близко подходил к пониманию исторически преходящего характера капитализма. «На современной стадии человеческого прогресса, когда идеи равенства с каждым днем все шире распространяются среди бедных классов и их распространение не может быть остановлено ничем, кроме как полным запрещением свободы слова, нельзя ожидать, что деление человечества на два неравноправных класса – нанимателей и наемных работников – может сохраняться постоянно»[888]. Дж. Ст. Милль считал, что такой общественный порядок должен быть устранен. «Рано или поздно для класса работодателей окажется невозможным жить в тесном и постоянном контакте с людьми, чьи интересы и чувства враждебны по отношению к ним. Капиталисты почти так же, как и работники, заинтересованы в организации производства на такой основе, когда те, кто работают на них, могли бы почувствовать такую же заинтересованность в работе, как и лица, работающие на себя»[889].

Дж. Ст. Милль полагал, что смена современного капиталистического общества некапиталистическим (социалистическим) обществом произойдет не революционным, а эволюционным, реформистским путем. «… Отношения между хозяевами и работниками будут постепенно вытеснены отношениями партнерства в одной из двух форм: в некоторых случаях произойдет объединение работников с капиталистами, в других – возможно, в конечном итоге и во всех – объединение работников между собой»[890]. В первом случае Дж. Ст. Милль имел в виду введение системы участия рабочих в прибылях, во втором – организацию рабочих кооперативов. Последним он придавал особое значение, поскольку считал, что будущая организация общества – это полное господство производственных кооперативов рабочих, с которыми сольется частный капитал, убедившийся в тщетности своей борьбы с производственными ассоциациями рабочих. «Следует, однако, ожидать, что если прогресс человечества будет продолжаться и в дальнейшем, то в конечном счете станет преобладать не та форма объединения, которая может существовать между капиталистом как главою предприятия и рабочими, не оказывающими никакого влияния на процесс управления, а та, когда сами рабочие объединяются на условиях равенства и коллективного владения капиталом, посредством которого они осуществляют производство, а работы ведутся под руководством управляющих, назначаемых и смещаемых ими самими». В этих условиях «владельцы капитала будут все больше убеждаться в том, что выгоднее предоставлять свой капитал ассоциациям при помощи самых плохих работников за поддержание старой системы»[891]. Таким образом, в своих рассуждениях о путях преобразования современного общества в социалистическое Дж. Ст. Милль занимал компромиссную позицию, пытался согласовать интересы капиталистов с интересами рабочих, демонстрируя, по словам К. Маркса, «банкротство буржуазной политической экономии»[892].

Особый взгляд на исторические судьбы частной собственности развивал французский мелкобуржуазный социалист П. Прудон. В 1840 г. он опубликовал свою книгу «Что такое собственность? или Исследование о принципе права и власти». В самом начале этой книги П. Прудон объявил конечный вывод своего исследования: собственность есть кража[893]. По его мнению, такой вывод вовсе не означает призыва к революции. Разъясняя свою позицию, он писал: «Я оспариваю самый принцип нашей власти и наших учреждений – собственность; я имею на это право: я могу ошибаться в выводах, вытекающих из моих исследований; я имею право: мне нравится конечный вывод моей книги переносить в начало; я во всяком случае имею на это право»[894].

По признанию самого П. Прудона, он решился на столь дерзновенную попытку с целью открыть миру всеобщее заблуждение, касающееся собственности. Это заблуждение, по его мнению, связано с вещами весьма простыми и наивными, о которых, быть может, и не стоило говорить, если бы речь не шла о таких вечных и абсолютных атрибутах человеческой жизни, как справедливость и право. В этой связи П. Прудон писал: «Справедливость – это центральная звезда, управляющая обществами, ось, вокруг которой вращается весь политический мир, принцип и правило всех договоров. Ничто не совершается в среде людей иначе, как на основании права; ничто не совершается без обращения к справедливости. Справедливость не является созданием закона: напротив, закон всегда есть провозглашение и применение справедливости во всех обстоятельствах, при которых люди могут находиться в сношениях между собою. Однако если сложившаяся у нас идея справедливости и права будет дурно выражена, если она будет неполна или совсем неправильна, то очевидно, что все наши законодательные применения будут плохи, учреждения несовершенны и политика неправильна, т. е., следовательно, наступит беспорядок и социальное бедствие»[895].

Итак, согласно П. Прудону, обществом управляет всеобщая, абстрактная и абсолютная справедливость, неизменная по своей сути, на базе которой формируется право. Все социальные бедствия и беспорядки обусловлены, в конечном счете, тем, что идея справедливости и права искажена в обществе, не в полной мере реализована или неправильно понята и неверно истолкована. Поэтому и законодательство, и учреждения, и политика плохи, поскольку они неадекватно выражают эту идею.

Исходя из этой идеалистически-метафизической посылки, П. Прудон полагал, что абсолютное право включает в себя три элемента: свободу, равенство и безопасность. «Собственность же и по этимологическому своему смыслу, и согласно определениям юриспруденции есть право, существующее вне общества; ибо очевидно, что если бы имущество каждого было бы общественным имуществом, то условия были бы равны для всех, и тогда получилось бы следующее противоречие: Собственность есть принадлежащее человеку право располагать самым безусловным образом общественным имуществом. Итак, вступив в союз для свободы, равенства, безопасности, мы не союзники в области собственности, и если собственность является естественным правом, то это право не социально, но антисоциально. Собственность и общество две вещи, безусловно, несовместимые; заставить соединиться двух собственников так же трудно, как заставить два магнита соединиться одинаковыми полюсами. Общество должно погибнуть или уничтожить собственность»[896].

Таким образом, П. Прудон не понимал социально-экономической природы собственности. Опираясь на идеалистическую методологию метафизического толка, он рассматривал ее как абстрактное право, существующее вне общества и независимо от него. Более того, собственность вообще несовместима с общественной жизнью, поскольку ее наличие ведет к нарушению вечных принципов свободы, равенства, справедливости. Будучи антисоциальным явлением, собственность представляет собой искусственный институт, возникший не на основе естественного развития общества, а вследствие заблуждения человечества, невежества разума. Поэтому она может быть упразднена не материальными средствами, а только более развитым, совершенным разумом[897].

Подобные идеи П. Прудон развивал и в другой работе – «Система экономических противоречий, или Философия нищеты» (1846). Применяя идеалистически-метафизический метод к анализу экономических категорий, он считал их продуктом «чистого разума», порождением «абсолютной идеи». Экономические категории предстают у него оторванными от реальной действительности, вечными, раз и навсегда данными. Пытаясь выделить в каждой из них две стороны – хорошую и плохую, П. Прудон полагал, что первая должна сохраняться, а вторая подлежит устранению. Подвергнув с этих позиций критике частную собственность, он объявил ее несправедливой, имея в виду крупную капиталистическую собственность. Последняя – плохая сторона собственности, ибо здесь речь идет о присвоении нетрудового дохода. Ей противопоставлялась собственность мелкого производителя, которая определялась как «владение». Это – хорошая сторона собственности, ибо она базируется на трудовом доходе, а потому адекватна человеческой природе и вечной справедливости. Согласно П. Прудону, в основе будущего разумного устройства общества должен лежать эквивалентный обмен услугами между мелкими товаропроизводителями.

Эти идеалистически-метафизические построения были подвергнуты резкой критике К. Марксом, показавшим, что их автор не понимал органической внутренней связи частной собственности с товарным производством вообще, капиталистическим товарным производством в особенности, что, отрицая одну форму частной собственности (крупнокапиталистическую), он в то же время выступал за сохранение другой (мелкобуржуазной)[898]. Кроме того, П. Прудон «спутал всю совокупность… экономических отношений с общим юридическим понятием “собственность”»[899]. Рассматривая частную собственность как независимую и самостоятельную юридическую категорию, он изображал ее результатом печального заблуждения, насилия и обмана, а не закономерным итогом развития экономики и общества. Поэтому частная собственность предстает у него как «метафизическая и юридическая иллюзия»[900].

В противоположность П. Прудону К. Маркс, применив диалектический метод к исследованию экономических отношений, принципиально по-новому поставил вопрос о сущности собственности как социально-экономического феномена. «В каждую историческую эпоху, – писал К. Маркс, – собственность развивалась различно и при совершенно различных общественных отношениях. Поэтому определить буржуазную собственность – это значит не что иное, как дать описание всех общественных отношений буржуазного производства»[901].

Собственность, таким образом, может быть научно охарактеризована лишь посредством отображения всей системы производственных отношений. К. Маркс подчеркивал: ответить на вопрос, что такое собственность, политическая экономия в состоянии только анализом «этих отношений собственности не в их юридическом выражении как волевых отношений, а в их реальной форме, т. е. производственных отношений»[902]. Собственность буржуазного общества – это частная собственность. Она охватывает, соответственно, всю совокупность буржуазных производственных отношений. И поскольку последние «являются классовыми отношениями, что должно быть известно каждому ученику из Адама Смита или Рикардо, то изменение или вообще уничтожение этих отношений может, конечно, произойти лишь в результате изменения самих классов и их взаимных отношений; изменение же отношений между классами есть историческое изменение, продукт всей общественной деятельности в целом, одним словом, продукт определенного “исторического движения”»[903].

Такой радикальный вывод относительно исторической перспективы капиталистической частной собственности оказался неприемлемым для западной экономической науки. В ней, во-первых, возобладала преимущественно правовая трактовка собственности; во-вторых, ключевая значимость придается частной собственности. Последняя рассматривается в качестве исходного принципа и важнейшего института капиталистического общества; считается, что она наиболее полно и адекватно отвечает природе рыночной экономики, обеспечивая эффективное распределение ресурсов, конкуренцию, рыночное ценообразование, свободу предпринимательской деятельности, ускоренное накопление капитала, инвестиционную активность, извлечение на этой основе максимальной прибыли. «Частная собственность, наряду со свободой заключать обязывающие партнеров юридические контракты, позволяет частным лицам или предприятиям по своему усмотрению приобретать, контролировать, применять и реализовывать материальные ресурсы. Институт частной собственности поддерживается на протяжении веков правом завещания, то есть правом владельца собственности назначать преемника этой собственности после своей смерти»[904]. Частная собственность, таким образом, трактуется как правовая (юридическая) категория, отображающая свободное волеизъявление всех хозяйствующих субъектов, их право принимать любые решения исключительно по своему усмотрению.

Одним из наиболее широко распространенных вариантов правовой интерпретации собственности в современных условиях является теория прав собственности. Она была разработана представителями нового институционализма, или неоинституционализма, – особого течения в рамках институционального направления. У истоков этой теории стояли два известных американских экономиста Р. Коуз и А. Алчиан. Важный вклад в ее дальнейшую разработку внесли И. Барцель, Г. Беккер, Г. Демеец, М. Дженсен, Г. Калабрези, У. Меклинг, Д. Норт, Р. Познер, О. Уильямсон и др.

К числу ключевых положений теории прав собственности относятся следующие.

Во-первых, собственность как таковая отождествляется с правом собственности, под которым понимается система норм, регулирующих доступ к различным ресурсам (как материального, так и нематериального характера).

Во-вторых, с точки зрения общества права собственности рассматриваются как «правила игры», которые упорядочивают взаимоотношения между отдельными индивидами. С точки же зрения последних они трактуются как «пучок» или набор (перечень) прав на принятие определенных решений по поводу использования благ или ресурсов.

В-третьих, согласно английскому юристу А. Оноре, полный «пучок» прав включает в себя одиннадцать элементов: 1) право владения, т. е. право исключительного физического контроля над благами; 2) право пользования, т. е. право применения полезных свойств вещи для себя; 3) право управления, т. е. право решать, кто и как будет обеспечивать использование благ;

4) право на доход, т. е. право обладать результатами от использования благ;

5) право суверена, т. е. право на отчуждение или уничтожение блага; 6) право на безопасность, т. е. право на защиту от экспроприации благ и от вреда со стороны внешней среды; 7) право на передачу благ в наследство или по завещанию; 8) право на бессрочность обладания благом; 9) право на запрет использования блага способом, наносящим вред внешней среде; 10) право на ответственность в виде взыскания, т. е. право возможности взыскания блага в уплату долга; 11) право на остаточный характер, т. е. право на осуществление процедур и институтов, обеспечивающих восстановление нарушенных правомочий.

В-четвертых, все эти права собственности трактуются как санкционированные обществом (законами государства, административными распоряжениями, традициями, обычаями и т. п.) поведенческие отношения между людьми, складывающиеся в связи с существованием благ и касающиеся их использования.

В-пятых, в соответствии с методологией маржинализма, феномен собственности выводится из факта редкости, ограниченности ресурсов и возможности их альтернативного использования; без этой предпосылки бессмысленно говорить о собственности вообще. Поэтому отношения собственности понимаются как система исключений из доступа к имеющимся ресурсам. Это означает, что если отсутствуют исключения из доступа к ресурсам, то они ничьи, никому не принадлежат или, что одно и то же, принадлежат всем, ибо к ним имеется свободный доступ.

В-шестых, исключение других из свободного доступа к ресурсам предполагает спецификацию прав собственности на них, т. е. четкое определение этих прав[905]. Смысл и цель спецификации состоит в том, чтобы создать условия для приобретения прав собственности тем хозяйствующим субъектам, кто ценит их выше, кто способен извлечь из них большую пользу. Поведение этих субъектов в соответствии с приобретенными правами должно строиться на основе эффективного функционирования ресурсов, минимизации альтернативных издержек, полной ответственности перед обществом за результаты осуществляемой ими деятельности.

Таким образом, неоинституционалисты сосредоточили свое внимание на анализе взаимосвязи права и экономики, роли правового механизма в хозяйственной жизни, оптимального распределения прав собственности, условий их спецификации и практической реализации. Конечно, такой анализ вполне правомерен, поскольку он ориентирован в конечном счете на изыскание наиболее эффективных путей хозяйственной деятельности, правил рационального поведения всех субъектов рыночной экономики. В целом, однако, институциональный анализ не выходит за рамки правового поля, что в известной мере ограничивает его эвристическую ценность. Но есть другой, более глубокий, подход к исследованию собственности, который представлен в отечественной экономической науке. К рассмотрению этого подхода мы и переходим.

§ 2. Собственность как экономическо-правовой феномен

Как уже отмечалось, марксизм выдвинул и обосновал положение о необходимости разграничения двух сторон (форм) собственности: реальной (экономической) и правовой (юридической). Это положение приобрело ключевое значение в советской политической экономии. Но интерпретировались оно по-разному. Поэтому в течение нескольких десятилетий сложились два главных направления исследования собственности, каждое из которых имеет свои отличительные особенности[906].

В рамках первого направления собственность рассматривается как экономическая категория (одновременно признается и правовой статус собственности). При этом внутри него, в свою очередь, сформировались два основных подхода к ее трактовке (назовем их условно «ограничительным» и «расширительным»). Сторонники «ограничительного» подхода считают, что собственность является главным, конституирующим элементом экономической системы, в которой она выступает в качестве отдельного, самостоятельного (исходного и основного) производственного отношения. В этом аспекте для данного подхода характерны следующие моменты: 1) собственность определяется либо как общественно-производственное отношение, складывающееся между людьми по поводу присвоения материальных благ, в первую очередь средств производства, либо как специфический способ соединения средств производства и рабочей силы; 2) экономическое содержание собственности раскрывается, зачастую, отдельными авторами посредством категорий «владение», «пользование», «распоряжение»; 3) акцентирование внимания на необходимости разграничения экономических и юридических отношений собственности.

Предложенное понимание собственности получило широкое распространение в литературе. Вместе с тем, по мнению ряда ученых, это понимание содержит в себе весьма значительные и ощутимые пробелы, вследствие чего оно было подвергнуто критике. Главный аргумент этой критики состоит в том, что в рамках данного подхода так и не удалось выявить экономическое содержание собственности как особой, самостоятельной категории вне системы производственных отношений. Так, Н. А. Цаголов писал: «Представить собственность на средства производства в качестве исходного отношения – это значит ввести в систему производственных отношений явление, хотя и очень важное, но такое, которое само по себе производственным отношением не является»[907]. По мнению В. Н. Черковца, «попытка представить форму собственности в виде отдельного отношения, отдельной категории (равноправно с другими, в однопорядковой трактовке) неизбежно обедняет ее содержание, идентифицирует ее по существу с юридическим выражением собственности»[908].

В этой связи обращается внимание на то, что в дефиниции собственности как формы присвоения благ не раскрывается содержание самой категории «присвоение». Столь же неубедительно определение собственности как специфического способа соединения средств производства и рабочей силы, поскольку такое определение характеризует не что иное, как реальный процесс производства, в котором формируется вся совокупность присущих ему отношений. Ничего не объясняет по существу также и привлечение категорий «владение», «пользование» и «распоряжение», так как эти категории по своей сути являются юридическими (правовыми), а потому вне системы производственных отношений никакого экономического содержания они иметь не могут.

В противоположность такой трактовке представители «расширительного» подхода, напротив, утверждают, что собственность сама по себе вообще не может выступать в качестве отдельного, самостоятельного производственного отношения, поскольку она, будучи условием, связующим звеном и результатом общественного процесса производства, непрерывности его движения, охватывает всю систему производственных отношений, в которой развертывается и реализуется ее экономическое содержание[909]. Наряду с этими отношениями здесь выделяются также юридические отношения собственности с характерными для них нормами права.

Однако и подобная трактовка собственности была подвергнута критике. В этой связи отмечается, что в ней собственность не столько определяется, сколько постулируется, т. е. констатируется общеизвестный факт: собственность выступает в качестве условия, связующего звена и результата общественного процесса производства, его непрерывного движения и совершенствования. Но при этом не разъясняется, что же представляет собой сама собственность, каково ее конкретное содержание. Поэтому категориальный смысл собственности как таковой фактически утрачивается и вопрос о ее трактовке остается открытым[910].

Критической реакцией на трактовку собственности, данную в целом представителями первого направления (т. е. и как отдельной экономической категории, или отдельного производственного отношения, и как обособленной системы производственных отношений), явилось понимание ее как категории юридической (правовой). Взятая сама по себе, как самостоятельная категория, она характеризует, соответственно, юридическое, или волевое, отношение собственности. Если же ее рассматривать с точки зрения движения общественного производства, то в ней выражается совокупность производственных отношений. В таком качестве собственность выступает в своей реальной (экономической) форме. Подобное понимание собственности характерно для второго направления. Его сторонники определяют собственность как фактическую принадлежность вещей (независимо от того, оформлена ли она в нормах права или нет) конкретным лицам. Соответственно, собственность на средства производства трактуется как их фактическая принадлежность тем или иным субъектам: индивидам, группам индивидов, классам, обществу в целом. Это означает, что средства производства выступают здесь как объекты владения, пользования и распоряжения, как предметная сфера проявления воли этих субъектов. Собственность как волевое (правовое) отношение представляет собой не отношение определенных субъектов к средствам производства, а отношение между самими субъектами по поводу владения, пользования и распоряжения средствами производства, где воля одних лиц так или иначе выступает границей для воли других лиц. При этом различаются реально-юридическое отношение собственности и соответствующие ему нормы права. Реально-юридическое отношение собственности по своей сути есть реальное выражение производственных отношений. Иначе говоря, собственность как таковая (т. е. как волевое отношение) не заключает в себе никакого экономического содержания. Такое содержание собственность получает извне, из системы производственных отношений, вследствие чего она выступает в своей реальной форме, т. е. как выражение этой системы отношений. В этом заключается реально-правовое отношение собственности, т. е. действительное право собственности. С известного периода в истории человечества реальное (действительное) право собственности отображается и закрепляется в нормах права, которые устанавливаются в законодательном порядке государством.

Наиболее последовательно и аргументированно подобную трактовку собственности развивал упомянутый выше В. П. Шкредов. По его мнению, утвердившееся в политико-экономической литературе двоякое понимание собственности, т. е. в «узком смысле» – как отдельного, самостоятельного (исходного и основного) производственного отношения и в «широком смысле» – как обособленной системы производственных отношений, является неудовлетворительным. Отсюда возникает стремление совместить эти две точки зрения и на этой основе выработать целостную концепцию.

Формулируя исходную посылку своего концептуального подхода, В. П. Шкредов писал: «Вместе с тем известно, что собственность является одним из основных институтов права, юридическим понятием. С необходимостью возникает поэтому вопрос: чем последнее отличается от экономического определения собственности и, может быть, собственность является предметом правовой науки, а не политической экономии? В связи с этим требуется разрешить проблему взаимосвязи материально-производственных и волевых, юридических отношений, существующих в процессе общественного производства и обращения продуктов, определив различие и связь между системой экономических категорий, с одной стороны, и системой правовых категорий, характеризующих производственные отношения в их юридическом выражении, – с другой. Следовательно, решение вопроса о “собственности” в политической экономии неразрывно связано с определением ее предмета и метода, точнее, это есть проблема метода, логики раскрытия предмета в системе экономических категорий»[911].

Исходя из этой посылки, В. П. Шкредов утверждал, что «политическая экономия не изучает собственность вообще, в ее самостоятельной определенности. Ее интересует, каким образом в системе экономических категорий логически соотносятся друг с другом “производственные отношения” и “собственность”»; что «собственность как особое общественное, именно волевое, отношение есть непосредственный предмет юриспруденции, прежде всего гражданского права. Именно здесь ей принадлежит значение основополагающей категории. Что же касается политической экономии, то собственность как таковая не является ее предметом»[912].

Исключая собственность как волевое отношение из предмета политической экономии и всецело относя ее к сфере изучения юриспруденции, прежде всего гражданского права, В. П. Шкредов вместе с тем подчеркивал: «Отсюда, разумеется, не следует, что экономист вообще должен игнорировать собственность, а юрист не обращать никакого внимания на экономические отношения. Речь идет лишь о том, что в политической экономии собственность не составляет ни ее предмета, ни отдельной экономической категории. Аналогично этому юрист, исследуя правовые явления, может и должен обращаться к экономике, не допуская, однако, включения самих экономических категорий в систему гражданского и т. п. права[913]. Все сказанное не отрицает, а, напротив, предполагает исследования на стыке политической экономии и права, когда предметом специального анализа становится уже взаимосвязь юридических отношений собственности и материальных отношений процесса производства и обращения продуктов»[914].

Возникает вопрос: почему же все-таки политическая экономия не может изучать собственность, взятую саму по себе, в ее относительной самостоятельности? Согласно В. П. Шкредову, это обусловлено следующими обстоятельствами. Во-первых, собственность по своей сути есть исключительно правовое общественное отношение, характеризующее реальное (действительное) право собственности[915]. Во-вторых, это право включает в себя два момента: 1) фактическое владение, пользование и распоряжение теми или иными вещами; 2) закрепление и регулирование этих отношений посредством законов государства[916]. В-третьих, не могут вообще в принципе существовать два понятия собственности (экономическое и юридическое), ибо в политической экономии, как и в других общественных науках, каждая категория отображает определенную область экономических явлений[917]. В-четвертых, все предпринимавшиеся попытки раскрыть экономическое понятие собственности не увенчались успехом, поскольку в системе категорий политической экономии раскрывается не это понятие, а понятие производственных отношений[918]. В-пятых, необходимо проводить различие между определением собственности как отдельной, изолированной категории и ее трактовкой в системе политической экономии[919]. В-шестых, если рассматривать систему правовых категорий с точки зрения общественного процесса производства, условий и особенностей его движения на каждой конкретной исторической ступени социально-экономического прогресса, то присущие этому производству отношения проявляются в реальной действительности, как отношения собственности[920]. В-седьмых, как «доказывается опытом “Капитала”, в рамках системы политической экономии собственность не получает какого-либо своего особого определения, заключающего в себе какое-то экономическое содержание, сверх того, что имеется в категориях товар, деньги, прибавочная стоимость, прибыль и т. д. Исторически определенные формы собственности служат просто готовой предпосылкой экономического исследования и построения системы политической экономии. Напротив, для юриспруденции система экономических категорий и выводы политической экономии о материальных источниках собственности и формах присвоения образуют предпосылку научного определения понятия собственности. Здесь понятие собственности раскрывается посредством системы правовых категорий (владение, пользование, распоряжение, договор и т. д.). Таким путем достигается конкретное определение собственности как комплекса многообразных волевых, юридических отношений»[921].

Концепция собственности, предложенная В. П. Шкредовым, подверглась еще более резкой и яростной критике со стороны ее оппонентов. Причем эта критика приобрела тотальный характер. Против данной концепции дружно выступили представители как «ограничительной», так и «расширительной» трактовки собственности. Каждый из них считал своим долгом «пнуть» В. П. Шкредова, сказать, что он не прав, что он не понял глубокой внутренней связи собственности с системой производственных отношений и т. п.

Главный аргумент, выдвинутый против юридической трактовки собственности, состоит в том, что она противоречит материалистическому пониманию истории, согласно которому производственные отношения суть базисные отношения, они первичны, а отношения волевые, юридические, – вторичны, производны от первых. Поэтому «если предположить, – пишет Г. Г. Мокров, – что собственность – юридическое отношение, то все становится с “ног на голову”. Получается, что собственность как юридическое отношение (“доэкономическое условие”, “предэкономическая предпосылка” экономической системы) первична, а капитал, наемный труд, прибыль, земельная рента, товарно-денежные отношения как производственные отношения – вторичны, производны от “предэкономических” (юридических) отношений»[922].

Из логики данного высказывания неизбежно следует, что В. П. Шкредов якобы не понимал сути историко-материалистической теории, а потому придерживался «идеалистической», т. е. юридической, трактовки собственности. Это хотя и скрытый, подспудный, но вместе с тем довольно примитивный, вульгарный прием огульного охаивания оппонента. В действительности же В. П. Шкредов был серьезным ученым, глубоким знатоком философии, политической экономии и юриспруденции. Естественно, он прекрасно знал марксизм и никогда не отвергал указанную теорию. Напротив, В. П. Шкредов опирался на нее при исследовании такой сложной проблемы, как собственность. «На поверхности явлений, – писал он, – право (юридические отношения) ближе всего стоит к материальным производственным отношениям. Поэтому вообще нет ничего легче, как объяснять экономику изменениями в праве. Разумеется, никто из советских экономистов не придерживается принципа примата права над производством. Напротив, все исходят из первенствующей роли производства»[923].

Руководствуясь этим принципом, В. П. Шкредов никогда не сомневался в ключевой роли собственности в жизни всякого общества. Речь, однако, по его мнению, в данном случае идет о другом, а именно о методе, посредством которого политическая экономия в строгих границах своего предмета «раскрывает экономическую основу собственности, но отнюдь не о самой собственности как специфически определенной, отличной от всех иных общественных отношений, социальной категории»[924].

Г. Г. Мокров сетует на то, что юридическая трактовка собственности характеризует лишь «доэкономическое условие», «предэкономическую предпосылку» экономической системы. И в этом смысле, по его мнению, собственность как юридическое отношение предшествует производственным отношениям: товару, деньгам, капиталу, наемному труду, прибыли, земельной ренте и т. п. Спрашивается, неужели Г. Г. Мокрову неведома та элементарная истина, согласно которой смена одной экономической системы другой всегда начинается с коренных преобразований сферы производства и присущих ей отношений собственности? Имея в виду это обстоятельство, К. Маркс писал: «Нужно помнить, что новые производительные силы и производственные отношения не развиваются из ничего… они развиваются внутри и в борьбе с имеющимся налицо развитием производства и с унаследованными, традиционными отношениями собственности»[925].

Согласно К. Марксу, это общая закономерность историко-экономического процесса. Критикуя П. Прудона, который рассматривал собственность как внеэкономический феномен, К. Маркс отмечал, что «внеэкономическое происхождение собственности означает не что иное, как историческое происхождение буржуазной экономики, т. е. тех форм производства, которые получают теоретическое или идеальное выражение в категориях политической экономии. Но та истина, что добуржуазная история и каждая ее фаза тоже имеют свою экономику и экономическую основу своего движения, эта истина, в конце концов, сводится к той тавтологии, что жизнь людей искони покоилась на производстве, на того или иного рода общественном производстве, отношения которого мы как раз и называем экономическими отношениями»[926].

Следовательно, внеэкономическое происхождение собственности, базирующееся на трансформации добуржуазных форм производства, является исходной предпосылкой возникновения буржуазной системы. В этом качестве собственность характеризует принадлежность условий производства отдельным частным лицам, т. е. юридическую (правовую) форму частной собственности. В ходе становления и развития буржуазной системы последняя наполнялась реальным (экономическим) содержанием, проявлявшимся, соответственно, в различных реальных (экономических) формах. И как только данная система достигает классической стадии своей зрелости, и юридическая, и реальная (экономическая) формы собственности начинают воспроизводиться в непрерывно расширяющихся масштабах. В итоге частная собственность диалектически превращается из предпосылки в результат капиталистического процесса производства и воспроизводства[927].

В противоположность этому Г. Г. Мокров (как, впрочем, и другие приверженцы «ограничительного» подхода) трактует собственность на средства производства, во-первых, метафизически, т. е. по принципу: «или-или», в соответствии с которым она может рассматриваться лишь в двояком аспекте: 1) либо как производственное отношение, 2) либо как волевое (юридическое) отношение, третьего не дано. Резко противопоставляя эти положения друг другу как тезис и антитезис, а также неправомерно отождествляя реальное (действительное) право собственности как совокупности общественно-волевых отношений с нормами права, устанавливаемыми государством, автор относит первое (производственное) отношение собственности исключительно к сфере экономического базиса, а второе (юридическое) – к сфере надстройки. И хотя, по его мнению, эти отношения собственности противоположны, тем не менее, они все же совместимы, поскольку в юридическом отношении собственности отражается производственное отношение[928].

Вряд ли можно согласиться с такой трактовкой, поскольку она теоретически несостоятельна и методологически порочна. Дело в том, что в реальной действительности грани, разделяющие базис и надстройку, отнюдь не абсолютны, а относительны; они всегда подвижны, текучи, диалектичны и в силу этого взаимопроникающи[929]. При этом базис лишь в конечном счете выступает в качестве определяющего момента общественной жизни, испытывая, в свою очередь, активное, обратное влияние различных надстроечных явлений. Кроме того, речь в данном случае идет не о волевых (юридических) отношениях как таковых, а об общественно-волевых отношениях, складывающихся по поводу одного из главных факторов производства, т. е. средств производства. Что же касается норм права, устанавливаемых в законодательном порядке, то в них фиксируется и отображается действительное право собственности. Именно эта взаимосвязь и служит юридической формой выражения производственных отношений. Поэтому обе формы собственности диалектичны по своей природе. С одной стороны, они сохраняют относительную самостоятельность, с другой – обусловливают, предполагают и взаимодействуют друг с другом в реальном процессе производства, образуя тем самым единое целое.

Во-вторых, как исходный пункт (начало) экономической системы и в этом контексте как исходное производственное отношение социализма, под которым понимается, соответственно, общественная собственность на средства производства. Истинность данной концепции Г. Г. Мокров стремится обосновать в трех взаимосвязанных аспектах: историческом, релятивном и практическом. Согласно автору, в рамках исторического аспекта ее истинность подтверждается логикой становления, развития и отмирания капиталистического способа производства, суть которой заключается в переходе от одной формы частной собственности к другой, а затем превращении ее в собственность общественную.

В этой связи Г. Г. Мокров пишет: «С одной стороны, имеет место исторический процесс уничтожения частной собственности работника на средства производства, составляющей основу мелкотоварного производства, т. е. процесс отделения непосредственных производителей от средств производства, создающий необходимость формирования капиталистического отношения – отношения между собственником средств производства и собственником рабочей силы…

С другой стороны, имеет место исторический процесс формирования частной собственности, основанной на эксплуатации чужого труда, т. е. процесс объединения одним или несколькими собственниками средств производства многих собственников рабочей силы в одном и том же процессе производства, создающий реальное капиталистическое отношение»[930].

И далее: «В целом частная собственность как диалектическое единство исчезающих друг в друге моментов отделения и соединения непосредственных производителей со средствами производства и составляет исходное отношение экономической системы буржуазного общества, дальнейшее развитие которого состоит в том, что “один капиталист побивает многих капиталистов”, и которое завершается, наконец, превращением капиталистической частной собственности в общественную собственность, т. е. непосредственным соединением трудящихся со средствами производства в рамках единой народнохозяйственной кооперации труда»[931].

Нетрудно видеть, что речь в данном случае идет, во-первых, о так называемом первоначальном накоплении капитала, или, что то же самое, о переходном периоде от феодализма к капитализму, сущность которого заключается в насильственном отделении мелких производителей (крестьян и ремесленников) от собственности на условия труда и превращении, с одной стороны, средств производства и жизненных средств в капитал; с другой стороны, непосредственных производителей в наемных рабочих. Так первоначально возникла капиталистическая частная собственность. Во-вторых, об исторической тенденции капиталистического накопления, в ходе которого создаются необходимые условия и предпосылки для уничтожения капиталистической частной собственности и превращения ее в социалистическую общественную собственность. Имея в виду эти процессы, К. Маркс писал: «Капиталистический способ присвоения, вытекающий из капиталистического способа производства, а следовательно, и капиталистическая частная собственность, есть первое отрицание индивидуальной частной собственности, основанной на собственном труде. Но капиталистическое производство порождает с необходимостью естественного процесса свое собственное отрицание. Это – отрицание отрицания. Оно восстанавливает не частную собственность, а индивидуальную собственность на основе достижений капиталистической эры: на основе кооперации и общего владения землей и произведенными самим трудом средствами производства.

Превращение основанной на собственном труде раздробленной частной собственности отдельных личностей в капиталистическую, конечно, является процессом гораздо более долгим, трудным и тяжелым, чем превращение капиталистической частной собственности, фактически уже основывающейся на общественном процессе производства, в общественную собственность. Там дело заключалось в экспроприации народной массы немногими узурпаторами, здесь народной массе предстоит экспроприировать немногих узурпаторов»[932].

Данные процессы характеризуют, однако, внеэкономическое происхождение собственности, трансформацию присущих ей юридических (волевых) отношений по поводу принадлежности факторов и результатов производства. В этом качестве собственность образует историческую предпосылку («доэкономическое условие», «предэкономическую предпосылку», по вышеупомянутой терминологии Г. Г. Мокрова) и капиталистического, и социалистического способов производства. В силу этого в исходном пункте и капиталистическая частная собственность, и социалистическая общественная собственность никакого экономического содержания иметь не могут. Такое содержание они получают лишь в ходе утверждения и развития указанных способов производства. Поэтому собственность на средства производства, в любой ее форме, нельзя рассматривать в качестве исходного производственного отношения экономической системы[933].

В релятивном аспекте истинность концепции общественной собственности на средства производства как исходного пункта (начала), а стало быть, и как исходного производственного отношения социализма, по мнению Г. Г. Мокрова, подтверждается прежде всего тем, что эта концепция наиболее адекватным образом отображает прочно устоявшиеся положения марксистско-ленинской экономической теории вообще, логику «Капитала» в частности[934]. В этой связи следует отметить, что автор не дает какого-либо методологического обоснования развиваемой им концепции. Он просто ограничивается обильным цитированием основоположников марксизма-ленинизма.

Но при этом обнаружилось одно чрезвычайно важное обстоятельство: Г. Г. Мокров совершенно не понимает сути логики «Капитала». Более того, он сознательно извращает и фальсифицирует ее. В этом контексте Г. Г. Мокров выдвинул следующий тезис: «… началом (исходным пунктом) исследования в “Капитале” экономической системы буржуазного общества выступает не частная собственность вообще, а ее наиболее простая (элементарная) форма – капиталистический товар»[935].

Развивая данный тезис, Г. Г. Мокров отмечает, что в первом томе «Капитала» К. Маркс выделил две сферы: 1) сферу бытия (товар и деньги) и 2) сферу сущности (капитал – абсолютную и относительную прибавочную стоимость и т. п.). Сообразно этому он якобы различал, по меньшей мере, две формы богатства буржуазного общества: 1) богатство как товарная форма продукта, или форма стоимости товара (элементарная форма экономической клеточки данного общества); 2) богатство как капитал, или частная собственность на продукты чужого труда (экономическая клеточка данного общества). Поэтому «… логику исследования первого и второго отделов I тома “Капитала” можно представить в такой последовательности: товар как элементарная форма частной собственности на средства производства (“бытие” в политической экономии) → капитал как частная собственность на продукты чужого труда (“сущность” в политической экономии) … Другими словами, исходным пунктом (началом) экономической системы буржуазного общества исторически и логически выступает частная собственность на средства производства, основанная на эксплуатации наемного труда (собственников рабочей силы)»[936].

Отсюда видно, к каким софистическим приемам прибегает Г. Г. Мокров, чтобы «доказать» истинность активно прокламируемой им концепции. Во-первых, общеизвестно, что в качестве исходного пункта «Капитала» выступает товар, а не частная собственность на средства производства. Во-вторых, Г. Г. Мокров не разъясняет, на каком основании он рассматривает товар как элементарную форму частной собственности на средства производства. В-третьих, логическая структура «Капитала» гораздо богаче по своему содержанию, поскольку она включает в себя и бытие, и сущность, и форму проявления сущности, и действительность. В-четвертых, автор неправомерно отождествляет богатство как таковое с капиталом, а последний – с частной собственностью на средства производства. В-пятых, Г. Г. Мокров безапелляционно утверждает, что в качестве экономической клеточки буржуазного общества выступает богатство как капитал, или частная собственность на продукты чужого труда (в действительности же таковой является товар). В-шестых, автор дает весьма извращенное, ложное толкование логики «Капитала», поскольку оно не соответствует реальной действительности. Так, обратившись, например, к первой главе этого труда, мы обнаружим, что в ней речь идет о товаре, о потребительной и меновой стоимости, о субстанции и величине стоимости, о двойственном характере труда, о различных формах стоимости, а также о товарном фетишизме. Все эти категории выводятся здесь из товарного производства и товарного обмена, а не из капитала как частной собственности на средства производства.

Наконец, в практическом аспекте, согласно Г. Г. Мокрову, истинность развиваемой им концепции подтверждается реальным процессом становления экономической системы социализма, исходное начало (исходное производственное отношение) которой образует общественная собственность на средства производства. Но как уже отмечалось, в исходном пункте любой экономической системы (в том числе, естественно, и социалистической) собственность не имеет какого-либо экономического содержания. Характеризуя совокупность юридических, или волевых, отношений, она выступает в качестве исторической предпосылки, а не исходного производственного отношения данной системы.

При всех различиях между двумя вышеназванными направлениями в трактовке собственности, общим итогом прошедших в течение ряда десятилетий дискуссий по данной проблеме стало фактически всеобщее признание в годы так называемой «перестройки» необходимости, во-первых, четкого разграничения экономических и юридических сторон собственности; во-вторых, раскрытия экономического содержания собственности через исследование сложной совокупности производственных отношений (включая их поверхностные слои, обозначавшиеся как «хозяйственный механизм», «экономические интересы» и т. п.); в-третьих, интерпретации экономической реализации собственности как процесса, осуществляющегося в сфере реального производства[937].

Но, несмотря на наметившуюся тенденцию к известному сближению позиций участников этих дискуссий, тем не менее, полного единства взглядов достигнуто не было. По-прежнему сохраняют свою актуальность следующие вопросы: какое место занимает собственность в системе категорий политической экономии? Каким образом осуществляется взаимосвязь юридических и экономических отношений собственности? Какова природа категорий «владение», «пользование» и «распоряжение»? Является ли собственность отдельным, самостоятельным производственным отношением, или же она охватывает всю систему производственных отношений? Присущи ли отношения собственности только экономической сфере, или же они распространяются на все сферы общественной жизни? Решение этих и других, сопряженных с ними, вопросов послужит основой дальнейшей разработки общей теории собственности.

В этой связи ключевую значимость имеет следующий вопрос: должна ли политическая экономия изучать собственность в ее самостоятельной определенности? Как показано выше, В. П. Шкредов считал, что собственность как таковая, взятая сама по себе, является предметом правовой науки, прежде всего гражданского права. Что же касается политической экономии, то, по его мнению, ее интересует логическое соотношение в системе экономических категорий «производственных отношений» и «собственности». Главный аргумент в пользу такого утверждения, выдвинутый В. П. Шкредовым, состоит в том, что собственность по своей сути есть не что иное, как волевое, или юридическое, общественное отношение, складывающееся между людьми по поводу владения, пользования и распоряжения теми или иными вещами. Это реальное (действительное) право собственности закрепляется и регулируется нормами права, законами государства. В таком качестве собственность не содержит никакой экономической определенности. Она получает ее лишь рефлексивно, т. е. как отражение реального процесса производства и соответствующих ему отношений.

Рассмотрим эти положения более подробно. Прежде всего необходимо уяснить специфику самих волевых отношений, их место и роль не только в материально-производственной сфере, но и в других сферах общественной жизни. Подобный подход позволит выявить категориальную сущность правовой природы собственности.

Известно, что волевые отношения имманентны любой человеческой деятельности, вне которой они существовать не могут. Их специфика всецело зависит от способа и характера этой деятельности. Последняя предполагает активное и сознательное преобразование человеком реальной действительности, в ходе которого он ставит перед собой некие цели, принимает определенные решения, изыскивает пути и способы их практической реализации. Именно этому подчинена его воля, т. е. сознательная целеустремленность человека на выполнение тех или иных действий. В возможности правильного осуществления подобных действий, соответствующих объективной необходимости, заключается свобода воли. По словам Ф. Энгельса, свобода воли есть «не что иное, как способность принимать решения со знанием дела», и состоит она «в основанном на познании необходимостей природы господстве над нами самими и над внешней природой; она поэтому является необходимым продуктом исторического развития»[938]. Такие решения составляют содержание всякой волевой деятельности, в процессе которой происходит взаимное общение индивидов, их целеустремленное взаимодействие, связанное с выполнением определенных общественных функций. Следовательно, независимо от природы этой деятельности между людьми объективно складываются волевые отношения. Они образуют внутренний, неотъемлемый компонент всей совокупности отношений, присущей той или иной сфере общественной жизни.

Вопрос о классификации этих сфер является дискуссионным. Наибольшее распространение в социально-философской литературе получила концепция, в соответствии с которой выделяются четыре основные сферы общественной жизни: экономическая, социальная, политическая и духовная. Нетрудно видеть, что данная классификация опирается на диалектико-материалистическое понимание истории.

Общепризнано, что все сферы общественной жизни неразрывно связаны между собой и составляют единое целое. Но связь эта не столь прямолинейная и односторонняя, как она иногда изображается в литературе. Так, В. С. Барулин выделяет следующий ряд парных причинных связей указанных сфер: 1) материально-производственная сфера выступает как причина социальной; 2) социальная сфера – как причина политической; 3) политическая сфера – как причина духовной. Но, «кроме парных причинно-следственных связей сфер, – отмечает далее автор, – имеются и более общие причинные зависимости, охватывающие все сферы общества. Эти зависимости также имеют несколько модификаций. Так, материально-производственная сфера выступает причиной всех других сфер, вместе взятых: социальной, политической, духовной. Материально-производственная и социальная сферы выступают причиной по отношению к политической и духовной сферам… Наконец, материально-производственная, социальная и политическая сферы, вместе взятые, выступают как причина по отношению к сфере духовной. К числу развернутых причинных связей сфер относится также влияние социальной сферы на политическую и духовную. Можно выделить также причинное влияние социальной и политической сфер на духовную»[939].

Таким образом, согласно В. С. Барулину, каждая сфера (группа сфер) выступает, с одной стороны, как причина по отношению к менее глубокой сфере (сферам), с другой – как следствие сферы (группы сфер) более глубокой. При этом менее глубокая сфера (сферы) оказывает лишь функциональное (рядоположенное) воздействие на более глубокую сферу (группу сфер)[940]. По его мнению, «дело в том, что любые связи сфер общественной жизни, любые влияния их друг на друга не есть взаимодействие равнозначных, одинаковых величин. Всегда и везде во взаимодействии сфер одна выступает более активной по отношению к другой, и наоборот. Изучение причинных связей показывает, что активными началами обладают сферы-причины. Наибольшую роль в этом отношении играет материальная сфера общественной жизни как первопричина, сущностное начало всего общественного организма. Соотношение активных и пассивных начал во взаимодействии сфер приводит к тому, что в обществе складывается соответствующий тип отношений между сферами, в рамках которого устанавливаются определенные сущностные зависимости между ними»[941].

Думается, что это весьма упрощенная, в известном смысле вульгарная, трактовка диалектики сфер общественной жизни, поскольку эта трактовка тяготеет в конечном счете к так называемому «экономическому материализму», т. е. представлению об односторонней и абсолютной зависимости всех надстроечных явлений от базисных. Вследствие этого она противоречит (независимо от того, осознает ли это автор или нет) материалистическому пониманию истории. Раскрывая суть последнего, К. Маркс писал: «Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще»[942]. Отсюда, однако, вовсе не следует, что будто бы материальная сфера является абсолютной причиной по отношению к другим сферам как ее следствиям, что подобная причинно-следственная зависимость характерна для всех общественных сфер. Речь, в данном случае, идет о другом, а именно, об определяющей роли (в конечном счете) материального производства в жизни общества. Но это обстоятельство нельзя истолковывать таким образом, что будто бы материальная сфера порождает социальную, в свою очередь, социальная сфера – политическую, а последняя – духовную, что будто бы каждая менее глубокая сфера (группа сфер) есть прямое следствие наличия более глубокой сферы (сфер).

Как видим, причинно-следственная зависимость сфер общественной жизни трактуется В. С. Барулиным в духе вульгарного экономизма и вульгарного социологизма. По мысли автора, каждая более глубокая сфера (группа сфер) выступает более активной по отношению к менее глубокой сфере (сферам), тогда как последняя, напротив, играет пассивную роль. В этой связи автор, например, утверждает, что политическая сфера не оказывает никакого существенного воздействия на сферу материальную. Если строго придерживаться логики данного утверждения, то получается, что политика есть нечто пассивное, инертное. В действительности же все выглядит иначе. Будучи составной частью надстройки, политика играет чрезвычайно важную, исключительную роль в обществе. Если рассматривать эту роль с точки зрения развития самого общества, то именно политике принадлежит первенство над экономикой. Поэтому рассуждения автора об активных и пассивных началах во взаимодействии сфер извращают суть диалектико-материалистической теории[943].

Разграничение указанных сфер составляет отправной пункт исследования роли волевых отношений в общественной жизни. В экономической сфере волевые отношения материализуются и проявляются как правовые отношения собственности. Это означает, что каждый субъект собственности обладает реальным правом владеть, пользоваться и распоряжаться принадлежащими ему вещами. Такое право характеризует социальную природу этой принадлежности. В политически организованном обществе оно регулируется и поддерживается с помощью установленных государством норм права, законов (в противном случае возобладал бы известный принцип Т. Гоббса: «война всех против всех»). Вследствие этого собственность как социально-волевое отношение закрепляется в законодательном порядке и обретает юридический статус.

Именно в таком качестве собственность является предметом юриспруденции. В отличие от последней политическая экономия, согласно К. Марксу, изучает собственность не в юридической, а в реальной форме, т. е. как совокупность производственных отношений. Исходя из этого определения, В. П. Шкредов отмечал, что «реальная форма совокупности отношений собственности есть то же самое, что и совокупность производственных отношений»[944].

В этой связи В. П. Шкредов обращал внимание на следующие моменты. Во-первых, в ходе исследования буржуазного способа производства К. Марксом было установлено, что капитал представляет собой исторически определенную совокупность производственных отношений. В результате К. Маркс ответил на вопрос, что такое буржуазная собственность. «Если же поставить вопрос, а что такое совокупность производственных отношений капитализма (или капитала в его целостности), то ответ будет гласить: это есть совокупность отношений буржуазной собственности в ее реальной форме. Тавтология совершенно очевиднейшая и неизбежная, ибо одно (субъект) подводится под другое (предикат) так, что они непосредственно совпадают по объему своего содержания, т. е. представляют собой два разных названия одного и того же. Иначе говоря, здесь имеются два синонимичных выражения»[945].

Во-вторых, К. Маркс употреблял наряду с понятием «производственные отношения» термин «отношения собственности в их реальной форме» в полемике против П. Прудона. Подобное употребление данного термина, по мнению В. П. Шкредова, имело свой особый смысл, поскольку оно связывалось с абстрактной постановкой П. Прудоном вопроса о собственности вообще, вне какой-либо конкретно-исторической определенности, в его книге «Что такое собственность?». «Уже само заглавие, – писал К. Маркс, – указывало на недостатки книги. Вопрос был до такой степени неправильно поставлен, что на него невозможно было дать правильный ответ. Античные “отношения собственности” были уничтожены феодальными, а феодальные – “буржуазными”. Сама история подвергла таким образом критике отношения собственности прошлого. То, о чем в сущности шла речь у Прудона, была существующая, современная буржуазная собственность»[946].

В-третьих, в противоположность П. Прудону К. Маркс рассматривал собственность не как независимое волевое отношение, не как абстрактную юридическую категорию, а как категорию историческую, зависящую от производственных отношений[947]. В письме к П. Анненкову от 28 декабря 1846 г. К. Маркс по этому поводу писал: «Собственность образует последнюю категорию в системе г-на Прудона. В действительном мире, наоборот, разделение труда и все прочие категории г-на Прудона суть общественные отношения, которые в совокупности образуют то, что в настоящее время называют собственностью, вне этих отношений буржуазная собственность есть не что иное, как метафизическая и юридическая иллюзия»[948].

В-четвертых, в «Капитале» К. Маркса дана развернутая критика буржуазных отношений собственности, позволившая установить, что капитализм есть исторически определенный способ производства, которому соответствует исторически определенная буржуазная собственность как юридическое выражение производственных отношений. «Так определяется здесь “реальная форма отношений собственности”. Что же касается термина “собственность”, то в “Капитале” он употребляется лишь в одном единственном смысле, именно для обозначения волевого, юридического отношения, выражающего материальные отношения капиталистического способа производства. Поэтому невозможно непосредственно совместить отдельные высказывания К. Маркса о собственности как совокупности производственных отношений с тем значением термина “собственность”, которое ему придается при изложении системы “Капитала”»[949].

В-пятых, вещи как объекты собственности (в виде средств производства) в политической экономии рассматриваются, с одной стороны, как предметы, находящиеся в движении, в постоянно возобновляющемся процессе производства и обращения; с другой – как материальные носители производственных отношений. «Поэтому в качестве совокупности волевых, юридических отношений, выражающих производственные отношения в целом, выступает собственность, рассматриваемая в динамике. В абстракции же “частная собственность на средства производства как экономическая категория” (у капиталистов есть средства производства, у рабочих нет) непосредственно выражается лишь покоящееся, статичное состояние вещей (средств производства), что равнозначно полному отвлечению от процесса производства и соответствующих экономических отношений. Определенная в такой форме “экономическая категория” не может рассматриваться даже как юридическое выражение производственных отношений. Это есть чисто юридическое понятие “статики” собственности, т. е. собственность, абстрагированная от экономических отношений»[950].

В-шестых, резюмируя суть рассматриваемого вопроса, В. П. Шкредов писал: «Волевые, юридические отношения собственности, будучи в конкретной действительности необходимой формой выражения производственных отношений, для политической экономии являются готовой предпосылкой исследования и не входят как таковые в ее предмет. Но внутри самих себя они заключают определенное свое (юридическое) содержание и свою юридическую форму (например, договор). Поэтому за строгими пределами предмета политической экономии производственные отношения могут рассматриваться прежде всего со стороны их волевого, юридического выражения. В таком случае относительно самостоятельное значение приобретает изучение тех сознательных решений и действий, которые должны совершать собственники средств и продуктов производства с тем, чтобы действительно осуществлялся процесс производства и воспроизводства»[951].

Мы сознательно уделили столь пристальное внимание концепции В. П. Шкредова, поскольку он, как никто другой, самым тщательным, скрупулезным образом проанализировал марксистскую методологию исследования собственности. Опираясь на эту методологию, В. П. Шкредов выдвинул указанные положения о собственности. Заметим, ни одно из этих положений не было опровергнуто его оппонентами. Последние ограничились, преимущественно, комментированием отдельных высказываний В. П. Шкредова (как правило, вырванных из общего контекста его произведения).

Отмечая большие заслуги В. П. Шкредова в этой области, считаем вместе с тем необходимым остановиться на одном, весьма важном положении, трактовка которого нуждается, на наш взгляд, в дальнейшем осмыслении. Речь, в данном случае, идет о реальной (экономической) форме собственности, ее взаимосвязи с производственными отношениями и в силу этого с предметом политической экономии.

Как показано выше, в экономической сфере отношения собственности проявляются в двух формах: юридической (правовой) и реальной (экономической), которые обусловливают и предполагают друг друга. Юридические, или социально-волевые, отношения собственности выступают прежде всего в качестве исходной предпосылки и конечного результата производства. Это означает, что данные отношения, во-первых, охватывают всю совокупность отношений, складывающихся по поводу владения, пользования и распоряжения средствами и продуктами производства; во-вторых, функционируют не сами по себе, а в зависимости и на основе производственных отношений. В процессе взаимодействия между ними, с одной стороны, социально-волевые отношения собственности реализуются экономически, т. е. в реальной (экономической) форме. Последняя имманентна всей системе производственных отношений, вне которых она существовать не может.

С другой стороны, будучи условием и результатом процесса производства, социально-волевые отношения собственности выступают в то же время в качестве внешней (юридической) формы выражения производственных отношений. Справедливо и обратное: производственные отношения не могут выражаться иначе, как через собственнические отношения. Дело в том, что в производственные отношения вступают не просто индивиды (группы индивидов) как таковые, а собственники средств и продуктов производства, деятельность которых регулируется нормами права, установленными государством. Как составная часть юридической надстройки нормы права могут или соответствовать, или, напротив, не соответствовать базисным (производственным) отношениям. И такое положение вещей является неотъемлемым атрибутом реальной действительности, поскольку нормативно-правовые акты, регулирующие экономическую деятельность, с течением времени устаревают и перестают отвечать потребностям общественного развития. В этом случае возникает необходимость либо внесения определенной корректировки в существующую нормативно-правовую систему, либо разработки принципиально новых законодательных актов с целью приведения данной юридической надстройки в соответствие с непрерывно трансформирующимся экономическим базисом.

Такова диалектика двух форм собственности: юридической (правовой) и реальной (экономической), каждая из которых характеризуется особой спецификой. В силу этого, как уже отмечалось, первую форму собственности, взятую в ее самостоятельной определенности, т. е. как чисто правовой феномен, изучает юриспруденция, а вторую, рассматриваемую в аспекте функционирования и развития всей системы производственных отношений, т. е. как социально-экономический феномен, – политическая экономия. Подобное разграничение двух форм собственности, впервые проведенное К. Марксом, позволило ему сделать вывод, согласно которому лишь политическая экономия может дать ответ на вопрос, что представляет собой исторически определенная форма собственности. В этом и только в этом смысле вопрос о собственности является основным вопросом данной науки.

Как известно, политико-экономическое исследование собственности в современной отечественной литературе начинается, как правило, с определения понятий присвоения и отчуждения. Однако интерпретируются они по-разному. Лишь два примера. Согласно А. В. Бузгалину, первое описательное определение понятия присвоения «может быть таково: предмет присвоен данным лицом, если никто другой не может использовать его в процессе производства, не вступая с первым в производственное отношение, причем характер присвоения определяется тем производственным отношением, в которое вступают эти лица…

Соответственно, простейшее определение отчуждения есть лишение данного лица возможности использовать некий предмет в производстве, потреблении и т. п., что происходит опять же в результате некоего производственного отношения (например, продажи).

Между этими полюсами (присвоением и отчуждением) скрыта целая система более сложных, более “детальных” связей. В частности, отношения пользования и распоряжения»[952]. В первом случае имеется в виду оперирование с данным предметом в процессе производства, во втором – управление этим процессом.

Но «в любом случае, – подчеркивает автор, – отношения собственности (пользование, распоряжение, присвоение-отчуждение) имеют своим экономическим содержанием (“начинкой”) систему производственных отношений. Ключевое среди них – соединение работника со средствами производства – определяет и сущность отношений собственности: кто и как в конечном итоге присваивает общественное богатство, а кто и как от него отчужден»[953].

Исходя из этой посылки, А. В. Бузгалин далее отмечает, что производственные отношения в любом обществе образуют сложную систему объективных связей, взаимодействий между людьми в процессе их социально-экономической жизни. Последняя, однако, не исчерпывается только производственными отношениями, поскольку она охватывает и отношения управления, и институты и т. п. Поэтому и отношения собственности имеют сложную структуру: они проявляются на поверхности как совокупность прав собственности, которые принадлежат определенным лицам, способным осуществлять те или иные функции собственника.

«Итак, – резюмирует автор, – отношения собственности образуют сложную систему, в основе которой лежит система производственных отношений, обусловливающая сущность собственности в определенном обществе (соединение работника со средствами производства) и господствующую модель распоряжения (обусловленную формой хозяйствования – рынок, план etc.). Более конкретная характеристика собственности – система прав собственности, характеризующая все богатство конкретных проявлений названных сущностных черт»[954].

Как видим, данная концепция страдает внутренней противоречивостью. Так, автор сначала стремится раскрыть экономическое содержание собственности посредством юридических (правовых) категорий пользования и распоряжения (не упоминается лишь категория «владение»), с которыми в один ряд ставятся понятия присвоения – отчуждения. В совокупности, по его мнению, они характеризуют сущностные черты собственности. Затем он утверждает, что ее экономическое содержание образует система производственных отношений. Ключевым среди них является соединение работника со средствами производства, которое одновременно и определяет сущность отношений собственности, т. е. отношения присвоения – отчуждения, и образует сущность самой собственности. Вот такая путаная получается диалектика. Кроме того, по мысли автора, юридические по существу отношения собственности (ибо они характеризуются категориями пользования и распоряжения) являются, с одной стороны, составной частью экономических отношений собственности; с другой стороны, последние проявляются на поверхности в юридической (волевой) форме, т. е. через юридические (волевые) отношения собственности. Последние трактуются как совокупность прав собственности, т. е. как нормы права, регулирующие собственнические отношения. Нетрудно видеть, что в этом случае автор отождествляет по существу юридические, или социально-волевые, отношения собственности с нормами права, в которых фиксируются эти отношения.

Иную, более развернутую, концепцию собственности предложил Г. И. Черкасов, суть которой характеризуется следующими положениями.

Первое. Понятие «присвоение» по своему содержанию охватывает более широкий круг явлений, чем понятие «собственность». Поясняя свою мысль, автор отмечает, что «… присвоение есть реальное, фактическое отношение людей к различным жизненным благам как к своим»[955]. При этом субъектами такого процесса могут быть отдельные личности, социальные группы, международные объединения, общество в целом, а объектами – материальные, социальные и духовные блага.

Согласно Г. И. Черкасову, присвоение жизненных благ в обществе может осуществляться двояким образом: 1) посредством их создания в сфере материального и духовного производства; 2) посредством обладания уже созданными благами. Первый вид присвоения он называет технологическим, так как он совершается людьми благодаря действию производительных сил, а второй – социально-направленным, или социально-окрашенным, поскольку он совершается различными социальными субъектами[956].

Думается, что вряд ли можно согласиться с указанным определением содержания понятия «присвоение», так как в этом определении отображается по существу содержание понятия «собственность» (включая, разумеется, и способы осуществления или реализации последней в сфере производства). Так, К. Маркс писал: «Поскольку собственность является только сознательным отношением к условиям производства как к своим собственным… постольку она осуществляется только через само производство»[957].

Второе положение. Процесс присвоения жизненных благ, независимо от характера и видов его осуществления, всегда является не отношением между самими людьми, а отношением между людьми и некоторыми внешними для них объектами: материальными, социальными и духовными, т. е. предметами в широком смысле этого слова. Иначе говоря, «…любое присвоение жизненных благ следует понимать не как чисто общественное, а как опредмеченное отношение. В этом заключается его основное качественное отличие от собственности – чисто общественного взаимодействия. Названное отличие хорошо видно опять-таки на примере Робинзона Крузо: присвоение продуктов природы он, несомненно, осуществлял, но о какой-либо собственности при его изолированной жизни говорить не приходится. Следовательно, присвоение может существовать даже вне связи с собственностью»[958].

Наряду с данным различием между присвоением и собственностью, автор выделяет и другие качественные различия между ними: 1) присвоение является более фундаментальным, первичным фактором, потому что на его основе и в зависимости от него возникают и функционируют отношения собственности; 2) собственность выражает отношения между людьми соответственно их отношению к разнообразным жизненным благам; 3) присвоение есть менее сложное взаимодействие, чем собственность, ибо последняя характеризует общественное отношение, которое опосредовано многими факторами: экономическими, организационными, правовыми, вещественными, пространственными, временными и т. п.[959]

Главный недостаток подобных рассуждений заключается в том, что в них присвоение трактуется как абстрактное, самодовлеющее, внесоциальное явление, т. е. независимо от исторически определенной формы общественного производства. Поэтому автор рассматривает присвоение не как общественно-производственное отношение, складывающееся между людьми в процессе создания жизненных благ, а как личностно-опредмеченное отношение, т. е. как отношение между человеком и природой, возникающее в данном процессе. В этом автор видит основное качественное различие между присвоением и собственностью. Апеллируя к примеру классической робинзонады, он делает вывод, согласно которому присвоение как таковое может существовать вне какой-либо связи с собственностью.

Но данный пример характеризует исключительное, нетипичное состояние человека, оказавшегося в силу известных причин вне общества. Естественно, говорить о наличии собственности в таком состоянии бессмысленно. В условиях изолированной жизни она возникнуть не может, поскольку в собственнические отношения здесь вступать не с кем. «Изолированный индивид, – писал К. Маркс, – не мог иметь бы собственность… как он не мог бы и говорить… Язык как продукт отдельного человека – бессмыслица. Но равным образом и собственность»[960].

Следовательно, собственность – явление общественное, возникающее в процессе производства, или, что то же самое, в процессе присвоения жизненных благ. Поэтому и отношения, складывающиеся в данном процессе, с одной стороны, опредмечиваются (овеществляются), с другой стороны, всегда осуществляются посредством определенной общественной формы. В таком случае утверждение автора о возможности обособленного, независимого существования и присвоения, и собственности лишено всякого смысла. Это касается также и других его утверждений, согласно которым присвоение является более фундаментальным, первичным фактором в сравнении с собственностью как фактором производным, вторичным, и в то же время оно (присвоение) представляет собой менее сложное взаимодействие, чем собственность[961].

Третье положение. Собственность связана не только с присвоением жизненных благ, но и с их отчуждением. По мнению автора, «в общем виде отчуждение целесообразно понимать как реальное обособление, отделение людей от каких-либо жизненно важных объектов. С этой точки зрения речь идет непосредственно опять-таки об опредмеченном, а не межчеловеческом отношении. Таково отделение людей от обладания средствами производства или предметами потребления, от участия в труде и власти, потребления духовных ценностей и т. п. Тем самым отчуждение однопорядково с присвоением, хотя по своему содержанию прямо противоположно ему. Если присвоение есть отношение людей к некоторым объектам действительности как к своим, то отчуждение представляет собой отношение людей к ним как не к своим, чужим»[962].

По мнению автора, как и присвоение, отчуждение является не элементом, а объективной основой собственности. Будучи прямо противоположными по своему содержанию, они вместе с тем представляют собой одноуровневые общественные феномены[963]. Поэтому отмеченные выше недостатки, касающиеся авторской трактовки присвоения, всецело относятся и к отчуждению.

Четвертое положение. При определении собственности необходимо исходить не только из присвоения жизненных благ, но и их отчуждения. В силу этого собственность выражает единство того и другого, общественную форму их единства. Исходя из данной посылки, автор дает «следующее определение: собственность есть такие отношения между людьми, которые одновременно выражают реальное присвоение и отчуждение жизненных благ. Иначе говоря, это общественные отношения по поводу присвоения-отчуждения жизненных благ. Таково уже более конкретное содержание собственности»[964].

Определив, таким образом, содержание собственности, автор далее отмечает, что ее субъекты выступают в двоякой роли: с одной стороны, как участники присвоения жизненных благ, с другой стороны, как «жертвы» их отчуждения, т. е. либо как владельцы данных благ, либо как их невладельцы. Что же касается объектов собственности, то таковыми являются разнообразные жизненные блага, которые создаются в разных сферах общественной жизни (экономической, социально-политической и духовной). Все эти моменты характеризуют общее понятие собственности.

Пятое положение. Среди содержательных черт собственности важное место занимает единство в ней владения, распоряжения и пользования[965]. Все эти категории рассматриваются автором не как юридические, а, напротив, как экономические, выражающие одновременно и процесс присвоения-отчуждения жизненных благ, и общественный характер собственности. Сообразно этому собственность определяется как совокупность отношений, складывающихся между людьми по поводу владения и невладения, распоряжения и нераспоряжения, пользования и непользования ее объектами.

Каково же экономическое содержание указанных категорий? По мнению автора, категория «владение» характеризует принадлежность данных благ определенному субъекту, категория «распоряжение» – возможность поступать с этими благами по своему усмотрению, категория «пользование» – их использование в определенных целях (соответственно, категории невладения, нераспоряжения, непользования характеризуют противоположные процессы). Но такая трактовка свидетельствует о том, что все эти категории являются не экономическими, а юридическими (правовыми), отображающими в соответствующем аспекте весьма важные стороны собственнических отношений.

Шестое положение. Собственность нельзя рассматривать только в двух значениях: экономическом и юридическом и тем самым утверждать, что она функционирует лишь в области экономики и права. Подобный (традиционный) подход автор считает узким, обедняющим содержание собственности, поскольку она охватывает все сферы общественной жизни: экономическую, социально-политическую и духовную. Иначе говоря, собственность имеет общесоциальный характер. Это обусловлено, во-первых, тем, что в каждой из указанных сфер существуют исходные основы собственности, т. е. присвоение-отчуждение каких-либо жизненных благ; во-вторых, субъектами собственности могут стать любые лица и социальные образования; в-третьих, все жизненные блага могут стать объектами собственности; в-четвертых, всем сферам общественной жизни присущи такие основные и специфические черты собственности, как владение, распоряжение и пользование. Поэтому образуется собственность экономического, социально-политического и духовного типов. Последние различаются по своему уровню и значению, поскольку они выполняют разные функции в общественной жизни[966]. Наиболее фундаментальное положение в ней занимает собственность экономического типа.

Согласно автору, этот тип собственности нельзя рассматривать ни как совокупность производственных отношений, ни как отдельное производственное отношение, ни как форму выражения производственных отношений. В противоположность подобным воззрениям он считает, что «собственность в экономическом значении представляет собой сущность производственных отношений, то есть самый глубинный, самый значимый и самый специфический элемент их общего содержания»[967].

«Итак, – поясняет далее автор, – во взаимодействии собственности как экономического феномена и производственных отношений главное состоит в том, что первая выступает в качестве сущности вторых. Этим экономические отношения качественно отличаются от всех других отношений в сфере материального производства: организационных, правовых, нравственных, национальных и др., имеющих качественно иную сущность.

Отмеченная связь складывается и в самом широком, и в сравнительно узком плане. Иначе говоря, экономическая собственность есть сущность как в целом системы производственных (экономических) отношений, так и всех их отдельных структурных частей. Речь идет прежде всего о наиболее важных и крупных из них: об отношениях в непосредственном производстве материальных благ, в области их распределения, обмена и потребления»[968].

По мнению автора, такова первая сторона взаимодействия экономического типа собственности, или же экономической собственности, и производственных отношений. Другая сторона этого взаимодействия состоит в том, что «названные отношения служат формой проявления собственности экономического характера»[969]. Причем эти (производственные) отношения было бы неправильно рассматривать как чисто внешнюю, поверхностную, непосредственно наблюдаемую форму экономической собственности. Дело в том, что данная форма «является внешней лишь по сравнению с этой собственностью. Сама же по себе она представляет достаточно глубинную, скрытую реальность, поскольку именно этим свойством обладают производственные отношения»[970].

Однако экономическая собственность взаимодействует не только с производственными отношениями, но и с производительными силами. Это взаимодействие осуществляется через процессы присвоения материальных благ. Данное присвоение предполагает функционирование производительных сил, посредством которых происходит преобразование природного материала. Тем самым обеспечивается технологическое присвоение, т. е. непосредственное создание материальных благ для удовлетворения потребностей людей. Но такое присвоение еще не связано с собственностью, поскольку она складывается не по поводу чисто технологических процессов. Лишь в дальнейшем технологическое присвоение превращается в социально-направленное, т. е. в присвоение созданных материальных благ определенными социальными образованиями (отдельными личностями, социальными группами, обществом в целом). Одновременно происходит и отчуждение данных благ от других подобных образований. В результате возникают отношения между людьми по поводу присвоения-отчуждения материальных благ, т. е. формируется собственность экономического типа. С производительными силами она связана наиболее тесным образом через социально-направленное присвоение. Отсюда следует «вывод, что собственность в экономическом значении служит формой проявления производительных сил, точнее – общественной формой». Последнюю, однако, «целесообразно понимать не только как общественную, но и как сравнительно внешнюю и опосредованную форму производительных сил»[971].

Вряд ли можно согласиться с вышеизложенной трактовкой собственности как общесоциального феномена, характера ее взаимосвязи с производственными отношениями и производительными силами. Коренной порок этой трактовки заключается, говоря словами В. П. Шкредова, в неосознанном злоупотреблении категориями «присвоение» и «отчуждение», сочетающемся с их противоречивым толкованием. Как мы видели, данные категории рассматриваются автором в трояком аспекте. Во-первых, как реально-фактическое отношение людей к различным жизненным благам: либо как к своим (присвоение), либо как к не своим, чужим (отчуждение), т. е. отождествляется по существу с отношением собственности. Во-вторых, как внесоциальное, опредмеченное отношение между человеком и природой, существующее независимо от собственности как таковой. В-третьих, как объективная основа собственности, т. е. отношений между людьми по поводу реального процесса присвоения и отчуждения жизненных благ, экономическое содержание которого раскрывается посредством юридических понятий владения, пользования и распоряжения.

Исходя из этих положений, автор полагает, что реальный процесс присвоения-отчуждения жизненных благ присущ не только экономической области, но и всем другим сферам общественной жизни. Поэтому собственность является не исключительно экономико-правовым, а всецело общесоциальным феноменом, охватывающим все сферы. В результате образуются различные типы собственности: экономическая, социально-политическая и духовная.

Критерием их разграничения служат объекты собственности. В качестве объектов первого типа выступают материальные блага и услуги, второго – социальные блага, третьего – духовные ценности[972]. В этом, по мнению автора, состоит принципиальное различие между ними.

Возникает вопрос: правомерен ли подобный методологический подход? Думается, что вряд ли. Прежде всего обращает на себя внимание весьма абстрактная трактовка реального процесса присвоения-отчуждения как всеобщего процесса, присущего всем сферам общественной жизни. Однако содержание этого процесса в каждой из сфер не раскрывается, оно просто постулируется как нечто данное, само собой разумеющееся явление, не требующее какого-либо пояснения. Поэтому выдвинутый автором тезис о собственности как общесоциальном феномене является теоретически несостоятельным и методологически необоснованным.

Нельзя согласиться также и с критерием, положенным в основу классификации типов собственности. Дело в том, что эти типы классифицируются, как будет показано ниже, по субъектам собственности, а отнюдь не по ее объектам. В зависимости от характера и специфики последних различаются не типы, а виды собственности. Так, в экономической сфере объектами собственности действительно могут быть как материальные, так и нематериальные блага и услуги. В этом случае можно говорить, соответственно, о материальной и нематериальной собственности. В противоположность подобному подходу автор отождествляет виды (в его терминологии, типы) собственности с экономической сферой общественной жизни и выделяет на этой основе экономическую собственность как таковую, вне ее взаимосвязи с производственными отношениями. Но в таком аспекте, как известно, собственность выступает в своей юридической ипостаси. Экономическую же определенность она обретает лишь в процессе производства и в силу этого охватывает всю совокупность присущих ему отношений.

Неубедительной выглядит и авторская интерпретация характера взаимодействия экономической собственности и производственных отношений, в соответствии с которой первая рассматривается как сущность вторых, а последние – как форма ее проявления. Но что представляет собой эта сущность, к сожалению, не разъясняется.

Весьма абстрактными представляются и рассуждения автора о характере взаимодействия экономической собственности и производительных сил. С одной стороны, он утверждает, что производительные силы будто бы могут функционировать сами по себе, вне какой-либо связи с производственными отношениями и отношениями собственности. Подобный подход позволяет лишь выявить общеэкономическое содержание любого производства как чисто технологического процесса по присвоению-отчуждению материальных благ. Однако данный процесс совершается всегда в рамках и посредством исторически определенной общественной формы. Автор же рассматривает эти две стороны обособленно, независимо друг от друга. С другой стороны, он полагает, что экономическая собственность служит внешней формой выражения производительных сил. В действительности же это взаимодействие весьма сложное и довольно противоречивое по своей структуре, поскольку оно опосредовано системой производственных отношений. При этом юридические, или социально-волевые, отношения собственности экономически реализуются в данной системе отношений, а последние, будучи формой развития производительных сил, проявляются через всю совокупность собственнических отношений, которые регулируются нормами права.

Еще более сомнительным и ошибочным по существу является и утверждение автора о наличии социально-политической собственности[973]. В этой связи опять-таки возникает прежде всего вопрос: на каком основании в одну сферу общественной жизни механически объединяются две, хотя и тесно взаимосвязанные, но вместе с тем отличные друг от друга, сферы – социальная и политическая? Как известно, к первой сфере относятся следующие крупные структуры общества: этническая (род, племя, народность, нация), демографическая (народонаселение), поселенческая (город, деревня), классовая (классы, сословия, касты), а ко второй – различные политические институты (государство, профессиональные союзы, политические партии и т. п.). К сожалению, автор не считает нужным дать разъяснения по этому вопросу и ограничивается лишь простой констатацией данной априорной посылки.

Если строго придерживаться логики авторской концепции, то следовало бы выделять и аналогичные типы собственности. Но как свидетельствует история развития общества, указанные структуры выступали и выступают в качестве субъектов собственности. Например, род, племя, классы, государство. Поэтому различаются и соответствующие им формы собственности (родо-племенная, классовая, государственная).

В противоположность этому автор акцентирует внимание на так называемых объектах социально-политической собственности, к числу которых он относит властные полномочия (политические, административные, религиозные и др.), социальные права и привилегии (на свободу и безопасность, на труд и образование), социальные услуги (по обеспечению и предоставлению социальных прав и привилегий), неформальные социальные ценности (общественный авторитет, слава, престиж и т. д.). Нетрудно видеть, что вышеперечисленные элементы являются объектами политических, хозяйственных, религиозных, трудовых, социальных, культурных и иных общественных отношений. Спрашивается, могут ли они быть объектами собственности? Конечно, могут и действительно таковыми являются, поскольку пользование и распоряжение ими регулируются в законодательном порядке, т. е. закрепляются в конституциях, других нормативно-правовых актах. Следовательно, это объекты не социально-политической собственности (таковой в природе не существует), а юридической, находящей свое выражение в гражданском, уголовном, административном, хозяйственном и т. п. рода праве.

Что же касается духовной собственности, то она является, соответственно, условием и результатом духовного производства, представляющим собой разработку идей, концепций, теорий и других идейных образований, духовных ценностей. В духовном производстве, как и в материальном, осуществляются процессы присвоения-отчуждения его средств и продуктов. На этой основе складываются духовные отношения и соответствующие им отношения собственности, специфика которых предопределяется целями производства, характером произведенного продукта, особенностями его распределения, обмена и потребления и т. п. Поскольку духовное производство основывается на умственном, интеллектуальном труде, постольку в научной литературе получило широкое распространение понятие интеллектуальной собственности. Но это опять-таки не тип, а вид собственности, всецело зависящий от объектов ее функционирования и развития.

Таким образом, указанные подходы к трактовке рассматриваемого вопроса являются, к сожалению, неудовлетворительными. В этой связи возникает необходимость дальнейшего концептуального осмысления экономического содержания категорий присвоения-отчуждения, их взаимосвязи с общим понятием собственности.

Как известно, по своему общеэкономическому содержанию присвоение и отчуждение являются двумя диалектически взаимосвязанными сторонами процесса труда, совершающегося между человеком и природой. Как субъект данного процесса человек преобразует вещества природы для удовлетворения своих потребностей. При этом присвоение и отчуждение предполагают и обусловливают друг друга, образуя диалектическое тождество противоположностей. Это означает, что человек одновременно и присваивает, и отчуждает вещества природы.

Вместе с тем в любом обществе процесс труда выступает как социальный процесс. Поэтому и акты присвоения и отчуждения неизбежно обретают свою социальную форму, специфика которой зависит от исторических условий общественного производства. «Присвоение есть процесс приобретения благ или их полезного эффекта. Отчуждение – это отношения, противоположные присвоению, в результате которых утрачиваются блага или их полезный эффект. Отношения присвоения-отчуждения существуют всегда в неразрывном единстве и соотносятся между собой как противоположности таким образом, что сумма присвоения одних и тех же благ на одном социальном полюсе равна сумме отчуждения данных благ на другом полюсе»[974]. Следовательно, в социально-экономическом плане, в противоположность общеэкономическому, процесс присвоения благ объективно обособляется от процесса их отчуждения. Это обособление данных процессов обусловливается исторически достигнутой ступенью производства, присущими ему отношениями собственности[975].

Важно также отметить, что процессы присвоения-отчуждения осуществляются не только посредством производства, но и посредством распределения и обмена созданными благами. Последние, поступая в сферу потребления, становятся собственностью определенных лиц, которые владеют, пользуются и распоряжаются ими по своему усмотрению, т. е. реализуют свое реальное право собственности. В зависимости от характера потребления присваиваемых (отчуждаемых) благ – производительного или личного – различается собственность на средства производства и собственность на предметы потребления. Наряду с ними существует, естественно, и собственность на рабочую силу. Рассматриваемая в таком аспекте собственность выступает одновременно и как необходимое условие, и как конечный результат воспроизводства.

В этой связи необходимо еще раз подчеркнуть два существенных момента. Во-первых, юридические, или социально-волевые, отношения собственности как таковые характеризуют принадлежность тех или иных объектов определенным субъектам (отдельным лицам, социальным группам, классам, обществу в целом), т. е. исторически определенную систему отношений между собственниками и непосредственными производителями, а также между самими собственниками.

Во-вторых, социально-волевые отношения собственности, с одной стороны, экономически реализуются во всей системе производственных отношений, воплощаясь тем самым в конкретных экономических формах (товаре, деньгах, прибыли, проценте, ренте и т. п.). С другой стороны, они служат внешней (юридической) формой выражения производственных отношений и в силу своей природы регулируются нормами права.

В повседневной жизни юридические (правовые) нормы собственности реализуются посредством всей совокупности общественных отношений, в рамках которых также существуют и функционируют в качестве неотъемлемого момента волевые отношения. Последние, сохраняя свою специфическую определенность, развертываются и проявляются в различных формах.

Подробное исследование этих форм образует прерогативу социальной философии. Поэтому отметим лишь некоторые основные закономерности данного процесса. В социальной сфере волевые отношения проявляются, прежде всего, как отношения сотрудничества или господства и подчинения, в политической – как властные отношения, в духовной – как идеологические. Исходя из этого, можно утверждать, что между экономическим базисом и юридической надстройкой существует весьма сложная, противоречивая взаимосвязь, включающая в себя ряд промежуточных звеньев. Именно по этой причине, характеризуя собственность, обычно выделяют ее различные субъекты (с присущими им интересами), которые занимают определенное социальное положение в иерархической структуре общества и обладают реальной властью принимать волевые решения, касающиеся владения, пользования и распоряжения материальными вещами или иными объектами собственности. Подобные решения всецело опираются на существующую нормативно-правовую систему и, как правило, обосновываются идеологически. Следовательно, собственность как социально-волевое отношение является результатом взаимодействия многообразных факторов. Решающим среди них, в конечном счете, является фактор материально-производственный. Поэтому и собственность всегда связана известным образом с производственными отношениями (хотя, разумеется, и не единственно с ними). Но при этом она сохраняет присущую ей специфическую определенность и не превращается в некую отдельную экономическую категорию, как считают многие авторы. Причина очевидна: как экономическая категория собственность охватывает всю систему производственных отношений, а как юридическая она фиксирует лишь факт социальной принадлежности тех или иных объектов определенным лицам[976].

Итак, собственность представляет собой двойственный феномен. С одной стороны, она выступает в юридической (волевой) форме, с другой – в реальной (экономической). Хотя первая форма собственности может обособиться от второй, тем не менее в реальном процессе производства они неразрывно связаны между собой: вступая в производственные отношения, люди вступают одновременно и в правовые отношения. Поэтому отличить их можно только посредством теоретического анализа.

§ 3. Типы и формы собственности

Общеизвестно, что вопрос о типах и формах собственности относится к числу наиболее сложных и в силу этого дискуссионных вопросов отечественной экономической науки. По мере ее развития менялись и концептуальные подходы к его решению. Так, в первом официальном учебнике по политической экономии, вышедшем в свет под грифом Института экономики АН СССР в первой половине 50-х гг. XX в., были выделены две главные формы собственности – частная и общественная, каждая из которых является основой соответствующих ей производственных отношений. «Характер производственных отношений зависит от того, – говорится в данном учебнике, – в чьей собственности находятся средства производства (земля, леса, воды, недра, сырые материалы, орудия производства, производственные здания, средства сообщения и связи и т. п.) – в собственности отдельных лиц, социальных групп или классов, использующих эти средства для эксплуатации трудящихся, или в собственности общества, целью которого является удовлетворение материальных и культурных потребностей народных масс, всего общества. Состояние производственных отношений показывает, как распределяются между членами общества средства производства и, следовательно, также и материальные блага, произведенные людьми. Таким образом, основой производственных отношений является определенная форма собственности на средства производства»[977].

Как видим, согласно авторской точке зрения, решающую роль в экономике играет форма собственности на средства производства, поскольку она предопределяет характер производственных отношений, целевую направленность производства, социальную и классовую структуру общества. Что же касается типов собственности, то в концептуальном плане они еще не выделяются. Такое выделение довольно отчетливо проведено в другом учебнике по политической экономии, появившемся уже в конце 80-х гг. XX в. В нем сказано: «Политическая экономия различает типы и формы собственности на средства производства. В рамках двух ее главных типов – частной и общественной – существуют многообразные, порой существенно различающиеся между собой, формы собственности»[978].

Под частной собственностью понимается присвоение средств и результатов производства отдельными лицами – собственниками этих средств. В этой связи различаются две основные формы данного типа собственности: нетрудовая и трудовая. При нетрудовой частной собственности, основанной на чужом труде, соединение работника со средствами производства происходит под командой собственника, т. е. хозяина этих средств производства. Такие отношения неизбежно обусловливают разделение общества на противоположные антагонистические классы и, как следствие, влекут за собой эксплуатацию человека человеком, порождают отчужденность между людьми, анархию общественного производства. В зависимости от конкретной формы нетрудовой частной собственности складываются исторически определенные эксплуататорские общественные формации – рабовладельческая, феодальная, буржуазная. Им свойственны не только общие черты, но и существенные различия. Напротив, трудовая частная собственность базируется на личном труде непосредственного производителя. На протяжении всей истории развития общества данная форма собственности получила довольно широкое распространение, но она никогда не была ни господствующей, ни преобладающей[979].

Под общественной собственностью подразумевается совместное присвоение средств и результатов производства. В противоположность частной собственности она соединяет работников со средствами производства непосредственно, минуя внешнее принуждение, так как эти средства производства становятся общим достоянием всех трудящихся. Поэтому общественная собственность исключает деление общества на антагонистические классы, эксплуатацию человека человеком, порождает между людьми отношения сотрудничества и взаимопомощи. Однако на различных ступенях исторического развития она выступает в разных формах. «Одно дело – собственность в условиях первобытно-общинного строя, порожденная низким уровнем развития производительных сил, другое – социалистическая собственность, основанная на совершенно ином, несравненно более высоком уровне производительных сил»[980].

Вышеизложенные положения отнюдь не бесспорны и вызывают по меньшей мере ряд серьезных возражений. Прежде всего непонятно, почему типы собственности (частная и общественная) отождествляются по существу с ее формами, т. е. частной и общественной. При этом обращает на себя внимание и тот факт, что типы собственности рассматриваются как застывшие, неизменные, статичные, пребывающие в абсолютном покое. Изменяются лишь их конкретные формы. В реальной действительности все выглядит иначе: развиваются и изменяются не только формы, но и типы собственности.

К тому же предложенная классификация форм собственности страдает довольно серьезными издержками. В самом деле, утверждается, что существуют две основные формы частной собственности – нетрудовая и трудовая. Каждая из них, в свою очередь, проявляется в конкретных формах. В результате образуется неупорядоченная иерархия, множественность рядоположенных форм. Кроме того, нельзя согласиться с утверждением, согласно которому в условиях первобытного общества уже существовала общественная собственность в ее специфической форме, а также с признанием факта реального существования социалистической собственности. В первом случае общественная собственность отождествляется с собственностью групповой (общинной), а во втором – как будет показано ниже – желаемое выдается за действительное.

В современных курсах по экономической теории сложились различные концептуальные подходы к классификации типов и форм собственности. Пожалуй, наиболее важным среди них является исторический подход, получивший широкое распространение в литературе.

Так, в зависимости от исторических ступеней способов производства выделяются, соответственно, исторические формы собственности в той последовательности, в которой они возникали и развивались. К ним относятся общинная земельная собственность (первобытная, азиатская, античная, германская), рабовладельческая, феодальная, капиталистическая и общественная собственность. Первая форма собственности обусловливает единство труда и собственности, три последующие – их разъединение, а пятая – вновь восстанавливает единство труда и собственности.

При этом общественная собственность рассматривается, с одной стороны, как антипод частной собственности, всех ее форм; с другой – как общая собственность работников. Последняя предполагает единство трех взаимосвязанных моментов: 1) ведение общего хозяйства; 2) осуществление хозяйственной деятельности за общий счет; 3) преследование общего хозяйственного интереса. В этой связи подчеркивается, что общность собственности – необходимый признак общественной собственности. Но в то же время их нельзя отождествлять, поскольку не всякая общая собственность является общественной. «Понятие общей собственности противостоит не частной, а индивидуальной собственности. Общая собственность может быть одновременно частной собственностью нескольких капиталистов. Например, общей собственностью является капитал капиталистов-акционеров. Важнейшим признаком общественной собственности является то, что эта общая собственность самих трудящихся. Идентификация этих понятий смазывает различие между общественной собственностью трудящихся и общей собственностью ассоциированных капиталистов»[981].

Идея автора о необходимости различения общей и общественной собственности, безусловно, правильная и весьма плодотворная. Но проводя далее сравнительный анализ общественной и общенародной собственности, автор занял иную позицию, а именно: он стал отождествлять вышеуказанные формы собственности. В этой связи автор пишет: «Вместе с тем не всякая общественная собственность есть общенародная собственность. Так, например, общинная собственность является общественной. Но она не является общенародной, так как присвоение здесь ограничено рамками отдельных замкнутых общин. Кооперативная собственность является общественной. Но не всегда она имеет общенародный характер. Ее социальная природа определяется господствующими в обществе производственными отношениями»[982]. По его мнению, общенародная собственность характеризуется двумя признаками: «1) это общая собственность на решающие средства производства в масштабе всей страны, всего общества в целом; 2) это собственность самих трудящихся, ассоциированных во всенародном коллективе»[983]. Нетрудно видеть, что здесь необоснованно резко противопоставляются друг другу общественная и общенародная собственность, а общинная и кооперативная собственность, являющиеся по существу коллективными (групповыми) формами собственности, неправомерно отождествляются с общественной собственностью[984].

Исходя из ключевой роли собственности в истории общества, некоторые авторы выделяют две ее основные формы: государственную и частную (домашние хозяйства, легальные частные предприятия, нелегальные частные предприятия, любой вид использования частного имущества или личных сбережений). Наряду с ними различаются коллективная (групповая) собственность (в России она представлена в виде кооперативной собственности колхозов, потребительских и других форм кооперации, а также акционерной собственностью и собственностью совместных, смешанных предприятий) и производные формы собственности, такие как собственность общественных организаций, ассоциаций, товариществ, семейная собственность. Особо подчеркивается значимость интеллектуальной собственности, представляющей собой присвоение знаний, обмен научной информацией, культурой, искусством, изобретениями и т. п.[985] В целом многообразие форм собственности классифицируется с учетом следующих критериев: 1) по форме присвоения – индивидуальная (личное подсобное хозяйство, трудовое хозяйство, индивидуальная трудовая деятельность, личная собственность), коллективная (кооперативы, коллективные предприятия, арендные предприятия, товарищества, акционерные предприятия, ассоциации и т. д.), государственная (общегосударственная, муниципальная, образования на территории государства); 2) по форме права собственности – частная (граждан, юридических лиц (предприятий, объединений, организаций)), государственная (федерации, республик и других образований в составе государства, муниципальная), совместная (совместных предприятий и организаций); 3) по субъектам и объектам – субъекты (отдельные граждане, коллективы, группы, семьи, государство, другие), объекты – продукт, рабочая сила, земля, природные ресурсы, жилые дома, ценные бумаги и т. д.[986] Нетрудно убедиться в том, что в данной схеме экономические формы собственности отождествляются с юридическими, а последние, в свою очередь, распределяются по разным группам.

Важно отметить, что в рамках исторического подхода отдельные авторы выделяют не только конкретные формы, но и типы (или роды, классы), а также виды (подразделения типов) собственности. Так, по мнению Е. Ф. Борисова, типы экономического присвоения необходимо различать по следующим решающим критериям: а) по классам субъектов собственности; б) по принципам присвоения имущества; в) по возможности или невозможности свободно делить имущество между отдельными собственниками по их усмотрению; г) по характеру экономической психологии собственников[987].

Объединив экономические и юридические критерии в одну рубрику, автор полагает, что они позволяют установить следующие классы (типы) собственности в их исторической и логической последовательности. Первоначально возник класс (тип) общей нераздельной собственности, существовавшей в условиях первобытного общества. Для нее характерно, соответственно, общее нераздельное присвоение, которое «означает, что все объединенные в коллектив люди относятся к решающим средствам производства или другим жизненным средствам как к совместно и нераздельно им принадлежащим, устанавливается неразрывное единство и равенство совместных собственников в отношении к главным хозяйственным условиям их жизнеобеспечения. Это предопределяет такие следствия: а) не допускается отчуждение работников от средств производства, б) порождается коллективное присвоение продуктов общего труда и в) развивается тенденция к уравнительному распределению предметов потребления»[988].

Данный класс (тип) собственности формирует соответствующую экономическую психологию. Для нее характерны следующие черты:

• коллективистское сознание, предельно лаконично выражающееся в известной поговорке «один за всех и все за одного»;

• коллективная забота совместных собственников об интересах отдельных индивидуумов;

• бескорыстная помощь как в коллективном труде, так и в семейном быту;

• господство идеологии уравнительного распределения общественного богатства;

• отношение к общей нераздельной собственности как не принадлежащей лично никому (как бы «ничейной»);

• отсутствие непосредственной связи личного интереса каждого работника с интересом всего общества.

Осознанно или неосознанно отождествляя по существу коллективную собственность с общественной, автор отмечает, что данный тип присвоения выступает в следующих конкретных формах:

а) первобытно-общинная;

б) семейная (в части совместно нажитого имущества);

в) коллективная (коллективное предприятие с неделимым имуществом);

г) государственная собственность[989].

На определенном этапе исторического развития на смену общей неделимой собственности приходит частное присвоение, означающее, что отдельные лица относятся к имуществу как к личному источнику обогащения. Так возникает класс (тип) частной собственности, функционирование и развитие которой регулируется правовыми нормами. Последние формируют и черты экономической психологии собственника:

• индивидуалистическое сознание, которое в предельно циничной форме выражено в пословице «человек человеку – волк»;

• отчуждение общества и отдельного человека;

• корыстное отношение к удовлетворению нужд других людей;

• идеология обогащения на основе частной собственности и неравенства в распределении богатства в обществе;

• представление о частной собственности как о священной, неприкосновенной и отвечающей природе человека;

• личная материальная заинтересованность собственника в экономической реализации своего имущества.

Согласно автору, частная собственность выступает в двух видах: трудовой и нетрудовой. При наличии первого вида средства производства принадлежат определенным субъектам (крестьянам, ремесленникам), которые сами трудятся и присваивают плоды своего труда, вследствие чего им обеспечивается полная свобода от каких-либо форм угнетения и порабощения; в этом случае в одном лице соединены собственник и труженик, в результате возникает глубокий материальный интерес в работе для личного блага. Напротив, при наличии второго вида средства производства принадлежат отдельным лицам, которые используют чужой труд работников и присваивают произведенные продукты. Поскольку средства производства и плоды труда отчуждены от непосредственных производителей, «то здесь применяются два рода социально-экономических способов соединения факторов производства: а) внеэкономическое (насильственное) принуждение и б) экономическое привлечение работников к труду»[990]. Нетрудовая частная собственность проявляется в следующих конкретных формах: рабовладельческой, феодальной и единоличной капиталистической[991].

На сравнительно зрелой стадии развития капитализма возникает класс (тип) совместно-долевой (смешанной) собственности, в рамках которой органически соединены основные принципы общего и частного присвоения. Это соединение осуществляется по следующим направлениям:

• во-первых, смешанная собственность образуется путем объединения вкладов, которые вносят все участники предприятия в общее имущество;

• во-вторых, совместно-долевая собственность используется в общих целях и под единым управлением. При этом, как правило, предусматривается определенное участие каждого долевого собственника в управлении общим имуществом;

• в-третьих, конечные результаты хозяйственной деятельности предприятия распределяются соответственно внесенной доле каждого собственника.

Этот тип собственности оказывает решающее влияние на черты экономической психологии:

• коллективистско-индивидуалистическое сознание;

• работники предприятий в определенной мере не отчуждены от общей собственности (им принадлежат соответствующие доли имущества);

• участники объединения заботятся об устойчивом положении и доходности всего предприятия;

• у людей имеется понимание зависимости благополучия каждого от общих доходов;

• частный экономический интерес органически соединяется с общим интересом коллектива предприятия.

Совместно-долевая (смешанная) собственность проявляется в следующих конкретных формах: акционерное общество; кооператив, основанный на паях участников; товарищество; крупные хозяйственные объединения предприятий (ассоциации, союзы и т. п.); совместные предприятия (с участием национального и иностранного капитала); совместно-долевое имущество супругов, заключивших соответствующий брачный контракт[992].

Вышеизложенная точка зрения убедительно свидетельствует о том, что типы собственности, с одной стороны, по существу отождествляются с ее формами, с другой – рассматриваются опять-таки как застывшие, неизменные, от века данные; изменяться могут лишь их конкретные формы. Такой подход развивают и другие авторы.

В этой связи представляет особый интерес концепция упомянутого выше Г. И. Черкасова, предложившего весьма обширную классификацию типов и форм собственности в зависимости от ее субъектов[993]. По его мнению, она должна опираться на определенные принципы. Последние обусловливают необходимость ответа на два главных вопроса: 1) какие типы и формы следует выделять; 2) на базе каких критериев? При этом под типами собственности автор подразумевает наиболее фундаментальные, наиболее качественно особые и наиболее крупные ее разновидности; а под ее формами — группы в составе типов, т. е. внутреннее содержание собственности. К числу важнейших критериев выделения как типов, так и внутренних форм собственности он относит характер ее субъектов и объектов, их коренные особенности[994].

Руководствуясь этим критерием, Г. И. Черкасов выделяет следующие типы собственности: частную, личную, коллективную, общественную (общенародную) и смешанную. Рассмотрим их, вслед за автором, более подробно.

Частная собственность представляет собой собственность отдельных, обособленных лиц, деятельность которых направлена главным образом на получение и умножение их доходов. В таком качестве она является господствующей со времен рабовладельческого общества вплоть до наших дней. Ее субъектами могут быть отдельные индивиды, группы людей, социальные слои, классы. Поэтому частная собственность характеризует отношения между частными владельцами жизненных благ и различного рода не владельцами их. Что же касается ее объектов, то основными из них служат материальные блага, рабочая сила, социальные объекты (сам человек, разного рода власть, услуги и т. п.), духовные объекты (интеллектуальные ценности).

Важнейшими, глубинными и устойчивыми чертами частной собственности являются: 1) трудовой и нетрудовой характер присвоения: в первом случае доходы «частника» образуются за счет его труда, во втором – за счет чужого труда; 2) классовый характер, поскольку эта форма собственности порождает определенные классы, а следовательно, и классовую принадлежность ее субъектов. В силу этого частнособственнические отношения представляют собой не просто отношения между людьми, а прежде всего отношения между классами по поводу присвоения (отчуждения) жизненных благ[995].

Исторически частная собственность существовала в различных разновидностях. С учетом ее субъектов автор выделяет частно-индивидуальную, частно-групповую и частно-классовую собственность. «Первая из них представляет собой достояние отдельных лиц или семей. Вторая форма есть владение некоторых относительно малых групп обособленных друг от друга людей (организационных объединений, частных собственников). Третья выражает присвоение жизненных благ господствующим классом или его крупными социальными слоями. Необходимо подчеркнуть, что частно-групповая и частно-классовая собственность носят замаскированный, превращенный характер: первая внешне выступает в качестве коллективного достояния, а вторая – в качестве государственного или общественного»[996].

Кроме того, в зависимости от субъектов частной собственности образуются и другие ее разновидности: формационная (рабовладельческая, феодальная, буржуазная), трудовая (неэксплуататорская) и нетрудовая (эксплуататорская), легитимная и нелегитимная (теневая), национальная и международная. По характеру объектов она распространяется на материальные, социальные и духовные блага, включающие в себя еще более конкретные разновидности (например, материальные блага могут быть производственной и непроизводственной направленности).

Личная собственность охватывает отношения между людьми по поводу индивидуального присвоения-отчуждения главным образом потребительских жизненных благ. Здесь имеются в виду такие блага, которые удовлетворяют личные потребности людей как материального, так и нематериального характера. Отсюда проистекает природа личной собственности и ее существенное отличие от частной собственности, имеющей приобретательский характер, направленный на получение и увеличение индивидуальных доходов и привилегий.

Основными субъектами личной собственности являются личность как таковая (независимо от ее социальной принадлежности) и семья[997]. К числу объектов этой формы собственности обычно относятся предметы индивидуального и семейного потребления, а также некоторые средства производства, при определенных исторических условиях рабочая сила, некоторые средства обращения (деньги) и т. п.

Со стороны субъектов различаются следующие разновидности личной собственности: достояние индивидов и общесемейное достояние, внутри которых, в свою очередь, образуются различные виды присвоения в зависимости от социального положения, национальности, вероисповедания, пола, возраста и т. д.; а со стороны объектов – личное владение материальными, социальными, духовными благами, имеющие внутри себя определенные виды. Поэтому выделяют, например, личную собственность на предметы потребления и факторы производства и т. п. По источникам ее образования она подразделяется на трудовое и нетрудовое личное достояние, а в зависимости от стимулирующей роли – на весьма эффективную, слабоэффективную и неэффективную.

Коллективная собственность характеризует отношения между людьми по поводу присвоения-отчуждения жизненных благ определенными коллективами[998]. Будучи единой целостностью, любой коллектив является, соответственно, ее основным субъектом. Но все члены данного коллектива выступают в качестве его сособственников. «Их также правомерно считать субъектами коллективного достояния, хотя и неосновными. Отношения между коллективом и сособственниками составляют важнейший аспект содержания данной собственности, в связи с чем складывается ее внутренне противоречивый характер, обусловленный различиями между общими (преобладающими) и личными потребностями. При этом последние не должны подавляться (иначе коллектив и его достояние распадутся). Необходимо рациональное сочетание тех и других, но при ведущей роли совместных потребностей и интересов (иначе данная собственность тоже не состоится).

Другое существенное противоречие – между потреблением и накоплением созданных жизненных благ. Чрезмерная доля потребления может сдерживать развитие коллектива в целом, чрезмерная доля накопления – привести к ущемлению личных потребностей его участников. В современной литературе нередко утверждается, что коллективной собственности обязательно свойственно недостаточное накопление, и потому она нежизненна. Подобное мнение опровергается прежде всего многолетней исторической практикой кооперативного движения, однако проблема здесь есть, и она требует к себе серьезного внимания»[999].

Сказанное означает, что сущность коллективной собственности заключается в совместном и равном присвоении жизненных благ, в противном случае утрачивается коллективная природа данной собственности. Конкретной формой такого присвоения является распределение доходов между работниками. При этом уравнительности быть не должно, поскольку оно осуществляется по труду[1000]. Вместе с тем здесь неизбежно возникает и отчуждение благ, так как члены коллектива в определенной мере обособлены от совместного достояния, поскольку они не могут единолично его присваивать. Еще в большей мере отчуждены от данного достояния другие общественные слои и личности, находящиеся вне коллектива. Все они могут вступать в коллективные собственнические отношения, хотя опосредованным и отдаленным образом. В результате «складываются три группы субъектов: трудовые коллективы, их члены, все остальные социальные образования. Отношения между ними по поводу присвоения-отчуждения жизненных благ составляют более конкретное общее содержание коллективной собственности. Данные отношения различаются не только по своей сущности (в зависимости от присвоения или отчуждения) и по характеру названных объектов; они являются внутренними и внешними применительно к коллективу. Внутренние собственнические отношения возникают внутри него: между ним и его членами, между самими его членами. Внешними служат отношения между данным коллективом и всеми остальными общественными образованиями. Внешние отношения, как правило, более масштабны и более опосредованы»[1001].

В качестве объектов коллективной собственности могут выступать разнообразные материальные блага (средства производства и обращения, созданная продукция, предметы совместного потребления), социальные блага (политическая власть, привилегии и права, безопасность и т. п.), духовные ценности (знания, изобретения и т. д.). Однако в состав ее объектов нельзя включать рабочую силу, так как это означало бы утрату работниками личной свободы и независимости[1002].

Структура коллективной собственности в зависимости от ее основных субъектов включает в себя следующие разновидности: достояние различных коллективов (производственных, торговых, банковских, научных), а также профсоюзных организаций, политических партий и движений, педагогических и медицинских объединений, творческих союзов, национальных землячеств и т. п. (особо автор выделяет собственность общественных организаций); а в зависимости от объектов – совместное владение материальными, социальными и духовными благами, с характерными для них особенностями.

Общественная (общенародная) собственность представляет собой, с одной стороны, достояние общества в целом, с другой – совместное достояние всех его составных частей (вплоть до конкретных личностей). Отсюда и двоякого рода ее субъекты: 1) общество в целом (основной, т. е. полный, глубинный собственник); 2) любой член общества – групповой или индивидуальный (неосновной, т. е. частичный, более внешний собственник). Поэтому содержание данной формы собственности охватывает отношения между обществом (единым собственником) и его составными частями (сособственниками) по поводу присвоения-отчуждения жизненных благ.

Общенародная собственность распространяется на все сферы общественной жизни, а потому ее объектами выступают материальные ресурсы (средства производства и обращения, разнообразные природные богатства, созданная продукция и т. д.), социальные ценности (власть, свобода, безопасность и т. п.), духовные блага (памятники истории и культуры, произведения искусства и т. п.). Однако в состав подобных объектов не могут входить рабочая сила (иначе участники производства утратят личную экономическую свободу) и предметы индивидуального потребления. В зависимости от указанных объектов складываются крупные структурные элементы, или внутренние формы, общенародной собственности, т. е. общенародное владение материальными, социальными, духовными благами, а также отдельными видами всех этих благ[1003].

Смешанная собственность характеризует относительно устойчивое единство различных типов и форм собственности. В силу этого ей присущи два главных специфических признака: 1) объединение различных социальных субъектов (общества, коллективов, частных лиц и т. д.); 2) объединение данных субъектов на паритетных началах, без реального господства одних, без подавления других (иначе фактически возникает уже не смешанное, а вполне однозначное (хотя и неявное) достояние – коллективное, частное или другое). Следовательно, в ней происходит весьма своеобразное качественное переплетение различных собственнических отношений.

Вместе с тем необходимо иметь в виду, что «“смешанность” данной собственности может складываться на двух уровнях:

а) на более глубинном уровне – при объединении между собой владельцев разного типа (общественных, коллективных, частных, личных);

б) на менее глубинном уровне – при сосуществовании в качестве субъектов смешанного присвоения собственников одного типа, но разных внутренних форм (скажем, индивидуальных, групповых и общеклассовых частных владельцев). В связи с этим и сама данная собственность приобретает двухуровневую структуру»[1004].

Двойственная природа характерна и для субъектов смешанной собственности, поскольку они могут рассматриваться как в аспекте присвоения жизненных благ, так и в аспекте их отчуждения. С первой точки зрения все участники смешанного присвоения подразделяются, в свою очередь, на три группы:

1) объединения разнотипных собственников (общество в целом, трудовые коллективы, частные владельцы), вследствие чего образуются общественно-коллективные, коллективно-частные, общественно-частные и т. п. объединения. Сюда могут входить также и личные собственники (например, в условиях так называемого коллективного садоводства и огородничества). Но при этом всегда происходит переплетение разных типов присвоения;

2) объединения однотипных, но все же существенно различных собственников. В подобных объединениях могут участвовать качественно неодинаковые трудовые коллективы (скажем, производственные и непроизводственные, рабочие и крестьянские), индивидуальные и государственные, отечественные и зарубежные частные предприниматели. В таких случаях складывается переплетение внутритиповых собственнических отношений;

3) отдельные, индивидуальные участники указанных объединений. Эти участники играют, естественно, меньшую роль в сравнении с совокупными субъектами смешанного достояния, поскольку они недостаточно самостоятельны, в значительной степени зависимы друг от друга и всегда являются менее крупными участниками отношений. Но тем не менее они все же служат особыми, хотя и не основными субъектами данной собственности, так как могут оказывать на нее существенное влияние.

Наряду с присвоением одновременно совершается и процесс отчуждения жизненных благ субъектами смешанной собственности. Таковыми являются все те социальные образования, которые отделены от владения определенным смешанным достоянием. К ним относятся общество в целом, его разнообразные слои, отдельные личности, а также все смешанные объединения владельцев. Данные субъекты вступают в собственнические отношения, как правило, опосредованным, неявным, даже отдаленным образом.

Таким образом, присвоение и отчуждение могут складываться и в пределах самого смешанного состояния, поскольку каждый из его участников непосредственно владеет лишь своей долей данного состояния и в силу этого обособлен от всех его долей. Поэтому «содержание смешанной собственности включает в себя общественные отношения двоякого рода:

1) ограниченные рамками ее совокупного субъекта, внутренние для него – между участниками присвоения;

2) более масштабные, внешние для смешанного достояния – между основными (совокупными) субъектами присвоения и субъектами, от которых отчуждается данное смешанное достояние»[1005].

Что же касается объектов смешанной собственности, то они идентичны объектам ранее рассмотренных типов собственности. В широком плане к ним относятся материальные, социальные и духовные блага.

В целом смешанной собственности присущи следующие характерные черты. Во-первых, смешанная собственность имеет более сложную структуру в сравнении с другими типами владения, что обусловлено ее смешанной природой, а также крупными социальными различиями между ее субъектами. Во-вторых, эта форма собственности не имеет четко выраженной классовой принадлежности, поскольку в качестве ее субъектов могут выступать представители самых разных классов, в том числе и противоположных. В-третьих, смешанная собственность отличается сравнительной неустойчивостью и нестабильностью, обусловленными ее внутренней противоречивостью, переходным характером многих ее видов, строго целевым назначением создания многих совместных предприятий и организаций, небольшими сроками их существования. В-четвертых, данной форме собственности присущ разноуровневый характер взаимодействия между ее субъектами, зависящий главным образом от их классовой принадлежности. В-пятых, смешанная собственность ни в одной из формаций никогда не занимала господствующего положения; она имела лишь дополняющее, вспомогательное значение и либо способствовала переходу к новой формации, либо содействовала дальнейшему развитию старой формации.

Разновидности смешанной собственности предопределяются рядом факторов. Так, в зависимости от причин ее возникновения можно выделить смешанную собственность переходного характера и дополняющего характера[1006]. По характеру субъектов смешанная собственность подразделяется на многотипную и однотипную[1007], разноклассовую и одноклассовую[1008], чисто отечественного характера и с привлечением иностранных участников и т. п. В зависимости же от объектов складывается собственность экономического, социального и духовного характера, каждая из которых как в отдельности, так и во взаимодействии с другими может выступать в более конкретном, смешанном плане.

Рассмотренный подход к классификации типов и форм собственности автор называет качественным, который следует дополнить количественным подходом[1009].

В этом контексте выделяется индивидуальная собственность, т. е. достояние отдельной личности. Его нельзя, однако, отождествлять с личной собственностью, ибо оно может быть и частным. Объектами индивидуального присвоения служат материальные, социальные и духовные блага. По субъектам данная форма собственности подразделяется на индивидуально-частное и индивидуально-личное присвоение, а по объектам – на собственность вышеуказанных благ.

Групповая собственность представляет собой достояние любой группы лиц. Оно отличается от коллективного владения, которое всегда является сугубо совместным и трудовым. Групповая же собственность по своему характеру может быть какой угодно, т. е. трудовой, нетрудовой и т. п. В зависимости от ее субъектов можно выделить частно-групповое присвоение, коллективное и семейное достояние, принадлежность общественных организаций, муниципального владения и т. д., а от объектов – групповое присвоение различных благ.

Всеобщая собственность характеризует достояние всех граждан данной страны. По своей сути она не тождественна общественной собственности, поскольку последняя выражает такое присвоение, которое носит не только всеобщий, но совместный, равный и трудовой характер. В целом «всеобщая собственность имеет лишь одну черту собственности общественной, причем в основном количественную. Отличен и его (присвоения. – Н.С.) ведущий субъект – население страны, т. е. нечто более внешнее и конкретное, менее фундаментальное, чем общество и народ. А вот объекты у того и другого присвоения в принципе одинаковые: разнообразные материальные, социальные, духовные блага. В зависимости от них у всеобщего достояния образуются его структурные формы»[1010].

Мы вновь сознательно изложили столь подробно концепцию Г. И. Черкасова, поскольку именно эта концепция, с одной стороны, претендует на статус общей теории собственности (судя по названию книги), с другой – наиболее красноречиво показывает, какая путаница (независимо опять-таки от того, осознает ли это автор или нет) существует в трактовке рассматриваемого вопроса. Отметим лишь ее главные моменты.

Во-первых, обращают на себя внимание методологические постулаты, положенные в основу классификации типов и форм собственности. Последние определяются весьма абстрактно. Напомним, типы собственности – это наиболее фундаментальные, наиболее качественно крупные ее разновидности (но что они собой представляют, не разъясняется), а ее формы – это группы в составе типов, проявляющиеся, в свою очередь, во внутренних и внешних формах. Исходя из такого понимания, автор пытается втиснуть их в сконструированную им схему. Нетрудно убедиться в том, что все эти понятия (типы, формы, разновидности или виды) фактически отождествляются и истолковываются довольно превратным образом. Получается, что и типы, и формы собственности (во всех их разновидностях) могут классифицироваться как по ее субъектам, так и по ее объектам. В итоге, с учетом ранее сказанного, автор выделяет три группы типов собственности. Первая – частная, личная, коллективная, общественная (общенародная), смешанная собственность. Вторая группа – экономическая, социально-политическая и духовная собственность. Третья группа – индивидуальная, групповая и всеобщая собственность. Каждый из этих типов проявляется, соответственно, в конкретных формах. Вот и попробуй разберись в данной классификации, так как она базируется на совершенно разных основаниях.

Во-вторых, указывая на необходимость дополнения качественного критерия классификации собственности количественным (по количественной структуре ее субъектов), автор, к сожалению, не счел нужным более обстоятельно объяснить, в чем же заключается принципиальное различие между ними. Здесь опять-таки доминирует весьма абстрактный подход, о чем свидетельствует тщетная попытка автора выделить в отдельную, обособленную группу индивидуальную, групповую и всеобщую собственность. Используя философскую терминологию, заметим, что его попытка раскрыть содержание данных типов собственности посредством принципа взаимосвязи единичного, особенного и общего, увы, не увенчалась успехом.

В-третьих, нельзя также не обратить внимания на еще одно чрезвычайно важное обстоятельство. Речь идет о том, что при исследовании типов и форм собственности автор постоянно смешивает, более того, отождествляет их экономические и юридические характеристики (по его терминологии). Не замечая столь противоречивого подхода, он раскрывает содержание этих понятий преимущественно посредством юридических категорий «принадлежности, владения, пользования, обладания» и т. п., с которыми в один ряд ставятся категории «присвоения и отчуждения». Впрочем, удивляться тут нечему, ибо такой подход получил довольно широкое распространение и в монографической, и в учебной литературе[1011].

Разумеется, наряду с отмеченными, существуют и другие подходы к трактовке рассматриваемого вопроса, отличительная особенность которых заключается в том, что они ориентированы главным образом на классификацию форм собственности. Так, одни авторы к их числу относят общенародную, государственную, региональную, коммунальную (муниципальную), коллективную, общую, индивидуальную собственность, а также собственность общественных организаций, групповую, семейную собственность[1012]; другие – индивидуальную, частную, кооперативную, государственную, муниципальную, акционерную, смешанную и комбинированную собственность[1013]; третьи – общественную (включающую в себя государственную собственность, собственность общественных организаций, муниципальную собственность и многочисленные виды коллективной собственности) и частную собственность[1014]; четвертые – государственную и негосударственную, или частную, собственность (акционерная, кооперативная, корпоративная и пр.)[1015]; пятые – общую, государственную, коммунальную, частную собственность[1016] и т. п. В этом контексте особое внимание уделяется также исследованию форм собственности в современной России[1017].

Естественно, вышеизложенное не исчерпывает всех точек зрения и в особенности отдельных нюансов, касающихся классификации типов и форм собственности. Но при всех различиях между ними им присущи два существенных недостатка, точнее, ошибки. Во-первых, это смешение юридических и экономических сторон собственности, преобладание юридической трактовки ее содержания, вследствие чего она рассматривается преимущественно как правовой феномен[1018]. Во-вторых, это отождествление типов и форм собственности. При этом, как правило, не разъясняется, чем же все-таки первые отличаются от вторых и почему на протяжении столетий или даже тысячелетий формы собственности развивались и, в силу этого, изменялись, а ее типы оставались неизменными, застывшими, изначально данными в качестве некой родовой сущности, пребывающей в абсолютном покое.

В этой связи необходимо еще раз напомнить, что собственность как юридическое, или социально-волевое, отношение образует исходную предпосылку и конечный результат всякого производства. Свою экономическую определенность она обретает только в процессе его функционирования и развития. За пределами этого процесса собственность выступает как чисто правовой феномен, т. е. характеризует принадлежность факторов и результатов производства ее основным субъектам, которые владеют, пользуются и распоряжаются ими в соответствии с установленными в законодательном порядке нормами права. Поэтому любая попытка раскрыть экономическое содержание собственности до производства как такового и тем самым представить ее как самостоятельное, отдельное (исходное или основное) производственное отношение является методологически порочной и теоретически ошибочной.

Игнорируя, однако, это чрезвычайно важное обстоятельство, многие авторы стремятся определить собственность как экономическое явление посредством юридических понятий владения, пользования, распоряжения, обладания и т. п., с которыми в один ряд ставятся категории присвоения и отчуждения. Подобный подход неизбежно ведет, с одной стороны, к отождествлению юридической и экономической трактовки собственности; с другой – к обособлению и присвоения, и отчуждения как самостоятельных экономических категорий от производства и присущих ему отношений. В действительности же эти категории всегда характеризуют реальный процесс производства, совершающийся в исторически определенной общественной форме, вне которого раскрыть их экономическое содержание невозможно[1019].

Теперь обратимся к вопросу классификации видов, типов и форм собственности. На наш взгляд, виды собственности характеризуют ее структуру в двух взаимосвязанных аспектах:

1) со стороны объектов, с точки зрения которых следует различать материальную (вещественную) и нематериальную (интеллектуальную) собственность;

2) со стороны субъектов, в качестве которых могут выступать отдельные лица, группы лиц, классы, общество в целом.

Типы собственности представляют собой исторически определенные этапы ее развития, обусловленные социальной природой различных экономических систем. Поэтому критерии классификации типов экономических систем выступают одновременно и критериями классификации типов собственности (эти критерии будут рассмотрены позже).

Как известно, в соответствии с формационным подходом обычно выделяют следующие, известные истории, типы экономических систем: первобытно-общинную, «азиатскую», античную, феодальную, капиталистическую (а в теоретическом плане – еще и коммунистическую). Таковы, естественно, и типы собственности, каждый из которых проявляется в различных формах.

Формы собственности выражают, в юридическом смысле, специфический характер принадлежности факторов и результатов производства определенным субъектам, т. е. реальное право последних владеть, пользоваться и распоряжаться ими по своему усмотрению, а в экономическом – реальный процесс присвоения-отчуждения факторов и результатов производства, в ходе которого осуществляется экономическая реализация собственности. Поскольку данный процесс составляет действительное содержание производства и воспроизводства, постольку экономические формы собственности охватывают всю систему производственных отношений, вне которой они возникнуть не могут[1020].

Следовательно, в качестве исходного пункта исследования собственности выступают отнюдь не ее экономические формы, как полагают многие авторы, а формы юридические. Последние довольно многообразны. Но среди них выделяются три базовые: групповая (коллективная), частная и государственная. И исторически, и логически они возникли и развивались именно в такой последовательности, приобретая на каждом этапе ту или иную специфическую определенность.

Групповая (коллективная) собственность характеризует фактическую принадлежность факторов и результатов производства определенной группе лиц (коллективу). Вследствие этого она создает необходимые условия и предпосылки для коллективного единства труда и собственности, т. е. такого их состояния, при котором каждый член коллектива является, с одной стороны, сособственником средств производства и произведенных продуктов, с другой – непосредственным производителем, работником данного коллектива. В результате доминирующими здесь становятся коллективные материальные интересы, выражающиеся в коллективной материальной заинтересованности в лучшем использовании и приумножении группового имущества. В зависимости от конкретно-исторических субъектов групповой (коллективной) собственности различаются следующие ее разновидности: родоплеменная, общинная, семейная, кооперативная, а также собственность отдельных трудовых коллективов (так называемая рабочая собственность) и т. п.

Частная собственность имеет место там, где факторы и результаты производства принадлежат отдельным лицам. Последние становятся самостоятельными, обособленными, независимыми друг от друга субъектами хозяйственной деятельности. Ее целью является создание определенного продукта (в условиях рыночных отношений – товара), посредством которого, с одной стороны, реализуются частные экономические интересы производителей; с другой стороны, удовлетворяются потребности как самих производителей, так и других людей (в силу наличия общественного разделения труда и рыночных связей). Поэтому, будучи частными собственниками, производители заинтересованы в рациональном использовании факторов производства с целью достижения максимального экономического эффекта.

Как уже отмечалось, частная собственность существует в двух разновидностях, характер которых зависит прежде всего от того, в каком качестве частные лица выступают в общественном процессе производства: работников или не работников. В первом случае имеется в виду трудовая частная собственность, во втором – нетрудовая. К трудовой частной собственности, создающей условия для непосредственного соединения труда и собственности, относятся индивидуальная собственность крестьян, ремесленников и других мелких производителей. Все они присваивают результаты своего труда, за счет которого и живут. Трудовая частная собственность как общераспространенный и живучий феномен никогда не была, однако, ни господствующей, ни преобладающей, на что справедливо обратили внимание авторы вышеназванного учебника по политической экономии.

Нетрудовая частная собственность, напротив, создает все необходимые условия и предпосылки для разъединения труда и собственности. При таком их состоянии решающие средства производства принадлежат немногим лицам (кроме того, в отдельных экономических системах сами непосредственные производители находятся либо в полной, либо в неполной собственности этих лиц). Это сопрягается с коренным имущественным неравенством: общество раскалывается на противоположные большие социальные группы – классы, один из которых монопольно владеет и распоряжается материальными факторами и результатами производства, а другой – их лишен. Вследствие этого появляется классовая частная собственность, которая предполагает экономическую и иную зависимость неимущих классов от имущих. Первые вынуждены трудиться в пользу вторых с помощью чужих средств производства (господствующие классы присваивают и, соответственно, отчуждают плоды их трудовой деятельности). Это неизбежно порождает коренное противоречие экономических интересов, которое разрешается в различных исторических формах: сначала посредством внеэкономического (насильственного), а затем экономического принуждения к труду.

Путь, пройденный человечеством, показывает, что на протяжении длительных отрезков истории, в рамках которых развивались те или иные классовые экономические системы, существовали различные разновидности классовой частной собственности, совпадающие с ее типами: «азиатская», античная, феодальная и капиталистическая. Их многое объединяет, но между ними имеются и существенные различия.

Государственная собственность представляет собой либо частное, либо совместное (общее) достояние, т. е. характеризует принадлежность определенных объектов либо частным лицам (группам лиц), либо обществу в целом. Это зависит от конкретно-исторических условий, господствующего типа собственности, а также от типа политической организации общества. В различные исторические эпохи государственная собственность переплеталась, в той или иной мере, с классовой частной собственностью, а потому приобретала ярко выраженную специфическую классовую окраску. Наряду с региональной собственностью, охватывающей собственность отдельных регионов страны, и муниципальной собственностью, являющейся собственностью самоуправляющихся территорий (городских и сельских поселений, других муниципальных образований), она относится к публичной собственности.

Как отмечено выше, общую собственность иногда отождествляют с общественной собственностью, под которой подразумевается совместное присвоение средств и результатов общественного производства. Однако такой подход является ошибочным по существу. Дело в том, что, в юридическом смысле, общественная собственность выражает не просто принадлежность средств и результатов производства всем членам общества (формальное право), а реальную возможность владеть, пользоваться и распоряжаться ими с учетом взаимосвязи личных, коллективных и общественных интересов (реальное право). В этом состоит принципиальное различие между общественной и общей собственностью (последняя может выступать не только в форме государственной собственности, но и в какой-либо иной, например, групповой). А значит, можно утверждать, что общественная собственность, как таковая, в своем адекватном содержании еще нигде и никогда не существовала (общинную (групповую) собственность первобытного общества нельзя отождествлять с общественной собственностью). Как правило, она претендовала (и претендует) на роль социально-экономического идеала в странах социалистической ориентации. Но практическая реализация данного идеала, как показал исторический опыт, – дело чрезвычайно сложное (в СССР государственная собственность неправомерно отождествлялась с социалистической общественной собственностью). Для этого, очевидно, потребуется очень много времени (по историческим меркам), в течение которого должны быть созданы все необходимые условия и реальные предпосылки для возникновения и утверждения общественной собственности.

Наряду с указанными формами собственности существует и производная собственность. Она включает в себя, во-первых, смешанную (совместно-долевую) собственность, которая возникает на основе интеграции тех или иных базовых форм собственности. К ней относится собственность акционерных обществ (корпораций), кооперативов (с долевым участием), межхозяйственных объединений, товариществ с ограниченной ответственностью, совместных предприятий и других подобных организаций, имущество которых образуется на паевой (долевой) основе за счет денежных и иных взносов физических и юридических лиц. Все эти лица в данном случае выступают в качестве сособственников. Их доход зависит главным образом от двух факторов: 1) размеров внесенного пая; 2) результатов хозяйственной деятельности того или иного предприятия. В результате возникает необходимость соединения личной и коллективной заинтересованности в лучшем использовании объединенного имущества.

Во-вторых, личную собственность, которая представляет собой индивидуальную собственность на трудовые доходы, сбережения, предметы потребления, имущество и т. п. Ее источником служит трудовая деятельность, осуществляемая в различных отраслях экономики (в том числе и в личном хозяйстве), а также различного рода государственные трансферты (пенсии, пособия и иные социальные выплаты).

В-третьих, собственность общественных объединений и некоммерческих организаций, т. е. собственность политических партий, общественно-политических движений, спортивных, творческих, научно-технических, культурно-досуговых объединений, религиозных организаций, пенсионных фондов, медицинских и образовательных учреждений и т. д. Она создается за счет вступительных взносов и иных взносов, добровольных взносов и пожертвований, доходов от собственной экономической деятельности, государственных субсидий и т. п. Ее субъектами являются юридические лица, не ставящие основной целью своей деятельности извлечение и максимизацию прибыли. Напротив, они ориентируются на решение социальных, политических, идеологических, культурных, благотворительных, образовательных, научных, оздоровительных и управленческих задач, которые фиксируются в соответствующих законах и учредительских документах (уставах, учредительских договорах и т. п.).

Такова природа юридических форм собственности. Если их рассматривать в статике, т. е. вне связи с процессом производства и воспроизводства (здесь имеются в виду прежде всего те формы, которые составляют исходное условие данного процесса), то они фиксируют лишь фактическую принадлежность факторов производства определенным субъектам. Но если рассматривать эти формы собственности в динамике, т. е. как совокупность социально-волевых действий, которые совершают их субъекты для того, чтобы происходил реальный процесс производства и воспроизводства, то в этом случае они реализуются экономически, т. е. наполняются определенным экономическим содержанием и в силу этого проявляются в различных экономических формах.

Это означает, с одной стороны, что отношения собственности становятся имманентными всей системе производственных отношений, функционируют и движутся не сами по себе, а в зависимости и на основе последних. С другой стороны, производственные отношения не могут выражаться иначе, как через собственнические отношения, поскольку субъектами первых выступают не просто отдельные лица (группы лиц), а собственники средств и продуктов производства. Данные субъекты стремятся к максимальному удовлетворению своих экономических интересов, т. е. побудительных мотивов, движущих стимулов, связанных с присвоением-отчуждением благ. Но поскольку существует многообразие форм собственности и их субъектов, постольку существует и многообразие экономических интересов (групповых (коллективных), частных, государственных, региональных, муниципальных и т. п.).

Именно конечное достижение этих интересов обусловливает необходимость решения проблемы экономической реализации собственности. «В чьих интересах осуществляется присвоение, каков социальный механизм получения работниками необходимого продукта и кто осуществляет конечное потребление прибавочного продукта – вот важнейшие аспекты проблемы реализации собственности»[1021]. Эти продукты, пройдя через все фазы воспроизводства и обретя определенные экономические формы, становятся, в конечном счете, собственностью его субъектов. В этом случае, однако, речь идет уже вновь о собственности в юридическом смысле, т. е. как социально-волевом отношении. Таким образом, необходимо различать юридическую форму собственности как исходную предпосылку и конечный результат производства и ее экономические формы, образующиеся в процессе функционирования последнего, т. е. в реальном процессе присвоения-отчуждения, который совершается в исторически определенной общественной форме[1022].

Глава VI. Многоукладность как структурный атрибут экономики

§ 1. Сущность экономического уклада

Термин «уклад» получил широкое распространение в российской обществоведческой литературе во второй половине XIX века. И это не случайно. Как известно, в пореформенную эпоху на авансцену общественной жизни выдвинулись довольно острые, жгучие проблемы, касающиеся перспектив дальнейшего социально-экономического развития нашей страны. Наиболее видными идеологами данной эпохи были народники. Они поставили и пытались решить главный вопрос: об исторических судьбах развития капитализма в России[1023]. Решение этого вопроса давалось, однако, в духе выработанного ими весьма своеобразного мировоззрения. «Вера в особый уклад русского народного хозяйства, “хождение в народ”, свое образная критика либерализма – все это были звенья мировоззрения народничества, находившиеся друг с другом в известном внутреннем единстве»[1024].

Утопические иллюзии, разделявшиеся народниками о самобытном (некапиталистическом) пути экономического развития России, основу которого образует «народное производство»[1025], нисколько не умаляют вместе с тем важности того непреложного факта, что именно они стали употреблять термин «уклад», понимая под ним довольно обширный круг явлений: структуру хозяйства, устройство жизни, семьи и т. п.[1026] Подобная трактовка данного термина свидетельствовала о том, что народники вовсе не стремились придать ему какой-либо категориальный смысл. Поэтому, например, в экономическом анализе, наряду с понятием уклада, они гораздо чаще использовали другие термины: «форма хозяйствования» и, в особенности, «хозяйственный быт»[1027]. Последний вообще был, пожалуй, наиболее общепризнанным и в экономической, и в историко-социологической литературе[1028].

В марксистскую науку понятие «уклад» было введено В. И. Лениным в работе «К характеристике экономического романтизма» (1987)[1029]. На всех последующих этапах своей многогранной творческой деятельности он употреблял его в различных словосочетаниях: «уклад общественного производства», «уклад общественного хозяйства», «общественно-экономический уклад». При этом, опираясь на марксистскую теорию общественных формаций, В. И. Ленин подразумевал под ними исключительно лишь производственные отношения, образующие в своей совокупности экономическую структуру общества, его основу. Наряду с данными понятиями, В. И. Ленин употреблял также и другие термины для характеристики ступеней социально-экономического развития общества, такие как «строй общественного хозяйства», «строй общественно-экономических отношений», «система производственных отношений», «хозяйственная система», «формы общественного хозяйства», «экономический порядок», «экономический строй». Все эти термины рассматривались им, по существу, как синонимы[1030].

Важной вехой на пути категориального осмысления термина «уклад» явилась дискуссия конца 20-х – начала 30-х гг. XX в. Она развернулась в связи с выходом в свет книги СМ. Дубровского «К вопросу о сущности “азиатского” способа производства, феодализма, крепостничества и торгового капитала» (1929). В ней автор, с одной стороны, отождествлял понятия «уклад», «способ производства», «формация». «Каждый способ производства и соответствующие ему производственные отношения, – писал СМ. Дубровский, – образуют особый, определяемый ими, общественный уклад, т. е. совокупность производственных отношений. В конкретном историческом обществе обычно имеет место ряд общественных укладов, из которых каждый составляет особую ступень развития общества; господствующий в данном обществе уклад образует “экономическую структуру общества, реальное основание, над которым возвышается правовая и политическая надстройка и которому соответствуют определенные формы общественного сознания”, т. е. господствующий уклад определяет собой общественную формацию в целом»[1031].

С другой стороны, автор рассматривал уклад в качестве составного элемента общественной формации. «Господствующий уклад, – отмечал он, – может оказывать определенное воздействие на другие существующие (в данной формации – Н.С.) уклады и в то же время может испытывать и их обратное действие. Эти связи, понятно, нельзя понимать механистически»[1032]. Столь явно противоречивая позиция С. М. Дубровского сразу же была подмечена его оппонентами и подвергнута критике[1033].

В ходе прошедшей дискуссии были предложены и другие концептуальные подходы к трактовке данного понятия. В частности, одни ученые считали, что уклад представляет собой либо остаток прежних формаций, либо зародыш будущих, т. е. он рассматривался как некий переходный феномен. Вот лишь некоторые примеры. «Процесс развития формаций в известной мере заключается в том, что внутри общества с господством одного способа производства появляются те отношения, пока еще деформированные, которые будут характерны для следующей формации. И наоборот, в последующих формациях сохраняются деформированные остатки предыдущих формаций. Это и есть уклады» (А. Ефимов); «Уклады состоят из различных элементов: из пережитков прежних формаций, из зачатков будущих формаций и из тех элементов, которые, подобно мелкой парцеллярной собственности, никогда формацией не были и никогда ею не станут» (О. Трахтенберг); «А уклады представляют собою остатки старых и зачатки новых общественно-экономических формаций» (Я. Резвушкин)[1034].

Другие ученые занимали иную позицию. Так, А. Г. Пригожин, критикуя вышеуказанную точку зрения, писал: «По вопросу об укладе и формации среди историков-марксистов существовала и существует порядочная путаница. Одни из них, как, например, Дубровский, так и не смогли разрешить вопроса, связанного с отношениями между формацией и укладом, то отождествляя формацию с укладом, то идентифицируя уклад и способ производства… Другие, избежав ошибок т. Дубровского, ограничивались указанием, что уклад представляет собой остаток прежних формаций и зародыш будущих. Но такое определение явно недостаточно. Мы не можем при анализе уклада, – пояснял далее автор, – пренебречь таким чрезвычайно важным моментом в понимании уклада, как то обстоятельство, что уклад представляет собою определенную ступень в развитии самого способа производства. В самом деле, если в феодальном обществе возникает капиталистический способ производства, то он возникает первоначально в виде уклада, и в качестве такового он представляет собой лишь определенную ступень развития капиталистического способа производства»[1035].

К числу общих итогов прошедшей дискуссии следует отнести, во-первых, наметившуюся тенденцию более четкого разграничения категорий «формация», «способ производства» и «уклад». Во-вторых, понимание уклада как исторически определенной ступени развития способа производства, становления общественной формации. В-третьих, признание неразрывной связи уклада с переходным состоянием общества, переходной экономикой.

В этом контексте наиболее обобщающее определение уклада дал А. Таксер. «Уклад, – писал он, – это историческая ступень в развитии определенного способа производства, взятого отдельно, а не в совокупности и взаимодействии с другими укладами, объединенными в единство закономерностями формации, определяемыми основным способом производства. В переходные периоды, когда нет окончательно устоявшейся закономерности, когда формация находится в становлении, когда развивающийся новый способ производства еще не переделал всех общественных отношений по образу и подобию своему, Ленин говорит не о формации как “одном целом”, а об “укладах”…»[1036]

В дальнейшем эти положения стали воспроизводиться (в той или иной вариации) в политико-экономической литературе. Причем, что весьма примечательно, понятие «уклад» воспринималось зачастую как нечто само собой разумеющееся, изначально данное, не требующее какого-либо определения. Даже в первом официальном учебнике по политической экономии, вышедшем в свет под грифом Института экономики АН СССР в 1954 году, оно отсутствует[1037]. Впервые определение уклада появилось в другом учебнике, который был издан в 1960 году. В нем сказано: «Уклады – это различные формы общественного хозяйства, которые основаны на той или иной форме собственности на средства производства»[1038]. Совершенно иное определение уклада дали авторы двухтомного курса политической экономии. В нем говорится: «В политико-экономическом смысле уклад – это определенный тип производственных отношений, существующий наряду с другими в данной экономической системе»[1039].

Подобные представления о сущности экономического уклада нашли отражение и в исторической литературе. При этом в ней отчасти стали воспроизводиться идеи, выдвинутые еще в ходе упомянутой выше дискуссии. Так, Б. Ф. Поршнев определял уклад как недоразвитый способ производства, который не имеет еще соответствующей ему политической надстройки. В этом смысле «в отличие от формации уклад представляет собой один из типов общественно-экономических отношений, существующих в данной формации, и не определяет ее в целом, ибо в рамках формации могут быть обнаружены два или несколько укладов общественно-производственных отношений со своим особым способом эксплуатации (речь в данном случае идет о классово-антагонистических формациях. – Н.С.) и собственностью на средства производства»[1040].

Вместе с тем необходимо отметить, что именно историки (а не экономисты) обратили внимание на необходимость дальнейшего концептуального осмысления сущности экономического уклада и в этой связи на особую методологическую значимость данной категории для общественных наук. Пожалуй, наибольший вклад в решение этой проблемы, несмотря на определенные издержки, внес Ю. И. Семенов. В 1964 году он опубликовал статью «Категория “общественно-экономический уклад” и ее значение для философской и исторической наук» (она предназначалась для обсуждения методологических проблем исторического материализма и исторической науки на Всесоюзном совещании по проблемам философии).

Указывая на методологическую значимость этой категории, Ю. И. Семенов писал: «Понятию “общественно-экономический уклад” явно не посчастливилось в нашей философской литературе. А между тем оно имеет важное методологическое значение и является одной из категорий исторического материализма, позволяющей глубоко проникнуть во всю сложность процесса общественного развития. Без нее невозможно обойтись при анализе социально-экономической структуры любого общества. Поэтому, несмотря на почти полное забвение данного понятия в философской литературе, советские историки постоянно оперируют им в своих трудах. Однако отсутствие теоретической разработки этого понятия в литературе по историческому материализму имело своим следствием несколько обедненный, а иногда не вполне верный, взгляд на общественно-экономический уклад»[1041].

Именно поэтому, по мнению автора, историки, как правило, рассматривали общественно-экономический уклад либо как зародыш нового способа производства в недрах старого (в более широком плане – как зародыш новой формации в недрах старой), либо как остаток старого способа производства в недрах нового (в более широком плане – как остаток старой формации в новой). Что же касается философов, занимающихся проблемами исторического материализма, то и они не могут полностью обойтись без этого понятия. Игнорируя его как категорию исторического материализма, философы, тем не менее, вынуждены неизбежно обращаться к нему, когда они стремятся раскрыть всю сложность и противоречивость исторического процесса[1042].

Согласно Ю. И. Семенову, наиболее глубокую разработку категория «общественно-экономический уклад» получила в работах В. И. Ленина, в которых она была поставлена, по своей теоретической важности и методологической значимости, в один ряд с такими категориями, как «общественно-экономическая формация» и «способ производства».

Исходя из этой посылки, Ю. И. Семенов выдвинул следующие положения. Во-первых, под общественно-экономическим укладом (или, что то же самое, укладом общественного производства, укладом общественного хозяйства, социально-экономическим укладом) В. И. Ленин понимал более или менее сложившуюся, оформившуюся совокупность производственных отношений, имеющую своей основой определенные производительные силы и образующую одну особую, хотя, может быть, и связанную с другими, но, тем не менее, самостоятельную, отличную от остальных, систему общественного хозяйства (именно поэтому он ставил знак равенства между указанными понятиями). Во-вторых, поскольку производственные отношения, существующие в данный момент в обществе, не обязательно должны образовывать одну систему общественного хозяйства, постольку в этом обществе одновременно может существовать не один, а несколько укладов общественного производства. В-третьих, производственные отношения определенного типа, присущие данному обществу, вообще не могут образовывать самостоятельной системы хозяйства, а существовать лишь в качестве более или менее значительного элемента в составе тех или иных укладов общественного производства, образованных производственными отношениями совершенно другого типа (например, товарное производство существовало и в античном мире, и в Киевской Руси, но оно не образовывало и не могло образовать в этих социумах уклад общественного производства. Товарное производство получило значительное развитие и образовало особый уклад лишь в эпоху разложения феодализма)[1043].

Таким образом, Ю. И. Семенов, вслед за В. И. Лениным, трактовал общественно-экономический уклад, с одной стороны, как совокупность (систему) производственных отношений, с другой – как систему общественного хозяйства. Тем самым он, по существу, отождествлял все эти понятия. Но подобная трактовка, как будет показано ниже, не позволяет выявить специфическую определенность уклада как социально-экономического феномена.

В целом историки приложили немалые усилия по осмыслению категориальной сущности уклада, его места и роли в системе общественного производства, чего нельзя сказать об экономистах. Последние ограничивались, преимущественно, теми наработками, которые были достигнуты в предшествующий период.

В 1980-1990-е гг. общеметодологический интерес к разработке проблемы экономического уклада постепенно ослабевает[1044]. В появившихся в это время публикациях она затрагивается главным образом в аспекте социально-экономических преобразований, происходящих в России: определения стратегических путей развития многоукладной экономики, разгосударствления и приватизации собственности, структурной перестройки отраслей народного хозяйства, формирования различных рынков и рыночной инфраструктуры, государственного регулирования переходной экономики и т. п.[1045]

Такой подход, естественно, чрезвычайно актуален. Но не менее, если не более, актуальной по-прежнему остается проблема общеметодологического характера, касающаяся трактовки сущности экономического уклада. Решение данной проблемы имеет ключевое значение для дальнейшего развития политической экономии, а также для понимания сути трансформационных преобразований, осуществляющихся в современной России[1046].

Подведем краткие итоги. Проведенный анализ показал, что понятие «уклад» относится к разряду фундаментальных социально-экономических категорий. При этом обнаружилось, что главная трудность в определении данного понятия заключается в уяснении его взаимосвязи с другими, сопряженными с ним понятиями, в первую очередь, такими как «формация» и «способ производства». Большинство исследователей единодушны в том, что эти понятия выражают особую, присущую им смысловую значимость.

Формация, по сложившейся традиции, рассматривается как предельно широкое понятие, включающее в себя и способ производства, и уклад. В то же время последняя пара категорий (способ производства и уклад) истолковываются иногда неверно. В частности, упомянутый выше Ю. И. Семенов утверждает, что общественно-экономический уклад как таковой в своей самостоятельной определенности представляет собой исключительно систему производственных отношений, вследствие чего данное понятие характеризует лишь базис общества, его экономический строй. Именно этим оно отличается от понятия «общественно-экономическая формация», которое охватывает общество в целом, в единстве всех присущих ему отношений.

По мнению Ю. И. Семенова, общественно-экономический уклад нельзя рассматривать также либо как зародыш нового способа производства, либо как остаток старого. Поясняя свою мысль, он пишет: «Различие между способом производства и общественно-экономическим укладом заключается вовсе не в том, что в первом случае мы имеем дело со зрелым явлением, а во втором – с его зародышем или остатком. Оно идет совсем по другой линии. Общественно-экономический уклад есть система производственных отношений того или иного типа, представляющая собой определенную форму, в которой совершается производство. Способ производства есть производство, взятое в определенной общественной форме, есть определенный тип общественного производства.

Способ производства и общественно-экономический уклад немыслимы друг без друга. Если существует определенный способ производства, то тем самым существует и соответствующий общественно-экономический уклад. Если существует определенный общественно-экономический уклад, то тем самым существует и соответствующий способ производства, причем именно сам данный способ производства, а не его зародыш или остаток. Другое дело, что данный способ производства (а тем самым и данный общественно-экономический уклад) может быть как новым, еще не господствующим в обществе, но с неизбежностью развивающимся по линии превращения в господствующий, так и старым, еще не исчезнувшим, но уже утратившим ведущее положение»[1047].

Согласно автору, понятие общественно-экономического уклада, взятое само по себе, не содержит указания на место и роль данной системы производственных отношений в экономическом строе общества, а тем самым и в обществе в целом, на тенденции и степень ее развития. Все эти моменты, присущие ей, предопределяются понятиями способа производства и общественно-экономической формации.

Резюмируя суть своей концепции, автор пишет: «Таким образом, понятие “общественно-экономический уклад” – совершенно самостоятельная категория. Если понятие “способ производства” характеризует общественное производство в целом, а понятие “общественно-экономическая формация” – структуру общества в целом, то категория “общественно-экономический уклад” – лишь систему производственных отношений, которая, являясь общественной формой производства, представляет собой либо основу общества, либо составную часть основы общества.

Именно потому, что понятие общественно-экономического уклада характеризуют исключительно производственные отношения, оно и является важнейшим инструментом анализа экономического строя того или иного конкретного общества, т. е. всей в целом системы производственных отношений, образующей фундамент этого общества»[1048].

На наш взгляд, вышеизложенные концептуальные положения вполне правомерно отражают содержание таких понятий, как способ производства и общественно-экономическая формация, их взаимосвязь с общественно-экономическим укладом. Вместе с тем эти положения не раскрывают, к сожалению, сущности самого уклада как исторически определенного социально-экономического феномена. Дело в том, что под системой производственных отношений можно понимать не только уклад как таковой, но и, например, экономику или экономическую систему в целом. Кроме того, любая система производственных отношений представляет собой довольно сложное, целостное образование, состоящее из ряда входящих в нее подсистем. И наконец, если уклад – это исключительно система производственных отношений, то возникает вопрос: как она вообще может существовать в отрыве от производительных сил? Тем более, согласно автору, речь в данном случае идет либо об основе общества, либо о составной части основы общества. Подобное понимание уклада ведет в конечном счете к абсолютизации одной из сторон общественного производства – производственных отношений. В результате производственные отношения приобретают самодовлеющий статус, т. е. они рассматриваются сами по себе, независимо от другой стороны общественного производства – производительных сил[1049].

Нетрудно видеть, что методологическая односторонность авторской концепции обусловлена неадекватной трактовкой таких ключевых понятий исторического материализма, как базис и надстройка. Как известно, эти понятия были введены в научный оборот основоположниками марксизма для обобщающей и более существенной характеристики роли производственных отношений в общественной жизни. Имея в виду это обстоятельство, К. Маркс писал: «Совокупность… производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определенные формы общественного сознания»[1050].

Таким образом, реальным базисом каждого исторически конкретного общества является вся совокупность присущих ему производственных отношений. Но эти отношения всегда существуют в неразрывной связи с производительными силами, обусловливаются ими и соответствуют достигнутой ступени их развития. В этом и только в этом смысле производственные отношения образуют экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается данная надстройка, состоящая из правовых и политических учреждений, а также из различных форм общественного сознания.

Следовательно, нельзя рассматривать производственные отношения обособленно, независимо от производительных сил. Это положение имеет ключевое значение для определения экономического уклада, его структурной связи со способом производства.

Обратимся теперь к современной экономической науке, в рамках которой можно выделить, пожалуй, три основных концептуальных подхода к трактовке категориальной сущности экономического уклада. Согласно первому подходу, экономический уклад представляет собой определенную форму хозяйствования, сочетающуюся с определенной формой собственности. Так, В. Т. Рязанов пишет: «На каждом этапе развития страны многоукладность предстает в своем конкретном наборе разных составляющих, демонстрируя сложную и неоднородную структуру народного хозяйства…

И здесь надо учитывать, что у каждого уклада своя структура отношений собственности и особенно – специфика организации хозяйства, по которым возможно несовпадение с другими укладами…

Поэтому проблема совместимости и сочетаемости форм собственности и форм хозяйствования, меняя свои конкретные проявления, остается в числе ключевых проблем обеспечения слаженного развития всего народно-хозяйственного целого»[1051].

К числу несомненных достоинств данного подхода следует отнести, во-первых, идею многоукладности экономики; во-вторых, акцентирование внимания на органической связи каждого экономического уклада с определенной формой хозяйствования и определенной формой собственности. Однако такая трактовка фиксирует лишь организационно-экономическую форму функционирования уклада и не раскрывает, к сожалению, его сущностную определенность, характеризующую структуру любого способа производства.

С точки зрения второго подхода экономический уклад рассматривается как система (тип) экономических отношений, базирующихся на определенной форме собственности. Естественно, здесь на первый план выступает структура данных отношений, в которой решающую, ведущую роль играет та или иная форма собственности. Поскольку «в чистом виде экономических отношений не бывает», постольку «в каждую эпоху сосуществуют, дополняют друг друга и противоборствуют различные экономические уклады: преобладающий, типичный для данной цивилизации или ее фазы; более или менее значительные остатки прежних, ранее преобладавших укладов; элементы, ростки зарождающихся будущих укладов, историческое время для которых еще не пришло. В переходные периоды наблюдается относительное равновесие и острое противоборство уходящего и приходящего укладов; поэтому здесь правомерно говорить о преобладании смешанной экономики (что и наблюдается в конце XX в.)»[1052].

Весьма важными в указанном подходе также являются два ключевых момента:

1) признание многоукладности экономики, ее смешанного характера;

2) утверждение о неразрывной связи уклада с системой (типом) экономических отношений, природа которой предопределяется конкретной формой собственности.

Но при этом опять-таки не раскрывается отличительная специфика самого уклада как целостного социально-экономического образования. Если в предыдущем случае он, по существу, отождествлялся с формой хозяйствования, то в этом случае – с системой (типом) экономических отношений. В действительности же, наряду с этими отношениями, экономический уклад включает в себя и другие компоненты. Кроме того, в данном подходе содержатся отголоски дискуссии конца 20-х – начала 30-х гг., в ходе которой экономический уклад рассматривался либо как остаток прежних формаций, либо как зародыш будущих формаций, т. е. как некий переходный феномен.

Наконец, в рамках третьего подхода экономический уклад трактуется как способ хозяйства, сосуществующий в общественном хозяйственном пространстве наряду с другими способами хозяйства. Наиболее последовательно эту точку зрения развивает Ю. М. Осипов. По его мнению, сущность любого хозяйства заключается в организации производства благ. Соответственно деятельность, направленная на достижение этой цели, есть хозяйствование. «“Хозяйствовать – значит вести производство”, а что значит “вести производство”, если не организовывать производство? Русский язык в данном случае сослужил добрую службу – он дал слово, способное ненавязчиво, точно и емко определить желаемое – организацию производства как особую деятельность человека»[1053].

Согласно автору, «русский язык дает и другую возможность – определить по-особому и само производство, но уже как организуемое и организованное производство, т. е. подойти к определению производства со стороны организации. Если деятельность по организации производства есть хозяйствование, то почему бы не посчитать объект и сферу этой деятельности за нечто ей родственное – тоже хозяйственное: производство, рассматриваемое со стороны его организации как объект и сфера хозяйствования, есть хозяйство»[1054].

Деятельность подобного рода всегда реализуется в определенном хозяйственном пространстве (страна, регион, континент, планета в целом). Причем она всегда многообразна как по содержанию, так и по форме. Это многообразие обусловливается многообразием окружающего мира и общественной жизни. Поэтому существует разнообразие способов хозяйства, даже в тех пространствах, где явно доминирует какой-либо один из них.

Указывая на это чрезвычайно важное обстоятельство, Ю. М. Осипов пишет: «Разнообразие способов хозяйства в человеческом мире в целом и разнообразие способов хозяйства в конкретном хозяйственном пространстве – закон хозяйственной жизни, ее организации, самосохранения, воспроизводства и развития. Наличие на какой-либо хозяйственной территории не одного способа хозяйства – отражение глубинных потребностей жизни, множественности ее реализаций, вариабельности, симфоничности (не монотонности). Хозяйственную жизнь нельзя организовать везде и всюду одинаковым образом, по одному стандарту, в одном особенном воплощении. Почему? Да потому, что жизнь требует разных организаций, ибо жизнь экологически разнообразна»[1055].

Исходя из этого закона, автор отмечает, что во всяком обществе (по его терминологии, общественном хозяйственном пространстве) тем или иным образом всегда реализуется множество способов хозяйства, имеет место их сосуществование, т. е. многоукладность. Отсюда следует вывод: «Если способ хозяйства сосуществует с другим (другими) способом (способами) хозяйства, то он определяется как уклад, а хозяйственная структура, отражающая множественность способов хозяйства, обозначается как структура многоукладная»[1056].

В предложенной концепции содержатся весьма важные положения, характеризующие экономическую природу хозяйства, органическую взаимосвязь хозяйства и производства, роль организации в хозяйственной жизни, наличие разнообразных способов хозяйства, а следовательно, многоукладность как таковую. Но при этом сущность уклада определяется преимущественно с внешней стороны – непосредственной организации производства. Что же касается внутренней стороны уклада, то она, к сожалению, остается «в тени», не раскрывается. Кроме того, если рассматривать хозяйство как организацию производства, то, соответственно, и способ хозяйства нужно рассматривать как организацию способа производства. В таком случае экономический уклад отождествляется по существу со способом производства в широком смысле слова. Как будет показано ниже, подобная трактовка не позволяет дать адекватного решения проблемы многоукладности экономики.

Итак, развитие научных представлений о сущности экономического уклада свидетельствует о том, что с конца XIX – начала XX в. в отечественной литературе сложились различные точки зрения по этому вопросу. Все они содержат весьма ценные позитивные обобщения. В то же время ни одна из них не дает, к сожалению, исчерпывающего решения данного вопроса.

На наш взгляд, при исследовании сущности экономического уклада необходимо иметь в виду три чрезвычайно важных обстоятельства. Первое обстоятельство связано с тем, что этимология слова «уклад» сопрягается с термином «укладывать», т. е. класть в известном порядке, уложить, убрать в одно место[1057]. В этом контексте понятие «уклад» означает устройство, установившийся порядок в организации чего-нибудь (жизни, хозяйства, семьи, быта и т. п.)[1058]. Второе обстоятельство – термин «уклад» охватывает различные сферы общественной жизни (экономическую, социальную, политическую, духовную, семейно-бытовую). Третье обстоятельство – при выработке понятия экономического уклада нужно исходить из фундаментального фактора, который является основополагающим для характеристики жизни общества и который не обусловливается никакой другой причиной и сам определяет, в конечном счете, сущность общества как особой материальной системы. В качестве такого фактора, как известно, выступает труд.

Труд, как это показано К. Марксом, есть процесс, совершающийся между человеком и природой, всеобщее условие обмена веществ, вечное естественное условие общественной жизни[1059]. И если общественная жизнь есть одна из форм движения материи, то и труд есть одно из проявлений материального движения, способ существования социальной формы движения материи. Общество как высший этап в развитии материальных процессов в известной части Вселенной включает в себя все относительно низшие формы движения материи посредством труда, который выступает «в виде деятельности, управляющей всеми силами природы»[1060]. Поэтому труд – это особый способ развития материи, когда она посредством общественной трудовой деятельности преобразует самое себя.

В процессе этой деятельности человек осуществляет обмен веществ между собой и природой. В отличие от животного, которое совершает обмен веществ непосредственно, человек своим трудом осуществляет обмен веществ опосредованно. Причем эта опосредованность двояка: с одной стороны, человек воздействует на природу при посредстве самой природы, т. е. он применяет механические, физические, химические свойства вещей для того, чтобы в соответствии со своей целью использовать их в качестве орудий его власти над природой; с другой стороны, человек воздействует на природу не в одиночку, а через трудовой коллектив, посредством коллектива, в определенной общественной форме.

Труд как опосредованная деятельность означает, что в обмене веществ общества с природой участвуют не только те люди, которые непосредственно воздействуют на природные процессы, но и те, которые заняты чисто умственным трудом, духовным производством, результаты которого направлены, в частности, на удовлетворение интеллектуальных, духовных потребностей.

Таким образом, труд по своей природе является коллективным, общественным. Он характеризуется, с одной стороны, сознательной целесообразной деятельностью по преобразованию веществ природы; с другой стороны, исторически определенными социальными формами. Без этих двух сторон опосредования нет труда как специфически человеческой деятельности.

Будучи по своей природе исключительно социальным феноменом, труд образует сущностную основу производства, т. е. общественно-исторической деятельности, направленной на создание материальных и нематериальных благ и услуг, необходимых для удовлетворения потребностей людей[1061]. Так же как общество не может перестать потреблять, так не может оно и перестать производить. Отсюда следует, что без производства, его непрерывности, т. е. без воспроизводства, общество не может существовать вообще. Но постоянное, непрерывное функционирование и развитие производства и воспроизводства – это прежде всего постоянный, непрерывный процесс труда, совершающийся внутри и посредством той или иной общественной формы.

Признание первичной, решающей роли труда в общественной жизни дает вместе с тем ключ к пониманию сущности экономического уклада. Поскольку сущностную основу всякого производства составляет общественный труд, постольку и сущность самого уклада неразрывно связана с социально-трудовой деятельностью. В соответствии с такой методологической посылкой экономический уклад представляет собой исторически определенную систему социально-трудовой деятельности (общественного труда), которая складывается в рамках конкретного способа производства на основе присущих ему форм собственности. Деятельность подобного рода всегда проявляется в многообразных формах хозяйствования. Видимо, по этой причине сущность экономического уклада отождествляется зачастую с формой (типом) общественного хозяйства или способом производства. Однако такое отождествление в корне неверно. Оно не позволяет выявить экономическую специфику уклада как особой категории, показать ее отличительные черты, поскольку сам уклад трактуется здесь как предельно широкое понятие, охватывающее систему общественного хозяйства, способ производства в целом. В действительности же экономические уклады выступают в качестве структурных звеньев, составных частей последних и в силу этого характеризуют их экономическое устройство.

Следовательно, в любую эпоху каждый уклад занимает свое место в экономике, а стало быть, в экономической системе, или в системе способа производства, понимаемой как совокупность разных типов производительных сил и производственных отношений, находящихся на определенном этапе исторического развития. Данная система, характеризующая экономический строй общества, включает в свой состав различные уклады. Роль и значимость их, естественно, неодинаковы. Среди экономических укладов всегда выделяется ведущий, господствующий уклад. Именно он предопределяет в конечном счете общественную природу способа производства, специфику и динамику экономического развития общества в целом.

§ 2. Структура экономического уклада

Экономический уклад, как и любое системное образование, имеет свою структуру. Данный вопрос, однако, относится к числу наименее разработанных вопросов отечественной экономической науки[1062]. В этой связи необходимо отметить, что в ходе дискуссии конца 20-х – начала 30-х гг. XX в. он даже не ставился в качестве особой методологической проблемы[1063]. Получившая широкое распространение точка зрения, в соответствии с которой экономический уклад отождествлялся со способом производства, неизбежно вела, в свою очередь, к отождествлению структуры этих категорий[1064]. Никаких существенных подвижек в решении указанного вопроса не было достигнуто и в ходе дискуссии 60-70-х гг.

Пожалуй, одним из первых проблему структуры экономического уклада в теоретико-методологическом аспекте поставил Ю. И. Семенов[1065]. Исходя из трактовки уклада как системы производственных отношений определенного типа, отождествляемой с системой отношений собственности[1066], он выделяет два его основных элемента: хозяйственную ячейку и хозяйственный организм. Под хозяйственной ячейкой понимается любой собственник (им может быть как один человек, так и группа людей) вместе с принадлежащими ему вещами, в том числе и средствами производства, посредством которых и происходит процесс созидания потребительных стоимостей; в этом качестве она выступает одновременно и как единица функционирования производительных сил. «Примером хозяйственной ячейки могут послужить первобытная община, крестьянский двор, мастерская ремесленника, рабовладельческая вилла, капиталистическое предприятие и т. п.»[1067].

Согласно автору, каждому общественно-экономическому укладу присуща хозяйственная ячейка определенного типа. Вместе с тем существуют такие уклады, которые состоят из одной-единственной подобной ячейки. «В таком случае хозяйственная ячейка совпадает с социальным организмом и представляет собой образование, которое в чисто экономическом отношении может функционировать вполне самостоятельно, вне связи с другими такого же рода образованиями. Такого рода экономическое образование можно было бы назвать хозяйственным организмом (выделено нами. – Н.С). Примером хозяйственной ячейки, которая была одновременно хозяйственным и социальным организмом, является первобытная община»[1068].

Однако, по мнению автора, подобного рода совпадение – крайне редкое явление в истории общества. Дело в том, что большинство общественно-экономических укладов имело все-таки гораздо более сложную структуру. Поэтому «их хозяйственные ячейки в принципе не могли существовать иначе, как в составе более крупного экономического образования. И только это сложное образование, включавшее в себя множество хозяйственных ячеек, было хозяйственным организмом»[1069].

Данная концепция весьма примечательна. Прежде всего следует указать на то, что автор отходит от исходной методологической посылки: он рассматривает систему производственных отношений (по его определению, отношений собственности) как систему хозяйственных отношений. Поэтому общественно-экономический уклад отождествляется по существу с хозяйственным организмом, общественным хозяйством[1070]. Вряд ли подобный подход можно признать правомерным, поскольку он стирает качественную грань между разными группами экономических отношений. Вследствие этого, во-первых, внешние хозяйственные связи изображаются как внутренние, сущностные. Во-вторых, структура общественно-экономического уклада отображается преимущественно с точки зрения одного, причем не главного, его элемента – непосредственной организации хозяйственной деятельности. В то же время другие, более существенные, элементы уклада остаются вне поля зрения вообще.

Другой, технологический, подход к исследованию структуры уклада развивает С. Ю. Глазьев в разрабатываемой им теории долгосрочного технико-экономического развития. Она пользуется большой популярностью среди обществоведов, а потому заслуживает особого внимания.

Суть данной теории такова. Привычное (традиционное) представление о технологической структуре хозяйства, отмечает автор, базируется главным образом на анализе отраслевых, подотраслевых и внутрипроизводственных процессов, объективно обусловленных характером реального функционирования экономической системы. По существу, «оно отражает сложившееся разделение труда и соответствует привычной практике хозяйственного управления. Отрасли являются довольно устойчивыми образованиями, что делает их удобными для использования в практике планирования и управления»[1071].

По мнению автора, возможности такого анализа тем не менее ограничены: устойчивое состояние отрасли, столь удобное при изучении стационарных процессов экономики, весьма затрудняет исследование характера и особенностей технико-экономического развития. Дело в том, что в условиях НТР произошли глубокие технологические изменения во всех отраслях общественного производства. Это выразилось в усложнении и расширении внутриотраслевых и межотраслевых связей, в формировании новой технологической структуры экономики. В результате отраслевой подход уже не позволяет проследить процесс возникновения и развития новых технологических систем, направления внедрения нововведений в макроэкономические структуры, происходящие в них технологические сдвиги. Стало очевидно: «На уровне отраслей удается наблюдать лишь некоторые последствия изменения технологической структуры экономики, в то время как внутренний механизм, логика этих изменений остаются скрытыми от анализа»[1072].

Кроме того, вследствие технологической неоднородности отраслей, включенности их в разные производственно-технологические системы, ведущей к утрате любой типичной отраслью свойств воспроизводящей целостности, она не может больше рассматриваться в качестве основного структурного элемента экономической системы[1073].

Согласно автору, при исследовании процессов технико-экономического развития существенно важное значение имеет «прозрачность» самой экономической системы в процессе технико-технологических изменений. Эта «прозрачность» определяется устойчивостью элементов системы и взаимосвязей между ними. При изучении закономерностей технического развития экономики необходимо выбрать экономическую структуру, основной элемент которой не только сохранял бы целостность в процессе технологических сдвигов, но и был бы носителем технологических изменений, т. е. не требовал бы дальнейшей дезагрегации для их описания и измерения[1074].

В качестве такого элемента экономической системы автор рассматривает совокупность технологически сопряженных между собой производств, т. е. технологическую совокупность. Последняя «складывается в воспроизводящую целостность из связанных “входами” и “выходами” технологических процессов, продукция которых используется главным образом внутри технологической совокупности. Критерием отнесения конкретного производственного процесса к той или иной технологической совокупности является степень его специализации: если его продукция потребляется внутри нее, то он является ее составной частью; в случае когда у него имеется несколько разнородных потребителей, он представляет собой “выход” соответствующей технологической совокупности, сопряженной со “входами” других технологических совокупностей». При этом «каждая технологическая совокупность на “входе” потребляет универсальные ресурсы (“выходы” смежных) и обеспечивает их переработку в продукт, входящий в сферу конечного потребления или использующийся другими технологическими совокупностями в качестве “входного” ресурса»[1075].

По мнению автора, прочность связей между входящими в одну и ту же технологическую совокупность производствами обусловлена главным образом их технико-технологической однородностью, т. е. примерно одинаковым техническим уровнем производства, использованием единой технологии, сырья, материалов, качеством производимой продукции, квалификацией занятых, культурой организации труда, принадлежностью к одной и той же технологической парадигме[1076]. Эта однородность обеспечивает синхронизацию производственных процессов в рамках данной технологической совокупности[1077].

Указывая на это обстоятельство, автор вместе с тем подчеркивает, что техническая структура экономики формируется в ходе взаимодействия различных по своему характеру и функциональному назначению технологических совокупностей[1078]. При этом каждая из них связана со многими смежными технологическими совокупностями, соединяя, таким образом, несколько технологических цепей[1079]. В результате складываются группы технологических совокупностей, связанных друг с другом более тесно, чем с остальными. Причем в ту или иную группу включаются технологические совокупности всех типов, взаимодействие между которыми формирует воспроизводящую целостность. Последняя базируется на производственной кооперации этих совокупностей, их технической приспособляемости друг к другу, относительно одинаковом техническом уровне производства[1080]. В итоге в технической структуре экономики возникают «группы технологических совокупностей, связанные друг с другом однотипными технологическими цепями и образующие воспроизводящие целостности – технологические уклады (выделено нами. – Н.С). Каждый такой уклад представляет собой целостное и устойчивое образование, в рамках которого осуществляется замкнутый цикл, включающий в себя добычу и получение первичных ресурсов, все стадии их переработки и выпуск набора конечных продуктов, удовлетворяющих соответствующему типу общественного потребления»[1081].

Согласно автору, в таком контексте технологический уклад может быть рассмотрен и в динамике, и в статике его функционирования. В первом случае он представляет собой единый воспроизводственный контур, во втором – некоторую совокупность подразделений, близких друг к другу по своим качественным характеристикам: технологии ресурсов и выпускаемой продукции, т. е. как определенный хозяйственный уровень. Будучи группой однотипных технологических совокупностей, технологический уклад характеризуется единым техническим уровнем составляющих его производств, связанных между собой разными потоками (вертикальными, горизонтальными, комбинированными) движения качественно однородных ресурсов и опирающихся на наличие общих ресурсов (квалифицированной рабочей силы, научно-технический потенциал и т. п.). Поэтому он имеет сложную внутреннюю структуру. «Его ядро образует комплекс базисных совокупностей технологически сопряженных производств. Составляющие технологический уклад технологические цепи охватывают технологические совокупности всех уровней переработки ресурсов и замыкаются на соответствующий тип непроизводственного потребления. Последний, замыкая воспроизводственный контур технологического уклада, служит одновременно важнейшим источником его расширения, обеспечивая воспроизводство трудовых ресурсов соответствующего качества»[1082].

Подобный подход к трактовке структуры уклада (в данном случае – технологического) не выходит в целом за рамки концепции технологического способа производства, активная разработка которой велась в 70-80-е гг. XX в. При этом обнаружились различные суждения по поводу категориальной сущности данного способа производства, его места и роли в экономической системе. В частности, одни экономисты выступили против употребления двух понятий: «технологические производственные отношения» и «технологический способ производства». В этой связи авторы коллективной монографии пишут: «Но нам думается, что здесь мы имеем дело с неадекватными и неточными новыми понятиями, которые вульгаризируют понятия “производственные отношения” и “способ производства” и, как нам представляется, не учитывают опасности истолкования в смысле логического детерминизма, трактующего относительную самостоятельность технологии как причинную зависимость экономики и всего общества от техники»[1083].

Другие занимают иную, прямо противоположную, позицию по данному вопросу. «Понятие “технологический способ производства”, – отмечает В. К. Черняк, – отражает наличие связей между элементами производительных сил, отрицание правомерности использования этого понятия равносильно отрицанию определенной самостоятельности производительных сил и наличия их внутренних структурно-функциональных связей. Понятие “технологический способ производства” несет большую гносеологическую нагрузку при исследовании процесса перехода от одной экономической системы к другой и при исследовании механизма развития каждой данной экономической системы. Без исследования технологического способа производства утверждение о влиянии производительных сил на производственные отношения носит декларативный характер»[1084].

Наряду с технологическим способом производства различается также и общественный (экономический) способ производства. По мнению вышеупомянутого автора, последний «охватывает не только производительные силы, но и производственные отношения. Соединение человека со средствами производства здесь осуществляется на основе отношений собственности. Между технологическим и социальным способами производства не существует абсолютных границ, что является характерной особенностью всякого органического целого»[1085].

Такое понимание структуры способа производства получило широкое распространение в литературе[1086]. Вместе с тем следует отметить, что в методологическом аспекте оно противоречит марксистской теории. Как известно, согласно данной теории, способ производства как экономический организм представляет собой диалектическое единство двух взаимосвязанных сторон, т. е. производительных сил и производственных отношений, в котором первые составляют его материально-вещественное содержание, а вторые – исторически определенную общественную форму. Каждая из этих сторон предполагает другую в качестве условия и предпосылки своего собственного существования и прогресса. Более того, вне их взаимной связи, т. е. отдельно, обособленно друг от друга, они не могут функционировать и развиваться. Находясь в непосредственной зависимости от производительных сил и изменяясь под их воздействием, производственные отношения, однако, не ведут себя пассивно, а оказывают обратное активное воздействие на производительные силы. Это воздействие проявляется прежде всего в том, что они создают определенные стимулы для развития производительных сил. Таким образом, производительные силы и производственные отношения непрерывно взаимодействуют друг с другом. Именно посредством этого взаимодействия разрешается противоречие между обществом и природой, связанное с производством и воспроизводством материальных благ.

В этой связи теоретическое разграничение двух способов производства – технологического и экономического (общественного) – в качестве самостоятельных, обособленных подсистем материального производства представляется не только весьма сомнительным, но и ошибочным по существу.

Во-первых, если рассматривать взаимосвязь элементов производительных сил как технологический способ производства, то кроме терминологической путаницы ничего иного получить невозможно. Дело в том, что содержание этих понятий одно и то же, поскольку оно отображает материально-вещественную сторону производства, характер взаимодействия его факторов.

Во-вторых, если иметь в виду коренные изменения, которые происходят в составе материально-вещественных элементов производства и которые оказывают решающее воздействие на развитие экономики, то в этом случае речь, по существу, идет о трансформации материально-технической, или технико-технологической, базы самого производства, а следовательно, о трансформации структурных элементов производительных сил.

В-третьих, если рассматривать взаимодействие производительных сил и производственных отношений как экономический (общественный) способ производства, то такая трактовка не выходит за рамки традиционного представления о способе производства, диалектической взаимосвязи двух его сторон, т. е. производительных сил и производственных отношений. Поэтому понятия экономический (общественный) способ производства и способ производства как таковой являются тождественными друг другу, поскольку они охватывают одну и ту же область экономических явлений[1087].

В-четвертых, термин «способ» указывает лишь на объективную необходимость взаимодействия двух сторон материального производства, а потому всегда характеризует исторически определенную форму этого взаимодействия. Напомним в этой связи известное высказывание К. Маркса: «В общественном производстве своей жизни, – писал он, – люди вступают в определенные, необходимые, от их воли не зависящие отношения – производственные отношения, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил»[1088]. Способ производства – это способ диалектического взаимодействия производительных сил и производственных отношений. Он является одновременно и экономическим, и общественным, а потому никаким иным быть не может. Исторически определенный способ производства в совокупности с обусловленными им надстроечными структурами образует соответствующую экономическую формацию общества.

Сказанное в полной мере относится и к трактовке понятий технологического и экономического укладов, базирующейся на вышеуказанной методологической посылке. В соответствии с ней сущность технологического уклада определяется с точки зрения структурных преобразований, крупных изменений, происходящих в материально-технической базе производства, в составе производительных сил. Все эти преобразования и изменения рассматриваются как технико-технологические, присущие отдельным производствам и отраслям экономики. Попытка объединить последние в единое целое, в некую технологическую совокупность, предпринятая С. Ю. Глазьевым, не выходит, по существу, за рамки общеизвестного факта: под воздействием НТР происходят существенные, интеграционные сдвиги в сфере производства, вследствие чего создаются крупные производственно-технологические структуры. Эти структуры наиболее адекватно отвечают требованиям современного этапа социально-экономического развития.

Такая трактовка технологического уклада является по своей сути механистической, которая не позволяет раскрыть его категориальную сущность. Последняя не столько теоретически обосновывается, сколько эмпирически постулируется. Вследствие этого предложенное С. Ю. Глазьевым определение технологического уклада как технологической совокупности сопряженных производств и отраслей фиксирует лишь факт формирования крупных хозяйственных комплексов, которые занимают ведущие позиции в современной экономике. Но подобные комплексы суть особые внутриотраслевые и межотраслевые образования, а потому их нельзя трактовать как технологические уклады.

В этой связи возникает общеметодологический вопрос: можно ли рассматривать технологический уклад обособленно, независимо от экономического? Думается, что вряд ли. Это обусловлено следующими обстоятельствами. Во-первых, любой экономический уклад имеет не только технологическую, но и социальную сторону[1089]. При этом, как и в рамках способа производства, первая сторона характеризует его материально-вещественное содержание, а вторая – исторически определенную общественную форму. Но как нет содержания без формы и формы без содержания, так друг без друга не могут существовать эти стороны[1090]. Во-вторых, каждый экономический уклад представляет собой основной структурный элемент экономики, а стало быть, системы способа производства. Данная система складывается в результате взаимодействия различных укладов. Но среди них, как известно, всегда выделяется ведущий, основной уклад, который предопределяет общественную природу способа производства, специфику и направленность его функционирования и развития.

Признание общественной природы способа производства означает вместе с тем, что и производительные силы не могут не иметь определенной общественной природы. Последняя обусловлена прежде всего непрерывным прогрессом самих производительных сил. По мнению исследователей, он включает в себя три этапа, которым соответствуют и три типа производительных сил:

1) естественные (природные ресурсы, возможности человека и т. п.);

2) общественные (средства производства, разделение труда и т. п.);

3) всеобщие (наука, образование, культура и т. п.)[1091].

Кроме того, общественная природа производительных сил обусловлена также и тем, что их функционирование и развитие всегда осуществляются в условиях и посредством определенного типа производственных отношений. Поэтому в любом обществе, независимо от ступени его зрелости, существуют качественно определенные типы производительных сил, которым соответствуют качественно определенные типы производственных отношений. Это общий закон существования и развития всякого способа производства.

Подобный концептуальный подход коренным образом отличается от традиционного, согласно которому в рамках того или иного способа производства существует только один тип производительных сил и, соответственно, только один тип производственных отношений. В этом заключается одна из основных причин отождествления способа производства с экономическим укладом, сведения всей структуры экономики к одноукладности (за исключением экономики переходного периода, рассматривавшейся в аспекте ее многоукладности). Соответственно, признание многотипности структуры каждого способа производства, двух его взаимосвязанных сторон, дает методологический ключ к исследованию многоукладности, являющейся неотъемлемым атрибутом историко-экономического процесса, и переосмыслению на этой основе содержания самого способа производства. Последний приобретает статус сложной экономической структуры, предстает как сложный экономический организм, включающий в свой состав различные типы экономических укладов.

Ключевую роль в каждом из них играет собственность на факторы и результаты производства. Это объясняется тем, что она предопределяет и характеризует:

1) исторически определенные социальные условия и соответствующие им формы присвоения-отчуждения материальных благ;

2) способ соединения непосредственных производителей со средствами производства;

3) объективную направленность (цель) развития общественного производства и средства ее достижения;

4) социально-экономическую природу любого уклада и способа производства в целом;

5) хозяйственный механизм общества, приоритетные направления его развития;

6) социальную структуру каждой формации, в том числе и наличие тех или иных классов.

Таким образом, в собственности заключается самая глубокая тайна, скрытая основа всего общественного строя. Вследствие этого, во-первых, вопрос о собственности является наиболее жизненным вопросом каждого господствующего класса; во-вторых, революционный или эволюционный прогресс общества связан прежде всего с изменениями отношений собственности.

В любую эпоху собственность имеет конкретно-исторический характер. Развитие ее форм зависит от достигнутой ступени разделения труда. Имея в виду эту зависимость, К. Маркс и Ф. Энгельс писали: «Различные ступени в развитии разделения труда являются вместе с тем и различными формами собственности, т. е. каждая ступень разделения труда определяет также и отношения индивидов друг к другу соответственно их отношению к материалу, орудиям и продуктам труда»[1092]. Основоположники марксизма рассматривали данное развитие как единый процесс, поскольку разделение труда и форма собственности – «это тождественные выражения: в одном случае говорится по отношению к деятельности то же самое, что в другом – по отношению к продукту деятельности»[1093].

В самом общем виде под разделением труда обычно понимается исторический процесс обособления (дифференциации, специализации) отдельных видов трудовой деятельности[1094]. Структура данного процесса чрезвычайно сложна и многогранна. Так, в зависимости от половозрастного признака различают естественное разделение труда, от характера применяемых средств производства и технологии – технологическое разделение труда, от специфики трудовой деятельности – отраслевое разделение труда, от масштаба и степени специализации трудовой деятельности – общее, частное, единичное и подетальное (пооперационное) разделение труда, от пространственно-географических особенностей – территориальное разделение труда, от экономических связей между различными странами – международное разделение труда и т. п. Разумеется, все эти виды разделения труда тесно связаны между собой, взаимообусловливают и предполагают друг друга в рамках данного социума.

Отсюда видно, что разделение труда выражает непосредственно общественный характер труда и производства[1095]. Вместе с тем разделение труда представляет собой весьма противоречивое социально-экономическое явление. С одной стороны, оно разъединяет членов общества, которые в ходе осуществления той или иной трудовой деятельности всегда преследуют определенные экономические интересы[1096]. С другой стороны, разделение труда, напротив, предполагает и в известной мере обусловливает необходимость взаимодействия, объединения его субъектов ради повышения производительности труда и тем самым роста общественного продукта, посредством которого удовлетворяются их многообразные потребности[1097].

Следовательно, с дифференциацией трудовой деятельности (разделением труда) неразрывно связана противоположная тенденция – интеграция, которая также непосредственно выражает общественный характер труда и производства. Эта тенденция обусловлена совместной деятельностью людей в процессе труда, т. е. кооперацией труда[1098]. «Та форма труда, при которой много лиц планомерно работает рядом и во взаимодействии друг с другом в одном и том же процессе производства или в разных, но связанных между собой процессах производства, называется кооперацией»[1099]. Последняя имманентна общественному процессу производства и воспроизводства и «представляет собой всеобщую форму, которая лежит в основе всех общественных устройств, направленных на увеличение производительности общественного труда…»[1100].

Всякий совместный труд предполагает обмен деятельностью, а на определенной исторической ступени развития общества – и обмен продуктами труда. Оба вида обмена диалектически взаимодействуют друг с другом и образуют единое целое, выступая тем самым в качестве способа существования и развития кооперации. Посредством нее достигаются существенно важные экономические результаты. Во-первых, осуществляется стимулирование трудовой деятельности, обусловленной эффектом усиления состязательности между ее участниками. Во-вторых, повышается производительность труда, поскольку задействованная в нем рабочая сила выступает как совокупная рабочая сила. В-третьих, возникает необходимость и возможность координации и управления процессом труда, что весьма важно для достижения максимального экономического эффекта. Наконец, в-четвертых, благодаря совместной деятельности становится возможным обмен экономической информацией и продуктами труда.

Таким образом, дифференциация и интеграция являются двумя сторонами диалектически противоречивого процесса труда, т. е. разделения труда и кооперации труда[1101]. Взаимосвязь между ними такова: с одной стороны, чем выше степень разделения труда, тем острее проявляется потребность в согласовании, координации и интеграции отдельных видов трудовой деятельности. С другой стороны, кооперация труда, в свою очередь, создает новые предпосылки для дальнейшего углубления дифференциации данной деятельности.

Все выделенные элементы (факторы труда, производительные силы, производственные отношения, включая и отношения собственности, разделение труда, кооперация труда) в совокупности образуют структуру экономического уклада. Подобная трактовка, во-первых, органически сопрягается с вышеуказанным критерием определения категориальной сущности экономического уклада. Во-вторых, позволяет уяснить главный недостаток предложенных ранее дефиниций данного феномена (в них, как правило, отображаются отдельные (существенные и несущественные) элементы уклада: система (тип) производственных отношений, форма общественного хозяйства и т. п.). В-третьих, позволяет также рассматривать, с одной стороны, каждый уклад, как динамично развивающийся в силу присущих ему внутренних противоречий, с другой стороны, любой способ производства как довольно сложную систему взаимодействующих укладов (включая, разумеется, и основной, господствующий уклад), каждому из которых присущи исторически определенные типы и соответствующие им формы. К более подробному исследованию этого вопроса мы и переходим.

§ 3. Типы и формы экономических укладов

Как известно, классификация экономических укладов в отечественной литературе советского периода осуществлялась в соответствии с ленинской концепцией многоукладной экономики. Согласно этой концепции, в переходной экономике России существовало пять общественно-экономических укладов:

1) патриархальное, т. е. в значительной степени натуральное, крестьянское хозяйство, при котором продукты создаются для собственного потребления;

2) мелкое товарное производство (сюда относились крестьянские хозяйства, связанные с рынком);

3) частнохозяйственный капитализм;

4) государственный капитализм;

5) социализм[1102].

При этом второй, третий и пятый уклады считались основными, соответственно, первый и четвертый – не основными[1103]. Главным, ведущим укладом признавался, естественно, социалистический уклад[1104].

Нетрудно видеть, что в основе ленинской классификации общественно-экономических укладов лежат два разных критерия. Первый – характер экономических связей, присущих определенному общественному хозяйству (натуральное и мелкое товарное производство). Второй – тип и форма собственности на условия и результаты производства (частнохозяйственный капитализм, государственный капитализм, социализм). Такая трактовка многоукладности, с одной стороны, отображала специфические особенности переходной экономики России. С другой стороны, осознанно или неосознанно, она (трактовка) ставила в один ряд категории качественно различного порядка (в ней отождествлялись по существу, во-первых, такие понятия, как «уклад», «хозяйство», «производство», «формация»; во-вторых, типы общественно-экономических укладов и формы их проявления). Тем не менее ленинская концепция многоукладной экономики стала общепризнанной и была возведена в ранг официальной доктрины.

Вместе с тем уже в ходе дискуссии конца 20-х – начала 30-х гг. XX в. отдельные обществоведы предприняли попытку (к сожалению, неудачную) переосмысления не только марксистской периодизации исторического процесса вообще, но и ленинской схемы общественно-экономических укладов, в частности. Так, упомянутый выше С. М. Дубровский, комментируя известное высказывание К. Маркса из предисловия к работе «К критике политической экономии», отмечал: «Для каждого ясно, что здесь Маркс пишет лишь только в “общих чертах”. Он вовсе не исчерпывает всех способов производства и всех хозяйственных укладов»[1105].

Отождествляя понятия «способ производства» и «хозяйственный уклад», С. М. Дубровский далее утверждал, что «Маркс написал о способах производства и хозяйственных укладах не только три строчки. На основании точного смысла всего написанного Марксом, Энгельсом, Лениным, на основании выработанного ими метода, можно говорить, по крайней мере, о десяти способах производства, о десяти укладах»[1106]. К ним он относил: хозяйство первобытного общества, патриархальное (натуральное) хозяйство, рабовладельческое хозяйство, феодальное хозяйство, крепостное хозяйство, хозяйство мелких производителей, капиталистическое хозяйство, хозяйство переходной экономики от капитализма к социализму – эпохи диктатуры пролетариата, социалистическое хозяйство, хозяйство эпохи мирового коммунизма[1107]. При этом автор полагал, что только три последних уклада являются обязательными для всех народов[1108].

Как видим, приведенные высказывания искажают суть формационного членения исторического процесса. Кроме того, в них довольно произвольно интерпретируются взгляды К. Маркса и Ф. Энгельса, касающиеся используемой ими терминологии. Получалось, что будто бы основоположники марксизма употребляли в своих работах понятие «хозяйственный уклад» в строго категориальном аспекте. В действительности же они никогда не использовали это понятие в таком аспекте. Очевидно, на позицию автора решающее влияние оказала ленинская концепция, симпатию к которой он никогда не скрывал.

Не случайно, что социально-экономические воззрения С. М. Дубровского были подвергнуты исключительно резкой критике[1109]. Правда, некоторые критики в пылу острой полемики, сами порой того не замечая, занимали не менее ошибочную позицию, как и критикуемый ими автор. В частности, А. Г. Пригожин в своей статье «Проблема общественных формаций (ответ С. М. Дубровскому)» отмечал, что в соответствии с принципом историзма как одним из важнейших признаков марксистской методологии истории и решающем моменте формационной теории каждая «…формация наследует остатки предыдущих способов производства и формаций, принявших, благодаря потере способом производства своего господствующего положения, характер уклада; формация выделяет затем новый способ производства, который в дальнейшем развитии станет господствующим способом производства, и таким образом формация превращается в своем развитии в уклад для будущей формации… Так выглядит зависимость между формацией и укладом при историческом развитии»[1110].

Если перевести столь длинное рассуждение, не имеющее ничего общего с марксистской методологией и теорией исторического процесса, на простой человеческий язык, то получится следующее утверждение: в каждую исторически определенную эпоху в обществе складывается такая ситуация, при которой старая формация, в силу утраты существующим способом производства своего господствующего положения, превращается в уклад. Но в то же время она (старая формация) выделяет из себя для будущей формации соответствующий ей новый способ производства, который должен стать господствующим способом производства, а новая формация – действительной, реальной формацией. Последняя, таким образом, наследует одновременно остатки и старого способа производства, и старой формации, ставшей к этому времени простым укладом.

Диалектика становления новой формации, однако, совершенно иная. Дело в том, что в недрах старой формации, а стало быть, и старого способа производства формируется сначала новый уклад, который сосуществует со старыми укладами, в том числе и ведущим. Утрата последним своего господствующего положения означает, что новый уклад становится доминирующим, наряду с которым возникают и другие новые уклады. Взаимодействие между вновь возникшими укладами ведет к образованию, соответственно, нового способа производства и новой формации. Но при этом старая формация отнюдь не превращается в обычный уклад, поскольку, во-первых, эти социально-экономические образования всегда сохраняют присущую им специфическую определенность, характеризующуюся своими отличительными чертами; во-вторых, в реальном историческом процессе ничего подобного никогда не происходило. Старая формация просто уступала свое место новой формации, представляющей собой качественно особую ступень данного процесса. Поэтому трактовка А. Г. Пригожиным взаимосвязи формаций, способов производства и укладов также не соответствует действительности, как и критикуемая им историческая схема С. М. Дубровского.

В целом прошедшая дискуссия не внесла сколько-нибудь существенных изменений или, по крайней мере, уточнений в ленинскую концепцию многоукладной экономики. Единственное, пожалуй, новшество заключалось в том, что эту концепцию пытались «втиснуть» в общую схему формационной теории. Подобная попытка, однако, не увенчалась успехом. Более того, кроме терминологической путаницы (в трактовке многоукладности) ничего другого из нее извлечь не удалось.

В последующий период, начиная с первой половины 50-х гг., ленинская концепция экономических укладов прочно вошла в учебники и учебные пособия по политической экономии и истории (а чуть позже, с середины 60-х гг., – в аналогичные издания по научному коммунизму). То же самое характерно и для монографической литературы (экономической, исторической и социально-философской), где данная концепция использовалась в качестве методологического инструмента исследования многоукладной экономики. При этом общепризнанными считались два главных теоретических постулата: 1) многоукладность – это специфическая черта экономики переходного перехода; 2) в современных условиях многоукладная экономика как таковая является неотъемлемым атрибутом большинства развивающихся стран Азии, Африки и Латинской Америки[1111].

Крайнюю ограниченность подобного теоретико-методологического подхода осознали прежде всего историки. В 1969 году состоялась научная конференция (г. Свердловск), посвященная проблемам многоукладности экономики дореволюционной России[1112]. На этой конференции обсуждался широкий круг вопросов, касающихся сущности экономического уклада, критериев классификации экономических укладов, особенностей их развития в капиталистической России, необходимости выработки целостной теории многоукладной экономики.

В этой связи были предложены различные концептуальные подходы к решению указанных вопросов. Так, В. В. Тимошенко обратила внимание на то, что историческая наука пока еще не располагает общепринятым понятием уклада, четкими критериями выделения типов хозяйств дореволюционной России. В этом контексте В. В. Тимошенко поставила под сомнение получившее распространение в обществоведческой литературе определение уклада, в котором за основной признак, отличающий один уклад от другого, берется форма собственности. По ее мнению, подобное определение не выдерживает никакой критики и с методологической, и с конкретно-исторической точек зрения. В качестве определяющего признака она предложила взять характеристику производственных отношений, присущих каждой форме общественного хозяйства, который дает ключ к выделению различных типов хозяйств и укладов.

Руководствуясь этим признаком, В. В. Тимошенко выделяла в дореволюционной России следующие уклады: крупнокапиталистический, или монополистический, уклад (промышленные и банковские монополии), государственно-монополистический капитализм, немонополизированный или част нохозяйственный капитализм, полукрепостнические помещичьи латифундии, мелкое товарное производство и патриархальное, в значительной мере натуральное хозяйство[1113]. Такой подход воспроизводил, по существу, определение экономического уклада как системы производственных отношений, на основе которого была предпринята попытка расширить ленинскую схему классификации укладов. Поэтому он не содержал ничего принципиально нового в сравнении с ранее рассмотренными подходами, с характерными для них недостатками.

Иной, более развернутый, подход к трактовке рассматриваемых вопросов предложил Ю. Н. Нетесин. Подобно другим участникам дискуссии он подчеркивал, что «сегодня исследователь социально-экономических процессов располагает в лучшем случае приблизительным определением общественно-экономического уклада, но не имеет на вооружении главного – более или менее разработанной теории многоукладного общественного хозяйствавообще, капиталистического – в частности»[1114].

Излагая суть своего подхода, Ю. Н. Нетесин выдвинул следующие теоретические положения, которые, по его мнению, довольно адекватно отражают специфику многоукладного хозяйства России конца XIX – начала XX в.

Во-первых, не существует абсолютно «чистых» в социально-экономическом смысле капиталистических систем. Вместе с тем следует, однако, различать по меньшей мере две их разновидности: а) условно-однородные хозяйственные системы, где некапиталистические (главным образом мелкотоварные) формы хозяйства постоянно порождаются и вытесняются капиталистическими. Но и те и другие существуют и функционируют на основе зрелого капиталистического производства и воспроизводства; б) многоукладные капиталистические системы, в рамках которых докапиталистические и раннекапиталистические формы хозяйства порождаются определенным уровнем развития производительных сил отдельных районов и сфер общественного производства, совершающих благодаря этому воспроизводственный цикл на своей собственной основе. Если рассматривать их с точки зрения всемирно-исторических этапов развития капитализма (а не хронологически), то в этом случае «первые системы можно отнести к классу “старых” систем, где завершено “первое отрицание индивидуальной частной собственности, основанной на собственном труде”, а вторые – к классу “молодых” систем, где развитие капитализма осуществляется в рамках незавершенного “первого отрицания”, где, следовательно, соединены вместе чисто капиталистическое накопление и накопление первоначальное»[1115].

Во-вторых, социально-экономический уклад представляет собой составную часть исторически определенной экономической системы, объединяющей однородные социально-экономические отношения и их материально-организационную основу. В этом контексте в структуре российского капитализма конца XIX – начала XX вв. можно выделить следующие общественно-экономические уклады: а) патриархально-родовой; б) феодально-крепостнический; в) мелкотоварный; г) капиталистический (в него включаются все операции, совершаемые «допотопными» формами капитала – торговым и ростовщическим). «Приблизительную картину многоукладной экономики можно получить, распределяя хозяйственные единицы по преобладанию в их операциях экономических отношений того или иного типа»[1116].

В-третьих, многоукладная экономическая система иерархична по своему внутреннему строению. Это означает, что различные формы хозяйства располагаются в ней как бы на разных ярусах, в зависимости от уровня их экономической эффективности, удельного веса и места в материальном производстве. При этом ведущий, господствующий уклад охватывает ключевые сферы общественного хозяйства. Он наиболее значителен по масштабам производства. Именно поэтому данный уклад благодаря своим внешним связям с другими формами хозяйства придает единство «мозаичной действительности» многоукладной экономики, определяет социальную специфику всей хозяйственной системы в целом. В этом смысле российский капитализм выступал одновременно в двух ипостасях: и как собственно капитализм (т. е. совокупность отношений по способу производства и распределения прибавочной стоимости), и как конкретно-историческая многоукладная система капиталистического способа производства. «Таким образом, многоукладное общественное хозяйство России представляло собой строй капитализма, воплощенное господство капитала; это нисколько не противоречит тому, что внутри себя российский капитализм выступал как обособленная сфера экономических отношений, господствующий уклад, подчиняющий и преобразующий все докапиталистические образования в своем внутреннем строе»[1117].

В-четвертых, ведущий уклад капиталистической системы хозяйства неразрывно связан с другими формами антагонистических отношений, господства и подчинения, экономической эксплуатации. Осуществляя передел совокупного общественного продукта в свою пользу, данный уклад ускорял расширенное воспроизводство своих хозяйственных форм и в силу этого втискивал некапиталистические уклады в рамки простого и даже суженного (сокращенного, по терминологии автора) воспроизводства. При этом главную посредническую роль в отношениях капиталистического уклада с полунатуральной хозяйственной периферией играл торгово-ростовщический капитал. Последний, с одной стороны, разлагал старые хозяйственные формы, ускорял процесс первоначального накопления капитала; с другой стороны, расширял и углублял товарный и денежный рынки, а также рынок труда и тем самым создал необходимые условия для развития капиталистического предпринимательства. Причем «относительная самостоятельность, мощь и распространение торгово-ростовщического капитала прямо пропорциональны масштабам и внутренней устойчивости докапиталистических хозяйственных отношений. Вот почему в условиях многоукладной экономики организация внутренней торговли принимает, как правило, вид купеческой монополии на местных рынках страны»[1118].

Заметим, указанные положения в целом не выходят за рамки традиционных представлений о структуре многоукладной экономики. Это касается и рассмотрения различных типов хозяйственных структур капиталистического способа производства, и определения общественно-экономического уклада как составной части исторически определенной экономической системы, и определения в иерархической структуре многоукладной экономики ведущего (господствующего) уклада, и выявления ключевой роли торгово-ростовщического капитала в дореволюционной экономике России. Все эти вопросы достаточно подробно освещались в исторической и экономической литературе 30–60-х гг. XX в.

Неудивительно поэтому, что в методологическом плане, придерживаясь одной из вышеуказанных концепций, автор отождествлял общественно-экономический уклад с такими социальными образованиями, как форма общественного хозяйства и способ производства. Что же касается трактовки структуры многоукладного общественного хозяйства России конца XIX – начала XX в., то она, по существу, опиралась и воспроизводила опять-таки основные концептуальные идеи, содержащиеся в ленинской схеме классификации укладов.

Наряду с отмеченными следует упомянуть также и общеметодологический подход к трактовке многоукладности как таковой, предложенный М. Я. Гефтером. По его мнению, многоукладность сама по себе охватывает не только собственно экономическую сферу, но и другие сферы общественной жизни[1119]. В силу этого решение данной проблемы связано с определенными трудностями. Они обусловлены прежде всего общепризнанной теоретической парадигмой, не позволяющей устранить разрыв между на копленным материалом и его научным отображением. Имея в виду это обстоятельство, автор писал: «Нелишне, однако, напомнить себе, что вместе с концепцией Покровского наша историография “освободилась” в середине 30-х годов от проблемы целостности русского исторического процесса, а чисто формационная схема его дала зазоры, которые не удается восполнить и по сей день (несмотря на примечательные сдвиги в работах последних лет)»[1120].

Согласно автору, эти зазоры можно устранить посредством концепции многоукладной экономики. Исходя из нее, он утверждал, что в любую историческую эпоху каждое общество неоднородно. Наряду с господствующим способом производства в нем существуют либо остатки прежних способов производства, либо зародыши будущих. Однако этим его социально-экономическая структура не исчерпывается. Дело в том, что «она включает в себя и превращенные, вторичные, смешанные формы (например, государственный капитализм), а также формы хозяйства и социальные связи, существующие внутри разных эпох, но во всех случаях сохраняющие общие черты (таково мелкотоварное производство)»[1121].

В этой связи автор поставил весьма важный, ключевой вопрос: как воспроизвести все многообразие данной структуры? Отвечая на него, он подчеркивал, что поскольку ее невозможно «втиснуть» в формационную схему, то на помощь приходит понятие уклада. «Эта категория, – пояснял автор, – в основе тождественная способу производства, вместе с тем наиболее наполнена конкретным содержанием, наиболее приспособлена к тому, чтобы отразить особенное – в отличие от “общего” и вместе с тем как форму (или одну из форм) становления и развития последнего»[1122]. Подобный подход неизбежно ведет к признанию многоукладности, характеризующей специфику конкретного общества на любом этапе его исторического развития[1123].

Такова, вкратце, суть рассматриваемого подхода. Безусловно, его автор прав, утверждая, что многоукладность представляет собой общесоциальный феномен, т. е. охватывает все сферы общественной жизни (в соответствии с тематикой проходившей дискуссии он сосредоточил, естественно, свое внимание на анализе специфики экономической многоукладности). Вместе с тем нельзя признать справедливой критику автором формационной теории, которая якобы не отражает все многообразие конкретного (социально-экономического) содержания того или иного общества. Как будет показано ниже, эта теория в том виде, в котором она была выработана основоположниками марксизма, никогда не претендовала на подобный статус. Ее предметом является исследование наиболее крупных ступеней исторического процесса, закономерной смены присущих ему способов производства. Это во-первых. Во-вторых, как уже отмечалось, основоположники марксизма не употребляли в строго категориальном аспекте понятие «уклад». Между тем необходимость использования данного термина становится очевидной с точки зрения дальнейшего развития самой формационной теории. Это позволит рассматривать способ производства как довольно сложное социально-экономическое образование, которое включает в свой состав различные уклады, в том числе и ведущий, господствующий уклад. В этом смысле концепция многоукладной экономики органически вписывается в формационную теорию.

Нельзя также согласиться с авторской трактовкой уклада как такового, являющейся одновременно и неверной, и противоречивой по существу. В самом деле, с одной стороны, автор вновь воспроизводил известную концепцию, согласно которой способ производства и уклад суть тождественные понятия. С другой стороны, он подчеркивал, что эти понятия отображают не столько разные стороны предмета, сколько разные уровни его. Углубленное осмысление этой точки зрения неизбежно ведет к выводу о том, что первое понятие (способ производства) является более широким по своему содержанию, чем второе (уклад). К сожалению, автор не доходит до подобного понимания[1124].

Необходимо, однако, отметить, что в рамках предложенного им подхода затрагивается такой важный аспект многоукладности экономики, как ее региональная специфика. Именно этот аспект стал чрезвычайно привлекательным для многих исследователей. Не случайно появилось немало публикаций о социально-экономическом развитии стран третьего мира. На основе подробного анализа обширного фактического и статистического материала обосновывалось положение, согласно которому многоукладность есть неотъемлемый и существенный атрибут экономики этих стран. Вместе с тем следует подчеркнуть, что подобная трактовка не выходила в целом за рамки сложившихся политико-экономических представлений о многоукладности как переходном состоянии экономики[1125].

До начала 90-х гг. такие представления преобладали в отечественном обществоведении. Теперь ситуация, как известно, совершенно иная. Тезис о многоукладности как отличительном признаке переходной экономики утратил статус официальной догмы. Более того, он был признан ошибочным[1126]. В литературе возобладал и получил широкое распространение другой тезис: не только переходная, но всякая «экономика всегда многоукладна, в ней смешиваются, взаимно переплетаются господствующая, преобладающая форма собственности (играющая роль “первой скрипки” в не всегда слаженном экономическом оркестре) с элементами преобладавших в прошлом и нарождающихся будущих укладов»[1127].

Однако до сих пор остается весьма актуальной проблема общеметодологического характера. Речь в данном случае идет о критериях классификации укладов, их типов и соответствующих им форм. Пожалуй, чаще всего ее решение обычно связывают с выделением двух типов способа производства – технологического и экономического. Соответственно этому различаются технологические и экономические уклады. При этом технологические уклады классифицируются в зависимости от уровня развития производительных сил, господствующей технологии производства, форм его организации[1128], а экономические – от ступени зрелости способа производства в целом[1129].

Как показано выше, чисто технологический подход является несостоятельным прежде всего потому, что он ведет к обособленному рассмотрению двух диалектически взаимосвязанных сторон способа производства, т. е. производительных сил и производственных отношений. В таком случае каждая из этих сторон обретает свой самостоятельный, независимый статус, что противоречит диалектико-материалистической теории способа производства. Сказанное в полной мере относится и к трактовке сущности и типов укладов, которые являются социально-экономическими по своей природе и никакими иными они быть не могут.

В этой связи весьма своеобразной представляется концепция, выдвинутая Ю. М. Осиповым. В ней дается довольно обстоятельный анализ многоукладности. Исходя из ключевой значимости проблемы типологии способов хозяйства, он определяет многоукладность как хозяйственную структуру, отражающую множественность способов хозяйства. Причем, по его мнению, надо «различать многоукладность первую и многоукладность вторую, разумея под первой сосуществование различных способов хозяйства в одном хозяйственном пространстве, а под второй – сосуществование различных форм способа хозяйства в пространстве самого способа хозяйства»[1130].

Признавая наличие множественности критериев классификации способов хозяйства (укладов), автор тем не менее считает необходимым группировать их (способы хозяйства, или уклады) по дуальности (по противоположностям), основанной на различных критериях – признаках[1131]. В этом контексте он выделяет следующие типы способов хозяйства (укладов): естественные (в них доминируют природные начала) и искусственные (в них ведущую роль играют неприродные начала), частнохозяйственные и общественно-хозяйственные, государственные и негосударственные, индустриальные и неиндустриальные, вольной и принудительной организации, эксплуататорские и неэксплуататорские[1132]. Как видим, эта классификация базируется на технико-технологических и социально-экономических критериях, которые объединяются в одну группу.

Углубляя свой анализ, автор вновь подчеркивает, что существует множество критериев и принципов построения разных типологий. В этой связи возникает вопрос: какую типологию предпочесть? Согласно автору, при построении интересующей нас классификации центральное, ключевое место должно занять «самое сложное и адекватное современному развитому обществу хозяйство – экономическое хозяйство, и потому за главный типологический критерий нам нужно взять экономическое качество или иначе – экономичность способа хозяйства.

Так появляется деление на экономические и неэкономические, что то же самое – натуральные, способы хозяйства, а также и на “не-совсем-экономические”, или полуэкономические, способы хозяйства, которые можно определить как натурально-экономические. Последние являются способами смешанного, часто переходного, характера. Все известные истории способы хозяйства попадают в три указанные типовые группы, образуя в целом некоторую типологическую схему – систему»[1133].

Однако здесь возникает другой вопрос: как определить конкретные способы хозяйства (уклады), которые должны войти в классификационную структуру? По мнению автора, трудность его решения связана с выделением реально существующих (или несуществующих) самих способов хозяйства (укладов). Исходя из теории хозяйства, он полагает, что главным критерием такого выделения является хозяйственная собственность, дающая возможность вести хозяйствование и характеризующая, с одной стороны, собственность на силы и факторы («вещи»), а с другой – собственность на деятельность («функцию»)[1134]. Она обусловливает и характер основного хозяйствующего субъекта, и основное хозяйственное отношение, и основной способ хозяйствования, и характер хозяйственного воспроизводства[1135].

Руководствуясь указанными критериями, автор выделяет, во-первых, неэкономические (натуральные) способы хозяйства (уклады), т. е. общинную организацию, простой общинный, сложный общинный, крестьянско-общинный, владельческий, рабовладельческий, феодально-крестьянский, деспотический; во-вторых, экономические способы хозяйства (уклады), т. е. простой экономический, корпорационный, рыночный, капиталистический (подразделяющийся, в свою очередь, на ранний, простой и свободный; средний, сложный и корпорационно-государственный; поздний, очень сложный и либерально-социализированный); в-третьих, смешанные (натурально-экономические) способы хозяйства (уклады), т. е. переходный, планово-административный[1136].

Предложенная автором классификация типов способов хозяйства (укладов), несомненно, заслуживает пристального внимания. Она довольно обширна, отражает динамику и специфику хозяйственного развития общества в историческом, генетическом, структурном и функциональном аспектах. Вместе с тем ей присущи и весьма серьезные недостатки. Во-первых, нельзя согласиться с отождествлением способа хозяйства (производства) с укладом, т. е. с его структурообразующим элементом, о чем говорилось выше. Во-вторых, вызывает возражение используемая автором терминология, в соответствии с которой резко противопоставляются друг другу неэкономические и экономические способы хозяйства (уклады), поскольку они всегда являются экономическими и никакими иными быть не могут, о чем также говорилось выше. В-третьих, избранные критерии классификации типов способов хозяйства (укладов) качественно различны (первый характеризует их общеэкономическую природу, т. е. форму связи между производством и потреблением, а второй – правовую (юридическую) и экономическую природу, т. е. социальный характер принадлежности условий и результатов производства и специфическую форму экономической реализации этих условий и результатов), на основе механического объединения которых ставятся в один ряд, например, общинный (во всех его модификациях) и рабовладельческий способы хозяйства (уклады); бесспорно, в них доминировали натурально-хозяйственные отношения, но это все-таки разные способы хозяйства (уклады); социальная грань, разделяющая их, весьма существенна. Наконец, в-четвертых, поставленная проблема необходимости различения типов и форм способов хозяйства (укладов) оказалась нерешенной, поскольку они, по существу, отождествляются.

Между тем решение этой проблемы, на наш взгляд, дает ключ к исследованию многоукладности экономики, социальной природы экономических укладов, присущих им типов и форм[1137]. В соответствии с вышеуказанным критерием мы понимаем под типом экономического уклада исторически определенную ступень развития данного уклада и его структурных элементов, а под формой – внешнее проявление внутренней взаимосвязи этих элементов, взаимодействия в общественном процессе труда, специфический характер которых предопределяется типом и формой собственности на факторы и результаты производства[1138].

Многообразие типов и форм собственности обусловливает, соответственно, многообразие типов и форм экономических укладов. При этом среди последних, как уже отмечалось, всегда выделяется ведущий, господствующий уклад. Он базируется на отношении собственников условий производства и непосредственных производителей и в силу этого определяет социальную природу господствующего способа производства и общественного строя в целом. «Непосредственное отношение собственников условий производства – отношение, всякая данная форма которого каждый раз естественно соответствует ступени развития способа труда (выделено нами. – Н.С.), а потому и общественной производительной силе последнего – вот в чем мы всегда раскрываем самую глубокую тайну, скрытую основу всего общественного строя…»[1139] В таком контексте можно выделить позднеобщинный, государственно-деспотический, рабовладельческий, феодальный, капиталистический, государственный и монополистический уклады. Наряду с ними существовали также и соподчиненные им уклады, имевшие свою отличительную специфику (крестьянско-общинный, частно-индивидуальный и т. п. уклады).

Что же касается формы укладов, то посредством нее осуществлялось их движение, разрешение присущих им противоречий, возникавших в процессе осуществления социально-трудовой деятельности. В соответствии с этим процессом исторически сложились три формы укладов: натуральная, товарная, смешанная. Действительное место, функциональная роль и ключевая значимость той или иной формы уклада предопределялись в конечном счете типом господствующего уклада, социальной природой господствующего способа производства в целом.

Думается, такое понимание многоукладности экономики позволяет преодолеть ее противоречивую трактовку, которая имеет место в экономической, исторической и социально-философской литературе. Кроме того, и это, пожалуй, главное, она позволяет также по-новому осмыслить логику историко-экономического процесса, выявить специфические особенности укладов на каждой ступени данного процесса, глубже понять суть социально-экономических преобразований, происходящих не только в нашей стране, но и в рамках мирового сообщества.

§ 4. Формы организации многоукладной экономики[1140]

Исторически первой и наиболее простейшей формой организации многоукладной экономики является натуральное производство, при котором продукты труда создаются для внутрихозяйственного потребления (для непосредственного удовлетворения собственных потребностей производителей). В качестве конечного результата здесь выступает натуральный продукт – материальное благо, обладающее определенной потребительной полезностью. Под ней подразумевается способность вещи удовлетворять какие-либо человеческие потребности. Так, одни вещи могут быть предметами потребления (пища, одежда, обувь и пр.), другие – средствами производства (машины, инструменты, сырье и т. п.). Все эти вещи создаются полезным трудом, т. е. определенной целесообразной деятельностью конкретных производителей.

Рассматриваемая форма производства возникла в период становления первобытнообщинного строя и преобладала во всех докапиталистических системах. В силу этого и экономические уклады, присущие той или иной системе, были преимущественно натуральными. Подобная форма их организации соответствовала такой ступени общественного развития и такому типу производительных сил и производственных отношений, которые предопределяли крайне ограниченную цель производства, ориентированную на непосредственное удовлетворение первоочередных жизненных потребностей – незначительных по объему и однообразных, примитивных по своему содержанию.

Для натурального производства характерно наиболее простое решение фундаментальных проблем организации хозяйственной деятельности. Что, сколько, как и для кого производить, каким образом адаптироваться (приспособиться) к изменяющимся условиям хозяйствования – все это определяется исходя исключительно из внутрихозяйственных возможностей и потребностей.

Основные черты данной формы организации хозяйственной деятельности таковы.

Во-первых, в системе натурального хозяйства непосредственный производитель владеет средствами производства. Последние используются для создания продуктов, предназначенных для текущего потребления и запасов. Иначе говоря, они представляют собой непосредственный фонд жизненных средств и не принимают товарной формы.

Во-вторых, это замкнутая система хозяйственных отношений. Общество, в котором доминирует натуральное производство, состоит из экономически разобщенных и изолированных хозяйственных единиц (первобытных и сельских общин, патриархальных и индивидуальных семей, крестьянских и ремесленных хозяйств, рабовладельческих и феодальных поместий), входящих, соответственно, в тот или иной экономический уклад. Каждая такая единица (и уклад в целом) опирается на собственные производственные ресурсы и обеспечивает себя всем необходимым, выполняет все виды хозяйственных работ (от добывания разных видов сырья до окончательной подготовки произведенного продукта к потреблению). Поэтому единое национальное хозяйство здесь отсутствует.

В-третьих, в натуральной системе хозяйствования господствует ручной универсальный труд, исключающий его разделение на отдельные виды внутри данной хозяйственной единицы. В ней каждый работник выполняет все трудовые функции: исполнительную (при помощи рук), двигательную (мускульная сила), управленческую (целесообразное управление процессом труда). Это обусловлено материальной основой натурального производства – примитивными инструментами и рутинной техникой. При таких условиях производительность труда крайне низка. Производство повторяется из года в год в прежних размерах, т. е. постоянно осуществляется простое воспроизводство. Значительная часть и без того мало производимого прибавочного продукта идет на непосредственное потребление. Накопление осуществляется в незначительных размерах. В обществе преобладает сельскохозяйственное производство. Оно ведется, как правило, в соответствии с многовековыми традициями, выступает в качестве обязательной хозяйственной нормы для производителей и регулируется прямо и непосредственно. Движение вперед здесь если и происходит, то крайне медленно: коренные перемены становятся заметными лишь по истечении десятилетий или даже столетий.

В-четвертых, системе натурального производства присущи прямые экономические связи между производством и потреблением. Вследствие этого она развивается по формуле: производство – распределение – потребление. Иначе говоря, созданная продукция непосредственно распределяется между всеми участниками производства и, минуя сферу обращения, поступает в личное и производительное потребление. Поэтому товарно-денежные отношения здесь развиты слабо, единый национальный рынок отсутствует. Почти все необходимое производится в собственном хозяйстве. На местный рынок поступают лишь незначительные излишки производимой продукции. Вследствие этого натурально-хозяйственные связи порождают и обеспечивают устойчивость, прочность и долговечность натурального производства, покоящегося на личной (внеэкономической) зависимости его субъектов друг от друга.

Разрушение натурального производства как господствующей формы организации многоукладной экономики происходит в период разложения феодализма и утверждения капиталистического строя. Эта форма уступает место товарному производству, которое становится преобладающим в экономической жизни общества. Однако натуральная форма хозяйствования является чрезвычайно живучей и сохраняется вплоть до настоящего времени. Ее удельный вес в экономике зависит от достигнутого уровня производительных сил, степени зрелости производственных отношений, характера общественного производства в целом (в том числе многовековых традиций хозяйственной деятельности). Так, в экономике ряда стран Азии, Африки и Латинской Америки, где доминирует сельскохозяйственное производство, натурально-хозяйственные отношения выражены весьма сильно. Они сосуществуют с товарными отношениями, которые распространены преимущественно в отраслях, связанных с внутренним и в особенности с мировым рынком.

В отличие от натурального производства (при котором продукты труда из сферы производства непосредственно переходят в сферу потребления) товарное производство – это такая форма организации многоукладной экономики, где продукты труда создаются для обмена, т. е. купли-продажи на рынке. Вследствие этого произведенные полезные вещи становятся товарами и предназначаются для удовлетворения общественных потребностей. Это их свойство называется потребительной стоимостью. Наряду с ней вещи как товары обладают стоимостью. Под стоимостью подразумевается предметная форма выражения общественно необходимых затрат труда обособленных производителей, функционирующих в системе общественного разделения труда, на производство товара. Стоимость проявляется на рынке через меновую стоимость – количественную пропорцию, или соотношение, в котором товары одного рода обмениваются на товары другого рода.

В связи с этим в товарном хозяйстве совершенно иначе, чем в натуральном, решаются фундаментальные проблемы организации экономической деятельности. Что, сколько, как, для кого производить, каким образом адаптироваться к изменяющимся условиям хозяйствования – все это определяется обособленными, самостоятельными производителями в соответствии с требованиями рынка, где происходит реализация произведенных товаров.

Товарное производство возникло в период разложения первобытно-общинного строя и получило значительное распространение в «азиатском», античном и феодальном обществах. Однако в них все же преобладало натуральное хозяйство. Но только при капитализме товарное производство стало всеобщим, охватывая различные отрасли многоукладной экономики. Здесь все или почти все продукты труда производятся для обмена. Кроме того, в капиталистическом обществе объектами купли-продажи становятся рабочая сила человека и другие факторы производства (например, земля).

Таким образом, товарное производство (а стало быть, и товарная форма организации хозяйственной деятельности) имеет некоторые общие черты, свойственные различным историческим эпохам. Вместе с тем в каждой экономической системе оно приобретает особые, специфические особенности, которые и делают его «азиатским», античным, феодальным и капиталистическим товарным производством. Это всецело и полностью зависит от господствующего типа способа производства (и его экономического уклада), исторически определенной формы собственности, всей системы производственных отношений.

Необходимым условием (общей предпосылкой и основой) существования товарного производства является общественное разделение труда между производителями, каждый из которых специализируется на изготовлении определенных продуктов. По мере развития производительных сил общественное разделение труда углубляется, база товарных отношений расширяется[1141]. Уже с первым крупным общественным разделением труда – отделением скотоводства от земледелия – появляется обмен продуктами труда, а со вторым – т. е. «с разделением производства на две крупные основные отрасли, земледелие и ремесло, возникает производство непосредственно для обмена, – товарное производство»…[1142] Однако в докапиталистических системах общественное разделение труда в целом было развито слабо, поскольку материально-технический уровень производства находился на крайне низком уровне. Поэтому товарные отношения развивались очень медленно и хозяйство являлось преимущественно натуральным.

При капитализме, в связи с бурным ростом производительных сил, особенно с возникновением машинного производства, общественное разделение труда стремительно прогрессирует, развивается вглубь и вширь. Промышленность отделяется от сельского хозяйства. Внутри самого промышленного производства происходит отделение обрабатывающей промышленности от добывающей. Последняя подразделяется на ряд самостоятельных отраслей: горнорудную, угольную, нефтедобывающую и т. д. Наиболее интенсивно разделение труда развивается в обрабатывающей промышленности. Здесь появляются десятки различных отраслей производства, в которых усиливается тенденция к технологической, пооперационной и подетальной специализации по изготовлению определенных продуктов и их частей.

Характеризуя указанные процессы, В. И. Ленин писал: «Основой товарного хозяйства является общественное разделение труда. Промышленность обрабатывающая отделяется от добывающей, и каждая из них подразделяется на мелкие виды и подвиды, производящие в форме товара особые продукты и обменивающие их со всеми другими производствами. Развитие товарного хозяйства ведет, таким образом, к увеличению числа отдельных и самостоятельных отраслей промышленности; тенденция этого развития состоит в том, чтобы превратить в особую отрасль промышленности производство не только каждого отдельного продукта, но даже каждой отдельной части продукта; – и не только производство продукта, но даже отдельные операции по приготовлению продукта к потреблению»[1143].

Столь высокий уровень и такие зрелые формы общественного разделения труда достигаются впервые при капитализме. Именно он, в отличие от всех предшествующих экономических систем, создает эту необходимую для существования и развития товарного производства естественную базу.

Следует, однако, подчеркнуть, что само по себе общественное разделение труда не порождает товарное производство. Истории известны такие сообщества (например, древнеиндийские, славянские общины), где имелось развитое общественное разделение труда, но не было производства товаров. Таковыми продукты труда становятся лишь тогда, когда они производятся не для собственного потребления, а для обмена самостоятельными, не зависимыми друг от друга, экономически обособленными производителями. Следовательно, лишь экономическая обособленность производителей (при обязательном наличии общественного разделения труда) порождает необходимость обмена товарами в качестве единственно возможной экономической связи между ними[1144]. В этом заключается причина возникновения товарного производства. «Под товарным производством разумеется такая организация общественного хозяйства, когда продукты производятся отдельными, обособленными производителями, причем каждый специализируется на выработке одного какого-либо продукта, так что для удовлетворения общественных потребностей необходима купля-продажа продуктов (становящихся в силу этого товарами) на рынке»[1145].

При этом экономическая обособленность производителей означает такое их состояние, которое позволяет им относительно свободно владеть, пользоваться и распоряжаться производимой продукцией по своему усмотрению, т. е. быть собственником ее[1146]. Тем самым их экономическая обособленность неотделима от собственности на средства и результаты производства. Поэтому исторический процесс развития экономической обособленности производителей всецело и полностью покоится на историческом процессе развития форм собственности. Там, где есть различные собственники, экономические отношения между ними, опять-таки при наличии общественного разделения труда, неизбежно выступают в товарной форме, т. е. здесь имеет место товарное производство[1147].

Но формы собственности различны по своей природе. Сообразно этому различна по своей природе и экономическая обособленность, а стало быть, и природа товарного производства. Как нет собственности вообще, так нет и экономической обособленности вообще, а есть исторически определенная форма собственности, которая и предопределяет специфически историческую природу экономического обособления. Точно так же нет товарного производства вообще, а есть специфически историческая природа товарного производства, обусловленная господствующим способом производства, всей системой присущих ему производственных отношений.

Вместе с тем исторический опыт свидетельствует о том, что формы собственности по-разному стимулируют развитие экономической обособленности и товарного хозяйства. В наибольшей мере системе товарного хозяйства соответствует частная собственность, которая обусловливает максимально возможную и наиболее полную экономическую обособленность производителей: они самостоятельно, независимо друг от друга, определяют, что, сколько и как производить, а также где, когда, кому и по каким ценам продавать производимую продукцию. Групповая (коллективная) собственность вносит в данную систему хозяйствования определенные коррективы: все эти вопросы решаются с учетом интересов каждого члена коллектива. Наиболее негативное влияние на ее развитие оказывает государственная собственность, поскольку она ограничивает экономическую обособленность производителей и затрудняет их свободную предпринимательскую деятельность. При тотальном огосударствлении экономики механизм функционирования и развития товарного производства полностью парализуется. Подобное положение вещей было характерно, например, для советской экономики, где абсолютно преобладал и доминировал в течение нескольких десятилетий государственный уклад.

С учетом сказанного отличительные черты товарного производства, по своей сути противоположного натуральному, таковы.

Во-первых, товарное производство представляет собой открытую систему экономических отношений. Здесь непосредственные производители, будучи собственниками средств производства, производят полезные продукты не для собственного потребления, а для продажи их другим людям. Эти продукты выходят за пределы каждой хозяйственной единицы и устремляются на рынок, где они либо непосредственно обмениваются на другие продукты (бартер), либо продаются (покупаются) за деньги (товарное обращение). В условиях свободной конкуренции выход на рынок и уход с него никем и ничем не ограничен. Развитие товарно-денежных отношений с течением времени неизбежно ведет к возникновению национального и мирового рынков.

Во-вторых, товарное производство, как уже отмечалось, предполагает в качестве необходимого условия (основы) его существования общественное разделение труда. Исходной предпосылкой развития последнего служит технический прогресс, в процессе которого происходит замена ручного труда машинным. Этот процесс подчинен закону передачи технических функций от человека к техническим устройствам. Прогресс машинной техники идет по линии передачи техническим устройствам сначала исполнительных, затем двигательных и, в конечном счете, управленческих функций. Промышленная революция началась именно с изобретения рабочей машины, воспринявшей от человека исполнительную функцию. Это открыло путь и для применения двигателей (паровой машины, электродвигателей, турбин, двигателей внутреннего сгорания и пр.), которым человек передал двигательную функцию. В комплексно-механизированном производстве за человеком осталась только функция управления. В середине XX в. были созданы и получили быстрое распространение автоматизированные системы, которым человек передает управленческую техническую функцию, выключаясь тем самым из непосредственного участия в технологическом процессе производства.

При товарном производстве, особенно на поздней, зрелой ступени его развития, открывается широкий простор для действия общих экономических законов, в том числе закона непрерывного углубления разделения труда. В связи с этим складывается разветвленная и целостная система видов разделения труда:

а) единичное (внутри предприятий – на разные их подразделения, включая подетальную специализацию);

б) частное (внутри крупных отраслей – на подотрасли и виды производства);

в) общее (между крупными сферами народного хозяйства – промышленностью, сельским хозяйством, строительством и т. д.);

г) территориальное (между районами, областями и другими регионами страны);

д) международное (между различными странами).

Следовательно, развитие товарного производства неразрывно связано с углублением и совершенствованием разделения труда, с прогрессом техники, технологии и других компонентов производительных сил. В этом состоит одно из его несомненных преимуществ в сравнении с натуральным производством.

В-третьих, товарному производству присущи косвенные (опосредованные) экономические связи между производством и потреблением. Поэтому оно развивается по формуле: производство – распределение – обмен – потребление. Речь в данном случае идет прежде всего о том, что вопрос о необходимости создания определенных продуктов для потребителей решается лишь «задним числом», после производства, т. е. на рынке. Последний выполняет тем самым одну из важнейших экономических функций: выявляет возможность и необходимость производства только того конкретного круга товаров, который удовлетворяет общественные потребности. Благодаря рынку устанавливается экономическая связь между всеми укладами данного способа производства, осуществляется обмен товарно-денежными потоками между ними.

При этом на рынке все производители относительно свободно обменивают и продают (покупают) созданную продукцию в соответствии с законами товарного производства и товарного обращения. Эти законы относятся к числу особых экономических законов (закон стоимости, закон спроса и предложения, законы денежного обращения и т. п.). Характер их действия всецело зависит от степени зрелости товарно-денежных отношений.

Рыночные сделки, посредством которых устанавливаются экономические связи между товаропроизводителями, совершаются двояким образом:

а) путем свободной купли-продажи товаров;

б) на контрактной (договорной) основе, т. е. посредством поставки товаров в определенный срок в соответствии с заключенными хозяйственно-коммерческими договорами.

При этом не только производители, но и потребители обладают свободой выбора: они самостоятельно определяют, что, где, сколько, когда, у кого и по каким ценам покупать те или иные товары. В этом состоит одна из форм экономической свободы, присущая системе товарного производства и невозможная в условиях натурального хозяйства.

В-четвертых, в зависимости от степени зрелости отношений собственности и экономических отношений принято различать два типа товарного производства: простое товарное производство, при котором продукты производятся для обмена самостоятельными производителями – ремесленниками и крестьянами, и капиталистическое производство (во всех его модификациях: классическое, монополистическое, смешанное), которое ведется капиталистами – предпринимателями, использующими труд наемных рабочих.

Между простым товарным и капиталистическим производством имеются следующие существенные различия. Во-первых, при простом товарном производстве средства производства принадлежат производителю (т. е. в одном лице непосредственно представлены работник и собственник), а при капиталистическом производстве обычно работник лишен средств производства, которые принадлежат капиталисту-предпринимателю. Во-вторых, простое товарное производство основывается на личном труде работника, т. е. здесь отсутствует эксплуатация человека человеком, в то время как капиталистическое – на наемном труде, т. е. здесь имеет место эксплуатация наемных работников. В-третьих, целью, движущим мотивом простого товарного производства является удовлетворение насущных потребностей, а капиталистического – извлечение максимальной прибыли, постоянное обогащение. В-четвертых, в условиях простого товарного производства продукт труда с момента его создания до реализации на рынке принадлежит производителю, а в условиях капиталистического производства продукт труда отчуждается от непосредственного производителя и присваивается предпринимателем. В-пятых, простое товарное производство представляет собой мелкое, раздробленное производство, в котором используются преимущественно ручные орудия труда и примитивная техника, тогда как капиталистическое производство – это крупное обобществленное производство, где широко применяются машины, передовая техника и технология. В-шестых, исторически и логически простое товарное производство предшествует капиталистическому производству, которое становится господствующей формой организации всей многоукладной экономики.

Современная экономика развитых стран характеризуется сочетанием рыночных и нерыночных связей. Ведущая, определяющая роль, естественно, принадлежит первым, поскольку рынок является по-прежнему главным регулятором общественного производства. Поэтому и экономика в целом называется рыночной.

Вместе с тем в ней функционируют и нерыночные связи. Их элементы в той или иной мере существовали на всех этапах развития капитализма. Однако значимость этих связей существенно возросла на рубеже XIX–XX вв., когда возникли монополистические объединения (картели, синдикаты, тресты, несколько позднее – концерны). В рамках данных объединений и отчасти вовне их отношения между предприятиями строятся на нерыночной основе: в частности, механизм действия внутриотраслевой и межотраслевой конкуренции здесь подрывается. Эта тенденция заметно усилилась с начала 1930-х гг., а особенно – со второй половины XX в., когда началась научно-техническая революция.

Внерыночные отношения довольно многообразны и проявляются в различных формах: установлении прямых связей между производителями и потребителями (например, поставки продукции по заказам потребителей), распространении внутрифирменного и индикативного (рекомендательного) государственного планирования и государственного регулирования экономики, внедрении трансфертного (условно-расчетного) ценообразования в рамках крупных корпораций, создании многоотраслевых хозяйственных комплексов (аэрокосмический, топливно-энергетический, военно-промышленный и др.), бурном развитии нематериального производства и сферы услуг (фундаментальные научные исследования, бесплатные виды образования, здравоохранения и т. п.).

Находясь в противоречивом единстве с рыночными, нерыночные связи играют все более возрастающую роль в экономической жизни общества. В этом контексте современную экономику называют также смешанной. Речь, впрочем, идет не только о том, что в ней соединяются рыночные и нерыночные связи, но и о том, что она базируется на различных формах собственности (частная, государственная, корпоративная и т. д.), а также и о том, что наряду с рыночным механизмом важную роль в управлении экономикой играет государство, которое реально выполняет целый ряд регулирующих функций.

Об авторе

Сычёв Николай Васильевич – доктор экономических наук, профессор, ведущий научный сотрудник Института экономики РАН, профессор кафедры национальной экономики Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации. Сфера научных интересов – история экономических учений, методология политико-экономического исследования, теория многоукладной экономики, российская школа политико-экономической мысли. Они нашли отражение в многочисленных публикациях автора, таких как: Экономическая теория. М., 1998; Очерки истории экономических учений. М., 1998; Многоукладная экономика (политико-экономическое исследование). М., 1999; Диалектика многоукладной экономики. М., 1999; Политическая экономия. М., 2002; Философские основы политической экономии. Жуковский, 2004; Введение в политическую экономию. Жуковский, 2009; Политическая экономия, или Общая теория развития экономики, Т. 1. Общетеоретические проблемы политэкономии. Жуковский, 2012. Соавтор ряда коллективных монографий по актуальным проблемам экономической теории, учебных пособий и учебников по политической экономии.

notes

Примечания

1

Как будет показано ниже, имея в виду это обстоятельство, К. Маркс различал классическую и вульгарную политическую экономию. В этой связи он писал: «Под классической политической экономией я понимаю всю политическую экономию, начиная с У. Петти, которая исследует внутренние зависимости буржуазных отношений производства. В противоположность ей вульгарная политическая экономия толчется в области внешних кажущихся зависимостей, все снова и снова пережевывает материал, давно уже разработанный научной политической экономией, с целью дать приемлемое для буржуазии толкование, так сказать, наиболее грубых явлений экономической жизни и приспособить их к домашнему обиходу буржуа» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 91).

2

«Итак, – поясняет суть данного обстоятельства В. С. Афанасьев, – процесс познания экономических явлений теоретиками той или иной школы осуществляется (как в прошлом, так и в настоящем времени. – Н.С.) преимущественно в рамках определенного идеологического пространства, различного у представителей противостоящих друг другу течений экономической мысли. Именно этим обстоятельством объясняется разнонаправленность процесса познания у теоретиков различных школ экономической мысли, стоящих на разных идеологических позициях. Отсюда проистекает своего рода «эффект дополнительности»: противоборствующие экономические концепции, дающие по отдельности одностороннюю, к тому же разнонаправленную, трактовку экономических явлений, в своей совокупности составляют целостное экономическое знание, соответствующее системности изучаемого ими объекта. Таким образом, экономическая идеология не только разобщает различные течения экономической мысли, но и при определенных условиях создает возможность их интеграции в единое научное знание» (Афанасьев В. С. Первые системы политической экономии (Метод экономической двойственности). М., 2005. С. 12).

3

Сэй Ж.-Б. Трактат по политической экономии // Сэй Ж.-Б. Трактат по политической экономии. Бастиа Ф. Экономические софизмы. Экономические гармонии. М., 2000. С. 23.

4

«Я знаю, – писал автор, – что очень важно, чтобы люди, стоящие у власти, были больше вооружены знанием, чем остальные; знаю также, что ошибки частных лиц в большинстве случаев могут разорить только несколько семейств, тогда как ошибки государей и их министров распространяют разорение на всю страну. Но могут ли государи и их министры быть образованными в то время, когда простые смертные лишены всякого просвещения? Вопрос этот стоит того, чтобы его поставить. В среднем классе общества, вдали от опьянения властью, с одной стороны, и от тяжелого труда бедняков – с другой, в этом классе общества, в котором состояния нажиты честным трудом, в котором досуг не исключает привычку к труду и в среде которого всего чаще встречается дружеское общение людей, любовь к чтению и возможность развивать свой ум путешествиями, – именно в этом классе общества, говорю я, и рождается просвещение» (Сэй Ж.-Б. Трактат по политической экономии // Сэй Ж.-Б. Трактат по политической экономии. Бастиа Ф. Экономические софизмы. Экономические гармонии. М., 2000. С. 23.).

5

Сэй Ж.-Б. Трактат по политической экономии // Сэй Ж.-Б. Трактат по политической экономии. Бастиа Ф. Экономические софизмы. Экономические гармонии. М., 2000. С. 24.

«Предположим, наконец, что все лица, принимающие участие в управлении на всех ступенях администрации, будут образованы, в то время как народ погружен еще в невежество (что, впрочем, совершенно невероятно). На какое противодействие натолкнулись бы эти просвещенные правители при исполнении своих лучших начертаний? Какие препятствия встретили бы они в предрассудках тех, которым эти мероприятия и должны бы были принести наибольшую пользу?

Итак, чтобы какой-нибудь народ мог воспользоваться преимуществами хорошей экономической системы, еще недостаточно, чтобы правители его были способны усвоить наилучшие планы, необходимо еще, чтобы народ был в состоянии воспринять их» (Там же).

6

Сэй Ж.-Б. Указ. соч. С. 24. «Мнение, что знакомство с политической экономией должно составлять достояние только людей, управляющих государством, помимо уже своей неосновательности было причиной того, что почти все экономисты до Смита считали своим главным призванием давать советы власти. Но так как они далеко не всегда были согласны между собой и так как факты общественной жизни, их взаимная связь и вытекающие их них следствия были им самим малоизвестны и совершенно неизвестны толпе, то на них, естественно, и смотрели как на мечтателей. Отсюда презрение, которое должностные лица питали ко всему, что только походило на какой-нибудь принцип».

7

Сэй Ж.-Б. Указ. соч. С. 25.

8

Сэй Ж.-Б. Указ. соч. С. 26. «Но как еще велика эта задача и как еще невежественны и грубы так называемые цивилизованные народы! Проезжайте по всем областям Европы, столь гордой своим знанием; допросите сотни, тысячи, десятки тысяч людей, и вы натолкнетесь разве на одного, может, двух человек, усвоивших себе знания, которыми так кичится наше время. Вы не встретите при этом знакомство не говорю уже с высокими истинами науки – в этом не было бы ничего удивительного, – но даже и с самыми простыми, элементарными сведениями, наиболее применимыми к жизни каждого отдельного человека. А насколько еще реже встречаются условия, необходимые для того, чтобы учиться! Как мало еще людей, способных наблюдать то, что ежедневно происходит перед их глазами, и умеющих сомневаться в том, чего не знают!» (Там же. С. 26–27).

9

Сэй Ж.-Б. Указ. соч. С. 28–29.

10

Современная экономическая мысль / под ред. С. Вайтрауба. М.: Прогресс, 1981. С. 666–667.

11

«Последующее развитие экономической мысли привело к тому, что эти два связанных между собой и в то же самое время противоречащих друг другу теоретических блока учения Смита как бы отделяются друг от друга, подвергаются систематизации и дальнейшей разработке и постепенно превращаются в относительно самостоятельные течения экономической мысли» (Афанасьев В. С. Первые системы политической экономии. С. 157).

12

К данному направлению относятся и представители исторической школы (ее предшественник Ф. Лист, В. Рошер, Б. Гильдебранд, К. Книс, Г. Шмолер, К. Бюхер и др.), сосредоточившие свое внимание на проблематике национального хозяйства. Не скрывая своего негативного отношения к классикам, они стали основателями социально-исторического и социально-этического течений экономической мысли. Не случайно их рассматривают в качестве предшественников институционализма.

13

Заметим, наряду с вышеуказанными направлениями возникли два других направления мировой экономической мысли – институциональное и кейнсианское. Такая классификация по своей сути отличается от той, которая получила широкое распространение в зарубежной и отечественной литературе. Как известно, в рамках последней выделяются три главных направления современной экономической мысли: неоклассическое (как будет показано ниже, это не соответствует действительности), кейнсианское и институциональное, что не отражает и в известной мере фальсифицирует исторический процесс ее развития.

14

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 50.

15

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 277.

16

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 277.

17

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 50.

18

Следует иметь в виду, что «эта объективная причинно-следственная связь между двойственной природой труда, воплощенного в товаре, с двойственным характером всех явлений и процессов товарного хозяйства и составляет содержание основной структурной закономерности товарных отношений. Данная закономерность обусловливает не только двойственность всех явлений товарного хозяйства, но и характер этой двойственности, ее связь с конкретным и абстрактным трудом товаропроизводителей.

Основная структурная закономерность товарных отношений определяет не социально-экономическую сущность явлений товарного производства в различных общественно-экономических формациях. Это функция основных экономических законов этих формаций. Основная структурная закономерность товарных отношений – это не специфический, а общий закон всех общественно-экономических формаций, в которых есть товарное производство. Наибольшего развития эта закономерность достигает при капитализме, все экономические явления которого, как известно, приобретают товарную форму» (Афанасьев В. С. Великое открытие Карла Маркса. Методологическая роль учения о двойственном характере труда. М., 1980. С. 14–15).

19

«Двойственная природа труда, воплощенного в товаре, предопределяющая как двойственный характер каждого явления и процесса капиталистической экономики, так и природу этой двойственности, дает возможность в явлениях капиталистической экономики провести ясное различие между их натурально-вещественным содержанием, непосредственно связанным с конкретным трудом и создаваемой им потребительной стоимостью, и их социально-экономической формой, непосредственно проистекающей из той роли, которую играет абстрактный труд и создаваемая им стоимость товара в капиталистической системе производственных отношений. Таким образом, явления капиталистической экономики, с одной стороны, представляют собой различные выражения процессов конкретного труда, а с другой – выступают одновременно и как проявления процессов абстрактного труда, в единстве составляющих совокупность экономических процессов и явлений капиталистического способа производства» (Афанасьев В. С. Великое открытие Карла Маркса. С. 15).

20

«Разумеется, во всех этих случаях речь идет лишь о неразрывно связанных между собой сторонах экономических явлений капитализма, поскольку процессы конкретного труда не существуют отдельно от соответствующих им процессов абстрактного труда, как, впрочем, и последние находятся в органической связи с первыми. Однако в теоретическом анализе разграничение этих сторон обязательно, поскольку только оно может позволить избежать ошибок в решении сложных проблем политической экономии капитализма» (Там же. С. 16).

21

Весьма интересной в этой связи представляется аналогия между астрономией и политической экономией, которую проводят авторы одного из учебных пособий по политэкономии. «Представим себе, что Министерство образования науку астрономию назвало бы «небесная звезда». Астрономы справедливо возмутились бы. Во-первых, звезд много и они разные. О какой звезде конкретно идет речь? Во-вторых, общетеоретическая астрономическая наука – астрономия – изучает сущность и динамику не только звезд, но и всех других небесных тел, включая огромные планеты. Но, слава Богу, в астрономии пока все спокойно. Однако нечто подобное произошло в экономической науке.

Общетеоретическую экономическую науку – политэкономию – назвали «экономическая теория». Но, во-первых, экономических теорий, как и звезд, много и все они разные. Существуют десятки теорий о причинах кризисов и инфляций; еще больше их о конкуренции, предпринимательстве и экономическом росте. А сколько теорий об измерении хозяйственной деятельности и о сущности глобализации? Кроме сотен общих экономических теорий существует огромное количество отраслевых теорий и специальных экономических наук. Во-вторых, политэкономия изучает не только экономические теории. Она исследует действие объективных экономических законов и определяет механизм наиболее эффективного функционирования общественного производства. В буквальном переводе слово «политэкономия» означает «искусство управления национальной экономикой».

И тем не менее не все экономисты возмутились переименованием политэкономии, которое ведет, по существу, к ее ликвидации» (Политэкономия (экономическая теория) / под ред. Д. В. Валового. М., 2005. С. 5). Речь здесь идет о российских экономистах.

22

Именно поэтому экономикс – это теория «мелких лавочников и мещан, которые заняты только тем, что высчитывают предельные полезности и затраты на приобретение и потребление благ. Примитивность такого подхода к экономике давно раскритиковали многие великие экономисты» (Политическая экономия как экономическая философия / отв. ред. С. А. Толкачев. М., 2009. С. 9).

23

«Экономикс изучает ситуации, правдоподобие которых по меньшей мере сомнительно… Прежде всего этот обман заключается в том, что экономика представляется нейтральной наукой, а не системой объяснения капитализма, несущей в себе идеологический заряд. Это проявляется во многих отношениях… Демонстрирующие олимпийское спокойствие теории выгодны в условиях любого социального порядка» (Хайлбронер Р. Л. Экономическая теория как универсальная наука // THESIS (Теория и история экономических систем). 1993. Вып. 1. С. 45, 52, 53). «Мы являемся свидетелями становления нового схоластического тоталитаризма, основанного на абстрактных априорных концепциях, оторванных от какой бы то ни было реальности, своего рода «математического шарлатанства», против которого выступал еще Кейнс» (Алле М. Современная экономическая наука и факты // THESIS. 1994. Вып. 4. С. 14). Ставя вслед за Т. Вебленом вопрос о том, почему экономикс еще не наука, известный американский экономист А. Эйхнер пишет: «Экономикс как самостоятельная дисциплина включает в качестве главного содержания концепцию – ту самую неоклассическую ортодоксию, раскритикованную Вебленом, – которая не находит подтверждения в реальности. Действительно, данная теория – не более чем надуманный набор утверждений, основанных на метафизических и, следовательно, ненаучных аксиомах. Неудивительно, что государственная политика, следуя подобной теории, просто обречена на неудачу» (Эйхнер А. Почему экономикс еще не наука? // Теория капитала и экономического роста / под ред. С. С. Дзарасова. М., 2004. С. 342).

24

Характеризуя суть этих процессов, немецкий исследователь У. Бек пишет: «…Новая всемирная внутренняя политика, действующая здесь и сейчас за рамками различения между национальным и интернациональным, стала совершенно открытой в своих истоках силовой метаигрой, в которой границы, основополагающие правила и центральные различения заново согласуются не только на национальном и интернациональном уровне, но и на уровне мировой экономики и государства, транснационально действующих гражданских общественных движений, наднациональных организаций, национальных правительств и обществ.

Если национальное перестает быть национальным, а интернациональное – интернациональным, то оказывается ложным и политический реализм, ориентирующийся только на национальную точку зрения. На его место приходит… космополитический реализм… Этот реализм в той же мере выделяет решающую роль мировых экономических сил и факторов в сотрудничестве и противостоянии государств, в какой стратегии транснациональных общественных гражданских движений, включая нецивилизованные (а точнее – террористические) международные организации, используют в своих политических целях приватизированную силу против государств» (Бек У. Власть и ее оппоненты в эпоху глобализации. Новая всемирно-политическая экономия. М., 2007. С. 10).

25

Новая политическая экономия сложилась «на пересечении макроэкономики, теории игр и теории социального выбора. По мнению ее сторонников, политическая экономия представляет собой область социальных наук, выходящей за пределы экономики и характеризующейся стремлением к более широкому осмыслению экономических проблем. Она применяет методы экономического анализа для изучения политического поведения, сближая экономику с политической наукой. Более того, понимаемая так политическая экономия претендует на объединение в единое целое экономики, политической науки и социологии. Как отмечал А. Б. Аткинсон, наполнение термина «политическая экономия» в XX в. новым содержанием, отличным от содержания понятия «экономика», стало естественной реакцией на современные проблемы – проблемы, связанные с изменением исторических обстоятельств и мировоззренческих тенденций» (Шамхалов Ф. И. Государство и экономика. Власть и бизнес. М., 2005. С. 297).

26

Такое определение этого исторического события дается в отечественной литературе. См.: Смешанное общество: российский вариант. М., 1999. С. 108–109.

27

«Опыта нескольких лет оказалось достаточно, чтобы и на уровне обыденного мировосприятия стало очевидным то, что с научных позиций было ясно с самого начала: курс “экономикс” имеет весьма узкие границы применимости не только в аспекте изучения современного состояния отечественной экономики, но и в аспекте проблем и перспектив перехода к рынку…

Некритическое, эпигонское восприятие концепций “экономикс” привело к тому, что степень схоластичности преподаваемых в России учебных курсов экономической теории, по-видимому, на порядок превысила схоластичность прежней “политической экономии социализма”, которая при апологетичности теоретических разделов содержала вместе с тем достаточно адекватное описание фактически существовавшего хозяйственного механизма» (Елецкий Н. Д. Основы политической экономии. Ростов-н/Д., 1997. С. 3–4).

28

«Удивительно, но очевидные многочисленные доказательства ограниченности неоклассической (новой неклассической. – Н.С.) теории, которая упрощенно отражает экономическую действительность, игнорирует ряд важнейших свойств реальной конкурентной борьбы разнообразных фирм в условиях неопределенной рыночной конъюнктуры, не были должным образом восприняты научным сообществом. В университетах и исследовательских центрах ведущих стран мира по-прежнему преобладает догматический подход апологетики механизма свободного рынка и отрицания ведущей роли государственных и общественных институтов в обеспечении долгосрочного развития экономики.

Щедро финансировавшийся mainstream породил огромное количество схоластических работ, не имеющих ничего общего с реальной экономикой. В итоге в общественном сознании стали доминировать утопические представления о механизмах рыночной самоорганизации, что сыграло существенную роль в политической поддержке курса либеральной глобализации, настойчиво проводившейся руководством США, ЕС и международных финансовых организаций. По аналогии с религиозными доктринами, основанными на вере, эти представления стали характеризоваться как рыночный фундаментализм, основанный на догме «невидимой руки» рынка как универсального механизма оптимизации экономических и даже социальных процессов управления» (Глазьев С.Ю. Стратегия опережающего развития России в условиях глобального кризиса. М., 2010. С. 68).

29

«Отдавая должное экономиксу в аспекте методики расчетов, моделирования функциональных зависимостей, обнаружения возможных количественных тенденций, мы должны видеть и слабость экономикса в качественно-содержательной характеристике хозяйственной жизни, его единственное стремление подменить реальный мир воображаемым миром, а потому и содержательно сильно обедненным, если даже не искаженным» (Экономическая теория на пороге XXI. СПб., 1996. С. 11). «… Проникновение в область экономико-теоретического знания методов количественного анализа усиливает иллюзию его способности сформироваться в особый универсальный метод, использование которого может быть распространено не только на область экономического, но и неэкономического. Математика как действительно универсальная наука, подменяя экономическое знание, начинает выполнять данную функцию не в своей области. Поэтому не экономический, а математический анализ становится средством описания всеобщего в экономике. Такая подмена находит свое выражение, в частности, в стремлении представить продвинутые курсы по экономике за счет их перенасыщения математикой. Логическое завершение такого подхода ведет к тому, что чистая математика превращается в самую общую экономическую теорию. Но что в ней остается от экономики?» (Рязанов В. Т. Экономическое развитие России. Реформы и российское хозяйство в XIX–XX вв. СПб., 1998. С. 251–252).

30

См. Политическая экономия / под ред. В. В. Радаева. М., 1992; Политическая экономия современного капитализма. СПб., 1993; Афанасьев В. Н., Елецкий Н. Д., Ушанков В. А. Методологические проблемы политической экономии в «Капитале» К. Маркса. СПб., 1996; Елецкий Н. Д. Основы политической экономии. Ростов-н/Д., 1997; Он же. Политическая экономия современной цивилизации. Ростов-н/Д., 2000; Он же. Общая экономическая теория (политическая экономия). Ростов-н/Д., 2008; Мамедов О. Ю. Политическая экономия. Ростов-н/Д., 1999; Политическая экономия и история экономических учений / под ред. Б. А. Денисова. М., 1999 (2-е изд. – 2003, 3-е – 2008); Политэкономия (история экономических учений, экономическая теория, мировая экономика) / под ред. Д. В. Валового. М., 1999 (2-е изд. – 2002, 3-е – 2005); Сычев Н. В. Политическая экономия. Курс лекций. М., 2002; Он же. Философские основы политической экономии. Жук., 2004; Он же. Введение в политическую экономию. Жук., 2009; Новичков А. В. Политическая экономия. Курс лекций. М., 2002; Афанасьев В. С. Первые системы политической экономии (Метод экономической двойственности). М., 2005; Черковец В. Н. Политическая экономия. Принципы. Проблемы. Политика. Избранное последних лет. М., 2005; Иванов Ю. М. Вводный курс в политическую экономию как науку. М., 2008; Политическая экономия (экономическая теория) / под общ. ред. В. Д. Руднева. М., 2009; Политическая экономия как экономическая философия / отв. ред. С. А. Толкачев. М., 2009; Общая экономическая теория. Вводный курс / под ред. А. А. Пороховского. М., 2010; Олейников А. А. Политическая экономия национального хозяйства. М., 2010; Чуньков Ю. И. Экономическая теория. В 3 ч. М., 2013. Надо отметить также, что подобные публикации вышли в свет и в странах ближнего зарубежья. См. напр.: Мазур В. В. Политическая экономия: идеологизация или реидеологизация? Мн., 1991; Современная политическая экономия / под общ. ред. П. С. Лемещенко. Мн., 2005.

31

Политическая экономия «принадлежит к числу общественных или социальных наук, т. е. наук, изучающих человеческое общество. Этим она отличается от наук естественных и технических» (Кулишер И. М. Политическая экономия. СПб., 1914. С. 6).

«Политическая экономия принадлежит к отделу наук, изучающих человеческое общество и именуемых поэтому общественными или социальными. Общество может подлежать изучению с разных сторон, из которых каждая составляет предмет особой науки или нескольких наук» (Чупров А. И. Курс политической экономии. 2-е изд. М., 1917. С. 5).

32

Различие между науками (в данном случае общественными) устанавливается на основе выделения объекта и предмета исследования. Под объектом познания понимается совокупность объективных процессов, закономерностей и связей, существующих независимо от предмета исследования. Объект, рассматриваемый в процессе научного познания в определенном аспекте, с какой-либо его стороны, выступает как предмет исследования. Один и тот же объект может изучаться различными науками, что определяется как его многосторонностью, так и спецификой целей, задачами и методами научного исследования.

33

В философской литературе принято различать эмпирический и теоретический уровни научного познания. На эмпирическом уровне «объект отражен со стороны его внешних связей и проявлений, доступных живому созерцанию. Логической формой эмпирического знания является отдельно взятое суждение, констатирующее факт, или их некоторая система, описывающая явление. Практическое применение эмпирического знания ограничено, а в научном отношении оно является некоторым исходным пунктом в построении теории. На эмпирическом уровне основное содержание знания получают непосредственно из опыта. Рациональны прежде всего форма знания и понятия, содержащиеся в языке, в котором выражены результаты эмпирического знания… Эмпирическим путем постигается явление, а не сущность, поэтому практическое применение эмпирического знания часто ведет к ошибкам и неудачам. Не зная всеобщности подмеченной связи, люди начинают применять закономерность там, где она уже не действует». На теоретическом уровне объект отражен «со стороны его внутренних связей и закономерностей движения, постигаемых путем рациональной обработки эмпирического знания. Его логической формой является система абстракций, объясняющая объект. Практическое применение теоретического знания расширяется по сравнению с эмпирическим. Построение теории выступает как некоторый конечный результат, завершение процесса познания… на теоретическом уровне знание приобретает действительно общий характер и стремится дать истину во всей конкретности и объективности ее содержания» (Копнин П. В. Гносеологические и логические основы науки. М., 1974. С. 195, 196). Заметим, однако, что выделение этих уровней в строго логическом аспекте стало возможным только в период Нового времени, для древневосточной и античной науки оно может быть использовано лишь в качестве методологической предпосылки, характеризующей развитие научного познания, степень зрелости его форм.

34

«Экономическая, как и в целом обществоведческая, мысль в данную эпоху представляла собой преднаучную форму общественного сознания, переходную от мифологического мышления, ориентированного на обычай, – к собственно научному, предполагающему выявление закономерностей не в результате простого восприятия архаической традиции, а посредством исследовательской деятельности познающего субъекта» (Елецкий Е. Д. Основы политической экономии. С. 67).

35

В античной Греции «впервые сформировалась научная мысль, и научное творчество даровитого греческого народа коснулось всех отраслей знания, обнимающих явления внешней природы и человеческой общественности. В области обществоведения гениальными греческими мыслителями положены были основания философии, истории и политическим наукам. Хотя то, что было сделано греческими мыслителями в отношении изучения хозяйственных явлений, много уступает по своему значению их исследованиям в области философии и политических наук, тем не менее экономические учения древних греков имеют свою научную цену, как сами по себе, так и по тому влиянию, которое они оказали на направление экономической мысли в Средние века и в особенности в эпоху Возрождения наук и искусств» (Левитский В. Ф. История политической экономии в связи с историей хозяйственного быта. Харьков, 1914. С. 12–13). «…По нашему глубокому убеждению, мнения греческих мыслителей по экономическим вопросам не утратили интереса даже в свете современных теоретических изысканий. Рассеянные в разнообразных источниках, часто вкрапленные в сочинения, главной задачей которых было выяснение не специально-экономических, а политических, моральных, философских, эстетических проблем, эти – на первый взгляд – отрывочные мысли на самом деле объединены крепкой логической связью. Сопоставляя их друг с другом, мы можем воссоздать из них чрезвычайно целостную систему, вполне определенное экономическое мировоззрение, в известных отношениях более последовательное и законченное, чем теоретические построения новейших экономических школ» (История экономической мысли. Т. 1 / под ред. В. Я. Железнова и А. А. Мануилова. М., 1916. С. 2).

36

Ксенофонт Афинский. Домострой. М., 1935. С. 270–271.

37

Ксенофонт «здраво судит о многих экономических явлениях, исходя из своего житейского опыта, и в этом отношении его мысли близки к современным понятиям, чем, по-видимому, и объясняются симпатии к нему некоторых новейших экономистов, предпочитающих его идеи идеям Платона и даже Аристотеля. Но эта большая трезвость мысли и большое внимание к фактам живой хозяйственной действительности не искупают у Ксенофонта недостатка способности к отвлеченному мышлению. В его рассуждениях нет той творческой силы и той логической последовательности и цельности, какие мы встречаем в учениях Платона и Аристотеля, и поэтому, как бы мы высоко ни ценили некоторые его замечания по экономическим вопросам, его труды не могут идти ни в какое сравнение с творениями названных мыслителей, которые создали из рассуждений о хозяйственных явлениях если не готовую науку политической экономии, то по крайней мере то, что можно с полным правом назвать целостным, глубоко продуманным и последовательным экономическим мировоззрением» (История экономической мысли. Т. 1. С. 72–73).

38

Платон. Государство. Законы. Политик. М., 1998. С. 169.

39

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 379.

40

«Тщательно всматриваясь в идеальное государство Платона, нельзя не заметить, что оно, несмотря на старания Платона уйти мысленно от современных ему устройств афинского государства, которое многими своими сторонами ему так не нравилось, на самом деле очень близко стоит как к его недостаткам, так и к его здоровым сторонам. Утопия Платона в некоторых частях, а именно в тех, в которых он дал простор своему воображению, заключает в себе гораздо более крупные недостатки, сравнительно с тем, что представляла собою афинская жизнь» (Левитский В. Ф. Указ. соч. С. 55).

41

«Платон подходил к исследованию экономических проблем как моралист и социальный реформатор, считаясь с хозяйством лишь как с необходимым условием индивидуальной и общественной жизни и пытаясь найти ему место, приличествующее его значению в постепенно поднимающейся лестнице человеческих стремлений. У Аристотеля рядом с этими точками зрения, мы встречаем уже попытку объяснить экономические явления как таковые. Он ставит экономические проблемы как экономист, желая вникнуть в сущность хозяйственных явлений и понять отношения, складывающиеся между людьми в их хозяйственной деятельности. И хотя он излагает свои экономические учения в сочинениях, посвящаемых по преимуществу иным вопросам, мы находим у него довольно развитую систему теоретической экономии» (История экономической мысли. Т. 1. С. 153).

42

«Итак, очевидно, государство существует по природе и по природе предшествует каждому человеку; поскольку последний, оказавшись в изолированном состоянии, не является существом самодовлеющим, то его отношение к государству такое же, как отношение любой части к своему целому. А тот, кто не способен вступить в общение или, считая себя существом самодовлеющим, не чувствует потребности ни в чем, уже не составляет элемента государства, становясь либо животным, либо божеством» (Аристотель. Политика. Афинская политика. М., 1997. С. 38).

43

Аристотель. Указ. соч. С. 51.

44

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 238.

45

«Римское право, несмотря на его детальную разработку, не создало почвы для развития правильных понятий в области народного хозяйства, потому что оно носило классовый характер: право одной части римского населения и санкционировало рабство; в римском правосознании не находил признания человеческий труд как творческая сила в создании народного богатства. В основе экономических воззрений римлян лежало представление не о труде, а о собственности, происхождение которой римские юристы выводили не из трудового начала, а из захвата, рассматривая ее как добычу, приобретенную силою и завоеванием. Такое объяснение происхождения собственности близко стояло к действительности, так как в римском государстве, следовавшем завоевательской политике, захват и завоевания играли видную роль в обогащении государства и частных лиц» (Левитский В. Ф. Указ. соч. С. 112–113).

46

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 495.

47

«Известно, что вся умственная жизнь Средних веков приурочивается к церкви. Ученость, литература, поэзия того времени связаны с религиозными интересами; философия и экономия Средних веков неразрывно переплетены с богословием. Естественно поэтому, что экономические учения должны были носить в себе черты воззрений, господствовавших в тогдашней церкви» (Чупров А. И. История политической экономии. М., 1892. С. 31).

48

Схоластика (от греч. «схоластикос» – школьный) – это философия, преподававшаяся в школах, а с середины XII в. – в университетах. Представители средневековой философии – схоласты (преподаватели университетов) – стремились дать теоретическое обоснование религиозному мировоззрению. Впоследствии слово «схоластика» стало синонимом науки, оторванной от жизни, практически бесплодной, далекой от наблюдения и опыта, основывающейся на догматическом восприятии и неуклонном следовании религиозным авторитетам.

49

«В противоположность античному миросозерцанию, которое презирало простой хозяйственный труд как занятие низкое и рабское, христианство признает труд непреложною обязанностью каждого человека. Труд является единственным нравственно допускаемым источником дохода. «Достоин делатель своей награды»: то, что трудящийся человек добывает на своем поле или в своей мастерской, то, что он получает, нанимаясь на работу к другому, – есть его естественное и справедливое вознаграждение. Всякий иной способ обогащения, кроме личного труда, всякий доход, происходящий от обмена или ссуды капитала, непременно влечет за собою эксплуатацию ближнего, создает неравенство и разжигает греховную страсть к богатству» (Чупров А. И. История политической экономии. С. 31–32).

50

«В спасенных при падении Византии рукописях, в вырытых из развалин Рима античных статуях перед изумленным Западом предстал новый мир – греческая древность; перед ее светлыми образами исчезли призраки средневековья; в Италии наступил невиданный расцвет искусства, который явился как бы отблеском классической древности и которого никогда уже больше не удалось достигнуть. В Италии, Франции, Германии возникла новая, первая современная литература. Англия и Испания пережили вскоре вслед за этим классическую эпоху своей литературы» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 345).

51

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 346.

52

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 346.

53

«Ум человека начал освобождаться от подавляющего его мертвого груза религиозных предрассудков, от воспитываемой со школьной скамьи привычки полагаться не на собственные наблюдения, а на признанные в схоластической “науке” авторитеты. Возникают условия, благоприятствующие созданию естествознания, свободного от недостатков средневековой схоластики и основанного на опыте» (Всемирная история. Т. IV. М., 1958. С. 733–734). Сказанное в полной мере относится и к обществоведению (в том числе и к экономической мысли).

54

От лат. «мерканте» – торговец, купец.

55

Пешехонов В. А. Введение в политическую экономию. Л., 1975. С. 6.

Термин «политическая» происходит от греч. «политейя» – город, государство, общественное устройство.

56

Пешехонов В. А. Указ. соч. С. 6.

57

«Обычным средством для увеличения нашего богатства и наших денег, – писал виднейший представитель меркантилизма Т. Мен, – является внешняя торговля. При этом мы должны постоянно соблюдать следующее правило: продавать иностранцам ежегодно на большую сумму, чем покупаем у них» (Меркантилизм: сб. ст. / под ред. И. С. Плотникова. М., 1935. С. 155).

58

Экономические направления следует, по-видимому, отличать от учений, школ, течений (и в зарубежной, и в отечественной экономической литературе направления, течения и школы, как правило, отождествляются). Учение как систему определенных, логически связанных друг с другом воззрений можно рассматривать как первичный феномен историко-экономического процесса. Поскольку то или иное учение, созданное отдельным экономистом или группой единомышленников, находит своих продолжателей, которые его развивают или модифицируют, формируются экономические школы. Совокупность различных модификаций одного и того же экономического учения, развиваемого различными, нередко конкурирующими друг с другом школами, можно назвать течением. Направление представляет собой совокупность экономических течений, которые, при всех своих расхождениях друг с другом, разделяют некоторые общие, имеющие принципиальное значение положения.

59

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 243.

60

См. Петти В. Экономические и статистические работы. М., 1940. С. 55.

61

Петти В. Указ. соч. С. 5.

62

Петти В. Указ. соч. С. 156.

63

Петти В. Указ. соч. С. 48.

64

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25. Ч. I. С. 370.

65

«Политика Кольбера доставила Франции блестящие мануфактуры, которые разнесли славу ее промышленности по всему свету, но та же политика втянула Францию не только в тарифную борьбу, но даже в прямые войны, которые расстроили финансы, ввели страну в неоплатные долги и привели ее в эпоху Ло к постыдному государственному банкротству. Сосредоточивая все силы государства и страны в покровительстве крупной мануфактурной промышленности, Кольбер и его последователи отвлекли капиталы и труд от земли и привели сельское хозяйство в состояние крайнего застоя и отсталости» (Чупров А. И. История политической экономии. С. 115).

66

Левитский В. Ф. Указ. соч. С. 272.

67

«В основе физиократического учения лежала концепция естественного порядка – незыблемой общественной организации, функционирующей в согласии с вечными и неизменными законами природы» (Штейн В. М. Развитие экономической мысли. Т. I. Физиократы и классики. Л., 1924. С. 32).

«Задача науки, по воззрениям физиократов, заключается не в том, чтобы изображать законы: наука должна открывать естественный порядок, лежащий в основе экономических отношений, причем физиократы думали, что этот естественный порядок сам собою клонится к благу людей и является наиболее выгодным для человеческого рода» (Левитский В. Ф. Указ. соч. С. 279).

«Школа физиократов определяла политическую экономию как науку об естественном порядке человеческих обществ» (Чупров А. И. История политической экономии. С. 117).

68

Кенэ Ф. Избранные экономические произведения. М., 1960. С. 98, 268.

69

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 26. Ч. I. С. 345.

70

«Главная причина влияния Смита состоит в том, что он воплотил в себе лучшие стремления века. Все то, чем жило и к чему стремилось XVIII столетие, нашло в Смите верного выразителя и талантливого истолкователя. Через весь труд Смита проходит страстная любовь к свободе и ненависть ко всяким стеснениям, которые под разными предлогами налагаются на человека человеком. Он снабдил замечательными по ясности и несокрушимыми по силе аргументами ту оппозицию против государственной опеки и произвола, которая жила в душе каждого человека XVIII столетия. Он воспринял духовное наследие лучших умов своего времени, самостоятельно переработал его и привел в стройную систему то, что ранее явилось в разбросанном и отрывочном виде» (Чупров А. И. История политической экономии. С. 122).

71

См. Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. Т. II. М.; Л., 1935. С. 5.

72

Смит А. Указ. соч. Т. II. С. 32.

73

Штейн В. М. Указ. соч. С. 89.

74

Рикардо Д. Соч. Т. I. М., 1955. С. 30.

75

Рикардо Д. Соч. Т. I. М., 1955. С. 30.

В одном из писем к своему другу и постоянному оппоненту Т. Мальтусу Д. Рикардо писал, что наиболее трудной и, быть может, наиболее важной частью политической экономии являются проблема «развития богатства страны» и «законы, согласно которым распределяется ее возрастающая продукция» (Там же. С. 80).

76

По преимуществу. – Н. С.

77

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. Ч. I. С. 33. «Поэтому такие экономисты, как Рикардо, которых чаще всего упрекали в том, будто они обращают внимание только на производство, определяли распределение как единственный предмет политической экономии, ибо инстинктивно рассматривали формы распределения как наиболее точное выражение, в котором фиксируются факторы производства в данном обществе» (Там же. С. 32).

78

«Как известно, наиболее ярко производственные отношения выражаются в отношениях классов, а эти последние особенно рельефно обнаруживаются в противоречиях этих классов по вопросам распределения, поскольку именно эта сторона производственных отношений самым непосредственным образом затрагивает материальные интересы людей. Резкое обострение классовых противоречий, порожденное промышленным переворотом, современником которого был Д. Рикардо, внешне наиболее концентрированно выразилось в борьбе классов за увеличение доли в национальном доходе» (Афанасьев В. С. Этапы развития буржуазной политической экономии (очерк теории). М., 1985. С. 114).

79

Сисмонди С. Новые начала политической экономии или о богатстве в его отношении к народонаселению. Т. I. М., 1936. С. 148.

80

«Все материальные потребности человека, которые ставят его в зависимость от других людей, удовлетворяются при помощи богатства. При помощи богатства покупается право на чужой труд, на чужие услуги; богатство доставляет все, что люди накопили для своего употребления и для своего удовольствия. При его помощи сохраняется наше здоровье, поддерживается наша жизнь, наши дети и старики снабжаются всем необходимым; пища, одежда, жилище благодаря богатству становятся доступными всем. Богатство, стало быть, представляет все то, что люди могут делать для своего общего материального благосостояния; поэтому наука, указывающая правительству правильную систему управления народным богатством, является важной отраслью науки о счастье народа» (Сисмонди С. Указ. соч.).

81

Сисмонди С. Новые начала политической экономии или о богатстве в его отношении к народонаселению. Т. I. М., 1936. С. 137.

82

Сисмонди С. Новые начала политической экономии или о богатстве в его отношении к народонаселению. Т. I. М., 1936. С. 150.

83

«Я поставил себе задачей доказать, что для всеобщего счастья нужно, чтобы доход рос одновременно с капиталом, чтобы рост населения не обгонял роста дохода, необходимого для его существования, чтобы потребление росло вместе с населением и чтобы воспроизводство продуктов было пропорционально как капиталу, который их производит, так и населению, которое их потребляет». «Пренебрегая столь существенным обстоятельствам, гг. Сэй и Рикардо пришли к той доктрине, что потребление есть сила неограниченная и, по крайней мере, не имеет других пределов, кроме пределов производства, тогда как на самом деле оно ограничено доходом» (Там же. С. 137, 138).

84

Туган-Барановский М. Очерки из новейшей истории политической экономии и социализма. СПб., 1907. С. 24.

85

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 91. «Вульгарная политическая экономия… не делает ничего иного, как только доктринерски истолковывает, систематизирует и оправдывает представления агентов буржуазного производства, захваченных отношениями этого производства» (Там же. Т. 25. Ч. II. С. 383).

86

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 14.

87

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 17.

88

По словам К. Маркса, «оба эти способа понимания… у Смита не только преспокойненько уживаются один подле другого, но и переплетаются друг с другом и постоянно друг другу противоречат» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 26. Ч. II. С. 177.

89

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 26. Ч. III. С. 526.

90

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 26. Ч. III. С. 527.

91

Шумпетер Й. Теория экономического развития. М., 1982. С. 137.

92

Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. М., 1999. С. 36.

93

Гэлбрейт Дж. К. Экономические теории и цели общества. М., 1976. С. 36.

94

См. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 624–625 (прим.).

95

«Капитал» и экономикс: вопросы методологии, теории, преподавания / под ред. В. Н. Черковца. М., 1998. С. 115–116.

96

Обстоятельный анализ причин возникновения вульгарной политической экономии, эволюции двух ее основных форм – интенсивной (экономической) и экстенсивной (неэкономической) – дан В. С. Афанасьевым (См. Афанасьев В. С. Этапы развития буржуазной политической экономии. С. 149–331).

97

Напомним, наряду с указанными направлениями возникли два других направления современной экономической мысли – институциональное и кейнсианское, включающие различные течения и школы.

98

«Возникновение и развитие идеологий самым тесным образом связано с переменами в экономических и социальных отношениях и с классовой борьбой, которую они вызывают. Как каждый новый уровень экономического и социального развития связан с уровнем, непосредственно ему предшествовавшим, так и любая новая идеология может быть правильно понята лишь в диалектической взаимосвязи с предшествующей ей идеологией. Это относится и к марксизму, который, будучи идеологией пролетариата, сформировался в противовес буржуазной идеологии, использовав, однако, в качестве своих теоретических источников такие ее основные составные элементы, как французский социализм, английскую политическую экономию и классическую немецкую философию с качественно новым пониманием их содержания» (Корню О. Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Жизнь и деятельность. Т. I. 1818–1844. М., 1976. С. 5).

99

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 16. С. 9.

100

Эта точка зрения получила широкое распространение в современной отечественной историко-экономической литературе (см., например: Ядгаров Я. С. История экономических учений. М., 2000. С. 172). Заметим, кстати, в дореволюционной России учение К. Маркса рассматривалось в связи с особым направлением экономической мысли – социализмом. Как наиболее яркий представитель этого направления, К. Маркс отличался «страстным характером, он погружается в самую гущу рабочего движения и становится духовным вождем социал-демократической рабочей партии в Германии, для которой он выработал программу в своем известном коммунистическом манифесте» (Левитский В. Ф. История политической экономии в связи с историей хозяйственного быта. С. 435–436). К. Маркс «ставит своей задачей не изобретение нового способа возродить человечество, а изображение законов общественного развития и доказательство того положения, что господствующие тенденции времени влекут к новому экономическому порядку, к реформе в духе социализма. Представители этого… направления, именующие себя «научным социализмом», стремятся доказать, что новый принцип экономической организации не есть создание их воображения, а прямой результат перемен, происходящих в жизни» (Чупров А. И. История политической экономии. С. 203).

101

Асмус В. Ф. Избранные философские труды. Т. II. М., 1971. С. 285, 286.

102

История экономических учений / под ред. В. Автономова, О. Ананьина, Н. Макашовой. М., 2000. С. 110–111.

103

Асмус В. Ф. Указ. соч. С. 286. «Не одно десятилетие, – пояснял далее автор, – провел Маркс в неутомимом изучении всей громадной литературы по тем вопросам политической экономии, социологии и истории, которые он сделал предметом собственных исследований. Для своих грандиозных научных задач Маркс нуждался в соответствующих – поистине циклопических – материалах и средствах для их осуществления. Маркс никогда не думал, будто идеи, им развиваемые, рождаются из его головы, как Минерва из головы Юпитера, во всеоружии своей силы и зрелости. Необычайная честность и добросовестность научного поведения заставляла Маркса, изучая сделанное его предшественниками, в точности отмечать и приводить в известность все пункты, в которых он чувствовал себя этим предшественникам обязанным. Более того, Маркс считал своим долгом отмечать близость идей, высказанных предшественниками, к его собственным даже в тех случаях – как это было, например, с Вико, – когда близость эта вовсе не являлась результатом прямого, непосредственного влияния» (История экономических учений / под ред. В. Автономова, О. Ананьина, Н. Макашовой. М., 2000. С. 286–287).

104

Лапин Н. И. Молодой Маркс. М., 1976. С. 10. Указывая на факт разделенности, обособленности друг от друга теоретических источников марксизма, их отдаленности от практики революционной борьбы, автор пишет: «Таким образом, исторической необходимостью было не только преобразование каждой из основных областей общественной жизни, но синтезирование их в качественно новое целое, ровно как их соединение с революционной практикой. В соединении материализма с диалектикой и распространении его на понимание общественной жизни нуждалась не только философия, но в равной мере и политическая экономия, и учение о коммунизме. В свою очередь открытие прибавочной стоимости и разработка экономических законов замены капиталистического способа производства социалистическим не только подняли политическую экономию на более высокий теоретический уровень, но и оказали влияние на философию и учение о коммунизме, которые, будучи преобразованными, получили свое наиболее глубокое и детальное подтверждение и обоснование именно в политической экономии. В еще большей степени преобразования и в философии, и в политической экономии были ответом на настоятельные потребности революционной борьбы пролетариата… Наконец, создание научного коммунизма повлекло за собой качественные изменения в философии и политической экономии» (Лапин Н. И. С. 12–13).

105

См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 26. С. 60.

106

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 5.

107

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 6.

108

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 428.

109

Лапин Н. И. Указ. соч. С. 272.

«Если “Капитал” являет собой вершину экономического учения Маркса, то “Экономическо-философские рукописи 1844 года” составляют реальный исходный пункт его восхождения к этой вершине. И хотя итог оказался радикально иным, нежели он представлялся вначале, все же исторически движение началось именно в 1844 г.» (Там же. С. 271).

110

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 313, 312.

111

«На первый взгляд может показаться, что понятие отчужденного труда было создано К. Марксом путем наполнения конкретным экономическим содержанием гегелевского (и фейербаховского) понятия отчуждения. Но это упрощенное представление. Суть дела состояла в том, что социалистическая критика буржуазной политической экономии позволила Марксу выявить факт отчуждения труда, который буржуазные экономисты рассматривают как естественное условие производства» (Ойзерман Т. И. Формирование философии марксизма. М., 1974. С. 329).

112

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 42. С. 97.

113

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 42. С. 97.

114

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. С. 98.

115

Здесь необходимо «проводить различие между первоначальной, докапиталистической, формой отчужденного труда, породившей частную собственность в ее раннем виде, и последующей, исторической, формой отчужденного труда, которая существует и развивается вместе с частной собственностью и на базе ее. Здесь происходит своеобразное диалектическое “оборачивание” отношений. Без вытекающего из этого «оборачивания» разграничения нельзя понять, почему уничтожение частной собственности на определенной ступени общественного развития означает вместе с тем и уничтожение отчужденного труда. Более того, подчеркивает Маркс, ликвидация частной капиталистической собственности есть необходимый и единственный путь к ликвидации отчуждения труда» (Марксистская философия в XIX веке. Кн. 1. М., 1979. С. 121).

116

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 42. С. 98.

117

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 8.

118

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 33. С. 174. Заметим, первая встреча К. Маркса и Ф. Энгельса состоялась еще в ноябре 1842 г., когда К. Маркс работал в «Рейнской газете». В августе 1844 г. в Париже Ф. Энгельс вторично встретился с К. Марксом, и с тех пор между ними установилась крепкая дружба, связавшая их на всю жизнь. С этого времени К. Маркс и Ф. Энгельс начали сов местно работать над созданием диалектического и исторического материализма, политической экономии и теории научного социализма. Эта работа нашла отражение в их совместных трудах «Святое семейство» (1845), «Немецкая идеология» (1845–1846), «Манифест коммунистической партии» (1848), в которых получил завершение процесс формирования марксизма как особого мировоззрения.

119

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 27. С. 409.

120

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 146.

121

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 6. С. 441.

122

См. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 31. С. 448.

123

См. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 31. С. 448.

124

См. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 31. С. 275.

Это не было преувеличением. Роль Ф. Энгельса в подготовке «Капитала» не сводилась только к оказанию материальной помощи, хотя значение этой помощи было очень велико (без нее семья К. Маркса не могла бы существовать). Самым главным было его участие в творческом процессе. С Ф. Энгельсом К. Маркс обсуждал все трудные вопросы, встававшие в ходе работы над «Капиталом», просил у него помощи в уяснении тех проблем, в которых не чувствовал себя достаточно компетентным, и получал подробнейшие разъяснения. Ф. Энгельс – не только советчик, но и самый требовательный критик. Он вслед за К. Марксом читал корректуру I тома, делал свои замечания и торопил его скорее публиковать результаты проведенных исследований.

125

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 31. С. 454.

Истоки этой гражданской и научной позиции были заложены еще в его выпускном гимназическом сочинении «Размышления юноши при выборе профессии». «История, – писал он, – признает тех людей великими, которые, трудясь для общей цели, сами становились благороднее; опыт превозносит как самого счастливого того, кто принес счастье наибольшему количеству людей…

Если мы избрали профессию, в рамках которой мы больше всего можем трудиться для человечества, то мы не согнемся под ее бременем, потому что оно – жертва во имя всех; тогда мы испытаем не жалкую, ограниченную, эгоистическую радость, а наше счастье будет принадлежать миллионам, наши дела будут жить тогда тихой, но вечно действенной жизнью, а над нашим прахом прольются горячие слезы благодарных людей» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 40. С. 7).

126

См. там же. С. 277. Еще раньше в своем письме к К. Клингсу от 4 октября 1864 г. К. Маркс, характеризуя теоретическую и практическую значимость «Капитала», предсказывал, что своим трудом он нанесет «буржуазии в области теории такой удар, от которого она никогда не оправится» (Там же. С. 354).

127

«…Процесс формирования и развития представления Маркса о структуре “Капитала” находился в постоянном взаимодействии со всеми сторонами его учения. Если на ранних этапах формирования структуры “Капитала” преобладало воздействие историко-материалистической концепции (глобальный подход к обществу в целом определил столь же широкий охват экономического материала в программе исследования, что вылилось в “планы шести книг”), то в дальнейшем выделение главного, определяющего, – учения о капитале – и его детальная разработка, в свою очередь, сказались на ходе развития структуры “Капитала”. Она развивалась уже как бы “изнутри”, т. е. исходя из внутренних потребностей теории» (Очерки по истории «Капитала» К. Маркса. М., 1983. С. 204).

128

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 12.

129

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 19. С. 350–351.

130

По мнению Ж.-Б. Сэя, эта наука призвана дать «знание истинной природы богатства…, знание всех трудностей, которые приходится преодолевать для его приобретения, знание того, как оно распределяется в обществе, как можно пользоваться им, а также последствий этих разнообразных фактов» (Сэй Ж.-Б. Трактат по политической экономии. М., 1896. С. 2–3).

Согласно Дж. Ст. Миллю, «предметом политической экономии служит богатство. Экономисты ставят своей задачей – давать знание или исследование о природе богатства и о законах производства и распределения» (Милль Дж. Ст. Основания политической экономии. М., 1895. С. 1).

131

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 27. С. 403.

«Тем самым была преодолена ограниченность классической буржуазной политической экономии, объявлявшей предметом своего исследования лишь один, а именно капиталистический способ производства, а также утопического социализма, рассматривавшего историю антагонистических формаций как уклонение от “разумного пути”» (Афанасьев В. С. Этапы развития буржуазной политической экономии. С. 179).

132

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 23. С. 3.

«Диалектика истории такова, – пояснял В. И. Ленин, – что теоретическая победа марксизма заставляет врагов его переодеваться марксистами. Внутренне сгнивший либерализм пробует оживить себя в виде социалистического оппортунизма. Период подготовки сил для великих битв они истолковывают в смысле отказа от этих битв. Улучшение положения рабов для борьбы против наемного рабства они разъясняют в смысле продажи рабами за пятачок своих прав за свободу. Трусливо проповедуя «социальный мир» (т. е. мир с рабовладением), отречение от классовой борьбы и т. д.» (Там же).

133

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 34. С. 234. «Эти люди, в теоретическом отношении нули, а в практическом никуда не годны, хотят социализм (который они состряпали по университетским рецептам) и, главным образом, социал-демократическую партию сделать беззубой, а рабочих просветить или, как они выражаются, привить им «элементы образования», сами имея только путаные полузнания. Но прежде всего они хотят сделать партию респектабельной в глазах мелкой буржуазии. Это убогие контрреволюционные болтуны» (Там же. С. 326).

134

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 337.

135

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 150.

136

Маркс К., Энгельс Ф. Соч.

137

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 150–151.

138

В данном случае понятия «способ производства», «способ обмена» и «способ распределения» рассматриваются Ф. Энгельсом в узком смысле слова, т. е. как относительно самостоятельные, но вместе с тем взаимосвязанные сферы экономической деятельности. В вышеприведенном определении К. Маркса понятие «способ производства», напротив, трактуется в широком смысле слова, которое охватывает не только собственно производство как таковое, но и распределение, и обмен, и потребление, т. е. все стадии воспроизводственного процесса.

139

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 152.

140

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 152. В этой связи Ф. Энгельс показал полное непонимание Е. Дюрингом сути данного вопроса. Последний рассматривал распределение в полном отрыве от производства и обмена, полагая, что в основе распределения лежит насилие, переносил всю теорию распределения с экономической почвы на почву права и морали.

141

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 153–154.

142

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 154.

143

«Новая наука была для них (буржуазных экономистов. – Н.С.) не выражением отношений и потребностей их эпохи, а выражением вечного разума; открытые ею законы производства и обмена были не законами исторически определенной формы экономической деятельности, а вечными законами природы: их выводили из природы человека. Но при внимательном рассмотрении оказывается, что этот человек был просто средним бюргером того времени, находившимся в процессе своего превращения в буржуа, а его природа заключалась в том, что он занимался производством и торговлей на почве тогдашних, исторически определенных отношений» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 155).

144

«Историческая школа в политической экономии знаменовала собой бунт против классической политической экономии» (Селигмен Б. Основные течения современной экономической мысли. М., 1968. С. 23).

145

Подвергая резкой критике правовые взгляды Г. Гуго, К. Маркс писал, что если «философию Канта можно по справедливости считать немецкой теорией французской революции, то естественное право Гуго нужно считать немецкой теорией французского ancien regime» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 88).

146

По мнению К. Ф. Савиньи, «право растет с народом, развивается вместе с ним и, наконец, отмирает, когда народ теряет свое своеобразие». «Всякое право возникает тем способом, который господствующее словоупотребление называет обычным правом, то есть создается прежде всего народными нравами и верованиями и уже затем юриспруденцией, следовательно, всегда внутренними, незаметно действующими силами, а не произволом законодателя» (Цит. по: Корню О. Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Жизнь и деятельность. С. 147).

147

Цит. по: Корню О. Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Жизнь и деятельность. С. 148.

«Историческая точка зрения… хочет прежде всего найти и установить в общем состоянии нашего права то, что имеет римское происхождение… затем она стремится удалить из круга этих римских элементов нашего правового сознания то, что в действительности отмерло… чтобы было выиграно больше свободного пространства для развития и благотворного воздействия еще живой части этих римских элементов» (Там же).

148

«Исследуя эволюцию юриспруденции, Савиньи подчеркнул, что развитие как правовых норм, так и языка и обычаев проистекает из опыта людей. Он стремился доказать, что право – часть всей культуры, и в том случае, когда в него не вмешиваются произвольным образом, оно развивается “естественным путем”, те судебные органы и юристы, которые на предшествующих исторических этапах способствовали этому “естественному” развитию права, действовали, по мнению Савиньи, как выразители народного духа. Это развитие представляло собой органический процесс, который следовало внимательно изучать» (Селигмен Б. Указ. соч. С. 24).

149

«Все, что создано в определенную эпоху определенным народом, – писал Э. Ганс, – создано благодаря его пониманию и его силе. Получился бы, вероятно, плохой суррогат, если бы он захотел обменять это понимание и эту силу на хроники минувших времен или на кодексы исторической школы. Если эти кодексы говорят, что настоящее, которое их создало, творит в неразрывной связи со всем прошлым, то они гораздо больше представляют собой право настоящего времени и имеют значение для него, а прошлое, на которое они опираются, безвозвратно умерло; оно уже перестало быть действительным, действительно только настоящее. Поэтому происходящее, свободное, не стесненное никаким прошлым движением не является делом неразумного произвола. Разум совершает свое дело в каждую эпоху и в каждом народе, пользуясь его пониманием и силой в качестве органов этого свершения. Всякое прошлое для настоящего просто-напросто мертво, но мертво не то, что составляет субстанцию как в настоящем, так и в прошлом, то есть не божественный разум».

«История права, поскольку она не хочет иметь своим содержанием одни голые абстракции, по необходимости заключает в себе полноту развития правовых понятий во времени, поэтому она является точно также всеобщей историей; она не признает ни за каким народом и ни за какой эпохой исключительного значения, но каждый народ принимается во внимание лишь постольку, поскольку он имеет отношение к развитию, вытекающему из понятия. Но так как право со своей стороны не является абсолютным и взятое в качестве такового снова приведет нас к чрезвычайно абстрактным толкованиям, так как оно скорее представляет собой только момент в народном целом, то история права должна хранить и вскрывать постоянную живую связь права с историческим принципом народа» (Цит. по: Корню О. Указ. соч. С. 150–151).

150

Корню О. Указ. соч. С. 150.

151

Левитский В. Ф. История политической экономии в связи с историей хозяйственного быта. С. 464.

152

См. Лист Ф. Национальная система политической экономии. СПб., 1891. С. 223.

153

См. Лист Ф. Национальная система политической экономии. СПб., 1891. С. 223.

154

См. Лист Ф. Национальная система политической экономии. СПб., 1891. С. 224.

155

См. Лист Ф. Указ. соч. С. 243–244.

156

Рошер В. Начала народного хозяйства. М., 1860. С. 33.

157

Люксембург Р. Введение в политическую экономию. М., 1960. С. 28.

158

См. Рошер В. Наука о народном хозяйстве в отношении к земледелию и другим отраслям первоначальной промышленности. М., 1869. С. 16–71.

Заметим, Ф. Лист различал пять стадий хозяйственного развития общества: первоначальная дикость, пастушеская, земледельческая, земледельческо-мануфактурная, земледельческо-мануфактурно-коммерческая (См. Лист Ф. Указ. соч. С. 48).

159

Рошер В. Наука о народном хозяйстве. С. 63.

160

Рошер В. Наука о народном хозяйстве. С. 66.

Характеризуя суть многочисленных исследований В. Рошера по вопросам народного хозяйства, К. Маркс писал: «Рошер безусловно обладает большим – часто совершенно бесполезным – знанием литературы… Если бы этакий Вагнер был, по крайней мере, честен и совестлив, то он мог бы быть полезен своим ученикам. Лишь бы он не прибегал ни к каким лживым уловкам и сказал напрямик: здесь противоречие; одни говорят так, другие – этак; у меня же по существу вопроса нет никакого мнения; посмотрите, не сможете ли Вы разобраться сами! …Его существенной особенностью является то, что он не понимает самих вопросов, и потому его эклектизм сводится, в сущности, лишь к натаскиванию отовсюду уже готовых ответов; но здесь он не честен, а всегда считается с предрассудками и интересами тех, кто ему платит! По сравнению с такой канальей даже последний бродяга – почтенный человек» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 30. С. 516–517).

161

Гильдебранд Б. Политическая экономия настоящего и будущего. СПб., 1860. С. 19.

162

«Политическому рационализму государство представлялось как юридическое учреждение для обеспечения свободы всех отдельных лиц, а экономическому рационализму экономическое общество представлялось только союзом, или системою отдельных хозяйств, для легчайшего и удобнейшего удовлетворения частных потребностей. Первый основывал общество на юридическом, а последний на торговом договоре отдельных лиц, и частная выгода служила в обоих случаях причиною и связью общественного союза. Вследствие этого и те и другие считали подати ценою, платимою отдельными лицами государству за оказанные им услуги, и вывели из этого необходимость разделения податей по величине доходов, которыми каждый гражданин пользуется под покровительством государства» (Гильдебранд Б. Политическая экономия настоящего и будущего. СПб., 1860. С. 20–21).

163

Гильдебранд Б. Политическая экономия настоящего и будущего. СПб., 1860. С. 21–22.

164

Отметим, что Б. Гильдебранд выделял три ступени экономического развития общества: натуральное, денежное и кредитное хозяйство (См. Гильдебранд Б. Указ. соч. С. 228–231).

165

Гильдебранд Б. Указ. соч. С. 224–225.

«Чем теснее и однообразнее среда, в которой развивается человек, чем проще и мелочнее отношения, из которых берет он свои представления и понятия, тем ограниченнее круг его зрения и образования. Разнообразие жизненных условий, личных деятельностей, стремлений и столкновений есть школа для воспитания отдельных личностей, в которой пробуждаются и упрощаются их духовные силы» (Там же. С. 225).

166

Шмолер Г. Наука о народном хозяйстве. Ее предмет и метод. М., 1897. С. 2.

167

Шмолер Г. Наука о народном хозяйстве. Ее предмет и метод. М., 1897. С. 2–4.

168

Шмолер Г. Указ. соч. С. 7.

169

Шмолер Г. Указ. соч. С. 11–12.

170

Люксембург Р. Указ. соч. С. 29.

171

Приведем еще одно «мудрое» толкование Г. Шмолера о природе данной науки. «Наука о народном хозяйстве, – писал он, – стоит в середине между прикладными естественными науками, – технологией, учением о машинах, науками о сельском и лесном хозяйстве, – а также антропологией, этнографией, климатологией, общей и специальной географией растений и животных, с одной стороны, и важнейшими гуманитарными науками – психологией, этикой, науками о государстве, о праве и обществе – с другой. Народное хозяйство одновременно представляет собою и одну из форм природы – через человека, и одну из форм культуры – через чувствующее, думающее, действующее, организованное общество» (Шмолер Г. Указ. соч. С. 12).

172

См. Бюхер К. Происхождение народного хозяйства и образование общественных классов (две публичные лекции). СПб., 1897. С. 2–3.

173

Бюхер К. Возникновение народного хозяйства. Публичные лекции и очерки. Петроград, 1923. С. 47.

174

Аргументированная критика этого определения была дана Р. Люксембург (См. Люксембург Р. Указ. соч. С. 33–39).

175

Люксембург Р. Указ. соч. С. 50; см. также. Бюхер К. Происхождение народного хозяйства и образование общественных классов. С. 8–9.

176

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 26. Ч. III. С. 527.

177

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 26. Ч. III. С. 527.

178

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 26. Ч. III. С. 528.

179

Менгер К. Основания политической экономии. Общая часть. Одесса. 1902. С. VII–VIII.

180

Менгер К. Основания политической экономии. Общая часть. Одесса. 1902. С. VIII.

181

Менгер К. Основания политической экономии. Общая часть. Одесса. 1902. С. IX.

182

Менгер К. Основания политической экономии. Общая часть. Одесса. 1902. С. VII–VIII.

183

Менгер К. Основания политической экономии. С. I–X.

184

Менгер К. Основания политической экономии. С. – XI.

185

Менгер К. Основания политической экономии. С. XI.

«Из этого видно, – пояснял автор, – что теоретическая наука о народном хозяйстве не находится в ином отношении к практической деятельности хозяйствующих людей, чем химия, например, к деятельности химика-практика, и ссылка на свободу человеческой воли может иметь значение, как возражение против полной закономерности хозяйственного поведения, но никак не против закономерности явлений, совершенно независимых от человеческой воли и обусловливающих собою результат хозяйственной деятельности. Но ведь именно эти-то явления и составляют предмет нашей науки» (Там же. С. XI–XII). Однако в изложении теории ценности К. Менгер, как и его последователи, придерживался иной, а именно субъективной точки зрения. Поэтому в соответствии с подобной трактовкой австрийскую школу маржинализма справедливо называют субъективной школой политической экономии.

186

Менгер К. Исследования о методах социальных наук и политической экономии в особенности. СПб., 1894. С. XVIII.

187

«Стремление устранить неудовлетворительное состояние политической экономии путем открытия новых путей исследования привело в Германии к ряду отчасти ошибочных, отчасти односторонних пониманий сущности нашей науки и ее задач, к пониманиям, которые отделили немецкую национальную экономию от литературного движения всех остальных народов; их стремления, ввиду своей односторонности, в некоторых случаях казались не германским экономистам просто-напросто непонятными» (Менгер К. Исследования о методах социальных наук и политической экономии в особенности. СПб., 1894. С. XXVIII).

188

«Например, явления купли, денег, спроса и предложения, цены, капитала, процентов – суть типические формы экономических явлений; а правильное падение цены товаров вследствие усиления предложения, возрастание товарной цены вследствие расширения перевозных средств, падение процентов вследствие значительного прилива капиталов и т. п. – суть типические соотношения между экономическими явлениями. Различие между тем, что мы называем родовыми и индивидуальными явлениями и индивидуальными и родовыми познаниями, вполне выясняется из сказанного» (Менгер К. Исследования о методах социальных наук и политической экономии в особенности. СПб., 1894. С. 2).

189

Менгер К. Исследования о методах социальных наук и политической экономии в особенности. СПб., 1894. С. 3.

190

См. Менгер К. Исследования о методах социальных наук. С. 3–4, 241–245.

191

См. Менгер К. Исследования о методах социальных наук. С. 246–247.

192

«Под политической экономией мы будем понимать ту совокупность теоретико-практических знаний о народном хозяйстве (теоретическую национальную экономию, народнохозяйственную политику и финансовую науку), которую теперь обыкновенно обнимают указанным названием» (Там же. С. 7–8).

193

Историческая школа «не отличает специфически исторического выяснения народного хозяйства от теоретического и смешивает и то и другое, т. е. стремление к выяснению конкретных народно-хозяйственных явлений при посредстве истории, а равно и теории народного хозяйства, с исследованиями самих этих наук, и в особенности с исследованиями в области теоретической национальной экономии. Она (историческая школа) воображает, что разрабатывает и излагает теорию народного хозяйства, когда при посредстве истории и теории народного хозяйства пытается достигнуть выяснения конкретных условий и развития народного хозяйства и сделать это выяснение более глубоким» (Менгер К. Исследования о методах социальных наук. С. 16).

194

«Однако историческое выяснение конкретных социальных явлений никоим образом не есть единственное, к которому мы можем стремиться на пути научного исследования. Рядом с историческим стоит теоретическое выяснение социальных явлений, одинаково важное и столь же ценное… Как история, так и теория социальных явлений вообще и народного хозяйства в частности дают нам, таким образом, известное понимание социальных и народно-хозяйственных явлений. Но это понимание в обоих случаях – своеобразно, существенно различно, так различно, как самая теория и история» (Менгер К. Исследования о методах социальных наук. С. 13–15).

«Если вообще и может быть речь об историческом направлении в политической экономии, то никак не в смысле превращения политической экономии в науку “историческую”; оно может быть только таким направлением исследования, которое в теоретическом, или практическом направлении исследования в области народного хозяйства упирает на факт развития социальных явлений, отнюдь не отнимая этим у политической экономии характера науки теоретико-практической» (Менгер К. Исследования о методах социальных наук. С. 87–88).

195

Менгер К. Исследования о методах социальных наук. С. 241.

196

«Теоретическое учение о народном хозяйстве в этом, собственном, смысле слова никоим образом не могло бы вполне совпадать с этой же (практической. – Н.С.) наукой в современном смысле слова; но столь же мало она должна была бы быть совершенно отличной от нее. Психологическое обоснование (курсив наш. – Н.С.) наиболее общих хозяйственных явлений, учение о человеческих потребностях и о средствах, имеющихся для удовлетворения их, учение о сущности и о мире потребностей и вещей (о потребностях и о находящемся в распоряжении количестве вещей!), о потребительной ценности и ее мере, о сущности хозяйства и о хозяйственности – все это в обоих случаях входило бы в теоретическое учение о народном хозяйстве; лишь в отношении общей (родовой) сущности и общей (родовой) связи сложных хозяйственных феноменов они представляли бы в обоих случаях соответственно различия реальных явлений и со своей стороны отличия» (Менгер К. Исследования о методах социальных наук. С. 248–249).

197

«Моя теория, – писал он, – по своему характеру является чисто математической. Более того, полагая, что изменения всех количественных показателей, с которыми мы имеем дело, должны носить непрерывный характер, я без колебаний решаюсь на использование соответствующего раздела математики, вплоть до безбоязненного использования бесконечно малых величин. Теория заключается в применении дифференциального исчисления к исследованию знакомых понятий богатства, полезности, стоимости, спроса, предложения, капитала, процента, труда и всех количественно определимых понятий, относящихся к повседневной работе промышленности» (Цит. по: Селигмен Б. Указ. соч. С. 147).

198

Джевонс В. С. Политическая экономия. СПб., 1905. С. 1.

«Что такое политическая экономия? Политическая экономия занимается вопросами о народном хозяйстве; она исследует причины, делающие один народ богаче и счастливее другого. Она ставит себе целью научиться, что нужно сделать для того, чтобы бедных было по возможности менее и чтобы каждый, в общем, получал хорошую плату за свой труд» (Джевонс В. С. Краткое руководство политической экономии. СПб., 1897. С. 1).

199

Джевонс В. С. Краткое руководство политической экономии. СПб., 1897. С. 1.

200

Джевонс В. С. Краткое руководство политической экономии. СПб., 1897. С. 1–2.

201

«Никто не упрекает астрономию в том, что она занимается только звездами, или математику в том, что она занимается только числами и количествами. Учебник, трактующий об астрономии, геологии, химии, физике, физиологии и т. д. сразу, был бы очень курьезным явлением. Физических наук должно быть много, и социальных наук должно быть тоже много и каждая из этих наук должна говорить о своем собственно предмете, а не предметах вообще» (Джевонс В. С. Краткое руководство политической экономии. СПб., 1897. С. 2).

202

Джевонс В. С. Политическая экономия. С. 2.

203

Джевонс В. С. Политическая экономия. С. 7–10.

204

Джевонс В. С. Политическая экономия. С. 18.

«Таким образом, мы видим, что богатство тем или другим способом должно быть приспособлено для употребления и потребления. Наша задача состоит в старании тратить наше богатство так, чтобы достигать высшего счастия для нас самих, наших родных, друзей и других людей, которых мы должны иметь в виду» (Джевонс В. С. Краткое руководство политической экономии. С. 19).

205

Маршалл А. Принципы экономической науки. Т. I. М., 1993. С. 56.

206

Следует, однако, отметить, что впервые данный термин стал использовать У. Джевонс, незавершенный труд которого называется «Принципы экономикс» («Принципы экономической теории») (Более подробно см.: Селигмен Б. Указ. соч. С. 147–156.

207

Маршалл А. Указ. соч. С. 69.

208

«Иногда на время возобладал пылкий дух военных или людей искусства, но нигде влияние религиозного и экономических факторов не оттеснялось на второй план даже на короткий срок, и почти всегда эти две силы имели большее значение, чем все другие вместе взятые» (Маршалл А. Указ. соч.).

209

«Религиозные мотивы сильнее экономических, но их непосредственное воздействие редко распространяется на столь обширную жизненную сферу. Занятие, с помощью которого человек зарабатывает себе на жизнь, заполняет его мысли в течение подавляющего большинства часов. Когда его ум эффективно работает; именно в эти часы его характер формируется под влиянием того, как он использует свои способности в труде, какие мысли и чувства этот труд в нем порождает и какие складываются у него отношения с товарищами по работе, работодателями или его служащими» (Там же).

210

«Источник преимуществ экономической науки перед другими отраслями общественных наук, следовательно, кроется, по-видимому, в том факте, что ее специфическая область представляет гораздо больше возможности для применения точных методов исследования, чем любая другая общественная наука. Она занимается главным образом теми желаниями, устремлениями и иными склонностями человеческой натуры, внешние проявления которых принимают форму стимулов к действию, причем сила или количественные параметры этих стимулов могут быть оценены и измерены с известным приближением к точности, а поэтому в некоторой степени поддаются исследованию с помощью научного аппарата. Применение научных методов и анализа в экономической науке возникает лишь тогда, когда силу побудительных мотивов человека – а не самих мотивов – становится возможным приблизительно измерить той суммой денег, которую он готов отдать, чтобы получить взамен желаемое удовлетворение, или, наоборот, той суммой, которая необходима, чтобы побудить его затратить определенное количество утомительного труда» (Маршалл А. Указ. соч. С. 70).

211

Маршалл А. Указ. соч. С. 72.

212

Маршалл А. Указ. соч. С. 75.

«Гораздо большее количество явлений, с которыми имеет дело экономическая наука, почти в равных пропорциях оказывает на все различные классы общества. Поэтому, когда денежные меры счастья, порожденного двумя событиями, равны, тогда вполне обоснованно и в соответствии с общепринятой практикой можно считать, что в обоих случаях счастье эквивалентно. Далее, поскольку деньги, очевидно, предназначаются на высшие жизненные цели примерно в равных пропорциях любыми двумя большими группами людей, выбранными без какой-либо предвзятости в любых двух частях земного шара, то существует даже prima facie вероятность того, что равные приращения их материальных ресурсов породят также примерно равные приращения благоденствия и подлинного прогресса рода человеческого» (Маршалл А. Указ. соч. С. 75–76).

213

Маршалл А. Указ. соч. С. 107.

214

«Однако, хотя экономическая наука, таким образом, в значительной мере руководствуется практическими целями, она, насколько возможно, избегает рассмотрения острых проблем партийной борьбы и сложностей внутренней и внешней политики, которые государственному деятелю приходится принимать в расчет, когда он решает, какие из имеющихся в его распоряжении мер могут ближе всего привести его к цели, которую он стремится достичь для своей страны. Экономическая наука фактически ставит своей задачей помочь ему не только определить, в чем должна состоять эта цель, но и рекомендовать ему наилучшие методы осуществления последовательной политики, направленной на достижение указанной цели. Вместе с тем она остерегается касаться многих политических вопросов, которые практик не может игнорировать; поэтому она является наукой – чистой и прикладной, а не одновременно и наукой, и искусством. Вот почему ее лучше обозначать широким термином “экономическая наука” (Economics), чем более узким термином “политическая экономия” (Political Economy)» (Маршалл А. Указ. соч. С. 100).

На наш взгляд, в вышеуказанной трактовке данную науку следовало бы назвать не экономикс, а, используя терминологию Аристотеля, хрематистикс, поскольку это название более точно отражает предмет ее исследования.

215

Селигмен Б. Указ. соч. С. 19.

216

Макконнелл К. Р., Брю С. Л. Экономикс: принципы, проблемы и политика. Т. 1. М., 1992. С. 18.

Заметим, термин «поведение» широко используется и в других общественных науках. В психологии, например, с ним также непосредственно связывают (отдельные школы) определение предмета этой науки (бихевиоризм) (См.: Гальперин П. Я. Введение в психологию. М., 1976. С. 16–22).

217

Самуэльсон П. Экономика. М., 1964. С. 25.

218

Самуэльсон П. Экономика. М., 1964. С. 25.

219

Самуэльсон П. А., Нордхаус В. Д. Экономика. М., 1997. С. 48.

220

Самуэльсон П. А., Нордхаус В. Д. Экономика. М., 1997. С. 48.

221

Макконнелл К. Р., Брю С. Л. Указ. соч. С. 18.

222

Фишер С., Дорнбуш Р., Шмалензи Р. Экономика. М., 1993. С. 1.

223

Пиндайк Р., Рубенфельд Д. Микроэкономика. М., 1992. С. 12.

224

Пиндайк Р., Рубенфельд Д. Указ. соч. С. 12.

225

Справедливости ради отметим, что некоторые российские экономисты дали весьма обстоятельный анализ влияния различных зарубежных школ на развитие российской экономической мысли. (См. работы А. А. Исаева, А. И. Чупрова, А. А. Мануилова, В. В. Святловского, И. Г. Блюмина, В. М. Штейна и др.) Однако в данном случае речь идет о российской политэкономии как особом феномене мирового историко-экономического процесса.

226

См. Шухов Н. С, Фрейднин М. П. Математическая экономия в России (1865–1995 гг.). М., 1996; Шухов Н. С. Ценность и стоимость (опыт системного анализа). Ч. 1.2. М., 1994; Шухов Н. С, Щербаков В. Н. Русская политическая экономия. М., 1998; Шухов Н. С, Щербаков В. Н., Герасина О. Н. История русской политической экономии. М., 2005. Надо выделить также и работу В. А. Павлова «История российской политической экономии» (1995), в которой ее автор, во-первых, рассматривает историю этой науки как историю русской экономической мысли вообще; во-вторых, отвергает, по существу, какие-либо достижения советской политэкономии; в-треть их, отождествляет современную политэкономию с экономической теорией (экономикс), трактуя ее в духе неоклассической теории. Среди зарубежных публикаций обращает на себя внимание работа немецкого исследователя И. Цвайнерта «История экономической мысли в России (1805–1905)», вышедшая в свет на русском языке в 2008 г. Отдавая должное автору в систематизации материала, мы, тем не менее, не можем согласиться с ним по целому ряду вопросов, касающихся весьма поверхностной трактовки экономических взглядов российских экономистов (например, Г. Шторха, А. И. Бутовского, И. Я. Горлова, Н. И. Зибера и др.), критерия выделения трех основных этапов развития российской политэкономии, ее места и роли в мировой экономической мысли.

227

К числу таких представителей относятся прежде всего И. С. Пересветов, Ермолай-Еразм, А. Л. Ордын-Нащекин, Ю. Крижанович, И. Т. Посошков, М. В. Ломоносов, А. Н. Радищев, М. М. Сперанский, Н. С. Мордвинов, Н. И. Тургенев и другие мыслители.

228

См. Сарториус Г. Начальные основания народного богатства и государственное хозяйство (следуя теории Адама Смита). Казань, 1812; Нейман И. Исследование правил политической экономии по системе Адама Смита. СПб., 1817.

229

«Отличительной чертой русской “национальной экономии” была органическая связь анализа источников богатства с нравственными учениями, а также глубокими рекомендациями по подъему производительных сил России. Зародившаяся на русской почве политическая экономия постепенно приходит в соприкосновение с политической экономией стран Западной Европы и в первую очередь с учением Адама Смита, – этого, по словам В. И. Ленина, – “великого идеолога передовой буржуазии”. Учение А. Смита о природе и источниках богатства народов не могло не волновать русских мыслителей, заботившихся о “приумножении” и “сохранении” общественного богатства. Социально-этические и экономические идеи А. Смита глубоко волновали общественную мысль России, хотя она принципиально иначе понимала социальную функцию богатства: русская наука не могла мириться с грубым “экономизмом”, утвердившимся в Западной Европе. В русской литературе даже смитовское толкование богатства связывалось со специфически русским пониманием социальной функции богатства, состоявшей в утверждении нравственных начал и глубокого гуманизма. Поэтому русские мыслители в лице А. Н. Радищева и декабристов не принимали “целиком” все учение Адама Смита, в частности его проповедь “экономического человека” и эгоизма как якобы коренного свойства человеческой природы» (Шухов Н. С, Щербаков В. Н. Русская политическая экономия. С. 177).

230

Шлецер Х. Начальные основания государственного хозяйства или науки о народном богатстве. Ч. 1. М., 1805. С. 11–12.

231

Более развернутое обоснование выдвинутых положений было дано Х. Шлецером во-втором издании данного учебника (См. Шлецер Х. Начальные основания государственного хозяйства или науки о народном богатстве. Ч. 1. М., 1821. С. 9–10).

232

Шторх Г. Курс политической экономии, или изложение начал, обусловливающих народное благоденствие. Т. 1. СПб., 1881. С. 9. Первоначально эта книга была написана Г. Шторхом на французском языке (1815), перевод на русский язык был осуществлен значительно позже, в 1881 г.

233

Шторх Г. Курс политической экономии, или изложение начал, обусловливающих народное благоденствие. Т. 1. СПб., 1881. С. 9. Первоначально эта книга была написана Г. Шторхом на французском языке (1815), перевод на русский язык был осуществлен значительно позже, в 1881 г.

234

Шторх Г. Указ. соч. Т. 1. С. 11.

235

Шторх Г. Указ. соч. Т. 1. С. 17.

236

Степанов Т. Записки о политической экономии. Ч. 1. СПб., 1844. С. VI.

237

Степанов Т. Записки о политической экономии. Ч. 1. СПб., 1844. С. VII.

238

См. Степанов Т. С. XXVII.

239

См. Степанов Т. Ч. 1. С. II.

240

См. Степанов Т. Ч. 1. С. II.

241

Степанов Т. С. III.

242

Степанов Т. С. II.

243

Сэй Ж.-Б. Катехизис политической экономии. СПб., 1833. С. 235.

244

Любопытно отметить, что годом позже (1848) вышел в свет трехтомный курс Дж. С. Милля «Основы политической экономии и некоторые аспекты их приложения к социальной философии». Первый том он посвятил производству, второй – распределению, третий – обмену.

245

Бутовский А. Опыт о народном богатстве или о началах политической экономии. Т. 1. СПб., 1847. С. I.

246

Бутовский А. Опыт о народном богатстве или о началах политической экономии. Т. 1. СПб., 1847. С. III.

247

«Только там, где равновесие водворяется между этими двумя началами или, по крайней мере, где оно принимается за основание, можно предполагать дальнейшее развитие человеческой деятельности. Там только пробуждается в людях стремление к истинному, развиваются между ними понятия изящного, доброго, утверждается понятие о простом, рождается законность» (Там же. С. IX–X).

248

Бутовский А. Указ. соч. Т. 1 С. XI.

249

Бутовский А. Указ. соч. Т. 1. С. XXX–XXXI.

250

Важную роль в развитии российской политэкономии на данном этапе сыграли также работы И. А. Лилеева, И. В. Вернадского, Д. Н. Струкова, А. Я. Антоновича и ряда других ученых.

251

Данный подход воспроизводит, по сути дела, взгляды Ж. Б. Сэя, который писал: «Но с тех пор как политическая экономия сделалась изложением законов, управляющих экономией человеческих обществ, истинные государственные люди поняли, что изучение ее не может быть для них безразлично» (Сэй Ж.-Б. Трактат по политической экономии. С. 3).

252

Горлов И. Н. Начала политической экономии. Т. 1. СПб., 1859. С. III.

253

См. Горлов И. Н. Указ. соч. С. 1.

254

См. Горлов И. Н. Указ. соч. С. 4.

255

См. Горлов И. Н. Указ. соч. С. 5.

При этом И. Я. Горлов особо подчеркивал, что «трудно доказать, чтоб на земле когда-нибудь воцарился золотой век, тем более что он несовместим с человеческой природою, которая имеет своим существенным законом бесконечное развитие и вечное стремление к высшему совершенству. Желаниям человека нет предела, и потребности его никогда не могут быть вполне удовлетворены. Смотря на богатство как на экономическое состояние, с этой точки зрения мы находим, что оно представляет явление, имеющее только историческое и сравнительное достоинство» (Там же. С. 5–6).

256

Горлов И. Н. Указ. соч. С. 17.

257

Бабст И. К. Публичные лекции по политической экономии, читанные профессором И. К. Бабстом в зале практической академии коммерческих наук. М., 1860. С. 6.

«Все то, что только может удовлетворять наши потребности, – пояснял И. К. Бабст, – называется добром или ценностью. К ней относятся не только вещественные предметы, но и всякая полезная услуга, всякая удовлетворяющая нашим нуждам хозяйственная деятельность, если польза, приносимая ею, всеми признается и очевидна, а также в том случае, если она имеет цену в хозяйственном отношении. Чем выше уровень экономического развития общества, тем разнообразнее создаваемые ценности, т. е. предметы, удовлетворяющие эти потребности» (Там же).

258

В этой связи в духе А. Смита И. К. Бабст писал: «Каждый думает и промышляет только о себе: землевладелец заботится о своих выгодах своего торга, и тем не менее все вместе они удовлетворяют взаимным своим потребностям и нуждам, нуждам народным, общественным» (Бабст И. К. Публичные лекции. С. 9).

259

Бабст И. К. Публичные лекции. С. 10.

260

Бабст И. К. Публичные лекции. С. 11.

261

Бабст И. К. Публичные лекции. С. 11. Такое определение политэкономии представлено и в других работах (См. Бунге Н. Х. Основания политической экономии. Киев. 1870. С. 11; Вреден Э. Р. Курс политической экономии. СПб., 1874. С. 2, 12).

262

Бабст И. К. Изложение начал народного хозяйства. Т. 1. М., 1872. С. 16.

263

Исаев А. А. Начала политической экономии. СПб., 1894. С. 6.

264

Исаев А. А. Указ. соч. С. 12.

265

Исаев А. А. Указ. соч. С. 17. Аналогичную точку зрения развивали и другие экономисты. См., например: Пихно Д. И. Основания политической экономии. Киев, 1890 г. С.1; Иванюков И. И. Политическая экономия как учение о процессе развития экономических явлений. М., 1891. С. 1; Георгиевский П. И. Политическая экономия. Т. 1. СПб., 1901. С. 2, 23.

266

Филиппович Е. Основания политической экономии. СПб., 1901. С. 1.

267

Филиппович Е. Указ. соч. С. 31.

268

Нетрудно видеть, что такая трактовка предмета политической экономии воспроизводит концептуальные идеи К. Менгера.

269

Туган-Барановский М. И. Основы политической экономии. СПб., 1909. С. 19.

270

«…Политическая экономия изучает стихийную закономерность свободного менового хозяйства не только потому, что эта система хозяйства господствует в наше время. Существуют глубокие, гносеологические причины, почему политическая экономия должна была возникнуть на основе изучения именно этой хозяйственной системы. Пока не было широкой свободы обмена и пока обмен вообще играл подчиненную роль, до тех пор не было и почвы для политической экономии. И только с возникновением новых хозяйственных отношений политическая экономия складывается в особую, в высшей степени своеобразную, теоретическую дисциплину, резко отличающуюся по своему гносеологическому характеру от всех других общественных наук… (См. там же.) Отсюда, однако, не следует, что наша наука признает эту систему необходимым или неизменным условием хозяйственной жизни общества. Наоборот, современная экономическая наука рассматривает народное хозяйство как находящееся в процессе непрерывного изменения, исторического развития. Было время, когда меновое хозяйство еще не возникло, и будет время, когда этот хозяйственный строй, совершив свой круг развития, отойдет в прошлое» (Туган-Барановский М. И. Указ. соч. С. 21).

271

Туган-Барановский М. И. Указ. соч. С. 22.

272

Кулишер И. М. Указ. соч. С. 3.

273

Кулишер И. М. Указ. соч. С. 5.

274

Кулишер И. М. Указ. соч. С. 3.

275

Кулишер И. М. Указ. соч. С. 3.

Заметим, к подобному пониманию предмета политической экономии пришел в конечном счете и другой известный российский экономист А. А. Мануилов. Сначала он определял ее как науку, изучающую материальный быт, материальную культуру народа (См. Мануилов А. А. Политическая экономия. М., 1914. С. 56). Затем автор стал придерживаться традиционной точки зрения, утвердившейся в литературе второй половины XIX в. «Политическая экономия, – писал он, – имеет дело преимущественно с понятием народного хозяйства» (Железнов В. Я. Очерки политической экономии. М., 1905. С. 116).

276

Железнов В. Я. Очерки политической экономии. М., 1905. С. 2.

277

Железнов В. Я. Указ. соч. С. 6.

278

Железнов В. Я. Указ. соч. С. 6.

279

Необходимо отметить, что его курс лекций по политической экономии впервые был издан в 1892 г. (Чупров А. И. Политическая экономия. Лекции. М., 1892).

В дальнейшем этот курс неоднократно переиздавался (как, впрочем, и аналогичные курсы других авторов: А. А. Исаева, И. М. Кулишера, П. И. Георгиевского, А. А. Мануилова, М. И. Туган-Барановского, В. Я. Железнова и др.) и пользовался большой популярностью в студенческой среде и научных кругах.

280

Чупров А. И. Политическая экономия. С. 11.

281

Чупров А. И. Политическая экономия. С. 11.

282

Чупров А. И. Политическая экономия. С. 11.

283

Чупров А. И. Политическая экономия. С. 12.

284

Чупров А. И. Политическая экономия. С. 14.

285

Чупров А. И. Политическая экономия. С. 17.

286

Чупров А. И. Политическая экономия. С. 20.

Заметим, подобное определение предмета политической экономии дал и Н. А. Каблуков. Он писал: «Политическая экономия как общественная наука занимается изучением тех отношений, которые складываются между людьми в их деятельности, направленной на добывание средств для удовлетворения потребностей в материальных предметах, т. е. изучением отношений людей в их хозяйственной деятельности» (Каблуков Н. А. Политическая экономия. М., 1918. С. 41).

287

Зомбарт В. Современный капитализм. Т. 1. М.; Л. 1931. С. 7.

288

Люксембург Р. Введение в политическую экономию. С. 97–98.

289

Мотылев В. Е. Краткий курс политической экономии. Ростов-Дон, 1926. С. 5.

290

Михалевский Ф. И. Политическая экономия. М., 1930. С. 19.

291

См. Богданов А. А., Степанов И. И. Курс политической экономии. Т. II. М., 1925. С. 15.

292

Вестник Коммунистической академии. 1925. № 11. С. 287.

293

Вестник Коммунистической академии. 1925. № 11. С. 277–278.

294

Розенберг Д. Политическая экономия в широком и узком смысле // Проблемы экономики. 1931. № 6. С. 139.

295

Крумин Г. О некоторых задачах на экономическом фронте // Проблемы экономики. 1936. № 2. С. 6.

296

Крумин Г. О некоторых задачах на экономическом фронте // Проблемы экономики. 1936. № 2. С. 6.

297

Ленинский сборник, XI. 2-е изд. М.; Л., 1931. С. 349.

298

Вознесенский Н. К вопросу об экономике социализма // Большевик. 1931. № 23–24. С.33.

299

Вознесенский Н. К вопросу об экономике социализма // Большевик. 1931. № 23–24. С. 33–34.

300

См. Гатовский Л. М. О предмете и методе теории советского хозяйства // Проблемы экономики. 1930. № 1. С. 81, 83.

301

О преподавании экономической политики в вузах: краткий реферат лекции, прочитанной т. Гатовским преподавателям экономического цикла Комакадемии 8 октября 1934 г. // ИКП. 1934. № 12. С. 111.

302

Борилин Б. О предмете политической экономии социализма и ее преподавании // Большевик. 1937. № 1. С. 22.

303

См., например: Абезгауз Г., Дукор Г. Очерки методологии политической экономии. М., 1931. С. 78.

304

Лапидус И., Островитянов К. Политическая экономия, Ч. I. М., 1932. С. 14.

305

Лапидус И., Островитянов К. Политическая экономия, Ч. I. М., 1932. С. 15.

«Марксизм-ленинизм всегда смотрел на научную теорию не как на самоцель, а как на “руководство к действию”. Политэкономия Маркса и Ленина прежде всего сосредоточила свое внимание на изучении законов возникновения, развития и гибели производственных отношений товарно-капиталистического общества потому, что познание этих законов вооружает пролетариат мощным оружием в его борьбе за свержение капитализма» (Там же).

306

Таль Б. О предмете политической экономии и ее преподавании // Большевик. 1936. № 22. С. 33.

307

Таль Б. О предмете политической экономии и ее преподавании // Большевик. 1936. № 22. С. 37.

308

Таль Б. О предмете политической экономии и ее преподавании // Большевик. 1936. № 22. С. 40.

309

Некоторые вопросы преподавания политической экономии // Под знаменем марксизма. 1943. № 7–8. С. 57.

310

Некоторые вопросы преподавания политической экономии // Под знаменем марксизма. 1943. № 7–8. С. 58.

311

Некоторые вопросы преподавания политической экономии // Под знаменем марксизма. 1943. № 7–8. С. 58.

Заметим, большое внимание в редакционной статье уделялось вопросу об экономических законах социализма. Довольно глубокой критике было подвергнуто не изжитое еще, особенно в преподавании политэкономии, представление об отсутствии экономических законов социализма. В этой связи авторы подчеркивали, что «отрицать наличие экономических законов при социализме – значит скатиться к самому вульгарному волюнтаризму, который заключается в том, что на место закономерного процесса развития производства ставится произвол, случайность, хаос. Естественно, при таком подходе к делу теряется всякий критерий правильности той или иной линии, той или иной политики, теряется понимание закономерности тех или иных явлений в нашем общественном развитии. В самом деле, азбучной истиной является, что общество, какова бы ни была его форма, развивается по определенным законам, основанным на объективной необходимости».

Вместе с тем в статье выдвигалось положение о том, будто объективные экономические законы могут проявляться лишь в двух формах – как законы стихийные и познанные. В частности, специфика проявления экономических законов социализма усматривалась в том, что «это объективная необходимость, познанная людьми, прошедшая через сознание и волю людей» (Некоторые вопросы преподавания политической экономии. С. 65–66). Отсюда следовало, что если объективная необходимость не познана людьми, не прошла через их волю и сознание, то она не может проявиться, а значит, не может действовать. Это была очевидная уступка тому волюнтаризму, который подвергался в статье критике. Ведь объективность любых законов, включая и экономические, проявляется как раз в том, что они действуют независимо от того, познали их люди или нет.

312

См. Сталин И. Экономические проблемы социализма в СССР. М., 1952. С. 171.

313

Политическая экономия. М., 1954. С. 10. Следует отметить, что данный учебник переиздавался трижды: в 1955, 1958 и 1962 гг.

314

См., например: Островитянов К. В. Предмет политической экономии. М., 1954. С.13; Выгодский С. Л. Предмет политической экономии. М., 1954. С. 17; Голубничный И. С. Предмет политической экономии. М., 1954. С. 6; Блинов В. Н. Предмет политической экономии. М., 1955. С. 21; Леонтьев Л. А. Что такое политическая экономия. М., 1956. С. 4; Козлов Г. А. Предмет и метод политической экономии. М., 1968. С. 13–14; Мохов И. И. Предмет и метод политической экономии. М., 1968. С. 8; Курс политической экономии. Т. 1. М., 1970. С. 20–23; Политическая экономия. М., 1988. С. 48 и др.

315

См. Румянцев А. М. О предмете политической экономии. М., 1960. С. 37, 73, 76.

316

Гатовский Л. М. Экономические законы и строительство коммунизма. М., 1970. С. 44.

317

«Политическая экономия – это наука, изучающая в возникновении, развитии и неизбежной смене исторически определенные способы производства и отвечающие им совокупности общественных производственных отношений непосредственного производства, распределения, обмена и потребления материальных благ с управляющими этими отношениями экономическими законами» (Кронрод Я. А. Законы политической экономии социализма. М., 1966. С. 29–30).

«Политическая экономия изучает, какова объективная общественная форма воспроизводства на данной конкретно-исторической ступени развития общества, т. е. каков общественно необходимый способ производства (воспроизводства). Политическая экономия изучает вместе с тем смену способов производства по мере продвижения общества от одной к другой ступени его исторического развития» (Очерки политической экономии социализма. М., 1988. С. 28–29).

318

Брагинский С. В., Певзнер Я. А. Политическая экономия: дискуссионные аспекты, пути обновления. М., 1991. С. 5.

319

Брагинский С. В., Певзнер Я. А. Политическая экономия: дискуссионные аспекты, пути обновления. М., 1991. С. 6.

320

Сводя предмет политической экономии к изучению исключительно товарного хозяйства, авторы утверждают, что все способы производства, покоящиеся на нерыночных отношениях, должны изучаться не этой наукой, а другими общественными науками (история, социология, политология и т. д.). В качестве решающего «аргумента» приводится следующее высказывание Ф. Энгельса: «Политическая экономия начинается с товара, с того момента, когда продукты обмениваются друг на друга отдельными людьми или первобытными общинами» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 498) (Там же. С. 3).

Спрашивается, неужели авторы не ведают, что ограничительная версия предмета политэкономии была преодолена в 30–40-х гг. ХХ в.? Зачем же вновь возвращаться к пройденному и абсолютизировать прежнюю догму? Ссылка же на Ф. Энгельса вообще неуместна. Его высказывание вырвано из общего контекста, в котором речь идет о сути диалектического метода, впервые примененного К. Марксом в политической экономии. Раскрывая ее, Ф. Энгельс показал взаимосвязь двух аспектов данного метода – исторического и логического – применительно к исследованию товара, процесса обмена, присущих ему форм разрешения противоречий. Но он вовсе не утверждал при этом, что политэкономия как наука начинается только с капитализма, в котором рыночные отношения стали всеобъемлющими, а все предшествующие ему способы производства находятся за пределами ее предмета. Софистический прием, используемый авторами, позволяет «доказать» все, что угодно.

321

Борисов Е. Ф. Экономическая теория. М., 1993. С. 35.

322

Общая экономическая теория (политэкономия) / под общ. ред. В. И. Видяпина, Г. П. Журавлевой. М., 1995. С. 28.

323

Ход этой дискуссии и ее результаты излагаются в учебной литературе, на страницах журналов «Вопросы экономики», «Российский экономический журнал» и др. Среди специальных работ, посвященных данной проблеме, можно выделить следующие: «Капитал» и экономикс. Вопросы методологии, теории, преподавания. М., 1998; Содержание, логика и структура современной экономической теории. М., 1999; Экономическая теория на пороге ХХI века. СПб., 1996 и др.

324

Мочерный С. В., Симоненко В. К., Секретарюк В. В., Устенко А. А. Основы экономической теории / под общ. ред. СВ. Мочерного. С. 14.

325

Капитал и экономикс: вопросы методологии, теории, преподавания. Вып. 2 / под ред. В. Н. Черковца. М., 2006. С. 85.

326

«Экономикс уже есть эклектический (по крайней мере, в большинстве случаев, особенно – в макроэкономике) синтез определенных политико-экономических разработок (точнее, снятие, “перевод” этих теорий на “язык” функционирования рынка) – от теорий предельной полезности, предельной производительности, факторов производства до монетаризма и кейнсианства» (Капитал и экономикс. С. 87).

327

Внимание этой «теории сконцентрировано на внешних функциональных зависимостях экономики, на сфере обмена с его множеством паутинообразных взаимодействий (отношений) покупателей и продавцов (потребителей и производителей), сквозь призму которых обоз ревается вся экономическая жизнь. Вместе с тем, с помощью математической формализации создана внешняя видимость приближения к естественным наукам, изучающим фундаментальные законы природы, внешняя потому, что современная экономическая теория уклоняется от признания таких законов в экономике» (Черковец В. Н. Политическая экономия. Принципы. Проблемы. Политика. М., 2005. С. 17).

328

Рязанов В. Т. Экономическое развитие России. Реформы и российское хозяйство в XIX–XX вв. СПб., 1998. С. 241.

329

«Безусловно, научные элементы “экономикс” содержат обобщения исследований современного рыночного механизма и их нужно изучать, но это просто другая наука, и что самое главное – это наука конкретного экономического уровня. Она в отличие от политической экономии не является общей экономической теорией, не может выполнять функций философии хозяйства, не изучает глубинные основы и противоречия, сущностные закономерности функционирования и развития экономической цивилизации. Между тем объективная необходимость такого изучения существует в любую эпоху, а в наше время возрастания социального динамизма и обострения глобальных противоречий становится тем более актуальной» (Елецкий Н. Д. Общая экономическая теория (политическая экономия). С. 4).

330

«…Философская роль политической экономии не ограничивается исследованием всеобщих экономических закономерностей хозяйства как целого. В процессе политико-экономического исследования структурно-институциональной конкретизации отношения собственности вскрываются первично-сущностные основы власти, государства, политики, права, всех элементов духовной культуры. Поэтому данная наука воплощает экономическую, т. е. наиболее глубинную сторону философии надстроечных форм. Только на основе анализа системы экономических интересов и роли в этой системе интересов собственников возможно создание научных теоретических концепций философии власти, политики, права и т. д. Отмеченные объективные взаимозависимости структурных элементов социума проявляют себя на всех исторических этапах развития цивилизации» (Елецкий Н. Д. Общая экономическая теория (политическая экономия). С. 172).

331

«В предельно общем плане политико-экономический аспект философии истории связан с исследованием перехода от первобытного экономического равенства – к эксплуататорскому обществу и от этого последнего – к преодолению эксплуатации, отчуждения труда и разделения социально-экономических качеств непосредственных производителей и собственников. Конкретизация данного подхода предполагает анализ внутренней логики эксплуатации, причин ее возникновения, этапов развития, форм и механизмов преодоления, необходимости и содержания процесса “отрицания отрицания” социально-экономической однородности общества. Эти проблемы существенно актуализировались в XX в. в аспекте того влияния, которое достигнутый уровень производительных сил оказывает на общецивилизованное развитие человечества» (Елецкий Н. Д. Общая экономическая теория (политическая экономия). С. 244).

332

Следует, однако, «различать понятия “объективная реальность” и “объект”. Первое охватывает все существующее независимо от нашего сознания, объективная реальность в качестве своей противоположности имеет сознание; второе берет только то из объективной реальности, что на данном этапе развития общества стало предметом теоретической и практической деятельности человека, его противоположностью выступает не сознание, а субъект, превращающий явления и вещи объективной реальности в объект своего действия» (Копнин П. В. Гносеологические и логические основы науки. С. 74).

333

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 183.

334

Лейбниц Г. Новые опыты о человеческом разуме. М., 1936. С. 345.

335

Гносеология (греч. гносис — знание, логос — слово, учение) – теория познания, одна из составных частей философии, «учение о способности человека познавать действительность, об источниках, формах и методах познания, об истине и путях ее достижения» (Философский словарь. М., 1968. С. 78).

Агностицизм (греч. а — не, гносис — знание) – «учение, отрицающее полностью или частично возможность познания мира» (Там же. С. 7). Заметим, первый термин ввел в научный оборот немецкий философ И. Кант, второй – английский естествоиспытатель Т. Гексли.

336

Копнин П. В. Указ. соч. С. 55–56. «Эта форма скептицизма была более подробно обоснована школой античного скептицизма (Пиррон, Карнеад, Энезидем и др.). Причем античные скептики не были столь решительными, как агностики нового времени. Их скептицизм носит осторожный, утонченный характер, направленный не только против познавательного оптимизма, но и против догматизма. Например, Карнеад различал три степени вероятности познания: 1) просто вероятное представление; 2) вероятное и не противоречащее другим представлениям; 3) вероятное, не противоречащее другим и всесторонне проверенное представление. Всякое представление вероятно, но возможно достигнуть и вероятности третьей степени, где хотя мы и не имеем ручательства в истинности, но все же можем на основе этого знания практически действовать».

337

Юм Д. Сочинения в двух томах. Т. 2. М., 1965. С. 33.

338

Юм Д. С. 52.

339

Кант И. Пролегомены. М., 1937. С. 51.

340

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 8. Внимательный читатель может спросить: какое отношение все эти философские рассуждения об агностицизме имеют к политической экономии? Отвечаем: самое непосредственное. Дело в том, что в любой науке, в том числе и в политэкономии, осознанно или неосознанно применяются, как мы увидим далее, философские методы познания. Лишь один пример: со второй половины XIX в. в социально-экономической литературе развернулась острая дискуссия по вопросу о сущности стоимости и формы ее проявления. Именно по сути дела в соответствии с кантианской концепцией маржиналисты всех мастей отрицали возможность существования стоимости как объективного экономического явления. Так, русский экономист П. Б. Струве, воюя против «метафизики» политической экономии, утверждал, что эта наука должна просто описывать факты и явления в том виде, в каком они непосредственно выступают на поверхности экономической жизни общества. Поэтому главной, основной категорией политэкономии должна стать категория цены, данной как непосредственный факт, как видимое явление. «Цена, – писал П. Б. Струве, – и абстрактно есть основная экономическая (междухозяйственная) категория, и конкретно она есть основное данное, из которого строится вся экономическая действительность» (Струве П. Хозяйство и цена. Ч. II. М., 1916. С. 70). Что же касается стоимости (ценности), то она «как нечто отличное от цены, от нее независимое, ее определяющее, есть фантом»; «категория объективной ценности есть лишь метафизическое удвоение категории цены» (Там же. Ч. I. С. 96, 97). Подобные воззрения разделяют и многие современные экономисты. Таким образом, агностицизм многолик, в той или иной форме он находит прибежище и поддержку в различных науках, в том числе и в политической экономии, в части, касающейся трактовки стоимости, экономических законов и т. п.

341

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 145.

342

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 39. С. 174.

343

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 152–153.

344

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 298.

345

Рубинштейн Л. С. Бытие и сознание. М., 1957. С. 154.

346

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 7.

347

Метод – это «в самом общем значении способ достижения цели, определенным образом упорядоченная деятельность. Метод в специально философском значении, как средство познания, есть способ воспроизведения в мышлении изучаемого предмета. Сознательное применение научно обоснованных методов является существеннейшим условием получения новых знаний» (Философский словарь. С. 214).

348

Экономическая энциклопедия. Т. 2. М., 1975. С. 477.

349

Джохадзе Д. В. Основные этапы развития античной философии. М., 1977. С. 16.

350

Гомперц Т. Греческие мыслители. Т. 1. СПб., 1911. С. 54.

351

См. Маковельский А. О. Досократики. Ч. 1. Казань, 1914. С. 153.

352

Материалисты Древней Греции. М., 1955. С. 60–61.

353

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 419.

354

Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956. С. 79.

355

Гегель Г. Соч. Т. X. М., 1939. С. 224.

356

Гегель Г. Соч. Т. X. М., 1939. С. 225.

357

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 255.

358

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 326.

359

Бэкон Ф. Новый Органон. М., 1938. С. 20.

360

Бэкон Ф. Новый Органон. С. 78.

361

Бэкон Ф. Новый Органон. С. 18–19.

362

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 343.

363

Гоббс Т. Избранные произведения. Т. 1. М., 1964. С. 105.

364

Гоббс Т. Указ. соч. С. 115.

365

Локк Д. Избранные философские произведения. Т. 1. М., 1960. С. 128.

366

Локк Д. Избранные философские произведения. Т. 1. М., 1960. С. 129.

367

В этой связи необходимо отметить, что важную роль в разработке проблематики эмпиризма сыграли также французские материалисты второй половины XVIII в. Ж. Ламетри, К. Гельвеций, П. Гольбах, Д. Дидро. Они выдвинули учение о зависимости всех форм знания от опыта, от ощущений, преобразующихся на более высокой ступени развития в формы мышления и умозаключения. Опытное по своему источнику знание, по их мнению, имеет целью не отвлеченное постижение истины, а достижение способности совершенствовать и увеличивать могущество человека. Находясь под влиянием гносеологической концепции Ф. Бэкона, французские материалисты считали основными методами познания наблюдение и эксперимент. С материалистических позиций они дали развернутую критику теории врожденных идей, выдвинутую их соотечественником Р. Декартом.

368

Декарт Р. Метафизические размышления. СПб., 1901. С. 23, 25.

369

Декарт Р. Правила для руководства ума. М., 1936. С. 57.

370

Декарт Р. Рассуждение о методе. М., 1925. С. 48.

371

Спиноза Б. Избранные произведения. Т. 1. М., 1957. С. 567.

372

Спиноза Б. Избранные произведения. Т. 1. М., 1957. С. 325–328.

373

Спиноза Б. Указ. соч. Т. 1. С. 325, 328, 349.

374

Спиноза Б. Указ. соч. Т. 1. С. 325, 326.

375

См. Лейбниц Г. Новые опыты о человеческом разуме. С. 47.

376

Соч. Т. 1. М., 1929. С. 134, 133–134.

377

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 260.

378

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 23. С. 43–44.

379

Копнин П. В. Диалектика как логика и теория познания. М., 1973. С. 80.

380

Павлов Т. Теория отражения. М., 1948. С. 401.

381

Копнин П. В. Указ. соч. С. 80.

382

Павлов И. П. Лекции по физиологии. М., 1952. С. 21.

383

Тимирязев К. А. Соч. Т. VIII. М., 1939. С. 73. Следует, однако, отметить, что разработка методологии познания идет чрезвычайно медленно по сравнению с развитием самой науки, что методология порой плетется вслед за развитием науки. Об этом в свое время писал крупный английский ученый Дж. Бернал: «Изучение научного метода, – отмечал он, – идет значительно медленнее, чем развитие самой науки. Ученые сначала находят что-то, а затем уже, – как правило, безрезультативно – размышляют о способах, которыми это было открыто» (Бернал Д. Наука в истории общества. М., 1956. С. 21).

384

Плеханов Г. В. Соч. Т. II. М., 1956. С. 151.

385

«Происхождение термина “метафизика” случайно. В I в. до н. э. греческий ученый Андроник из Родоса решил привести в порядок и “переиздать”, т. е. исправить и заново переписать, рукописи Аристотеля. В своем издании Андроник вслед за группой сочинений, относящихся к физике (ta physika), поместил группу трактатов, в которых Аристотель рассматривал вопросы, относящиеся к проблемам бытия и познания. Андроник объединил эти сочинения под названием “То, что [идет] после физики [ta meta ta physika]”. Со временем термин этот (“метафизика”) приобрел особое философское значение. Им стали обозначать вообще все философские учения о началах (принципах) бытия вещей и о началах их познания, иначе говоря, высшие вопросы онтологии и гносеологии (теория познания). Но термин этот (“метафизика”) стал применяться не только как термин, означающий высший (“первый”) предмет философии. Он стал применяться и как термин, характеризующий метод философского исследования. “Метафизическим” познанием стали характеризовать познание, опирающееся не на чувственное созерцание, а на умозрение, на созерцание интеллектуальное. Это – то, что ум “видит” в вещи как составляющее ее сущность. “Метафизическое» познание – познание сути вещей, сущностное видение, сущностное созерцание”» (Асмус В. Ф. Метафизика Аристотеля / Аристотель. Соч. в 4 т. Т. 1. М., 1975. С. 5).

386

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 20–21.

387

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 303.

388

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 303. Заметим, кстати, в этой связи, что в данную эпоху вырабатывались и различные общие методы научного исследования: анализ (греч. «аналисис» – разложение, расчленение) – мысленное расчленение явления на его составные части; синтез (греч. «синтесис» – соединение) – мысленное соединение частей явления, исследование его как единого целого; индукция (лат. «индукцио» – наведение) – движение мысли от единичного к общему, от знания меньшей степени общности к знанию большей степени общности; дедукция (лат. «дедукцио» – выведение) – движение мысли от общего к частному, от знания большей степени общности к знанию меньшей степени общности и др.

389

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 21.

390

Шумпетер Й. Теория экономического развития. М., 1982. С. 134.

391

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 155.

392

В рамках данной методологии классики широко использовали различные общенаучные приемы и способы исследования, разработанные наиболее видными представителями эмпиризма и рационализма Нового времени. Так, В. Петти в своих экономических исследованиях опирался на аналитико-экспериментальный метод Ф. Бэкона, А. Смит и Д. Рикардо; с одной стороны, на аналитико-синтетический метод Т. Гоббса – Дж. Локка, с другой – на дедуктивный метод Р. Декарта. Это свидетельствует о глубокой, органической взаимосвязи философии и политэкономии того времени. К тому же многие философы, например Дж. Локк и Д. Юм, занимались разработкой различных политико-экономических проблем (в частности, проблемой денег и денежного обращения).

393

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 276.

394

Материалисты Древней Греции. С. 44.

395

Материалисты Древней Греции. С. 48.

396

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 20.

397

Материалисты Древней Греции. С. 49.

398

Материалисты Древней Греции. С. 52, 49.

399

Материалисты Древней Греции. С. 46.

400

Гегель Г. Соч. Т. IX. М., 1932. С. 246.

401

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 308, 309.

402

Гегель Г. Соч. Т. IX. М., 1932. С. 234.

403

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 230.

404

Джохадзе Д. В. Основные этапы развития античной философии. С. 36.

405

«Первоначально словом “софист” называли искусных в каком-либо деле людей – поэтов, музыкантов, законодателей, мудрецов. Впоследствии писатели консервативного и реакционного образа мыслей, отрицавшие демократический строй, его учреждения и практику его деятелей, перенесли свою вражду и на новых учителей, подготовлявших молодых людей к политической и судебной карьере. “Софистами” они стали называть тех, кто в речах, обращенных к слушателям, стремились не к выяснению истины, а к тому, чтобы ложь выдавать за правду, мнение – за достоверную истину, верхоглядство – за знание» (Асмус В. Ф. Античная философия. М., 1976. С. 98).

406

«Иногда даже софистику квалифицируют как «философствующую риторику», или «риторическую философию». Софисты придали большое значение ораторскому мастерству как способу убеждать и выходить из затруднительного положения при столкновении разных точек зрения. Софисты интересовались тем, как развивать способность быстрого нахождения противоположных мнений для всякого рода утверждений» (Джохадзе Д. В. Указ. соч. С. 70).

«Практически это направление было распространено именно на людей новой преподавательской профессии. Такая их характеристика опиралась отчасти на то, что новые учителя философии стали доводить до крайности мысль об относительности всякого знания… Отчасти неприязненная характеристика софистов опиралась и на то, что, обучая технике ораторского искусства и политической деятельности, новые учителя порой обучали приемам и формам убеждения и доказательства независимо от вопроса об истинности доказываемых положений. Дурное впечатление на противников демократических новшеств производил также обычай новых преподавателей брать со своих учеников плату, часто очень высокую, за обучение» (Асмус В. Ф. Указ. соч. С. 98–99).

407

Аристотель. Метафизика. М.; Л., 1934. С. 22.

408

Солопов Е. Ф. Философия. История и логика ее восхождения от бытия вообще к сознанию и познанию человека и обществу в целом. Ч. 1. Характеристика философии и ее история. М., 1999. С. 22.

409

Джохадзе Д. В. Указ. соч. С. 122.

410

Аристотель. Топика. Кн. I. Гл. 1, 18–21, 101а.

411

Джохадзе Д. В. Указ. соч. С. 127.

412

«Аристотель называл его (метод. – Н.С.) “диалектикой”, отклонившись в использовании этого термина от традиции его применения у Сократа и у Платона. Для Сократа “диалектика” была способом отыскания достоверного знания посредством анализа противоречий в ходячих и в философских представлениях о его предмете. Для Платона “диалектика” – учение о познании истинно-сущего, достигаемое посредством упражнения ума в созерцании бестелесных “эйдосов”, или “идей”, не опирающемся на чувственность. И у того и у другого “диалектика” – знание достоверное. Напротив, для Аристотеля “диалектика” – только исследование, а не доктринальное изложение непререкаемых истин. Предмет аристотелевской “диалектики” – не сама истина, не соответствие знания его предмету, а только отсутствие формального противоречия между терминами обсуждаемого вопроса, а также между положениями, высказанными участниками спора. Ценность «диалектики», по Аристотелю, во-первых, в ее способности показать, каким образом должен исследоваться вопрос; для этого развиваются умозаключения, которые могли бы привести к ответу на поставленный вопрос (не к достоверному, а всего лишь вероятному) и которые были бы свободны от противоречий. Во-вторых, «диалектика» дает способ исследовать, что в ответах на поставленный вопрос может быть ложного» (Асмус В. Ф. Указ. соч. С. 317–318). «“Диалектику” Аристотель определяет как своеобразное вспомогательное средство научного познания. “Диалектика”, обобщая опыт искусства споров и давая критерий для оценки разных точек зрения, проявившихся в процессе спора, в значительной мере способствует открытию научного доказательства и общих понятий. Благодаря “диалектике” вероятные суждения приобретают силу доказательных» (История философии. Т. I. М., 1940. С. 224).

413

Аристотель. Риторика. СПб., 1894. С. 14.

414

Джохадзе Д. В. Указ. соч. С. 132.

415

Аристотель. Топика. Кн. I. Гл. 3, 10 Б.

416

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 369.

417

История диалектики XIV–XVIII вв. / рук. авт. кол. Т. И. Ойзерман. М., 1974. С. 7.

418

История диалектики XIV–XVIII вв. / рук. авт. кол. Т. И. Ойзерман. М., 1974. С. 32.

419

«Развитие диалектического способа мышления в эпоху, непосредственно предшествовавшую возникновению марксизма, завершается немецкой классической философией. Ее важнейшее достижение – создание диалектики как теории развития, гносеологии и логики. Если в античной философии диалектика разрабатывалась преимущественно на базе повседневного опыта, если в последующие исторические эпохи диалектика, в значительной степени вытесненная метафизическим способом мышления, получает спорадическое развитие лишь в отдельных выдающихся философских учениях, то в немецком классическом идеализме диалектический способ мышления превращается в систематически разработанную теорию. Классики немецкого идеализма сознательно применяют диалектику в различных областях знания, формулируют наиболее общие законы развития познания, духовной культуры и в известной мере материальной действительности. В рамках этого философского движения, начатого И. Кантом, продолженного И. Г. Фихте и Ф. В. Й. Шеллингом и завершенного Г. В. Ф. Гегелем, диалектика впервые в истории философской мысли, преодолевающая границы, установленные традиционной формальной логикой, становится системой категорий, которые характеризуются как органически связанные друг с другом, изменяющиеся и развивающиеся в ходе исторически прогрессирующего познания» (История диалектики. Немецкая классическая философия. М., 1978. С. 4). «В великих системах германского идеализма центр тяжести переносится на разработку проблемы метода, и диалектика – из совокупности более или менее удачных, но случайно установленных истин о диалектической структуре бытия и мышления превращается в могущий и универсальный метод исследования, который сначала обнимает только мир сознания и разума, но затем, расширяясь, выходит из пределов сознания и становится методом постижения истинной природы бытия» (Асмус В. Ф. Избранные философские труды. Т. II. С. 59).

420

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 56–57.

421

«Вещью в себе Кант прежде всего называет то, чем предметы познания являются сами по себе, т. е. независимо от познания, от тех чувственных и логических форм, посредством которых эти предметы воспринимаются и мыслятся нашим сознанием. В этом смысле непознаваемость “вещей в себе” означает, что всякое расширение и углубление наших знаний, поскольку оно осуществляется в субъективных формах чувственности рассудка, является познанием лишь явлений, а не вещей самих по себе, “вещей в себе”. Именно в этом смысле Кант полагает, будто математика, будучи, безусловно, достоверной наукой, не является отражением объективной реальности и поэтому достоверна только для нас, поскольку она согласуется со свойственными нам априорными формами чувственности и рассудка» (Асмус В. Ф. Иммануил Кант. М., 1973. С. 31–32).

422

Кант И. Пролегомены. М., 1937. С. 51.

423

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 206.

424

«В отличие от предшественников Канта, у которых диалектику – там, где она в какой-то мере имела место, – приходится, так сказать, вычитывать между строк, разыскивать в самом материале исследования, у Канта, напротив, диалектический процесс сам по себе, как таковой, становится предметом философского внимания и изучения. Докантовские философы показали, что – при известных условиях и до известных пределов – можно мыслить диалектически, не зная, что такое диалектика. Кант, наоборот, вопрос о диалектике ставит в центр своей сознательной философской рефлексии.

Чтобы диалектика могла стать самостоятельным и специальным предметом философского исследования, необходимо, очевидно, ясное понимание диалектической природы разума» (Асмус В. Ф. Иммануил Кант. С. 237).

425

Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. I. М., 1929. С. 116, 204.

426

Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. V. С. 35–36.

427

«Философия Канта содержала в себе много подлинно диалектических тенденций, которые, однако, не были в ней доведены до конца из-за основного дуализма, разлагающего все мышление Канта. Всюду, где Кант шел по верному пути, он останавливался на полдороге, и эта остановка тотчас же превращалась в неустранимое противоречие его философии и поглощала все добытые раньше положительные результаты. Развивая свое учение в духе идеализма, Кант не довел до конца свой идеализм. Хотя, по учению Канта, весь мир опыта строится нашим духом согласно организации нашего ума и познания, однако позади всех явлений в качестве их причины пребывает непознаваемая вещь в себе, и таким образом действительность раздваивается на мир вещей и мир явлений. С одной стороны, наше сознание и мышление – активно, так как мир, природа не просто воспринимаются нами, но нами же самими строятся – в нашем духе и по законам нашего духа. С другой стороны, активность сознания – активность лишь наполовину, так как основной материал сознания – ощущения – мы не творим сами, но получаем его, находим уже данным и обусловленным воздействием таинственных «вещей в себе». Дуализм кантовского учения о бытии отражается и подкрепляется в дуализме его теории знания и наоборот. Тот же дуализм или, вернее, половинчатость, незавершенность мы нашли выше в учении Канта о развитии: с одной стороны, природа, по Канту, не есть нечто неподвижное, данное и застывшее, она имеет естественную историю и развивается; с другой стороны, анализируя природу знания, его состав, организацию, его границы и возможности, Кант всюду берет их как нечто уже готовое, сложившееся в определенные формы; ему не приходит в голову спросить себя, каким образом та структура познания, которую мы теперь находим у человека, развивалась и сложилась из более элементарных и первоначальных элементов. Наконец, анализируя природу разума, Кант с изумлением видит, что в своем существе она есть движение через противоречия, и все же и здесь Кант останавливается на полпути: он пус кает в ход все дуалистические предпосылки своей философии, чтобы доказать, что противоречия эти мнимые, что необходима лишь та иллюзия, которая их порождает, но сами они сполна разрешаются и обнимают не всю сферу познания, но лишь ту часть его, в которой мы соприкасаемся с непознаваемым и запредельным» (Асмус В. Ф. Избранные философские труды. Т. II. С. 77).

428

Фихте И. Избранные сочинения. Т. I. М., 1916. С. 11.

429

Фихте И. Избранные сочинения. Т. I. М., 1916. С. 16.

430

«Наукоучение, – отмечал И. Фихте, – должно, поскольку оно само есть наука… иметь систематическую форму. Но оно не может ни заимствовать эту систематическую форму от какой-либо другой науки в отношении ее определения, ни ссылаться на доказательство ее в другой науке в отношении ее значимости, ибо оно само должно установить для всех прочих наук не только основоположения и через это – их внутреннее содержание, но также и форму и тем самым – возможности связи многих положений в них. Оно должно поэтому иметь эту форму в самом себе и обосновывать ее через самого себя» (Фихте И. Избранные сочинения. Т. I. М., 1916. С. 20–21).

431

Фихте И. Избранные сочинения. Т. I. М., 1916. С. 43.

432

Фихте И. Избранные сочинения. Т. I. С. 259.

433

«Вся система “наукоучения” разворачивается во взаимодействии Я и Не-Я. Как теоретическое, Я полагает себя ограниченным через Не-Я. Формы этого ограничения не что иное, как определение объекта. Этот процесс представляет собой деятельность Я, направленную на упразднение Не-Я, возведение этого Не-Я в формы мышления. Фихте полагал, что активность субъекта невозможно осмыслить с позиций обыденного сознания, поскольку для него существуют лишь внешние предметы, а не собственная деятельность. Вследствие того, что обыденное сознание не подвергает рефлексии деятельность самого сознания, оно не видит самое себя в продуктах этой деятельности. Субъект воспринимает эту деятельность как исходящую от чего-то внешнего, чуждого ему. Но поскольку философия исследует именно деятельность сознания, то и все определения предметов есть определения самого Я. С позиций такой философии мир не дан, а создан в деятельности субъекта, и философствовать, по Фихте, значит не открывать истины, скрытые где-то в глубине объекта, а создать их посредством творчества» (Абдильдин Ж. М., Балгимбаев А. С. Диалектика активности субъекта в научном познании. Алма-Ата, 1977. С. 41–42).

434

Гейне Г. Полн. собр. соч.: в 12 т. Т. VII. М., 1936. С. 118.

435

Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. XI. М., 1934. С. 489.

436

Система трансцендентального идеализма. Л., 1936. С. 103–104.

437

Шеллинг Ф. В. И. Система трансцендентального идеализма. Л., 1936. С. 11.

438

Шеллинг Ф. В. И. Система трансцендентального идеализма. Л., 1936. С. 13.

439

«Вступив на философское поприще как талантливейший ученик и последователь Фихте, Шеллинг попытался выполнить двойную задачу: во-первых, углубить обоснование принципа Я – исходного пункта фихтевского учения; во-вторых, дать приложение его принципу в учении о природе – области, которую его предшественник вовсе не разработал. Фихте только указал на необходимость выведения природы из абсолютного Я, но далее этого не продвинулся» (История диалектики. Немецкая классическая философия. С. 151).

440

Асмус В. Ф. Избранные философские труды. Т. II. С. 101. «Итак, задача философии Шеллинга состояла в том, чтобы представить, как из абсолютного Я – через природу – развивается дух. Исходным пунктом ему служили при этом основоположения Фихте, которые, однако, он интерпретировал по-своему и в направлении, представляющем отклонение от Фихте. В то время как у Фихте центр тяжести падал на понятие бесконечной активности Я, развивающего из себя всю систему разума, у Шеллинга основою его размышлений служила идея тождества. По учению Фихте, в абсолютном Я полагаются делимые, т. е. изменяющиеся по количеству Я и не-Я. Так как они определяются по количеству, то они имеют общую или тождественную основу. Уже сам Фихте учил, что граница между ними может быть проведена только при условии общности. У Шеллинга эта общность превращается в тождество, в различие количественное – в различие по степени. Так как Я и не-Я составляют все, то Вселенная есть абсолютное тождество, в котором Я и не-Я суть потенции или ступени одного и того же развития. Из этого абсолютного тождества, или, попросту, Абсолюта, надлежало развить природу, а из нее – дух. Развить природу – это значило объяснить происхождение материи, “одну из величайших тайн философии”, по выражению самого Шеллинга. При этом Шеллинг хотел не просто вывести из идеи Абсолюта принцип материи, но совершенно конкретно объяснить все эмпирические явления материальной природы из функций абсолютного Я. Подобно тому как Фихте требовал, чтобы философия была насквозь конкретной историей разума, так и Шеллинг хотел, чтобы она была насквозь конкретным учением о развитии природы. Эта конкретизация проблемы развития представляет важное приобретение диалектики. Здесь важно было не то, как проблема была решена, но то, что она была поставлена и что поставлена была именно как конкретная» (Асмус В. Ф. Избранные философские труды. С. 101–102).

441

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 23.

442

«Изложение Гегелем в “Науке логики” созданной им идеалистической диалектики является единственным примером построения философской теории в соответствии с внутренней логикой ее содержания. Ни до, ни после Гегеля не было и нет подобного логически обоснованного и доказательного изложения философского учения, представленного в процессе самодвижения, саморазвития его содержания от самых абстрактных характеристик бытия до наиболее конкретного описания его как самопознающего субъекта. Гегелю удалось представить свою философию в виде целостной и вместе с тем развивающейся системы знания» (Солопов Е. Ф. Философия. Предмет и логика философии. Истоки диалектики и метафизики. М., 2001. С. 7).

443

Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. I. С. 105.

444

Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. I. С. 105–106.

445

Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. I. С. 150–151.

446

Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. I. С. 7.

447

Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. X. С. 252.

448

«Гегель отверг исходное положение Шеллинга о первичности бессознательного духа, о бесконечности бессознательного, которое в конечном итоге поглощает у Шеллинга разум, логику, мышление. На место диалектики сознательного и бессознательного, значение которой было явно преувеличено Шеллингом, поскольку бессознательное отождествлялось с природой, Гегель поставил принцип диалектического тождества бытия и мышления. Мышление, по учению Гегеля, есть субъект и объект, и Я и не-Я. Оно, следовательно, превращается из специфической, свойственной лишь высокоорганизованной материи способности в субстанциальную стихию бытия; логический процесс приобретает универсальный характер, логика из науки о человеческом мышлении становится наукой о бытии, сущностью которого оказывается опять же мышление, понятие, логический процесс. Познание, точнее познающее мышление, онтологизируется, наука рассматривается не как специфическая человеческая деятельность, а как “абсолютная идея”, субстанция, ставшая субъектом, сущностью и движущей силой всего существующего. С этой точки зрения законы мышления, которыми занимается логика, суть не только законы развития познания, но и наиболее общие законы движения, развития природы и общества» (История диалектики. Немецкая классическая философия. С. 17–18).

449

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 132–133.

450

Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. I. С. 42.

451

Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. I. С. 215.

452

«Все, что нас окружает, может служить примером диалектики. Мы знаем, что все конечное изменяется и уничтожается; его изменение и уничтожение есть не что другое, как его диалектика, оно содержит в себе свое иное и потому выходит за пределы своего непосредственного существования и изменяется» (Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. I. С. 135). «Мы говорим, что все вещи, или все конечные предметы, обречены на гибель, и в этом смысле диалектика есть всеобщая неотразимая власть, которой все должно покориться, как бы оно ни было, по-видимому, независимо и прочно» (Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. I. С. 135–136).

453

Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. I. С. 134.

454

Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. I. С. 133–134.

455

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 179.

456

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 278. Критикуя «критиков» гегелевской философии, которые ограничиваются «презрительным пожатием плеч по поводу его крайнего идеализма», Г. В. Плеханов отмечал, что «если ее ошибочная идеалистическая основа действительно дает себя чувствовать слишком часто; если она ставит слишком тесные пределы движению гениальной мысли великого человека, то именно это обстоятельство и должно заставить нас отнестись к философии Гегеля с величайшим вниманием; именно оно-то и делает ее в высшей степени поучительной. Идеалистическая философия Гегеля сама по себе заключает самое лучшее, самое неопровержимое доказательство несостоятельности идеализма» (Плеханов Г. В. С о ч. Т. VII. М., 1931. С. 38–39).

457

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 22.

458

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 496–497.

459

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 21.

460

См. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 1–3.

461

«Диалектика Маркса и Энгельса вобрала в себя в переработанном и критически переосмысленном виде все ценное и великое, что было создано развитием философии. Ее нельзя понять, если не учесть того, что было сделано, скажем, древнегреческими философами, этими «прирожденными диалектиками», и особенно такими ее представителями, как Гераклит и Аристотель. Пути к ней прокладывались в Новое время диалектическими идеями, содержащимися в философии Декарта и Спинозы, Дидро, Руссо и других французских мыслителей XVIII в., некоторыми важными диалектическими взглядами на общественное развитие социалистов-утопистов, особенно Сен-Симона и Фурье, и, конечно, диалектическими концепциями немецких философов конца XVIII и начала XIX в. Она всем своим существом базируется на достижениях естествознания и других наук, данные которых философски синтезированы в ее категориях и понятиях. Короче говоря, если употребить выражение Ленина, материалистическая диалектика может и должна быть понята как итог и вывод всей истории развития человеческой мысли и общественной практики человечества» (История марксистской диалектики. От возникновения марксизма до ленинского этапа. М., 1971. С. 11–12).

462

«Философское значение “Капитала” в этом отношении состоит в том, что в нем на примере конкретного анализа капиталистической формации показано и обосновано коренное отличие материалистической диалектики от идеалистической. “Капитал” – яркое воплощение неразрывного единства диалектики и материалистического объяснения мира. Маркс потому и сумел создать и обосновать с подлинно научных позиций диалектический метод, что он рассматривал этот метод в органической связи с философским материализмом. При характеристике отличия своего метода от метода идеалистической диалектики Гегеля Маркс всегда ставил на первый план материалистическую природу своей диалектики» (Розенталь М. М. Диалектика «Капитала» К. Маркса. М., 1967. С. 12).

463

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 497.

464

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 29. С. 212.

465

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 32. С. 456. «О чем свидетельствуют эти письма? Во-первых, о том, что у Маркса было намерение написать работу, непосредственно посвященную теории диалектики. Во-вторых, эти письма говорят о том, что в постановке данной задачи и в подходе к ее решению Маркс прямо и непосредственно опирался на Гегеля, на его достижения и заслуги в открытии законов диалектики, их систематической разработке и изложении. Маркс не считал, что в данном вопросе он поставлен перед необходимостью начинать работу на голом месте и видел свою задачу конкретно в том, чтобы исправить уже сделанное Гегелем, а именно освободить его изложение диалектики от идеалистической мистификации и в соответствии с этим дать общедоступное изложение диалектики, сознательно исходя из материалистического ее понимания. В-третьих, эти письма свидетельствуют о том, что Маркс знал, как приступить к выполнению данной задачи, что он уже имел в своей голове ее принципиальное решение, которое ему оставалось только развернуть и реализовать, изложить на бумаге, сделать общедоступным для всех. В-четвертых, эти письма отражают главную причину, почему Маркс не осуществил своих намерений в данной области – у него так и не нашлось на это времени, подавляющую часть которого “съела” работа над “Капиталом”» (Солопов Е. Ф. Указ. соч. С. 23–24).

466

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 301.

467

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 12. С. 726–727.

468

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 12. С. 727.

469

«Методология политической экономии действительно шире ее метода. Она прежде всего включает сам метод с его проблематикой – учение о происхождении, структуре, взаимосвязях, субординации, способах оптимального применения, развитии, эффективности совокупности познавательных средств. Методология политической экономии, как и метод, включает мировоззренческий и классовый подход к исследуемым экономическим явлениям, а также критику буржуазных, реформистских и ревизионистских методологических идей. Методология политической экономии шире метода за счет включения в нее философских и экономических понятий, категорий и законов в их функции объяснения существующей экономической действительности. Помимо этого методология политической экономии охватывает исследование ее предмета и структуры, места в системе наук, теоретических основ, а также целей и задач, стоящих перед нею. За счет перечисленных элементов методология политической экономии шире ее метода» (Суслов И. П. Методология экономического исследования. М., 1983. С. 10).

470

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 152–153.

471

Копнин П. В. Гносеологические и логические основы науки. М., 1974. С. 192–193.

472

Копнин П. В. Указ. соч. С. 194–195.

473

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25. Ч. I. С. 343.

474

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. Ч. I. С. 548.

475

Копнин П. В. Указ. соч. С. 195–197. Заметим, мы сознательно привели целиком высказывания автора по рассматриваемому вопросу (в сравнении с кратким их изложением, представленным в первой главе), поскольку в них дано развернутое определение коренных отличий эмпирического уровня познания от теоретического. Кроме того, эти высказывания послужили отправным пунктом развернувшейся дискуссии по данному вопросу.

476

Коршунов А. М., Мантатов В. В. Теория отражения и эвристическая роль знаков. М., 1974. С. 81.

477

Коршунов А. М., Мантатов В. В. Теория отражения и эвристическая роль знаков. М., 1974. С. 81–82.

478

«Но поскольку запечатление определенных сторон объекта чувственности зависит от их значимости для субъекта, постольку мышление, с помощью которого происходит оценка объекта, направляет процесс формирования чувственного образа» (Коршунов А. М., Мантатов В. В. Указ. соч. С. 82).

479

«В известном смысле можно сказать, что мышление конструирует объект созерцания, представляя его в форме определенной системы. Без системной организации объекта посредством его осознания невозможна мысленная интерпретация данных чувственного опыта, что в научном познании имеет первостепенное значение. Для астронома звездное небо – не только набор светлых и темных точек и пятен, а для физика оставленный в камере Вильсона след от электрона – не только линия. Наблюдение в данном случае осуществимо лишь в той степени, в какой исследователь знает, с чем он имеет дело» (Коршунов А. М., Мантатов В. В. Указ. соч. С. 82).

480

Коршунов А. М., Мантатов В.В. Указ. соч. С. 82–83.

481

«Живое созерцание, – пишут, например, И. Я. Барсук и СИ. Черкасова, – чувственное или эмпирическое познание есть лишь один из моментов познания» (Диалектика процесса познания. Киев, 1965. С. 30).

482

Коршунов А. М., Мантатов В. В. Указ. соч. С. 83.

483

Коршунов А. М., Мантатов В. В. Указ. соч. С. 84–85.

484

Коршунов А. М., Мантатов В. В. Указ. соч. С. 85.

485

«Всякое теоретическое познание начинается с констатации фактов, отдельных случаев, с эмпирических данных, и ни с чего другого оно начинаться не может. Но если познание, не ограничиваясь набором частных случаев, углубляется в их анализ, связанный с абстракцией, и переходит к основанному на них обобщению, оно на известном уровне анализа переходит с внутренней необходимостью в познание теоретическое: это последнее дает новые знания о независимой от нее реальной действительности, недоступной познанию, остающемуся на уровне эмпирических констатаций» (Рубинштейн Л. С. Бытие и сознание. М., 1957. С. 154).

486

«Безусловно, что описание – это функция, преимущественно относящаяся к эмпирическому уровню, поскольку посредством его осуществляется выражение данных наблюдения, эксперимента, «перевод» их в структуру общественного сознания. Что касается объяснения и предвидения, то они преимущественно связаны с теоретическим уровнем. И тем не менее глубоко ошибочно мнение относительного того, что объяснение и предвидение есть функция лишь теоретического знания. Как объяснение, так и предвидение осуществимы как на основе эмпирических, так и теоретических законов. При этом учитывается тот факт, что теоретические законы являются более глубокими, следовательно, и объяснение, предвидение, даваемое на их основе, отличается большей глубиной» (Коршунов А. М., Мантатов В. В. Указ. соч. С. 85–86).

487

Коршунов А. М., Мантатов В. В. Указ. соч. С. 86.

488

Коршунов А. М., Мантатов В. В. Указ. соч. С. 88. «Эмпирическое, – пишет в этой связи И. Б. Михайлова, – это то состояние знания (обыденного или научного), при котором объект рассматривается как готовый, сформировавшийся, неизменный, массовидный, когда знание фиксирует закон как обобщение повторяющихся с необходимостью действий, черт, способностей, качеств всех подобных объектов, но не объясняет причины этих действий, черт, способностей, качеств и т. п.» (Михайлова И. Б. Формы и методы научного познания. М., 1968. С. 26.

489

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 90.

490

Коршунов А. М., Мантатов В. В. Указ. соч. С. 89. «Метод теоретического познания состоит не в том, чтобы просто дедуцировать одни категории из других, а в том, чтобы воспроизвести в них различные уровни отношений и взаимодействий объектов, выразить основные этапы его развития, чтобы индивидуальное, особенное поднять до значения всеобщего. Поскольку теоретическое познание конкретнее, богаче содержания эмпирического, постольку одно несводимо к другому. Правда, это не исключает возможности их соотношения в уже “ставшем” знании. Следует только подчеркнуть, что формально-логические методы недостаточны тогда, когда мы пытаемся понять соотношение эмпирического и теоретического, ибо механизм перехода от одного уровня к другому в формально-логических связях скрыт. Это требует диалектико-гносеологического анализа, раскрывающего как качественное различие уровней, так и способы перехода от одного к другому. Именно этот пункт оказался камнем преткновения для неопозитивистов, которые рассматривали теорию как только формальное знание, представляющее сокращенную запись чувственных данных. В действительности теоретическое знание не может быть просто суммированием эмпирического, ибо оно формируется в процессе диалектического перехода от абстрактного к конкретному. Качественное преобразование знания в данном процессе делает невозможным простое сведение конкретно-теоретического к абстрактно-эмпирическому» (Коршунов А. М., Мантатов В. В. Указ. соч.).

491

Коршунов А. М., Мантатов В. В. Указ. соч. С. 89–90.

492

Алексеев П. В., Панин А. В. Философия. М., 1996. С. 195.

493

Рузавин Г. И. Философия науки. М., 2005. С. 87.

494

Рузавин Г. И. Указ. соч. С. 88–89. Заметим, весьма обстоятельный анализ этого вопроса дан П. В. Копниным. Он пишет: «Разум можно определить как высшую форму теоретического освоения действительности, для которой характерно осознанное оперирование понятиями, исследование их природы, творчески активное целенаправленное отражение действительности, предполагающее синтез знаний.

Рассудочное познание также оперирует абстракциями, однако не вникает в их содержание и природу. Для рассудка характерно оперирование абстракциями в пределах заданной схемы или другого какого-либо шаблона. Рассудочная деятельность не имеет своей собственной цели, а исполняет заранее заданную цель, поэтому отражение действительности рассудком носит до некоторой степени мертвый характер. Главная функция рассудка – расчленение и исчисление» (Копнин П. В. Указ. соч. С. 213).

495

См. Карнал Р. Философские основания физики. М., 2003. С. 299.

496

Рузавин Г. И. Указ. соч. С. 89.

497

Степин В. С. Философия науки. Общие проблемы. М., 2006. С. 158.

498

Степин В. С. Философия науки. Общие проблемы. М., 2006. С. 158. «Возьмем, например, описание опытов Био и Савара, в которых было обнаружено магнитное действие электрического тока. Это действие фиксировалось по поведению магнитной стрелки, находящейся вблизи прямолинейного провода с током. И провод с током, и магнитная стрелка обладали бесконечным числом признаков. Они имели определенную длину, толщину, вес, конфигурацию, окраску, находились на некотором расстоя нии друг от друга, от стен помещения, в котором проводился опыт, от Солнца, от центра Галактики и т. д.

И этого бесконечного набора свойств и отношений в эмпирическом термине “провод с током”, как он используется при описании данного опыта, были выделены только такие признаки: 1) быть на определенном расстоянии от магнитной стрелки; 2) быть прямолинейным; 3) проводить электрический ток определенной силы. Все остальные свойства здесь не имеют значения, и от них мы абстрагируемся в эмпирическом описании. Точно так же по ограниченному набору признаков конструируется тот идеальный эмпирический объект, который образует смысл термина “магнитная стрелка”. Каждый признак эмпирического объекта можно обнаружить в реальном объекте, но не наоборот» (Степин В. С. Указ. соч. С. 158–159).

499

Степин В. С. Указ. соч. С. 159.

500

Степин В. С. Указ. соч. С. 160–161. Отметим в этой связи, что подобно Г. И. Рузавину автор иллюстрирует суть эмпирической зависимости на примере открытия закона Бойля – Мариотта (См. там же. С. 161–163).

501

Степин В. С. Указ. соч. С. 163.

502

Отметим, рассудок и разум играют чрезвычайно важную роль не только в научном познании, но и в повседневной жизни. Характеризуя взаимосвязь между этими формами мышления, П. В. Копнин пишет: «Ни один литературный образ не может служить доказательством научной истины, но иногда он полезен для иллюстрации мысли. Что такое разум без рассудка и рассудок без разума, можно увидеть на примере сопоставления двух образов из бессмертного произведения Сервантеса – Дон-Кихота и Санчо Пансы. Дон-Кихот человечен и разумен. Особенно видна эта разумность в минуты умственного его просветления, например когда он дает советы Санчо перед вступлением последнего в должность губернатора, выходя за пределы рассудочных представлений своего времени о чести, благородстве и т. п. Но разум Дон-Кихота выступает как безумие, ибо он потерял рассудок, не отличает клячи от рыцарского коня, в его воображении безобразная скотница из соседнего села превращается в красавицу Дульсинею Тобосскую (добавим, а ветряные мельницы – в могущественных великанов – Н.С). Санчо Панса, наоборот, достаточно рассудителен для своего времени, он отличает ветряную мельницу от великанов, постоялый двор от роскошного замка и вполне довольствуется губернаторством. Но он лишен разума, не может выйти за пределы известного даже в фантазии (она ограничивается у него мечтаниями о сытой жизни), рассудок его настолько силен, что убивает все потуги разумных побуждений» (Копнин П. В. Указ. соч. С. 218).

503

Рачков П. А. Науковедение. Проблемы, структура, элементы. М., 1974. С. 39.

504

Ожегов СИ. Словарь русского языка. М., 1987. С. 523.

505

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 3. М., 2006. С. 780.

506

Ушаков Д. Н. Толковый словарь современного русского языка. М., 2013. С. 538.

507

Но «уже в понятие проблемы входит момент долженствования, который направляет весь процесс исследования. Однако область непознанного и долженствующего быть постигнутым чрезвычайно большая. Человек еще очень многого не знает, и нет того, чего он в принципе не может или не должен знать. В этом отношении никаких запретов не существует и, в сущности, нет такого знания, которое было бы человеку ненужным. Человек ставит своей задачей покорить, подчинить своей воле и практической мощи все явления природы и общественной жизни, а для этого он должен знать все» (Копнин П. В. Указ. соч. С. 224).

508

«Однако вся ли область непознанного составляет научную проблему? Конечно, нет. Если бы это было так, то понятие проблемы потеряло бы свое значение, слившись с непознанным. Проблема – это не только непознанность, но уже и некоторое знание о ней. Проблема – это не просто незнание, а знание о незнании (курсив наш. – Н.С.) В качестве проблемы избирается не любой предмет, о котором мы хотим знать, что он собой представляет, каким закономерностям подчиняется, а только такой, знание о котором реально возможно при создавшихся общественных условиях. Человечество и перед познанием ставит только такие задачи, которые оно на данном уровне развития должно и способно разрешить. Проблемы перед наукой возникают в ходе развития общества и исходя из его потребностей. Например, одной из самых важных проблем современной науки является управление термоядерной реакцией. Но такой проблемы не было не только в XVII в., но и 50 лет тому назад. Как в науке, так и в обществе в целом должны были произойти большие изменения, позволившие поставить на реальную почву поиски путей управления и использования для нужд народного хозяйства энергии, возникающей в результате синтеза ядер водорода и гелия (эта энергия подобно звездной). Зажечь тысячи солнц на Земле и управлять их энергией – эта дерзновенная человеческая мечта только теперь становится научной проблемой» (Копнин П. В. Указ. соч. С. 224–225).

509

Копнин П. В. Указ. соч. С. 225.

510

Розенталь М. М. Диалектика ленинского исследования империализма и революции. М., 1976. С. 52.

511

Андреев И. Д. Методологические основы познания социальных явления. М., 1977. С. 63.

512

Суслов И. П. Указ. соч. С. 119.

513

Несколько замечаний о теории исторического познания // Вопросы философии и психологии. М., 1900. № 53. С. 470.

514

Сестан Э. История событий и история структур. М., 1970. С. 5.

515

Копнин П. В. Указ соч. С. 226. «Задача гносеологии, – пишет далее автор, – выяснить сущность и содержание этой формы, ее отличие от других. Главное при этом – найти то, что делает знание “фактическим”. Иногда фактичность знания видят в его чувственности. Однако чувственный момент… в той или иной форме имеет место в любом знании. Если под фактом понимать только такое знание, содержание которого в основном добыто путем живого созерцания объекта, то фактическое будет равнозначно эмпирическому. Тогда вопрос, зачем вводить понятие факта, если имеется понятие опыта, тем более что фактами науки считаются не только положения, носящие эмпирических характер, но и чисто теоретические, содержание которых получено, можно сказать, умозрительным путем.

Решение вопроса о гносеологической природе факта следует искать не на пути установления его отношения к чувственному, рациональному, эмпирическому, теоретическому и т. п. В фактическом знании мы можем найти все, оно является единством чувственного и рационального, может быть как эмпирическим, так и теоретическим. С точки зрения логической формы оно может быть выражено как отдельным суждением, так и целой их системой» (Копнин П. В. Указ соч. С. 226–227).

516

Степнин В. С. Указ. соч. С. 177–178.

517

Рузавин Г. И. Указ. соч. С. 108.

518

«Собрание фактов – одна из важных составных частей научного исследования. Ученый не уподобляется старьевщику и не подбирает любые факты по принципу: авось пригодятся. Он с самого начала ищет факты, руководствуясь определенной целью, заложенной уже в самой постановке проблемы. Эта цель развивается, видоизменяется в процессе исследования, но она в то же время всегда сохраняется, пока окончательно не будет решена проблема.

Какое бы количество фактов собрано ни было, сами по себе они не составляют научного исследования. Факты можно собирать до бесконечности, и никогда всех не соберешь. К поискам фактов ученый обращается на всем протяжении своего исследования, но никогда факт не выступает самоцелью, а только средством решения стоящих задач. Исследователю для выдвижения научного предположения всегда необходимо иметь определенное количество фактов. Другие же факты нужны ему для обоснования и развития этого предположения, третьи – для доказательства. Решение научной проблемы всегда выступает в форме системы знания, объясняющей интересующее нас явление или процесс.

Фактическое противоположно теоретическому, но не так, как эмпирическое. Последнее отличается от теоретического как уровень познания. Эмпирическое всегда связано с достижением результата путем опыта.

Фактическое – это знание, вышедшее из одной системы (в том числе и теоретической) и стремящейся к другой, более совершенной системе. Факт и теория – разные, противоположные стороны в научном исследовании; из них исходят в построении новых систем знания – новых достоверных научных теорий. Путь к таким теориям сложен и длителен, он связан с муками творчества» (Копнин П. В. Указ. соч. С. 228).

519

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 89.

520

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 555.

521

По словам Ф. Энгельса, честь этого первого великого открытия, совершенного в области общественных наук, принадлежит К. Марксу. Поясняя свою мысль, он писал: «Я не могу отрицать, что и до и во время моей сорокалетней совместной работы с Марксом принимал известное самостоятельное участие как в обосновании, так и в особенности в разработке теории, о которой идет речь. Но огромнейшая часть основных руководящих мыслей, особенно в экономической и исторической области и, еще больше, их окончательная четкая формулировка принадлежит Марксу. То, что внес я, Маркс мог легко сделать и без меня, за исключением, может быть, двух-трех специальных областей. А того, что сделал Маркс, я никогда не мог бы сделать. Маркс стоял выше, видел дальше, обозревал больше и быстрее всех нас. Маркс был гений, мы, в лучшем случае, – таланты. Без него наша теория далеко не была бы теперь тем, что она есть. Поэтому она по праву носит его имя» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 300–301).

522

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 139–140.

523

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 12. С. 711.

524

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 37.

525

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25. Ч. I. С. 369–370.

526

Аристотель. Метафизика. М., 1934. С. 185–186.

527

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 27. С. 359.

528

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 17–177.

529

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 17.

530

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 537.

531

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 177.

532

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 318.

533

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 27. С. 385.

534

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 7–8.

535

Следует, однако, «иметь в виду, что термин «позитивизм» в истории философии употребляется в четырех различных смыслах: данный термин обозначает: (1) совокупность взглядов Конта и его непосредственных последователей, в которую не входят учения, созданные Контом после поражения буржуазно-демократической революции 1848–1849 гг. Это были учения, уже чуждые основным идеям позитивизма 30-40-х гг., – в них шла речь о новом духовном единстве общества через религиозный культ Человечества, о создании новой церкви этой религии и т. п.; (2) совокупность концепции всех позитивистов XIX в., прежде всего Конта, Д. С. Милля и Спенсера; (3) в более широком смысле под «позитивизмом» имеются в виду все позитивистские по основному своему содержанию течения XIX–XX вв.; (4) кроме того, позитивизм понимается как соответствующий метод, широко проникший в теорию познания, логику, историю культуры, социологию, этику и т. д. и глубоко усвоенный буржуазным обыденным сознанием» (Буржуазная философия кануна и начала империализма. М., 1977. С. 14–15).

536

Нарский И. С. Очерки по истории позитивизма. М., 1960. С. 59–60.

537

Бессонов Б. Н. Европейская философия: основные школы, традиции и тенденции. М., 2000. С. 14.

538

Буржуазная философия кануна и начала империализма. С. 18.

539

«Если натурфилософская концепция Гегеля противопоставляла философию как «науку наук» всем специальным частным наукам, ставя первую над последними, то позитивисты заняли противоположную позицию, противопоставив частные науки – философии, “метафизике”, традиционную философию – философии, сработанной по собственным меркам, понимая под ней совокупность способов «упорядочения чувственного материала». Отлучив философию от науки, позитивисты объективно лишили науку мировоззренческого характера, ибо сами по себе механика, физика, химия, биология, математика, как и логика, решить вопросы мировоззрения не могут. Эти вопросы всегда решались и будут решаться только философией, специальные же, частные науки всегда использовали и используют решения, полученные философией. Попытки позитивистов навязать частным наукам выполнение несвойственных им функций неизбежно придают этим решениям неполноценность. Другое дело, что сами частные науки обладают иногда значительным мировоззренческим зарядом, как, например, теории Коперника и Дарвина. Однако без правильного теоретического и методологического философского обоснования это содержание подвергается зачастую существенным извращениям в духе ложной, позитивистской и открыто идеалистической философии. Позитивисты стали требовать исключения из философии и естествознания ряда “метафизических” проблем, якобы не имеющих научного значения, таких, как бесконечность мира, единство материи и движения, всеобщность, причинность, характер действия законов сохранения и других, без решения которых науки не могут успешно развиваться» (Марксистско-ленинская философия как система. М., 1981. С. 293).

540

Солопов Е. Ф. Философия. История и логика ее восхождения от бытия вообще к сознанию и познанию человека к обществу в целом. С. 74.

541

Родоначальники позитивизма. Вып. 4. Огюст Конт. СПб., 1912. С. 85.

542

Конт О. Курс положительной философии. Т. I. СПб., 1899. С. 2.

543

«За общей наукой, раскрывающей связь отдельных наук, можно, по мнению Конта, сохранить название “философия”. Однако эта новая наука не должна иметь ничего общего с традиционной философией, так как методы исследования старой и новой философии принципиально отличаются друг от друга. Построение “новой философии” является естественным продолжением той работы, которая совершается в специальных науках. Нет никаких ограничений степени общности формируемых в них закономерностей; более или менее общие из них могут раскрывать сами специальные науки, а исследованием самых общих занимается философия, связанная с чисто научными обобщениями лишь рядом незаметных переходов. Таким образом, философия сводится к общим выводам из естественных и общественных наук» (Буржуазная философия XX века. М., 1974. С. 111).

544

Копнин П. В. Гносеологические и логические основы науки. С. 407.

545

См. Милль Дж С. Обзор философии сэра Гамильтона и главных философских вопросов, обсужденных в его творении. СПб., 1869. С. 47, 67, 187.

546

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 108.

547

Милль Дж. Система логики силлогистической и индуктивной. М., 1914. С. 6.

548

Милль Дж. Система логики силлогистической и индуктивной. М., 1914. С. 6.

549

Милль Дж. Система логики силлогистической и индуктивной. М., 1914. С. 6.

550

Милль Дж. Система логики силлогистической и индуктивной. М., 1914. С. 11.

551

Милль Дж. Система логики силлогистической и индуктивной. М., 1914. С. 4.

552

Милль Дж. Система логики силлогистической и индуктивной. М., 1914. С. 8.

553

Милль Дж. Система логики силлогистической и индуктивной. С. 165.

554

Спенсер Г. Соч. Т. I. Основные начала. СПб., 1899. С. 31.

555

Спенсер Г. Соч. С. 237.

556

См. там же. С. 290, 331, 114, 313.

557

«Законы эволюции Спенсера имели своей задачей в самых общих чертах объяснить все процессы в окружающем нас мире, если на них смотреть, так сказать, с высоты птичьего полета, не вдаваясь в детали. Но скудное содержание его “законов”, не охватывающее и сотой доли методологических возможностей классической механики, было, конечно, не в состоянии выполнить задачу, этим «законам» их автором предназначенную, ибо для одного лишь описания с целью удобного обозрения и предварительной ориентации в них служат, согласно тому же Спенсеру, совсем иные средства – в основном простые индуктивные генерализации» (Буржуазная философия кануна и начала империализма. С. 51).

558

Спенсер Г. Соч. С. 291.

559

«Внутренней сущностью покоя всегда выступает некоторое относительно неизменное, равновесное состояние взаимосвязи противоположных элементов, свойств или сторон действительности. Покой есть момент (или сторона) равновесного единства и взаимодействия противоположностей в самом движении и взаимодействии, а не вне его.

Относительный покой, следовательно, не только не исключает движения, а, напротив, является лишь его особым моментом, аспектом. Признание абсолютности движения полностью исключает состояние абсолютного покоя как вечной и абсолютной неизменности объектов или процессов, но обязательно предполагает состояние относительного покоя, который является не внешней противоположностью движения, а выражением его внутренней противоречивой сущности» (Очерки по диалектическому материализму. М., 1977. С. 17).

560

Буржуазная философия XX века. С. 78.

561

«Для прагматистов главное – субъект, свобода его действий. Они отвергают все, что мешает его активности. Они отвергают все существующие до сих пор концепции познания, поскольку игнорируют активность субъекта, игнорируют то обстоятельство, что его познавательная деятельность обусловлена прежде всего потребностью действовать во имя достижения определенной цели. Они признают теоретико-познавательные построения постольку, поскольку они могут быть средством приспособления человека к окружающей действительности» (Бессонов Б. Н. Европейская философия: основные школы, традиции и тенденции. С. 103).

562

«Прагматисты считают, что человек стремится избавиться от присущих его сознанию сомнений и достигнуть приятного и спокойного состояния веры. В конечном счете, по мнению прагматистов, чувства и мышление человека направлены не столько на познание мира, сколько на удовлетворение стремления к покою. Именно поэтому любое устойчивое верование прагматисты считают истинным» (Бессонов Б. Н. Указ. соч.).

563

Буржуазная философия XX века. С. 82.

564

Ч. Пирс, «следуя традиции немецкой классической философии… видел в логике не только “регулятивные принципы” мышления, но и конституционные принципы бытия. Здесь он следует Гегелю. У Канта он заимствует идею «архитектоники» системы философии. У Дунса Скота он берет своеобразный «реализм», помещавший общее, с помощью принципа индивидуализации, в индивидуум, а потому стоявший “на волосок от номинализма”… Из новейших достижений науки он воспринимает и применяет при разработке своей метафизики основные идеи математической логики, теории вероятности (“случайность”), а также идею развития, переработанную в духе креационизма “творческой эволюции”» (Богомолов А. С. Буржуазная философия США XX века. М., 1974. С. 53–54). «Общее направление, в котором происходило переосмысление понятий науки, определялось прежде всего идейными традициями, в русле которых развивались философские воззрения Пирса. Это был, во-первых, немецкий идеализм с кантовой попыткой исключить из сферы знания всю область “трансцендентного” и так ограничить знание, чтобы дать место вере, и с шеллинговско-гегелевской идеей тождества бытия и мышления. Во-вторых, это была традиция британского идеалистического эмпиризма, идущая от Беркли и Юма к позитивизму Спенсера и особенно Милля, имевшему в США своего энергичного пропагандиста в лице Чонси Райта, оказавшего непосредственное влияние на Пирса. В-третьих, это была заимствованная у Дарвина идея эволюции – изменчивости и отбора, примененная к познавательной деятельности человека, которая получила теперь биологическую трактовку.

Но мировоззрение Пирса испытало воздействие и обыденного сознания буржуазно-предпринимательской Америки; в его мышление проник дух “здравого смысла”, практицизма и утилитаризма, характерный для “американского образа жизни”. Так идеи немецкого идеализма преломились через призму позитивистского эмпиризма, который, в свою очередь, получил резко утилитаристскую окраску.

Идеализм исключал саму возможность рассматривать объективный материальный мир независимо от сознания. Позитивистский эмпиризм сводил все содержание доступной человеческому познанию действительности к субъективистски толкуемому “опыту”. Утилитаризм интерпретировал “опыт” в терминах человеческих намерений и целей, поступков и их последствий, приспособительных реакций и их успеха. Результатом синтеза всех этих тенденций и явился прагматизм» (Буржуазная философия кануна и начала империализма. С. 302–303).

565

Буржуазная философия XX века. С. 84–85. Суть теории сомнения – веры «можно кратко представить так: человек, живя в мире и вынужденный действовать в нем, вырабатывает различные типы действий или привычки действовать, соответствующие различным обстоятельствам. Эти привычки, заменяющие человеку животные инстинкты и по крайней мере частично вырастающие из них, будучи осознанными, образуют то, что Пирс называл верой, или верованием. Иными словами, вера – это готовность действовать определенным образом. Если две на первый взгляд разные идеи (верования) вызывают одни и те же действия, одно и то же поведение, то, с точки зрения Пирса, никакой разницы между ними нет, это одна и та же идея (верование), только выраженная разными словами» (Буржуазная философия кануна и начала империализма. С. 308–309).

566

Современная буржуазная философия и религия. М., 1977. С. 67.

567

Буржуазная философия кануна и начала империализма. С. 324.

568

«Прагматизм возник благодаря трудам Джемса и Дьюи» (Коэн М. Американская мысль. М., 1958. С. 303).

569

Джемс В. Многообразие религиозного опыта. М., 1910. С. 479.

570

Джемс В. Многообразие религиозного опыта. М., 1910. С. 480.

571

Джемс В. Многообразие религиозного опыта. М., 1910. С. 507.

572

Джемс В. Многообразие религиозного опыта. М., 1910. С. 509.

573

Джемс В. Многообразие религиозного опыта. С. 516–517.

574

«Джемс предельно оптимистичен в своих размышлениях о религии, и его оптимизм есть философское выражение того умонастроения, которое рождает прагматизм как таковой, умонастроения, соответствующего “американскому образу жизни” на рубеже XIX–XX вв., когда казалось, что всем людям предоставлены равные возможности в мире конкуренции, где побеждает настойчивость, упорство, уверенность в своих силах… и эти самые силы. Это были времена, когда американский буржуа не имел еще проблем, но сталкивался лишь с “ситуацией” – значимой здесь и сейчас, – искал выход из нее, полагаясь на наличные средства. Неудача понималась им как следствие личного просчета, невезения, неуверенности и т. д. А мысль о том, что за неудачей кроются какие-то более основательные причины, чем просчет или невезение, казалась “среднему американцу” крамольной. И вера в Бога, покровительствующего Америке (in God we trust – чеканится на американских монетах), оказывается неотъемлемым элементом такого умственного настроя: это вера в высшие и благоволящие нам силы. Причем для Джемса важно то, что Бог – не бесстрастный и безличный “абсолют”, стоящий “по ту сторону опыта”, но именно “живой” элемент индивидуального человеческого опыта, “жизни”. Поэтому Бог, заметил однажды Джемс, – это “оптовый торговец, а не мелкий лавочник”, “связав”, таким образом, религию с жизнью. И человек, верящий в поддержку Бога, может достичь успеха скорее, чем не верящий в него» (Современная буржуазная философия и религия. С. 72–73).

575

Джемс В. Прагматизм. СПб., 1910. С. 36.

576

Джемс В. Зависимость веры от воли. СПб., 1904. С. 137.

577

Джемс В. Зависимость веры от воли. С. 95, 168.

578

Джемс В. Зависимость веры от воли. С. 118.

579

Джемс В. Зависимость веры от воли. С. 145.

580

Джемс В. Зависимость веры от воли. С. 101–102.

581

Джемс В. Зависимость веры от воли. С. 134.

582

Джемс В. Прагматизм. С. 155.

583

Буржуазная философия XX века. С. 96.

584

Джемс В. Прагматизм. С. 182–183.

585

Буржуазная философия XX века. С. 98.

586

«Дьюи отказывается признать возможность абсолютного начала, абсолютной истины, какого-либо абсолюта вообще. По его мнению, все это выдумки таких философов, которых не устраивала необходимость постоянного поиска, постоянного экспериментирования и постепенного движения вперед. Они хотели получить все сразу в готовом и окончательном виде: и совершенное общество, и совершенное знание, и совершенную мораль, и окончательное высшее благо (Summumbonun)» (Зотов А. Ф., Мельвиль Ю. К. Западная философия XX века. М., 1998. С. 50).

587

Современная буржуазная философия. М., 1978. С. 26. «“Опыт” Дьюи оказывается окрашенным в совершенно иные тона. Если в гносеологическом отношении он биологизируется, строится по бихевиористскому образцу, то в социальном отношении он интерпретируется ценностным образом. Переход от факта к ценности невозможен, и истина (фиксация факта) лежит в совершенно иной сфере, чем ценность (оценка факта). В прагматизме, еще с Джемса, “ценность признавалась элементом опыта, а истина рассматривалась как “родовое название для всех видов определенных рабочих ценностей в опыте”. Подобно этому и у Дьюи “опыт” однороден как с точки зрения его значимости для жизни (“выживания”), так и с точки зрения его социальной и личной “ценности”. Таким образом, Дьюи сумел ввести в опыт еще одно измерение – религиозное» (Современная буржуазная философия и религия. С. 73).

588

Богомолов А. С. Буржуазная философия США XX века. С. 99. При этом Дж. Дьюи не понимал, что «задача науки как раз и состоит в том (а философия должна дать ей критерии для этого), чтобы показать, что научный опыт, эксперимент, раскрывающий природу объективной реальности, дающий нам возможность использовать ее для наших потребностей, кардинально отличается от иллюзии, безумия, от «религиозного опыта», который в лучшем случае даст нам временное утешение, но не увеличит нашей власти над природой» (Современная буржуазная философия и религия. С. 73).

589

«В диалектико-материалистическом понимании опыт представляет собой взаимодействие человека с объективным, не зависящим от его сознания и предшествующим в своем существовании сознанию деятельности человека и человечества реальным миром. Это взаимодействие происходит в двух связанных, но качественно отличных друг от друга формах: практической, материальной форме преобразования этого мира и познавательной (включая сюда и эмоционально-волевую), идеальной форме отражения его в человеческом сознании. Это взаимодействие может быть в любой момент прервано переходом к другому объекту, существующему в другом месте, временем, изменившим наш объект, сном, смертью и т. д. Все это говорит о независимости объекта опыта от его субъекта, человека. Практически взаимодействуя с реальностью, человек ее изменяет, преобразует; познавательное же воздействие еще не изменяет реальности. Оно служит для ориентировки, планирования и контроля практической деятельности. Вне практической деятельности, вне объективного, материального общения с внешним миром (хотя бы в форме простого обмена веществ с природой) человек не существует (тогда как мир без человека существовал и мог бы существовать, хотя и не познавался бы). Однако связь и переплетение этих форм взаимодействия человека с действительным миром не могут служить основанием для провозглашения неразрывного единства, “принципиальной координации” субъекта и среды. Между тем именно утверждение и отставание такого «единства» и выражает суть гносеологии Дьюи» (Там же. С. 97–98).

590

Цит. по: Современная буржуазная философия. С. 29. «В данном Дьюи описании опыта отчетливо видно, какие черты обыденного сознания американского буржуа и обывателя он воспринял и поднял на уровень философских категорий. Крайний практицизм, неприязнь к теориям, не дающим непосредственной практической отдачи, сугубо утилитарный подход и к людям, и к вещам, и к идеям, успех как высшая цель – таковы именно те черты, которые обычно приписываются сознанию “стопроцентного американца”» (Там же. С. 29–30).

591

Современная буржуазная философия. С. 55–56.

592

«Смешивая познание и преобразование мира, Дьюи получает возможность в зависимости от контекста проблемы сводить то первое ко второму, то второе к первому. Когда речь идет о познавательных процессах, он трактует их главным образом как действие, эксперимент, преобразование. Но как только заходит речь о социальных проблемах, тех, где в подлинно революционной теории на первый план выдвигается именно преобразование существующего, он неизменно уходит в сферу образования и морали, искусства и религии, “творческой демократии” и “того, что является самой сердцевиной действительной свободы: свободы мысли”. В результате он может оперировать понятием изменения, не угрожая объективным изменением старому обществу и его апологетам. В этом состоит главное в социальной установке инструментализма» (Богомолов А. С. Указ. соч. С. 104).

593

Цит. по: Бессонов Б. Н. Указ. соч. С. 107–108.

594

Маршалл А. Принципы экономической науки. Т. III. М., 1993. С. 208.

595

Маршалл А. Принципы экономической науки. Т. III. С. 209.

596

Маршалл А. Принципы экономической науки. Т. I. С. 70. «Применение научных методов и анализа в экономической науке возникает лишь тогда, когда силу побудительных мотивов человека – а не самих мотивов – становится возможным приблизительно измерить той суммой денег, которую он готов отдать, чтобы получить взамен желаемое удовлетворение, или, наоборот, той суммой, которая необходима, чтобы побудить его затратить определенное количество утомительного труда» (Там же).

597

Маршалл А. Принципы экономической науки. С. 76–77.

598

Маршалл А. Принципы экономической науки. Т. III. М., 1993. С. 225–226.

599

История экономических учений / под ред. В. Автономова, О. Ананьина, Н. Макашовой. С. 257–258. «Последующее развитие экономической теории не пошло по пути, рекомендованному Маршаллом: математические модели стали активно использоваться именно как средство анализа. Однако предостережение Маршалла против увлечения интеллектуальными игрушками и искажения перспективы экономических исследований по-прежнему актуально, как показывают современные методологические дискуссии» (Там же. С. 258).

600

«К тому же функция анализа и дедукции в экономической науке состоит не в создании нескольких длинных цепей логических рассуждений, а в правильном создании многих коротких цепочек и отдельных соединительных звеньев. Однако это совсем не простая задача. Если экономист быстро и не задумываясь делает выводы, он будет неправильно выявлять взаимосвязи на каждом этапе своей работы. Ему следует внимательно применять анализ и дедукцию, поскольку только при их помощи он может отобрать правильные факты, надлежащим образом сгруппировать их и сделать пригодными для использования в качестве основы теоретического мышления и практических рекомендаций, и поскольку если любая дедукция неизбежно должна опираться на индуктивные выводы, то столь же неизбежно любой индуктивный процесс должен затрагивать и включать в себя анализ и дедукцию. Или, иными словами, объяснение прошлого и предсказание будущего – это не различные операции, а одна и та же деятельность, осуществляемая в противоположных направлениях; в одном случае – от результата к причине, в другом – от причины к результату» (Маршалл А. Указ. соч. Т. III. С. 212–213).

601

«Погоня за абстракциями – хорошее дело, когда она осуществляется в надлежащем месте. Но широта тех проявлений человеческого характера, с которыми имеет дело экономическая наука, была занижена некоторыми авторами работ по экономической теории в Англии и других странах, и немецкие экономисты оказали большую услугу, подчеркнув это. Однако они, видимо, ошибались, предполагая, что основоположники английской экономической науки не видели этого обстоятельства. По традиции английские авторы рассчитывают на то, что во многом их произведения будут дополнены за счет здравого смысла читателей; в данном же случае сдержанность авторов зашла слишком далеко и привела к частым недоразумениям как в собственной стране, так и за рубежом. В результате у людей сложилось мнение, что основы экономической науки уже и менее тесно связаны с реальными жизненными условиями, чем это обстоит на самом деле» (Маршалл А. Указ. соч. Т. III. С. 227–228).

602

Селигмен Б. Основные течения современной экономической мысли. С. 301–302.

603

Кейнс Дж. Н. Предмет и метод политической экономии. М., 1899. С. 4. По мнению автора, его «труд относится к той области, которую можно назвать философией и логикой политической экономии и которая непосредственно не расширяет наших познаний об экономических явлениях. Это последнее обстоятельство служит причиной известного нетерпения, с которым иногда встречают появление подобных исследований. Говорят: нам нужны не разговоры о методе, а полезное применение правильного метода; нужно расширять действительный запас экономических истин, а не предаваться бесплодным прениям о том пути, который ведет к открытию этих истин. Логик мог бы возразить на это, что подобные исследования имеют значение по крайней мере для логики, если не для политической экономии. Но они имеют значение и для этой последней. Не трудно показать, что с точки зрения самой экономики правильное понимание ее задачи и метода существенно важно» (Кейнс Дж. Н. Указ. соч. С. 4). Заметим, Дж. Н. Кейнс был магистром философии, профессором этики, членом Пэмброкова колледжа в Кембриджском университете, экзаменатором по политической экономии в лондонском университете.

604

Кейнс Дж. Н. Указ. соч. С. 4–5.

605

«Но разве мы должны принимать эти (экономические. – Н.С.) истины на веру? В конце концов время может быть сбережено только предварительным изучением того, какие способы исследования должны быть применяемы, как именно следует ими пользоваться и какого рода результаты способны они дать; потому что если методы исследования употребляются без должного внимания к условиям их пригодности, то и добытые результаты не будут иметь под собою твердой почвы, и успехи экономической науки, вместо того чтобы ускориться, будут замедлены» (Кейнс Дж. Н. Указ. соч. С. 5).

606

«Если он добыт чисто эмпирическим путем, то он будет установлен лишь с большею или меньшею степенью вероятности и не может быть далеко распространен за те пределы пространства и времени, которыми ограничены фактические данные, послужившие ему основанием. Если же, наоборот, он получен путем дедуктивным, то он остается гипотетическим до тех пор, пока не будет установлено, в какой мере и при каких условиях фактически осуществлялись те предположения, на которых он покоится» (Там же).

607

«Прежде всего экономическая наука имеет дело с явлениями более сложными и менее единообразными, чем те, которыми занимаются науки естественные; и выводы ее, за исключением лишь наиболее абстрактных, лишены и той достоверности, и той всеобщности, которые присущи естественным законам. Отсюда – трудность установления надлежащего метода для исследования хозяйственных явлений и исключительная сложность задачи, состоящей в определении условий и границ действительности политико-экономических построений» (Кейнс Дж. Н. Указ. соч. С. 6).

608

«…В политической экономии ложные суждения более обычны, чем в большинстве других наук. Это объясняется не только трудностью и сложностью ее предмета, но также и тем, что явления, с которыми она имеет дело, хотя и трудны для исследования, но в то же время представляют предмет повседневного наблюдения, и в ней мало таких технических выражений, которые бы не были в то же время выражениями разговорной речи. Естественным последствием этих особенностей является то, что для суждения об экономических вопросах, как бы ни были они спорны, люди считают себя компетентными и без той предварительной научной подготовки, какая всеми признается необходимой в других отраслях знания. Искушение судить об экономических вопросах без соответствующей научной подготовки является тем более сильным, что экономические условия оказывают такое могущественное влияние на материальные интересы людей» (Там же. С. 7).

609

«Каждый из них имеет в виду какую-нибудь одну сторону или отрасль экономической науки и обобщает соответствующий ей метод, игнорируя, а то и прямо отвергая другие методы, не менее важные на своем месте. Вследствие этого обе спорящие стороны, будучи правы в своих утверждениях, бывают не правы в своем отрицании. Кроме того, критика отвергаемых методов слишком часто основывается у них на недоразумениях и ложных представлениях. Методы подвергаются нападкам за невыполнение того, чего сами защитники их применения никогда и не считали их способными достигнуть; ограничения же и оговорки, которыми каждая сторона обставляет свой метод, игнорируются другой стороной» (Там же. С. 8–9).

610

Кейнс Дж. Н. Указ. соч. С. 23.

611

Кейнс Дж. Н. Указ. соч. С. 24.

612

«Указанное здесь различие (по вопросу о влиянии конкуренции на заработную плату. – Н.С), в действительности, скорее троякое, чем двоякое, как это признается обыкновенно. Дело в том, что если мы оставим в стороне исследования об истинном порядке хозяйственных явлений – об их сосуществовании и последовательности при действительных или предполагаемых условиях, – то все-таки должны будем принять в расчет еще дальнейшее подразделение, не лишенное значения: возможны, с одной стороны, исследование экономических идеалов и определение такого критерия, при помощи которого могло бы быть оцениваемо общественное значение экономических условий и экономической деятельности людей; и, с другой стороны, – изыскание экономических правил, т. е. выработка предписаний, при соблюдении которых данные цели могут быть достигнуты наиболее успешно» (Кейнс Дж. Н. Указ. соч. С. 25).

613

Кейнс Дж. Н. Указ. соч. С. 27–28.

614

«Для обозначения положительной науки термины экономика и экономическая наука более удобны, чем политическая экономия, потому что в них не так легко вложить двойной смысл. Однако выражение политическая экономия слишком прочно водворилось в литературе, чтобы совершенно изгнать его из употребления; и потому мы употребляем все три выражения более или менее безразлично, тем более что вся та двусмысленность, которая связывается с выражением политическая экономия, мало-помалу переходит и на другие два термина» (Там же. С. 41). Впрочем, в другом месте автор характеризовал политэкономию как общественную науку. «С какой бы точки зрения мы ни рассматривали политическую экономию, она лучше всего определяется как общественная наука; и если проводится различие между науками общественными и науками государственными, политическими, то, несмотря на свое название, она должна быть отнесена к первой, а не ко второй категории; потому что хотя экономической науке приходится иногда принимать во внимание политические и законодательные условия, она все же рассматривает человека главным образом в его отношениях к обществу, а не к государству» (Там же. С. 71–72).

615

Кейнс Дж. Н. Указ. соч. С. 41.

616

«Все, что мы хотели сказать, – это то, что, когда произносится нравственная оценка или указываются практические применения, на них следует смотреть как на отступления, а не как на экономические решения, образующие интегральную и существенную часть самой экономической науки. Другими словами, теоретические и практические исследования не должны быть систематически связываемы между собой или вплетаемы друг в друга, как это утверждают те, которые объявляют политическую экономию единой и нераздельной совокупностью теоретических и практических исследований» (Там же. С. 41–42).

617

«Нужно, впрочем, заметить, что и выражение прикладная экономика тоже не совсем свободно от двусмысленности. Дело в том, что возможно двоякое применение науки: во-первых, для объяснения конкретных фактов и, во-вторых, для преподания указаний в вопросах поведения. В действительности термин прикладная экономика или прикладная политическая экономия употреблялся даже в трех различных значениях: а) в том смысле, который мы придаем ему в тексте; б) для обозначения применения экономической теории к истолкованию и объяснению конкретных хозяйственных явлений, но вне какого-либо обозначения более конкретных и специальных отделов экономической теории в отличие от более абстрактных доктрин, признаваемых исключительным содержанием всей экономической теории» (Там же. С. 45).

618

Кейнс Дж. Н. Указ. соч. С. 161.

619

«Все законы причинной связи могут быть названы в известном смысле гипотетическими, так как все они констатируют лишь, что данные величины произведут известный результат при отсутствии противодействующих причин. Фактически, в каждом отдельном случае противодействующие причины могут либо присутствовать, либо отсутствовать; и потому законы причинной связи должны рассматриваться лишь как констатирование тенденций. Отсюда следует, что все науки, исследующие причинность, и в особенности науки, применяющие дедуктивный метод, – в том числе и политическая экономия, а также, например, и астрономия, – содержат в себе известный гипотетический элемент» (Кейнс Дж. Н. Указ. соч. С. 163).

620

Кейнс Дж. Н. Указ. соч. С. 189.

621

Кейнс Дж. Н. Указ. соч. С. 198.

622

Заметим, американский экономист Дж. Б. Кларк, не отвергая значимости позитивного метода, напротив, акцентировал внимание на ключевой роли метода нормативного, что, впрочем, предопределялось предметом исследования его основного труда (См. Кларк Дж. Б. Распределение богатства. М., 2000. С. 9–73).

623

Аллэ М. Единственный критерий истины – согласие с данными опыта // Мировая экономика и международные отношения. 1989. № 11. С. 26.

624

«Диалектико-материалистический подход считается единственно правильным решением научных проблем на основе не эмпирического позитивизма (опыта), а объективного анализа, характеризующего внутренние связи явлений, существующие в реальности и в их развитии. Экономические процессы и явления постоянно возникают, развиваются и уничтожаются, т. е. находятся в постоянном движении, в этом диалектика» (Экономическая теория (политэкономия). М., 2000. С. 39).

625

Алексеев П. В., Панин А. В. Философия. М., 1996. С. 117–118. «Понятие истины относится к важнейшим в общей системе мировоззренческих проблем. Оно находится в одном ряду с такими понятиями, как “справедливость”, “добро”, “смысл жизни”» (Там же. С. 118).

626

«Истина всегда символизировала нечто возвышенное, благородное, значимое. На золотой цепи египетских жрецов находился драгоценный камень – знак истины. В древней Элладе истина не только дочь времени – Сатурна, но и мать справедливости и добродетели. В стремлениях и мечтах средневековых алхимиков истина извлекает золото из грязи, алмаз из рудника, свет из тьмы. Борцы против инквизиции в эпоху Ренессанса с гордостью и бесстрашием заявляли, что истина сияет собственным светом и не подобает просвещать умы пламенем костров. Гений Леонардо превыше всего ставил красоту истины. На фронтисписе французской энциклопедии Дидро печатает символ истины и философии с их устремлением в будущее человеческого разума. На знаменитой статуе Кавелье, изображающей истину в виде строгой в своей красоте женщины, золотые лучи распространяются по всему миру, неся в себе неугасаемый блеск и силу истины» (Курсанов Г. А. Ленинская теория истины и кризис буржуазных воззрений. М., 1977. С. 3).

627

Аристотель. Метафизика. М.; Л., 1934. С. 162.

628

Аристотель. Метафизика. М.; Л., 1934. С. 107.

629

Аристотель. Метафизика. М.; Л., 1934. С. 39.

630

Аристотель. Метафизика. М.; Л., 1934. С. 111, 162.

631

Алексеев П. В., Панин А. В. Указ. соч. С. 119.

632

См. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 402.

633

См. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 26. Ч. I. С. 371.

634

См. Локк Д. Избранные философские произведения. Т. I. С. 155, 157. Заметим, что такая трактовка является методологически несостоятельной и свидетельствует о непоследовательности, о серьезном отступлении ее автора от материалистической теории познания, на что справедливо обращают внимание многие исследователи. «Учение Локка о первичных и вторичных качествах, проблема которых была поставлена еще Демокритом, а затем рассматривалась Гоббсом, Галилеем и Бойлем, содержит серьезное отступление от материализма, поскольку в нем отвергается объективность ощущений цветов, звуков, запахов и т. д., а по методу – механистическим и метафизическим, поскольку природа представляется Локку только с точки зрения ее механико-геометрических свойств, допускающих лишь количественно-математические характеристики ее свойств, богатство же цветов, звуков и запахов связывается с человеческим сознанием. Именно на этой принципиальной слабости Локка впоследствии открыто спекулировали субъективный идеалист Беркли, агностик Юм, а также представители так называемого физиологического идеализма» (Шашкевич П. Д. Эмпиризм и рационализм в философии Нового времени. М., 1976. С. 67–68).

635

См. Локк Д. Указ. соч. С. 142–143.

636

См. Локк Д. Указ. соч. С. 180–181.

637

Локк Д. Указ. соч. С. 525.

638

Локк Д. Указ. соч. С. 561.

639

Локк Д. Указ. соч. С. 562.

640

Локк Д. Указ. соч. С. 558.

641

Локк Д. Указ. соч. С. 560.

642

История философии. 1941. Т. II. С. 221–222.

643

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 127. «Конечно, Локково определение истины нельзя назвать точным и бесспорным. Во-первых, невозможно отделить истину мысли от истины слов, так как и в том и в другом случае необходимо пользоваться словами, которые сам Локк называет “великими проводниками истины и знания”. Во-вторых, если под истиной понимается соединение или разъединение слов в предложениях сообразно соответствию или несоответствию обозначаемых ими в уме идей, то в таком случае истинным будет считаться как предложение “все люди – живые существа”, так и предложение “все кентавры – живые существа”, т. е. словесная истина вся может быть химерой… Стало быть, отделение Локком истины мысленной, или номинальной, от истины словесной и вообще его определение истины вносит некоторый элемент путаницы и формализма. Именно на этой слабости Локка, не понимающего единства содержания и формы познания и смешивающего его гносеологический и психологический аспекты, спекулируют затем Юм и весь современный агностицизм и идеализм, начиная от неопозитивизма и кончая новейшими разновидностями физического идеализма» (Шашкевич П. Д. Указ. соч. С. 77).

644

Локк Д. Указ. соч. С. 547, 623. «Интересно, что в понимании познания Локк принимает схему, весьма близкую к схеме рационализма. Познание есть восприятие соответствия или несоответствия идей. Что же может делать ум с идеями? Он может соединять простые идеи в сложные образования (Локк называет их смешанными модусами) по свободному выбору, не обращая внимания на их связь в природе. Важно только, чтобы это соединение идей содержало достоверность через необходимую связь самих идей. Правда, он замечает, что наши идеи таковы, что очень трудно, основываясь только на том содержании, которое заключено в них, делать достоверные выводы об их связи между собой. Но, занимаясь абстрактно взятыми идеями, ставя их в различные отношения и выявляя соответствия и несоответствия между ними, разум может двигаться очень далеко по пути приращения достоверного знания» (Хорев Н. В. Философия как фактор развития науки. М., 1979. С. 201).

645

Хорев Н. В. Указ. соч. С. 205–206.

646

«У Локка на первый план выдвигается индивид с его естественными правами (свободой, равенством). Целью соединения людей в общество является стремление гарантировать естественные права, которые принадлежат индивиду. Политическая, прежде всего законодательная, власть у Локка подобна номинальным сущностям, ибо не имеет собственного содержания, отличного от того, которое уже имеется в индивидах. Учение о номинальных истинах – великое изобретение Локка, ибо эти истины не обладают каким-то особым содержанием, они всегда берут некоторые стороны, общие многим индивидам и почему-либо удобные в человеческом общении. Выбор тех или иных сторон, включаемых в содержание общего понятия, никакими природными ограничениями не обусловлен. Здесь сфера человеческого произвола. Индивидуальное – это природа. Общее – это человеческое, куда природа не должна вмешиваться.

Локк вырвал из-под власти онтологии значительную сферу человеческой жизни, где в силу этого стали возможными свобода и произвольное действие. В политической власти он видел человеческое установление на основе номинальной, т. е. человеческой, а не внеиндивидуальной истины, перед которой надо склониться. Политическая власть создана людьми на основе общих (т. е. зависящих только от человеческого произвола) идей. Она, следовательно, всецело зависит от самих людей. Если законы кажутся плохими, не нужно видеть в этом проявление дьявольской воли, нарушение божественной справедливости, отказ от разума и т. п. В законах ничего божественного или рационально-истинного нет. Это – простые установления порядка. Их общность свидетельствует об их условности. Не в государстве заключена истина общественной жизни. Истиной, которой служат законы, является свободная частная жизнь каждого человека» (Хорев Н. В. Указ. соч. С. 207–208).

647

Хорев Н. В. Указ. соч. С. 208.

648

«…Практика есть общественно-историческая, материально-преобразующая деятельность людей: деятельность в сфере материального производства, в сфере классовой борьбы и социальных отношений, в сфере научных наблюдений и научного эксперимента, обусловленных соответствующим уровнем развития техники» (Курсанов Г. А. Ленинская теория истины и кризис буржуазных воззрений. С. 169). «…К сфере материальной практики, понимаемой в Марксовом смысле, мы относим только особый класс действий: предметные целенаправленные действия, в ходе выполнения которых люди преобразуют материальные объекты, экономические и политические структуры, различные общественные институты и другие формы социального функционирования. Причем мы имеем в виду в данном случае как действия отдельных лиц, так и коллективов – действия, совершающиеся в рамках исторически изменяющихся форм общественного взаимодействия. Основу этих форм деятельности составляет необходимость регулирования взаимоотношений между людьми и окружающей их природой и между самими людьми; это регулирование необходимо для того, чтобы все полнее удовлетворять их постепенно развивающиеся потребности. Именно совокупность этих осуществляющихся в истории человеческих действий Маркс и называл “общественно-исторической человеческой практикой”.

Такое понимание практики, положенное в основу решения ряда философских вопросов, определяет суть того переворота, который совершил марксизм в развитии материалистической мысли. Ибо, принимая точку зрения практики, “марксизм дает” новое понимание ряда классических проблем, касающихся характера познаваемой нами действительности, генезиса и статуса нашего знания о мире. На смену старому, созерцательному материализму, рассматривающему человеческое познание как пассивное отражение предметов и процессов, происходящих в окружающем человека мире природы, приходит действенный материализм, трактующий познание как составную часть общественно-исторического процесса овладения природой, сознания человеком собственной “человеческой среды” и совершенствования отношений между людьми» (Ярошевский Т. М. Размышления о практике. М., 1976. С. 95–96).

649

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 4.

650

Копнин П. В. Гносеологические и логические основы науки. С. 78. «Понять сущность познания можно, только установив его место в функционировании общества, в процессе преобразования природы человеком. Познание – это духовное производство, продуктом которого в отличие от материального являются не вещи, а идеи, причем духовное производство (идей, представлений, сознания) первоначально и не отделялось от материального, а непосредственно включалось в его ткань» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 79).

651

Данное взаимодействие в качестве своей предпосылки предполагает познание объекта. Сравнивая действие архитектора и пчелы, К. Маркс писал: «Но и самый плохой архитектор от наилучшей пчелы с самого начала отличается тем, что, прежде чем строить ячейку из воска, он уже построил ее в своей голове. В конце процесса труда получается результат, который уже в начале этого процесса имелся в представлении человека, т. е. идеально. Человек не только изменяет форму того, что дано природой; в том, что дано природой, он осуществляет вместе с тем и свою сознательную цель, которая как закон определяет способ и характер его действий и которой он должен подчинять свою волю» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 189).

652

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 29.

653

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 123.

654

«Конечно, субъективное есть свойство субъекта, форма его деятельности, его отношение к действительности. Это значит, что в самом широком смысле субъективное тождественно дея тельной способности человека и что источники субъективного, в первую очередь, коренятся в предметно-практической деятельности. Зависимость от субъекта здесь означает производность от его практики. Но в ходе практической деятельности у субъекта складываются формы интеллектуальной деятельности, которые… позволяют адекватно воспроизводить объект. от практики, изоморфны объекту, соо Субъективная сторона связана с тем, что субъект осваивает объект в формах, которые производ ны тветствуют ему» (Коршунов А. М., Манталов В. В. Теория отражения и эвристическая роль знаков. М., 1974. С. 44).

655

Курсанов Г. А. Ленинская теория истины и кризис буржуазных воззрений. М., 1977. С. 98.

656

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 128.

657

Кант И. Соч. Т. 3. М., 1964. С. 159.

658

Кант И. Критика чистого разума. Петроград, 1915. С. 26.

659

«У Канта субъективизм в понимании истины покоится на обнаружении объективных трудностей и противоречий, лежащих в ее сущности. Истина – форма деятельности субъекта, но она должна обладать качеством объективности и необходимости. Но Кант не мог найти подлинного источника этой объективности, идя по пути априоризма; он искал этот источник, видел реальные трудности, стоящие на пути решения проблемы объективной истины. В силу метафизичности метода критицизма, считавшего познание и познавательные способности чем-то раз навсегда данным, в отрыве от истории самого реального процесса познания, Кант пришел к априоризму, т. е. субъективизму» (Копнин П. В. Указ. соч. С. 134).

660

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 176.

661

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 177.

662

Гегель. Соч. Т. V. М., 1937. С. 21.

663

Гегель. Соч. Т. IV. М., 1937. С. 20.

664

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 123.

665

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 90.

666

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. С. 91.

667

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 134–135.

668

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 183.

669

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 137. «Следовательно, нет отдельно абсолютной истины и относительной, а существует одна объективная истина, которая одновременно является абсолютно-относительной. Абсолютность и относительность – это характеристики зрелости процесса, носящего имя объективной истины, которая никогда не бывает только либо абсолютной, либо относительной. Поиски только абсолютного сведут ее к банальностям «вечных истин», а относительная истина, лишенная момента абсолютности, смыкается с заблуждением. А между “вечной истиной” и заблуждением разница незначительная, часто вечные истины превращаются в заб луждения эпохи» (Копнин П. В. Указ. соч. С. 148).

670

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 88. «Фактически здесь противоречие двойного плана: (1) познание суверенно, необходимо, абсолютно и вместе с тем оно несуверенно, случайно, относительно, и (2) познание бесконечно в своей возможности, оно непрерывно в процессе бесконечной продолжительности жизни человечества, и одновременно оно конечно, реализуется в отдельных познавательных актах людей, причем в этой практике последовательных человеческих поколений оно находит свое разрешение. Эта диалектика абсолютного и относительного, бесконечного и конечного в познании есть вместе с тем диалектика истины как в целом, так и во всех ее существенных моментах. Тем самым в реальном познавательном процессе с момента его возникновения выявляется противоречивость истины» (Курсанов Г. А. Указ. соч. С. 104).

671

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 88.

672

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 138.

673

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 309.

674

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 139.

675

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 139.

676

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 164.

677

«Заблуждение есть абсолютизация, т. е. метафизическое искажение относительной истины, которая возникает там и тогда, где и когда не умеют или не желают признать относительный, преходящий характер той или иной научной концепции и теории. Если в определенную историческую эпоху некоторая теория (или утверждение) признается истиной, мы имеем дело с относительной истиной как отражением действительности и определенным этапом в процессе познания. Если же некоторая истина уже обнаружила свою относительность, если на смену ей уже пришла истина новая, более глубокая и полная, а прежняя истина, несмотря на это, противопоставляется новой и претендует на свое прежнее место в составе знания новой исторической эпохи, то мы имеем дело с заблуждением» (Диалектика научного познания: очерк диалектической логики. М., 1978. С. 165).

678

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 322.

679

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 92. «Но не только в целом объективно-истинное знание содержит в себе моменты заблуждений. На определенном этапе развития познания обнаруживается, что некоторые положения науки были заблуждением. Например, положение химии XVIII в. о неделимости атома было для своего времени научным утверждением, добытым очень трудным и длительным путем. Однако в конце XIX в. оно превратилось в заблуждение, которое тормозило прогресс в познании строения вещества, и потребовалось еще много усилий, чтобы преодолеть это заблуждение.

Бывает и наоборот: в новых условиях заблуждение обнаруживает свою истинную сторону и становится частью истины. Так, например, наука XVIII в. отвергла как совершенно ложную идею алхимии о превращении неблагородных металлов в благородные. Эта идея казалась в принципе нелепой и противоречила представлению об атоме как замкнутой и неизменной системе. Сейчас идея превращения любого химического элемента в любой другой (не исключая золото) является правильной, научной идеей» (Копнин П. В. Указ. соч. С. 143–144).

680

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 290.

681

См. Копнин П.В. Указ. соч. С. 160–162.

682

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 1–2.

683

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 195.

684

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 145–146.

685

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 193.

686

«Практика при всем ее решающем значении не является единственным критерием истины. В реальном процессе познания мы сталкиваемся с различными видами критерия истинности, которые, однако, несмотря на их определенную самостоятельность, свое адекватное значение критерия получают в конечном итоге только в той или иной связи с критерием практики. Поэтому все подобные критерии имеют относительный характер, и их абсолютизация неизбежно приводит к лишению их этой функции, к их самоотрицанию. Можно назвать следующие виды таких критериев: логический критерий, лингвистический критерий, критерий простоты, критерий ясности (очевидности), критерий ad hominem. Из них наиболее важным и с точки зрения специально-научной и общегносеологической является логический критерий истины…» (Курсанов Г. А. Указ. соч. С. 193). «Практика лежит и в основе логического, и аксеологического, и всех других критериев истины. Какие бы способы установления истинности суждений и концепций ни существовали в науке – будь то формальнологическая проверка, соотнесение со всеобщей философской методологией, общезначимость (интерсубъективность), интуитивное чувство и т. п. – все они в конечном итоге через ряд посредствующих звеньев оказываются связанными с практикой. В этом отношении можно утверждать, что практика – главный критерий истины» (Алексеев П. В., Панин А. В. Указ. соч. С. 152).

687

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 152–153.

688

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 172.

689

Впрочем, данный тезис признают и вышеуказанные авторы. Так, Г. А. Курсанов отмечает, что в своих «последних» основаниях даже все «сложное и многообразное здание абстрактных математических структур покоится на системе основных понятий, имеющих реальное происхождение. В своем возникновении математические понятия имели вполне определенное интуитивное содержание (Бурбаки); понятия точки, прямой, отрезка, основные аксиомы геометрии имеют эмпирическое происхождение (Эйнштейн); аксиомы математики, как и аксиомы науки вообще, есть в конечном счете результат миллиардного повторения в практике реальных отношений вещей. Если же дальнейшее построение математики осуществляется в соответствии с законами логики, то не следует забывать, что и все логические законы и категории есть отражение объективного в субъективном сознании человека, результат многократного повторения практических действий и операций и закрепление их в сознании в соответствующих формах. В гносеологическом плане можно сказать, что реальное происхождение математических понятий и аксиом, выражение в них количественных и пространственных свойств и отношений действительного мира позволяет вполне рационально поставить проблему критерия их истинности, исходя из позиций, общих для всего процесса познания» (Курсанов Г. А. Указ. соч. С. 179–180).

690

Копнин П. В. Указ. соч. С. 167–168.

691

«Формулировка данной функции исходно представляется тавтологичной: очевидно, что познание – это функция науки. Однако анализ содержания и структуры, а также предметноотраслевой специфики познавательной функции выявляет необходимость ее теоретического осмысления.

Познание осуществляется в различных формах и на различных уровнях. Существует научное и обыденное, эмпирическое и теоретическое, логическое и интуитивное, художественное и эстетическое и другие формы познания. Так, нечто новое для отдельного человека может отнюдь не являться таковым для других людей; социальное познание, в свою очередь, может относиться не только к сфере сущности, но и к сфере явления, отражать внешние, случайные, единичные феномены и т. д. Познавательная же функция науки обусловливает происходящее посредством теоретических исследований, приращения социально нового знания, причем знания о сущности, о внутренних закономерностях объектов (сис тем). В данной функции реализуется синтез различных аспектов процесса познания, например, диалектическая взаимо связь индивидуального и общественного познания, всеобщность его результатов: полученные отдельным исследователем или группой ученых результаты становятся, как правило, элементом общественного сознания» (Елецкий Н. Д. Основы политической экономии. С. 56–57).

692

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 133.

693

Заметим, именно этот критерий игнорируется в современных курсах экономикс, где экономические категории излагаются вне какой-либо логической связи друг с другом. Поэтому в качестве исходного пункта данных курсов выступают категории и макро- и микроэкономики или их взаимное чередование.

694

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 133.

695

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 27. С. 406. Критикуя в этой связи П. Прудона, К. Маркс отмечал, что «он впадает в ошибку буржуазных экономистов, которые видят в этих экономических отношениях вечные, а не исторические законы – законы, действительные лишь для определенной стадии исторического развития, для определенной стадии развития производительных сил. Вместо того, следовательно, чтобы рассматривать политико-экономические категории как абстракции действительных, преходящих исторических общественных отношений, г-н Прудон, мистически извращая вопрос, видит в действительных отношениях лишь воплощение этих абстракций» (Там же. Т. 4. С. 407).

696

«Категории политической экономии историчны: по мере развития производственных отношений и изучающей их науки появляются новые категории, а ранее известные в той или иной степени меняют содержание, обогащаются. Даже понимание таких, казалось бы, предельно общих категорий, как “экономика”, “труд”, менялось в различные исторические эпохи (например, в античной Греции рыночные отношения не относились к “экономике”). Условна и грань между категориями и “прочими” понятиями, тем более что сама наука о категориях продолжает развиваться и содержит много нерешенных и спорных проблем. Категориальный “статус” того или иного понятия зависит также от границ и аспектов исследования: так, важнейшие для политической экономии феодализма или для теории земельной ренты категории “барщина” и “оброк” теряют свою значимость за пределами названных теоретических моделей.

Политико-экономические категории призваны как можно более точно отражать экономическую действительность; однако нельзя забывать, что абсолютное соответствие между ними недостижимо в принципе: всегда имеются как моменты ошибочности или неточности в категориальном отражении действительности, так и вообще непознанные ее области» (Елецкий Н. Д. Основы политической экономии. С. 29–30).

697

Гегель. Соч. Т. VII. С. 218.

698

Гегель. Соч. Т. V. С. 602.

699

Гегель. Соч. Т. V. С. 608.

700

Гегель. Соч. Т. V. С. 602.

701

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25. Ч. II. С. 384.

702

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25. Ч. I. С. 246.

703

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 136.

704

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 138.

705

Философский словарь. М., 1991. С. 142.

706

«Именно то, что не случайно, а типично, постоянно, выражает внутреннюю сущность экономических явлений и процессов, определяет экономические законы» (Экономическая теория (политэкономия) / под общ. ред. В. И. Видяпина, Г. П. Журавлевой. М., 2000. С. 40); Экономические законы «отражают наиболее существенные связи в экономических процессах» (Основы экономической теории. Политэкономия // под ред. Д. Д. Москвина. М., 2001. С. 24); «…Любой экономический закон может быть определен как закон, выражающий устойчивые, постоянно повторяющиеся экономические взаимосвязи между хозяйствующими в обществе субъектами, обусловленные необходимостью удовлетворения системы экономических потребностей и интересов каждого из них» (Экономическая теория // под ред. А. Г. Грязновой, Т. В. Чечелевой. М., 2003. С. 108); «Экономические законы выражают существенные, устойчивые, постоянно повторяющиеся необходимые связи и взаимозависимости экономических явлений; они отражают развитие производственных отношений» (Политэкономия (экономическая теория) // под ред. Д. В. Валового. М., 2005. С. 25).

707

Характеризуя особенность законов общества, их отличие от законов природы, Ф. Энгельс писал: «Но история развития общества в одном пункте существенно отличается от истории развития природы. В природе (поскольку мы оставляем в стороне обратное влияние на нее человека) действуют одна на другую лишь слепые, бессознательные силы, во взаимодействии которых и проявляются общие законы. Здесь нигде нет сознательной, желаемой цели… Наоборот, в истории общества действуют люди, одаренные сознанием, поступающие обдуманно или под влиянием страсти, стремящиеся к определенным целям. Здесь ничто не делается без сознательного намерения, без желаемой цели. Но как ни важно это различие для исторического исследования – особенно отдельных эпох и событий, – оно нисколько не изменяет того факта, что ход истории подчиняется внутренним общим законам» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 305–306).

708

Афанасьев В. С. Буржуазная экономическая мысль 30-80-х годов ХХ века: очерк теории. М., 1986. С. 48.

709

Афанасьев В. С. Буржуазная экономическая мысль 30-80-х годов ХХ века: очерк теории. М., 1986. С. 48. При этом необходимо иметь в виду, что «существуют две тесно связанные между собой стороны внешней формы проявления экономических процессов капитализма на поверхности экономической жизни: качественная и количественная. Например, заработная плата рабочего внешне представляется ценой труда, хотя, как известно, труд не является товаром, а потому не имеет ни стоимости, ни цены. Здесь форма проявления в искаженном виде отражает сущность, качество экономического процесса и не совпадает с действительным содержанием данного процесса, поскольку заработная плата фактически является превращенной формой стоимости и цены рабочей силы как товара. С другой стороны, внешняя форма проявления содержит и количественную характеристику экономического процесса, и притом нередко также ложную. Заработная плата рабочего на поверхности явлений выступает не в своей определяющей зависимости от стоимости рабочей силы, а в зависимости от разных внешних форм проявления других глубинных процессов: цены товаров рабочего потребления, спроса и предложения труда и т. п. Следовательно, внешняя товарно-фетишистская форма проявления экономических процессов капитализма затушевывает не только социально-экономическую сущность этих процессов, но и количественные зависимости, которые определяют их действительное движение» (Афанасьев В. С. Указ. соч. С. 48–49).

710

Афанасьев В. С. Указ. соч. С. 49.

711

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 112.

712

Афанасьев В. С. Указ. соч. С. 49–50. «И тем не менее, – подчеркивал автор, – роль закона спроса и предложения значительна. Во-первых, соотношение спроса и предложения выявляет, какие, собственно, затраты труда выступают в роли общественно необходимых, поскольку это соотношение отражает соотношение объема производства определенных товаров и общественных потребностей. Если, например, спрос существенно превышает предложение в течение длительного времени, рыночная стоимость товаров начинает определяться худшими условиями производства. В этих условиях сумма индивидуальных стоимостей не равняется рыночной стоимости всего продукта отрасли. Первая меньше второй. Разница образует ложную социальную стоимость. Во-вторых, как следствие нарушения равенства спроса и предложения, длительного отклонения цен от стоимости происходит в конечном счете изменение структуры производства. Изменение соотношения спроса и предложения – составная часть механизма закона стоимости, обеспечивающего стихийное (через кризисы, диспропорции и т. п.) распределение общественного труда по отраслям соответственно структуре и объему общественной потребности. В-третьих, этот закон объясняет кратковременные отклонения цен от стоимости. И все же закон спроса и предложения есть лишь закон экономической формы, внешняя составная часть механизма закона стоимости» (Афанасьев В. С. Указ. соч. С. 50).

713

Афанасьев В. С. Указ. соч. С. 50–51.

714

Маршалл А. Принципы экономической науки. Т. I. М., 1993. С. 95. Поясняя свою мысль, автор далее писал: «В некоторых областях экономических исследований и для некоторых целей гораздо важнее выявить новые факты, чем продолжать стараться искать взаимные связи и объяснять уже обнаруженные. Между тем в других областях все еще далеко не ясно, можно ли признать причины какого-либо явления, которые лежат на поверхности и сразу же бросаются в глаза, подлинными его причинами и единственными его причинами, а поэтому здесь существует даже гораздо большая необходимость в углублении наших умозаключений об уже известных нам фактах, чем в поисках все новых» (Там же). Иными словами, для экономической науки важнее заниматься поиском новых фактов, чем исследовать взаимосвязи уже известных фактов.

715

Маршалл А. Указ. соч. С. 89. «Таким образом, – резюмировал автор, – нет четкого, резкого разграничения между общественными законами, которые следует считать также и экономическими, и теми, которые таковыми считать не следует. Существует ряд переходных ступеней между общественными законами, относящимися почти исключительно к побудительным мотивам, которые можно измерять ценой, и общественными законами, к которым такие мотивы практически не имеют отношения и которые поэтому намного менее точны и строги, чем экономические законы, равно как последние менее четки и строги, чем законы более точных естественных наук» (Маршалл А. Указ. соч. С. 89–90). Следовательно, точность и строгость всякого закона определяется возможностью его измерения.

716

Макконнелл К. Р., Брю С. Л. Экономикс: принципы, проблемы и политика. Т. I. М., 1992. С. 21.

717

Макконнелл К. Р., Брю С. Л. Экономикс: принципы, проблемы и политика. Т. I. М., 1992. С. 21.

718

В этой связи необходимо отметить, что такой подход к трактовке данного вопроса широко представлен и в монографической литературе (См., напр.: Блауг М. Методология экономической науки, или Как экономисты объясняют. М., 2004. С. 227–231).

719

Макконнелл К. Р., Брю С. Л. Указ. соч. С. 21.

720

Как справедливо отмечает Н. Д. Елецкий, в современных условиях методологическая роль общей экономической теории существенно «возрастает, что предопределено общецивилизационной тенденцией усиления начал сознательного управления движением социальных процессов, их глобализацией. Усложнение экономических процессов на народно-хозяйственном и глобальном уровнях, необходимость предвидения многообразных последствий принимаемых решений, учет той “цены”, которую приходится за каждое из них платить, – требуют совершенствования методов познания и методов действий, углубления теоретико-экономических исследований, расширения круга изучаемых фактов и взаимосвязей, более полного учета и использования выводов и рекомендаций экономической науки и хозяйственной практики в системе управления. Наука, ее методы превращаются в непосредственную производительную силу, и это относится не только к ее естественным и техническим отраслям, но и к экономической теории» (Елецкий Н. Д. Основы политической экономии. С. 62).

721

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 6.

722

По своей сути «экономическая политика – это составная часть общественной практики, играющая существенную роль в развитии общественной жизни и прежде всего в развитии экономики. Для политической экономии в большей степени, чем для какой-либо другой науки, экономическая политика – это один из важнейших источников, подлежащих анализу, та реальная почва, на которой должно покоиться здание теории.

Если вспомнить историю возникновения и развития политической экономии, то последняя первоначально выступала как “государствоведение” и содержала свод советов и пожеланий относительно того, как нужно вести государственное хозяйство, т. е. какую следует проводить экономическую политику, с тем чтобы приумножить “богатство народов”. Следовательно, с момента своего зарождения политическая экономия брала на себя роль предвестника, своего рода “лоцмана” экономической политики государства» (Пешехонов В. А. Введение в политическую экономию. Л., 1975. С. 143).

723

Современная экономическая мысль. С. 666–667.

724

Афанасьев В. С. Первые системы политической экономии. М., 2005. С. 11.

725

Гэлбрейт Дж. Экономические теории и цели общества. М., 1976. С. 31.

726

Гэлбрейт Дж. Экономические теории и цели общества. М., 1976. С. 32.

727

Цит. по: Современная экономическая мысль. С. 662.

728

Цит. по: Современная экономическая мысль. С. 667.

729

Елецкий Н. Д. Основы политической экономии. С. 64. «Что же касается практики политических кампаний по деидеологизации, то они, как правило, имеют отвлекающе-маскировочный характер и в действительности преследуют цели переидеологизации в связи с изменением соотношения сил или иными обстоятельствами борьбы за обеспечение интересов отдельных групп (классов). Именно так произошло в свое время с переименованием в англоязычной литературе «политической экономии» в “экономикс”. Растущая популярность в конце XIX в. марксистской политической экономии, имевшей резко выраженный классово-идеологический и революционный характер, заставила идеологов буржуазии, в поисках контрмер, заговорить о якобы насущной необходимости деидеологизации экономической науки, о создании идеологически нейтральной, аполитичной экономической теории» (Елецкий Н. Д. Основы политической экономии. С. 64–65). Как известно, основоположником такой теории стал А. Маршалл, завершивший процесс ее деидеологизации, начало которой положил У. Джевонс.

730

«Для наук, изучающих общество, исходным, ключевым вопросом является вопрос об основе, сущности общественных явлений и процессов, о причинах и направленности изменений, происходящих в социальной системе. На протяжении всей истории человечества люди размышляли над этими проблемами, в результате чего возникали взгляды, оценки, теории, формировались научные и обыденные воззрения, отражавшие состояние и уровень развития общества. История представлений о сущности социальной формы движения – это история успехов и заблуждений человеческого разума, стремящегося понять причины и смысл жизнедеятельности общества, закономерности его развития. Наиболее распространенными в прошлом являлись различные варианты религиозных представлений, воспринимавших основные (а то и все без исключения) факты и процессы природной и общественной сфер в качестве проявления некоторой сверхъестественной (божественной) сущности. Предшествующее, современное и будущее состояние общества, причины и закономерности его развития, действия и судьба каждого человека, его место в социальной системе – все это воспринималось как проявление воли бога, “божественного промысла”. Такое мировоззрение отражало условия высокой степени зависимости общества от внешней природной среды, приоритет традиций во внутрисоциальных отношениях, во всех формах жизнедеятельности. Их устойчивый, малоизменчивый характер, целесообразность и справедливость обосновывались посредством ссылок на авторитет божества» (Елецкий Н. Д. Основы политической экономии. С. 9–10).

731

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 305–306.

732

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 306.

733

«Развитие цивилизации в XIX в. достигло уровня, при котором стало возможным осознание причин ограниченности отмеченных выше концепций. Причины эти – в их преимущественно идеалистической ориентации, то есть в понимании сущности общественных явлений, исходя из представления о ведущем, первичном значении идей, мыслей, “разума”, желаний, воли отдельных людей (или божества), определяющих закономерности и цели существования и развития общества. Социальная практика, между тем, во все более явной форме демонстрировала первичное, основополагающее значение процессов создания материальных благ, что нашло отражение в возникновении материалистического понимания общества, его истории, структуры и противоречий» (Елецкий Н. Д. Основы политической экономии. С. 11–12).

734

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 22. С. 306.

735

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 497.

736

Момджян К. Х. Введение в социальную философию. М., 1997. С. 357–358.

737

Заметим также, в другой своей работе, сетуя на то, что экономисты сознательно исследуют экономику как таковую, автор пишет: «Мы знаем, к примеру, что экономическая наука сознательно ограничивает поле своего зрения экономикой, как бы “забывая” о том, что речь идет лишь об одном из многих сегментов общества, тесно взаимосвязанных друг с другом. Известно, что люди, участвующие в экономической жизни, производящие, распределяющие, обменивающие так называемые “материальные блага”, ни на один миг не теряют своей национальной, профессиональной, политической, семейной принадлежности, не перестают быть носителями моральных, религиозных и прочих ценностей. Соответственно, в реальной истории людей экономические цели, решения и интересы тысячью нитей связаны с внеэкономическими факторами, влияют на них и испытывают влияние с их стороны.

И все же, отвлекаясь от подобных связей, экономисты настойчиво стремятся выявить внут реннюю логику экономического процесса в ее чистом, “незамутненном” виде – благо этот процесс достаточно сложен для того, чтобы иметь собственные автономные закономерности развития» (Момджян К. Х. Социум. Общество. История. М. 1994. С. 81). Как видим, автор акцентирует внимание на двух моментах. Во-первых, на экономике, которую он трактует как особый сегмент общества, полагая, что на него оказывают воздействие различные факторы: национальные, политические, семейные и т. п. В свою очередь, экономические процессы воздействуют на неэкономические сегменты общества. Спрашивается, зачем же прокламировать общеизвестные положения, истинность которых сомнений не вызывает. Во-вторых, на рассмотрении экономики в чистом, «незамутненном» виде, что якобы не позволяет выявить внут реннюю логику ее развития и присущие ей автономные закономерности. Воистину, автор так зафилософствовался, что утратил чувство реальности, скатился на позиции философского агностицизма и на этом основании стал отрицать возможность познания экономических явлений, внутренних закономерностей экономического развития общества.

738

Курс экономической теории / под ред. М. Н. Чепурина, Е. А. Киселевой. Киров, 1994. С. 45.

739

«Экономика – такая сфера деятельности людей, в которой создается богатство для удовлетворения их разнообразных потребностей» (Борисов Е. Ф. Экономическая теория. М., 1996. С. 5). «Производство, т. е. создание продуктов, составляет исходный пункт и первый признак экономической деятельности людей» (Курс экономической теории: рук. авт. кол. и науч. ред. А. В. Сидорович. М., 1997. С. 44). «Само слово “экономика” появляется тогда и там, где люди переходят от собирательства даров природы, получения жизнеобеспечивающих благ в готовом виде к их созданию, изготовлению. Иначе говоря, там, где люди создают любой экономический продукт, преобразуя имеющиеся в природе ресурсы с использованием своего труда, т. е. тогда и там, где имеет место производство» (Экономическая теория / под ред. Н. И. Базылева, СП. Гурко. Минск, 2001. С. 66–67). «Экономика – это совокупность общественных отношений, связанных с производством, со всей хозяйственной деятельностью людей» (Куликов Л. М. Экономическая теория. М. 2004. С. 9).

740

Важно отметить, что в российской политико-экономической литературе дореволюционного периода в качестве исходного пункта теоретического анализа всегда рассматривались потребности человека, их взаимосвязь с хозяйственной деятельностью. «Специфическая сторона общественной жизни, исследование которой берет на себя политическая экономия, зак лючается в хозяйственной деятельности, сущность же хозяйственной деятельности сводится к борьбе человеческого общества с природой, с целями удовлетворения разнообразных пот ребностей людей материальными средствами» (Железнов В. Я. Очерки политической экономии. М., 1905. С. 2). «Исходной точкой политической экономии являются пот ребности человека. Всю жизнь с самого рождения человеку присущи разнообразные пот ребности, т. е. ощущение недос татка, нужды, лишения и связанное с этим стремление устранить эти ощущения. Потребности человека весьма неодинаковы на различных ступенях культуры: у полудиких племен – одни потребности, у цивилизованных народов – другие» (Кулишер И. М. Политическая экономия. СПб., 1914. С. 3). См. также: Исаев А. А. Начала политической экономии. СПб., 1894. С. 1; Филиппович Е. Основания политической экономии. СПб., 1901. С. 2–3; Георгиевский П. И. Политическая экономия. Т. 1. СПб., 1904. С. 3; Туган-Барановский М. И. Основы политической экономии. СПб., 1909. С. 6; Чупров А. И. Курс политической экономии. М., 1917. С. 5; Зелигмен Э. Основы политической экономии. СПб., 1908. С. 1.

741

«При классификации потребностей должны учитываться не только их виды, но и уровни удовлетворения. К примеру, для материальных потребностей человека, связанных с удовлетворением его физиологических потребностей, выделяют три основных уровня: минимальный, нормальный и уровень роскоши. Минимальный обеспечивает выживание человека и возможность появления социальных и духовных потребностей. Нормальный – это оптимальный уровень удовлетворения потребностей, когда потребительский бюджет считается достаточным для гармоничного развития личности человека. Уровень роскоши – это такое удовлетворение потребностей, при котором оно становится самоцелью и (или) средством демонстрации высокого общественного положения. На этом уровне человек “живет, чтобы есть, а не ест, чтобы жить”. Рассмот ренные уровни не исчерпывают всех ступеней удовлетворения физиологических потребностей. Однако исторически доказано, что у большинства людей уровень удовлетворения физиологических потребностей существенно влияет на структуру социальных и духовных потребностей.

Все великие философы и религиозные деятели призывали к разумному ограничению физиологических потребностей. Известны по этому поводу высказывания Сократа. Увидев выставленные на продажу предметы роскоши, он воскликнул: “Сколько существует вещей, которые мне не нужны!” Многочисленными исследованиями установлено, что люди со скромными физиологическими потребностями, как правило, живут дольше и духовно активнее остальной части населения» (Экономическая теория. С. 73).

742

Елецкий Н. Д. Основы политической экономии. С. 13. На этом «исходном абстрактном уровне субъектом и производства, и потребления выступает человеческое общество в целом. Осуществляя производство, общество создает возможность, посредством потребления результатов производственного процесса, поддерживать свое существование. Однако фактические результаты производства, соответствуя в той или иной степени объективно необходимым, требующимся результатам (объективным потребностям), никогда не совпадают с ними полностью, не тождественны им. Кроме того, взятый в динамике процесс потребления означает обес печение развивающегося процесса жизнедеятельности, в ходе которого происходит модификация общества, порождающая новые потребности. С другой стороны, развитие процесса производства приводит к расширению и совершенствованию форм преобразования элементов природы, что, в свою очередь, означает расширение возможностей, границ и форм потребления» (Там же. С. 13–14).

743

Раскрывая сущность экономики в контексте ее взаимосвязи с производством и потреблением, цитируемый нами автор совершенно справедливо обращает внимание на терминологический и этимологический аспекты данной проблемы. Дело в том, что «термины “производство” и “потребление” по происхождению являются элементами русского языка, в то время как термин “экономика” заимствован из древнегреческого, но в настоящее время интегрирован в лексическую структуру многих современных языков. Первоначальный смысл термина “экономика” можно приблизительно перевести словосочетанием “искусство ведения хозяйства”. Известно, что в ходе эволюции общества и развития науки значение многих терминов меняется; изменился с течением веков и смысл термина “экономика”, в связи с чем под экономикой вообще и стала пониматься сфера общественной жизни, охватывающая движение условий, процессов и результатов производства, форм его связи с потреблением» (Елецкий Н. Д. Основы политической экономии. С. 14–15).

744

Отметим, принцип редкости, ограниченности благ был установлен еще древними мыслителями, которые рассматривали его в качестве одной из причин возникновения обмена и рынка. Не обходили его вниманием и классики политической экономии. Однако развернутое теоретическое обоснование принципа редкости, ограниченности ресурсов было дано представителями маржинализма. По их мнению, любая экономика функционирует и развивается в условиях ограниченных ресурсов. Данный принцип (вместе с принципом полезности) послужил основой синтеза отдельных звеньев маржиналистической доктрины в единое целостное учение, занявшего ключевые позиции в неонеклассическом направлении современной экономической мысли.

745

Следует особо отметить, что степень относительной ограниченности ресурсов может быть различной. Для природных ресурсов характерна наивысшая ограниченность. В целом ряде случаев она характеризует невоспроизводимость этих ресурсов. В то же время уровень относительной ограниченности значительно выше у экономических, или, что то же самое, у воспроизводимых, ресурсов, созданных человеком. Это касается не только имеющихся в распоряжении общества на данный момент ресурсов, но и тех, которые еще только будут созданы для производственных нужд.

746

Заметим, в современных курсах экономической теории для исследования трех фундаментальных проблем организации экономики используется математический инструментарий. Так, проблема, что производить, анализируется с помощью кривой производственных возможностей; как производить – производственной функции; для кого производить – кривой Лоренца (См. Микроэкономика. Теория и российская практика. М., 2000. С. 61–68).

747

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 220.

748

Характеризуя суть рассматриваемого вопроса, В. И. Ленин писал: «Политика не может не иметь первенства над экономикой. Рассуждать иначе, значит забывать азбуку марксизма… без правильного политического подхода к делу данный класс не удержит своего господства, а следовательно, не сможет решить и своей производственной задачи» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 278, 279).

749

Милль Дж. С. Основы политической экономии. Т. I. М., 1980. С. 109.

750

Милль Дж. С. Основы политической экономии. Т. I. С. 109. «Даже племена, занимавшиеся охотой и рыболовством, главный предмет труда которых состоял в добыче диких животных и рыбы, служивших источником их существования, должны были, прежде чем употребить свою добычу в пищу, убить ее, разделать ее на части, почти всегда подвергнуть хоть какой-то кулинарной обработке, т. е. осуществить операции, требующие известного приложения труда человека» (Там же).

751

«…Труд в материальном мире, – писал Дж. Ст. Милль, – всегда исключительно прилагается для приведения предметов в движение; остальное доделывают свойства материи, законы природы. Искусство и изобретательность людей направлены главным образом на то, чтобы находить такие движения, которые доступны их силам и способны привести к желаемым результатам» (Милль Дж. С. Основы политической экономии. С. 112).

752

Отметим, что такая трактовка идет от А. Смита, который понимал под капиталом накопленный прошлый труд, запасы благ, предназначенных для дальнейшего производства и способных приносить доход.

753

Милль Дж. С. Основы политической экономии. С. 148.

754

См. Маршалл А. Принципы экономической науки. Т. 1. М., 1993. С. 113–114.

755

См. Маршалл А. Принципы экономической науки. Т. 1. С. 153.

756

См. Маршалл А. Принципы экономической науки. Т. 1. С. 208.

757

Маршалл А. Указ. соч. С. 209.

758

Маршалл А. Указ. соч. С. 377.

759

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 188.

760

Имея в виду это обстоятельство, Ф. Энгельс писал: «Труд – источник всякого богатства, утверждают политико-экономы. Он действительно является таковым наряду с природой, доставляющей ему материал, который он превращает в богатство. Но он еще и нечто большее, чем это. Он – первое, основное условие всей человеческой жизни и притом в такой степени, что мы в известном смысле должны сказать: труд создал самого человека» (Маркс К., Энгельс Ф. С о ч. Т. 20. С. 486). Напомним, положение о труде как главном источнике богатства было обосновано представителями классической политической экономии в процессе выработки трудовой теории стоимости (См. Петти В. Экономические и статистические работы. М., 1940. С. 40; Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. Т. 1. М.; Л., 1935. С. 35; Рикардо Д. Начала политической экономии и налогового обложения. Соч. Т. 1. М., 1955. С. 30). В этой связи известный русский мыслитель С. Н. Булгаков отмечал, что «признаком, устанавливающим хозяйственную деятельность, является наличность усилия труда, направленного к определенной цели. Хозяйство есть трудовая деятельность… Труд есть та ценность, которою приобретаются блага, поддерживающие жизнь. Эта истина как темное предчувствие лежит в основе так называемых трудовых теорий ценности в политической экономии» (Булгаков С. Н. Философия хозяйства. Т. 1. М., 1993. С. 86).

761

«Поскольку процесс труда есть лишь процесс между человеком и природой, его простые элементы остаются одинаковыми для всех общественных форм развития» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25. Ч. II. С. 456).

762

Различие между самим трудом и рабочей силой проводится только в марксистской политической экономии и составляет одну из ее принципиальных отличительных черт, в западной экономической науке (в том числе и в экономикс) эти понятия трактуются как тождественные друг другу.

763

В отечественной литературе имели место длившиеся десятилетиями, начиная с конца 20-х гг. ХХ в., методологические дискуссии о структуре производительных сил. Итоги этих дискуссий изложены в ряде публикаций (См. например: Марахов В. Г. Структура и развитие производительных сил социалистического общества. М., 1970; Колесов Н. Д. Закон соответствия производительных сил и производственных отношений при социализме. Л., 1973; Социализм: диалектика развития производительных и производственных отношений. М., 1975; Черняк В. К. Структура экономического развития. Киев, 1981; Минеев В. Н. Путь развития экономики. Механизм взаимодействия производительных сил и производственных отношений. М., 1996). Пожалуй, наиболее распространенным является подход, согласно которому производительные силы включают в себя рабочую силу человека и средства производства, т. е. личный и вещественный факторы производства. Вместе с тем был предложен и другой подход. В соответствии с ним необходимо проводить разграничение содержания производительных сил простого процесса труда и производительных сил общества. К первым относятся средства производства и люди, приводящие их в движение, ко вторым – «не только совокупность предметных и личных факторов процесса труда, но и степень развития личностных сил человека, система стимулов его трудовой деятельности, формы общественной организации производительного процесса, формы и способы распределения условий и результатов производства и многое другое» (Покрытан А. К. Историческое и логическое в экономической теории социализма. М., 1978. С. 53). В данном высказывании содержится одна чрезвычайно важная мысль: производительные силы общества включают в себя всю совокупность социальных отношений, благодаря которым обеспечивается связь между обществом и природой. И все же, думается, выделение категории «производительные силы простого процесса труда» вряд ли оправданно. Ведь процесс труда, во-первых, образует реальное содержание, сущностную основу производства; во-вторых, всегда выступает в конкретно-исторической форме. Поэтому производительные силы по своей природе едины. Они суть общественные производительные силы, и никакими иными они быть не могут.

764

Уже отсюда видно, что категория «производительные силы» является отнюдь не технической, а социальной категорией. На это справедливо обращают внимание многие авторы. Производительные силы «представляют собой средства связи общества с природой. Именно поэтому они являются не столько естественным, сколько социальным феноменом» (Покрытан А. К. Указ. соч. С. 42). «… Нельзя признать правильным получивший широкое распространение и обретший прочность предрассудка тезис о том, что производительные силы выражают только отношения между человеком и природой. Такой подход является односторонним, по сути отрицающим взаи мообусловленность производительных сил и общественных отношений, игнорирующим социальную природу производительных сил» (Черняк В. К. Указ. соч. С. 32).

765

«Довольно часто мы сознательно или бессознательно игнорируем этот вопрос, словно он надуман. Это, конечно, не самый главный вопрос экономической теории, но без ответа на него не решить проблему структуры экономических отношений, т. е. понять определенный устойчивый способ взаимосвязи их отдельных элементов, а значит, и разобраться в природе экономической системы общества» (Агеев В. М. Структура производственных отношений социально ориентированной многоукладной экономики. М., 1995. С. 12).

766

См. Кронрод Я. А. Процесс социалистического производства. М., 1989. С. 25.

767

См. Черняк В. К. Структура экономического развития. С. 69.

768

Климин Н. В. Развитие экономических отношений социализма в условиях научно-технической революции. Л., 1976. С. 17.

769

Колесов Н. Д. Закон соответствия производительных сил и производственных отношений при социализме. Л., 1973. С. 37.

770

Колесов Н. Д. Закон соответствия производительных сил и производственных отношений при социализме. Л., 1973. С. 37.

771

Как известно, они выделили эти термины в процессе разработки принципиально новой философско-социологической концепции – диалектико-материалистического понимания истории. Согласно данной концепции, экономические, или производственные, отношения являются главными, определяющими во всей совокупности общественных отношений. Сами же производственные отношения К. Маркс и Ф. Энгельс трактовали, во-первых, как одну из диалектически связанных сторон общественного производства, соответствующую другой его стороне – производительным силам. Во-вторых, как экономическую структуру, реальный базис общества. В-третьих, как классовые отношения, субъектам которых имманентны противоположные экономические интересы и различное социально-иерархическое положение в обществе. В-четвертых, как исторически развивающиеся социально-экономические отношения, присущие данному способу производства. В-пятых, как общественную форму развития производительных сил, неизбежно приводящую в силу объективного противоречия между двумя сторонами общественного производства к социальной революции. В-шестых, как закономерную ступень социально-экономического прогресса, т. е. последовательной смены одних общественных формаций другими.

772

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 39. С. 174. Заметим, кстати, впервые термин «производственные отношения» появился в работе К. Маркса «Нищета философии» (См. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 6. С. 441). Затем этот термин стал широко использоваться в работах основоположников марксизма и их последователей.

773

Деление труда на производительный и непроизводительный по материальному признаку, берущее свое начало от А. Смита, в марксистской литературе советского периода было возведено, к сожалению, в ранг официальной догмы. В современных условиях ее нелепость очевидна (более подробно данный тезис мы рассмотрим позже).

774

Надо, конечно, признать, что актуальность этого вопроса сейчас не столь востребована, как, скажем, два-три десятилетия назад. Но она все-таки есть. Не случайно поэтому, что данный вопрос по-прежнему остается в поле зрения экономической науки.

775

Идею многоаспектности структуры производственных отношений впервые выдвинул В. Н. Черковец в статье «Вопросы системного анализа производственных отношений социализма (См. Вопросы экономики. 1969. № 9). Затем ее стали развивать и другие авторы (См. Абалкин Л. И. Диалектика социалистической экономики. М., 1981; Структура производственных отношений развитого социализма. Л., 1985; Производственные отношения социализма: система, критерии зрелости и пути развития. М., 1986; Агеев В. М. Структура производственных отношений социально ориентированной многоукладной экономики. М., 1995 и др.).

776

Начало такой трактовки структуры производственных (экономических) отношений было положено еще Г. В. Плехановым. Он различал производственные отношения в узком и широком смысле слова, подразумевая под первым «имущественные отношения», а под вторым – «непосредственные отношения производителей в процессе производства (например, организация труда на фабрике и мануфактуре)» (Плеханов Г. В. Соч. Т. XI. М.; Л., 1928. С. 164, 172). В ходе дискуссии 20-30-х гг. по проблемам производительных сил и производственных отношений эта точка зрения получила поддержку и признание. В результате производственные отношения стали подразделяться на технико-производственные отношения и отношения собственности (См., например: Вестник коммунистической академии. 1930. № 39. С. 156–163; Лапидус И. Предмет и метод политической экономии. М., 1930. С. 45; Абезгауз Г., Дукор Г. Очерки методологии политической экономии. М., 1931. С. 69 и др.).

777

Кронрод Я. А. Законы политической экономии социализма. Очерки методологии и теории. М., 1966. С. 76, 77.

778

Абалкин Л. И. Хозяйственный механизм развитого социалистического общества. М., 1973. С. 18, 19.

779

См. Абалкин Л. И. Диалектика социалистической экономики. М., 1981. С. 80.

780

См. Абалкин Л. И. Диалектика социалистической экономики. М., 1981. С. 81.

781

См. Климин Н. В. Развитие экономических отношений социализма. С. 6, 9-21; Структура производственных отношений развитого социализма. С. 3–15; Производственные отношения социализма: система, критерии зрелости и пути совершенствования. С. 88–101; Хозяйственный механизм общественных формаций. М., 1986. С. 15–21; Резников Л. Б. Производственные отношения социализма. М., 1990. С. 8–19; Политическая экономия / Медведев В. А., Абалкин Л. И., Ожерельев О. И. и др. М., 1988. С. 43–46; Общая экономическая теория (политэкономия). М., 1995. С. 25; Экономическая теория / под ред. А. И. Добрынина, Л. С. Тарасевича. СПб., 1997. С. 12–13 и др.

782

См. Минеев В. Н. Путь развития экономики. Механизм взаимодействия производительных сил и производственных отношений. М., 1998. С. 66, 67.

783

См. Покрытан А. К. Экономическая структура социализма: функционирование и развитие. М., 1985. С. 9–10.

784

См. Очерки политической экономии социализма. М., 1988. С. 26.

785

Агеев В. М. Указ. соч. С. 9.

786

Агеев В. М. Указ. соч. С. 51. Подобная классификация экономических (производственных) отношений с характерными для нее особенностями (в частности, делением социально-трудовых отношений на производственные (кооперация и разделение труда) и собственно экономические, связанные с присвоением, распределением, обменом и собственностью) выдвигалась еще в 20-х гг. (См. Богданов А., Степанов И. Курс политической экономии. Т. 1. М.; Л., 1925. С. 2).

787

См. Косолапов Р. И. Социализм: к вопросам теории. М., 1979. С. 323–324.

788

Ее основоположником считается французский экономист Ж.-Б. Сэй. В одной из своих работ он отмечал, что политическая экономия «показывает, как богатства производятся, распределяются и потребляются в обществе» (См. Сэй Ж.-Б. Катехизис политической экономии. СПб., 1833. С. 235). В соответствии с этой концепцией излагал свои взгляды и Дж. Ст. Милль (См. Милль Дж. С. Основы политической экономии. М., 1980). Идеи пофазной концепции домини ровали не только в зарубежной, но и в российской дореволюционной литературе (См. Горлов И. Начала политической экономии. Т. 1, 2. СПб., 1859, 1862; Исаев А. А. Начала политической экономии. СПб., 1894; Георгиевский П. И. Политическая экономия. Т. I, II. СПб., 1904; Железнов В. Я. Очерки политической экономии. М., 1905; Туган-Барановский М. И. Основы политической экономии. СПб., 1909; Кулишер И. М. Политическая экономия. СПб., 1914; Чупров А. И. Курс политической экономии. М., 1917).

789

Теоретико-методологическая несостоятельность пофазной концепции впервые была показана еще К. Марксом. Он отмечал «нелепость той традиции, которую со свойственным ему французским схематизмом установил Ж.-Б. Сэй… традиции, которой, однако, не следовал никто из экономистов-классиков: рассматривать сначала производство, затем обмен, потом распределение и, наконец, потребление или же распределять эти четыре рубрики еще как-нибудь иначе» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 47, С. 71).

790

О системе категорий и законов политической экономии / под ред. Н. А. Цаголова. М., 1973. С. 65. Но признание несостоятельности пофазной концепции «не означает, разумеется, что при анализе производственных отношений, особенно в их материально-вещественном выражении, не следует различать процессы производства, распределения, обмена и потребления или выделять особые фазы экономического процесса и относительно обособившиеся сферы общественного производства. Такие процессы, фазы и сферы реально существуют, и специфическая взаимосвязь их является одним из моментов системы производственных отношений. Но такое различение и выделение далеко не тождественно рассечению производственных отношений (формы собственности) на четыре класса отношений со своими особыми законами (Там же. С. 66).

791

Сергеев А. А. Структура производственных отношений социализма. М., 1979. С. 121.

792

Сергеев А. А. Указ. соч. С. 90.

793

Сергеев А. А. Указ. соч. С. 106.

794

Правоторов Г. Б. Стоимостные категории и способ производства. М., 1974. С. 184.

795

Правоторов Г. Б. Стоимостные категории и способ производства. М., 1974. С. 191.

796

См. Сергеев М. А. Социалистические производственные отношения и пути их совершенствования. М., 1987. С. 112; Политическая экономия (экономическая теория) / под общ. ред. В. Д. Руднева. М., 2009. С. 87–94.

797

См. например: Грималюк В. А. Социалистическое обобществление труда. М., 1972. С. 24–27; Агеев В. М. Указ. соч. С. 31–36; Курс политической экономии. Т. 1 / под ред. Н. А. Цаголова. М., 1970. С. 8–19; Основы экономической теории / под общ. ред. А. А. Кочеткова. М., 2004. С. 32–69; Политическая экономия (экономическая теория) / под общ. ред. В. Д. Руднева. С. 94–107.

798

Следует отметить, что в рамках формационной теории в 70-80-х гг. прошлого века активно разрабатывалась фазообразующая концепция, в соответствии с которой осуществлялось членение экономических отношений коммунистического способа производства сообразно ступеням его становления и развития (См. Цаголов Н. А. Вопросы теории производственных отношений социализма. М., 1983. С. 7).

799

В экономической литературе под исходным производственным отношением обычно понимается отношение, выражающее способ и общественную форму соединения производства и потребления, вытекающую из этого взаимосвязанную с ними форму организации труда, ведения хозяйства, а под основным – отношение, которое выражает характер и способ соединения непосредственных производителей со средствами производства и характеризующее содержание главного общественного условия осуществления производственной деятельности при данном исторически определенном способе производства.

800

См. Агеев В. М. Указ. соч. С. 128–161; Основы экономической теории. С. 62–84; Политическая экономия (экономическая теория). С. 107–115.

801

Сталин И. В. Экономические проблемы социализма в СССР. М., 1953. С. 171–172.

802

См. Колесов Н. Д. Указ соч. С. 40–45. Несмотря на явную несостоятельность трехчленной концепции, она оказалась чрезвычайно живучей и до сих пор встречается в обществоведческой литературе. Так, в одном из учебников по социальной философии говорится: «Производственные отношения характеризуют экономические позиции, в которых находятся классы, социальные группы по отношению к собственности, обмену, распределению производимых материальных и духовных благ» (Барулин В. С. Социальная философия. Ч. 1. М., 1993. С. 67–68).

803

См. Кронрод Я. А. Законы политической экономии социализма. Очерки методологии и теории. С. 82–85.

804

Столь же несостоятельна и другая, менее известная, пятичленная схема, выдвинутая И. Д. Прохоренко. По его мнению, система производственных отношений, если абстрагироваться от конкретных форм общества, включает в себя следующие звенья: 1) отношения собственности на средства производства – основные, первичные отношения, определяющие характер остальных отношений; 2) отношения по поводу использования рабочей силы, всех трудовых ресурсов; 3) отношения соединения рабочей силы со средствами производства; 4) отношения непосредственного производства; 5) отношения по поводу произведенных благ, т. е. отношения распределения, обмена и потребления (См. Прохоренко И. Д. Развитие социалистических производственных отношений. М., 1972. С. 29). Нетрудно видеть, что пункты 2, 3 и 4 тавтологичны. Кроме того, отношения собственности здесь также обособляются в отдельную рубрику. Они «витают», «парят» над системой производственных отношений, т. е. фактически отрываются от этой системы, функционируют и развиваются сами по себе, независимо от нее.

805

В этом контексте вряд ли можно считать правильным следующее утверждение: «Производственные отношения, формы собственности, при всей их значимости в обществе, не могут служить главным и решающим критерием при периодизации исторических эпох. Формы присвоения средств и результатов, их смена зависят от того, насколько они способствуют удовлетворению растущих потребностей человека. Радикальные нововведения в жизни общества происходили потому, что люди осознавали их необходимость и сознательно осуществляли в меру своего понимания» (Яковец Ю. В. История цивилизаций. М., 1995. С. 38). Бесспорно, вне духовного фактора невозможно вообще представить человека как субъекта истории. Благодаря разуму он осознает свои потребности как движущий мотив, стимул своего реального бытия. Но бесспорно и другое: и это бытие, и эти потребности формируются и развиваются на основе материально-производственной сферы (с присущими ей производственными отношениями, а стало быть, и формами собственности), вне которой они существовать не могут, будучи не чем иным, как мнимой фикцией.

806

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 6. С. 441.

807

Минеев В. Н. Путь развития экономики. Механизм взаимодействия производительных сил и производственных отношений. С. 69–70.

808

Покрытан А. К. Экономическая структура социализма: функционирование и развитие. С. 9.

809

Покрытан А. К. Экономическая структура социализма: функционирование и развитие. С. 9–10. «Поскольку производственные отношения проявляются в отношениях хозяйствования, постольку экономические категории как абстракции производственных отношений одновременно выступают и как категории отношений хозяйствования. Это обстоятельство нередко является причиной смешения тех и других. Такое смешение, как правило, приводит к серьезным теоретическим заблуждениям и практическим осложнениям» (Покрытан А. К. Указ. соч. С. 10).

810

Будучи по своей природе конкретно-историческим, основное производственное отношение лежит в основе данного способа производства, а следовательно, и экономической системы в целом, определяя ее тип, структуру, цель и социальную направленность функционирования и развития.

811

Предложенная трактовка структуры производственных отношений позволяет, на наш взгляд, преодолеть свойственное пофазной концепции рассмотрение отдельных стадий (фаз) воспроизводства как внешних, обособленных, вне их внутреннего единства.

812

Понятия «производительные силы», «производственные отношения» относятся к числу основополагающих в марксистской политической экономии. Западная экономическая наука в строго категориальном аспекте их не использует. Вместе с тем у различных западных авторов можно подчас найти не только смысловые эквиваленты данных понятий, но и отдельные элементы их развернутого анализа.

813

Отмеченные принципиальные различия рассматриваемых подходов проистекают в конечном счет, из понимания предмета экономической науки. Так, в экономикс на первый план выдвигается анализ рыночно-хозяйственных отношений. В марксизме же, напротив, решающее значение придается исследованию отношений социально-экономических, связанных самым непосредственным образом с отношениями собственности. Несомненно, оба подхода важны. Но в политической экономии главным, доминирующим становится, естественно, второй подход, в рамках которого рассматриваются исторический процесс развития различных экономических систем, присущие им формы организации общественного хозяйства.

814

В странах с развитой рыночной экономикой конечные результаты всех видов экономической деятельности исчисляются в системе национальных счетов (СНС), включающей в себя следующие показатели: валовой национальный продукт (ВНП), валовой внутренний продукт (ВВП), валовой национальный доход (ВНД), чистый внутренний продукт (ЧВП), чистый национальный доход (ЧНД), личный доход (ЛД) и располагаемый личный доход (РЛД).

815

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25. Ч. II. С. 449–450.

816

Милль Дж. С. Указ. соч. Т. 1. С. 337. Поясняя свою мысль, он далее отмечал, что «нравится это людям или нет, но объем их производства будет ограничен величиной их предшествующего накопления и, при данной величине накопления, будет пропорционален их энергии, мастерству, совершенству орудий и благоразумному использованию ими преимуществ совместного труда. Нравится это людям или нет, но удвоенное количество труда не взрастит на данной площади урожай в удвоенном количестве, если в процессах возделывания земли не произойдет неких улучшений. Нравится это людям или нет, но непроизводительный расход отдельных лиц будет pro tanto (пропорционально, соответственно) вести к обеднению общества, и только производительный расход отдельных лиц обогатит общество. Мнения или желания, которые могут существовать по этим различным вопросам, не властны над природой вещей. Действительно, мы не можем предсказать, до какой степени могут быть изменены способы производства или увеличена производительность труда при будущем расширении наших знаний о законах природы, которые предложат новые, неизвестные нам ныне процессы производства. Но как бы ни преуспели мы в стараниях расширить пределы, налагаемые свойствами вещей, мы знаем, что пределы эти непременно существуют. Мы не можем изменить ни первичных свойств материи, ни первичных свойств ума, но можем с большим или меньшим успехом лишь применять эти свойства для того, чтобы вызвать явления, в которых мы заинтересованы» (Милль Дж. С. Указ. соч. С. 337–338). Таким образом, по Дж. Ст. Миллю, законы и условия производства, будучи естественными, вечными, тождественны законам природы, а потому являются неизменными.

817

Милль Дж. С. Указ. соч. Т. 1. С. 338.

818

«Мнения и желания людей, без сомнения, не носят случайный характер. Они есть следствия основных законов человеческой природы, соединенных с существующим уровнем знаний и опыта, существующими условиями общественных учреждений, интеллектуальной и нравственной культуры… Причины правил распределения по меньшей мере столь же мало зависят от воли и имеют в такой же значительной мере характер физических законов, как и законы производства. Люди способны контролировать свои собственные действия, но не последствия, которые их действия имеют для них самих или для других людей. Общество может подчинять распределение богатства любым правилам, какие оно считает наилучшими; но какие практические результаты проистекут из действий этих правил – это должно быть открыто, подобно любым другим физическим или отвлеченным истинам, посредством наблюдения и исследования» (Милль Дж. С. Указ. соч. С. 338–339).

819

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 12. С. 725.

820

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 12. С. 725.

821

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 12. С. 725.

822

Менгер К., Бем-Баверк Е., Визер Ф. Австрийская школа в политической экономии. М., 1992. С. 162.

823

Маршалл А. Указ. соч. С. 122.

824

«Моряк или железнодорожник, – пояснял далее автор, – перевозящие уголь на поверхности земли, производят его точно так же, как и шахтер, перемещающий его под землей; рыботорговец помогает переместить рыбу из того места, где она сравнительно малополезна, туда, где она принесет большую пользу, а рыбак также ничего не делает сверх того. Правда, часто торговцев оказывается больше, чем необходимо, и в этом случае имеют место неоправданные издержки. Но такие же напрасные издержки наблюдаются и тогда, когда за плугом, с которым может справиться один человек, ходят два. В обоих случаях все работающие производят, хотя производить они могут лишь очень мало. Некоторые авторы возобновляют нападки средневековых времен на торговлю, исходя из того, что она ничего не производит. Однако они целят не в ту мишень. Им следовало бы критиковать несовершенную организацию торговли, особенно розничной» (Маршалл А. Указ. соч. С. 122–123).

825

Брагинский С. В., Певзнер Я. А. Политическая экономия: дискуссионные проблемы, пути обновления. М., 1991. С. 7.

826

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 578.

827

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 578.

828

Как уже отмечалось, в международной статистике для анализа структуры и величины общественного продукта используется система национальных счетов. Важнейшим ее показателем является валовой национальный (внутренний) продукт, который представляет собой рыночную стоимость конечных товаров и услуг, созданных в течение определенного времени. В упрощенном варианте его структура может быть представлена в следующем виде: ВНП (ВВП) = А + V + М, где А – величина амортизации средств труда, V + M – национальный доход (за вычетом налогов).

829

Необходимо отметить, что вышеуказанное деление совокупного общественного продукта по натурально-общественной форме на средства производства и предметы потребления (соответственно, выделение на этой основе двух подразделений общественного производства), а также по стоимостной форме на постоянный капитал (С), переменный капитал (V) и прибавочную стоимость (М) впервые было проведено К. Марксом применительно к исследованию капиталистического способа производства. Однако это деление имеет общеметодологическое значение. «Если свести заработную плату (специфическую форму необходимого продукта, переменного капитала. – Н.С.), – писал К. Маркс, – к ее общей основе, то есть той части продукта собственного труда, которая входит в индивидуальное потребление рабочего… если снять с заработной платы, как с прибавочной стоимости (специфической формы прибавочного продукта. – Н.С.), с необходимого труда, как и с прибавочного, специфически капиталистический характер, то останутся уже не эти формы, но лишь их основы, общие всем общественным способам производства» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25. Ч. II. С. 448).

830

Заметим, проблемы воспроизводства и экономического роста изложены здесь в самом общем виде, что соответствует концептуальному замыслу и логике исследования данной работы.

831

«Собственность! Кто не знает, что это такое? Знают все. Каждому известно, что быть собственником – значит иметь для себя какие-то вещи. В сознании собственное и несобственное так или иначе представляется как различие своего и не своего, принадлежащего одному либо другому. Даже дитя, совершая первые шажки к осознанию окружающего его мира, начинает смутно отличать “свою” игрушку от “чужой”, хотя и не приходит к категориальному определению собственности. Юнец, обладающий более широким кругозором, возвышается уже до представления о собственности как о различии между людьми по объему и составу принадлежащих им предметов. Тем более известно, что такое собственность, взрослым людям, умудренным жизненным опытом. Они уже безо всякой подготовки могут разъяснить и другим, чем, к примеру, государственная собственность отличается от частной, кто распоряжается первой, кто – второй» (Шкредов В. П. Метод исследования собственности в «Капитале» К. Маркса. М., 1973. С. 3).

832

См. Ксенофонт Афинский. Домострой. М., 1935. С. 270–271.

833

Так, по мнению автора, если заведется у стражей (второе сословие после философов-правителей) «… собственная земля, дома, деньги, как сейчас же из стражей станут они хозяевами и земледельцами; из союзников остальных граждан сделаются враждебными им владыками; ненавидя сами и вызывая к себе ненависть, питая злые умыслы и их опасаясь, будут они все время жить в большем страхе перед внутренними врагами, чем перед внешними, а в таком случае и сами они, и все государство устремится к своей скорейшей гибели» (Платон. Государство. Законы. Политика. М., 1998. С. 166).

834

«Собственность есть часть дома, и приобретение есть часть семейной организации: без предметов первой необходимости нельзя не только хорошо жить, но и вообще жить. Во всех ремеслах с определенно поставленной целью нужны бывают соответствующие орудия, если работа должна быть доведена до конца, и из этих орудий одни являются неодушевленными, другие – одушевленными (например, для кормчего руль – неодушевленное орудие, рулевой – одушевленное), потому что в искусствах ремесленник играет роль орудия. Так точно и для домохозяина собственность оказывается своего рода орудием для существования. И приобретение собственности требует массу орудий, причем раб – некая одушевленная собственность, как вообще в искусствах всякий ремесленник как орудие стоит впереди других инструментов» (Аристотель. Политика. Афинская полития. М., 1997. С. 39).

835

Аристотель. Политика. Афинская полития. М., 1997. С. 61.

836

«Немалые преимущества имеет поэтому тот способ пользования собственностью, освященный обычаями и упорядоченный правильными законами, который принят теперь: он совмещает в себе хорошие стороны обоих способов, которые я имею в виду, именно общей собственности и собственности частной. Собственность должна быть общей только в относительном смысле, а вообще – частной. Ведь когда забота о ней будет поделена между разными людьми, среди них исчезнут взаимные нарекания; наоборот, получится большая выгода, поскольку каждый будет с усердием относиться к тому, что ему принадлежит; благодаря же добродетели в использовании собственности получится согласно пословице «У друзей все общее» (Аристотель. Указ. соч. С. 64).

837

Боголепов Н. П. Учебник римского права. М., 2004. С. 131–132.

838

Боголепов Н. П. Учебник римского права. М., 2004. С. 358.

839

«Наиболее четким определением собственности в этом отношении мир обязан прежде всего римским юристам. В отличие от всяких иных прав человека собственность представлялась ими как право на вещь (jus in rem), а вещь, на которую существовало право лица (частного собственника), называлась уже во II в. н. э. propietatis. Позднее классическая римская юриспруденция понимала под собственностью исключительное (монопольное) и неограниченное (свободное) господство лица (отдельного свободного гражданина) над вещью. Plena in re potestas, полная власть над вещью – таково законченное определение собственности, данное в римском праве и перешедшее затем (в различных словесных формулах) в буржуазное законодательство.

Римские юристы нашли и определение “исходного” составного элемента собственности – владение, а также вытекающие из него производные определения “пользование” и “распоряжение”, что получило позднее общее выражение в знаменитой формуле “jus utendi et abutendi” (право собственника пользоваться и распоряжаться своими вещами). Примечательно, что, характеризуя владение, римские юристы различали в нем два момента: во-первых, субъективный (волевой) – намерение лица владеть данной вещью (animus possidendi), во-вторых, объективный – фактическое, реальное господство лица над этой вещью (corpus possessionis)» (Шкредов В. П. Указ. соч. С. 247).

840

Гоббс Т. Избранные произведения. Т. 2. М., 1964. С. 155. «Согласно естественному праву, каждый сам является судьей при определении того, являются ли средства, которыми он намерен воспользоваться, и действия, к которым он намерен прибегнуть, необходимыми для сохранения его жизни и целостности его тела. Ведь если бы было несогласно с правым ра зумом, чтобы каждый сам судил об угрожающей ему опасности, то об этом судил бы другой. Но так как все мы по природе равны, другой будет судить об обстоятельствах, касающихся меня, с точно таким же основанием, с каким я буду судить об обстоятельствах, касающихся его. Поэтому в соответствии с правым разумом, т. е. естественным правом, я могу решать, служит ли моему самосохранению или нет то, что решает он» (Гоббс Т. Указ. соч. Т. 1. С. 305).

841

Гоббс Т. Указ. соч. Т. 2. С. 155.

842

«Я нахожу даже у самых ученых авторитетов, что для обозначения одного и того же они употребляют слова lex civilis и jus civile, т. е. закон и гражданское право, чего, однако, не следует делать, ибо право есть свобода, именно та свобода, которую оставляет нам гражданский закон. Гражданский же закон есть обязательство и отнимает у нас ту свободу, которую предоставляет нам естественный закон. Природа дает всякому человеку право обезопасить себя своими силами и для предупреждения нападения самому напасть на подозрительного соседа. Гражданский же закон лишает нас этой свободы во всех тех случаях, когда защита закона обеспечивает безопасность. Таким образом, между lex и jus существует такое же различие, как между обязательством и свободой» (Гоббс Т. Указ. соч. Т. 2. С. 304).

843

«Природа создала людей равными в отношении физических и умственных способностей, ибо, хотя мы наблюдаем иногда, что один человек физически сильнее или умнее другого, однако если рассмотреть все вместе, то окажется, что разница между ними не настолько велика, чтобы один человек, основываясь на ней, мог претендовать на какое-нибудь благо для себя, на которое другой не мог бы претендовать с таким же правом» (Гоббс Т. Указ. соч. Т. 2. С. 149).

844

Государством Т. Гоббс называл множество людей, объединенных в одном лице. Он обожествлял и увековечивал государство, характеризовал его как всемогущую силу, обладающую всеми правами, принадлежавшими людям в естественном состоянии, как силу, которой люди обязаны беспрекословно подчиняться. Государство, по Т. Гоббсу, есть высшее из всего того, что создано человеческим родом на земле, это Левиафан – смертный бог, которому все мы (под владычеством бессмертного бога) обязаны своим миром и защитой. Любое нарушение законов государства возвращает нас к естественному состоянию, к взаимной войне. «Вне государства, – писал Т. Гоббс, – владычество страстей, война, страх, бедность, мерзость, одиночество, дикость, невежество, зверство; в государстве – владычество разума, мир, безопасность, блаженство, благолепие, общество, изысканность, знания, благосклонность» (Гоббс Т. Философские основания учения о гражданине. М., 1914. С. 121–122).

845

«Только в государстве существует всеобщий масштаб для измерения добродетелей и пороков. И таким масштабом могут поэтому служить лишь законы каждого государства. Ведь когда государственный строй установлен, то даже естественные законы становятся частью законов государственных. И этот масштаб существует во всех государствах, несмотря на то, что в каждом из них есть бесчисленное множество законов, равно как и на то, что эти государства имели некогда иные законы. Ибо, каковы бы ни были эти законы, подчинение им всегда и везде считалось добродетелью граждан, а нарушение их – пороком» (Гоббс Т. Избранные произведения. Т. 1. С. 261).

846

Гоббс Т. Избранные произведения. Т. 1. С. 351. Будучи сторонником абсолютной монархии, как лучшей формы государства, Т. Гоббс далее отмечал: «Но никто не обладает такой собственностью, на которую не имел бы права верховный властитель, чьи веления суть законы и чья воля объемлет волю отдельных граждан, властитель, наделенный каждым из граждан полномочиями верховного судьи» (Там же).

847

Локк Дж. Избранные философские произведения. Т. II. М., 1960. С. 7.

848

Локк Дж. Избранные философские произведения. С. 19, 28.

849

Локк Дж. Избранные философские произведения. С. 20.

850

Локк Дж. Избранные философские произведения. С. 23.

851

«Несомненно, что вначале, до того, как желание иметь больше, нежели нужно человеку, изменило внутреннюю ценность вещей, которая зависит только от их полезности для жизни человека, или до того, как люди согласились, что маленький кусочек желтого металла, который может сохраняться, не истираясь и не ржавея, будет обладать такой же ценностью, как огромный кусок мяса или целая куча зерна, хотя люди имели право присваивать благодаря своему труду каждый для себя столько даров природы, сколько каждый мог использовать; и все же тогда это не могло быть слишком большим и не могло наносить ущерб другим, так как подобное же изобилие все еще осталось для тех, кто хотел приложить такое же старание» (Там же. С. 24). «И таким образом, мне думается, очень легко понять, как мог труд вначале послужить источником права собственности на общие произведения природы и как трата этой собственности на наши нужды ограничила ее. Тогда не могло быть причин для споров о праве владения и никакого сомнения в величине тех владений, на которые это право давалось. Право и удобство шли рука об руку; ведь так как человек обладал правом на все, к чему он мог применить свой труд, то у него не было искушения производить больше, нежели он мог использовать. При этом не оставалось места для споров относительно права владения и не было покушения на права других; всегда было видно, какой кусок человек себе отрезал, и было бесполезно, равно как и бесчестно, отрезать себе слишком много или брать больше, нежели нужно» (Там же. С. 31).

852

«…При государственном правлении законы регулируют право собственности, и владение землей определяется позитивными конституциями» (Там же).

853

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 26. Ч. I. С. 371.

854

Значительное влияние на формирование политико-экономических воззрений А. Смита оказали также французские философы XVIII в. (Ж. Ламетри, Д. Дидро, К. Гельвеций, П. Гольбах) и физиократы (Ф. Кенэ, А. Тюрго и др.). Разделяя основные положения теории «общественного договора», они считали, что общество возникло путем договора объединившихся людей. В соответствии с этим договором люди обязались оказывать друг другу взаимные услуги. Вступая в общественную жизнь, они отказываются от части своей свободы в предвидении выгод, которые должна им дать совместная жизнедеятельность в обществе. Они берут на себя определенные обязательства в отношении общества при условии обратных обязательств общества по отношению к своим членам. Люди объединились в общество, следуя чувству самосохранения и стремления к счастью. Права на жизнь, свободу и собственность – это основные, естественные и неотъемлемые права, отвечающие природе человека. В конечном счете, эти права могут быть сведены к праву собственности. Государство обязано гарантировать его своим членам и защищать с помощью законов, ибо собственность – первоначало и основа общественной жизни. Исходя из этого основополагающего права и имея в виду имущественное неравенство людей вследствие их природного неравенства, П. Гольбах, например, писал: «Собственность имеет свою основу в человеческой природе; но собственность неодинакова, потому что природа создала неодинаковых людей. Собственность должна быть различной, потому что каждый индивид отличен от другого. Таков действительный источник того, что мы называем твое и мое» (Гольбах П. Избранные произведения. Т. 2. М., 1963. С. 120). Аналогичную точку зрения развивал и Ф. Кенэ. По его мнению, естественное право частной собственности есть «право человека на вещи, пригодные для его пользования», которое действует как «естественный и верховный закон, призванный светом разума и точно определяющий, что принадлежит индивиду и что другим индивидам». Поэтому «форма общества зависит в большей или меньшей степени от рода имущества, которым каждый владеет или может владеть и сохранение которого и собственность над ним хочет обеспечить». В силу этого государство обязано поддерживать естественность и свободу частной собственности. «Собственность как над недвижимыми, так и движимыми богатствами, – подчеркивал Ф. Кенэ, – должна быть гарантирована их законным владельцам, так как обеспеченность собственности является основным фундаментом экономического строя общества» (Кенэ Ф. Избранные экономические произведения. М., 1960. С. 329, 334, 341, 433). Заметим, идея незыблемости и свободы частной собственности впоследствии получила во Франции (как, впрочем, и в других западноевропейских странах) официальное признание в государственном законодательстве. Так, Декларация 1793 г. провозгласила собственность естественным и неотчуждаемым правом каждого человека, а Гражданский кодекс Наполеона (1804 г.) закрепил частное право граждан на неограниченное владение, пользование и распоряжение принадлежащим им имуществом.

855

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. Т. I. М.; Л., 1935. С. 110.

856

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. Т. II. С. 231.

857

«Государство, – писал А. Смит, – совершенно освобождается от обязанности, при выполнении которой он (человек. – Н.С.) всегда будет подвергаться бесчисленным обманам и надлежащее выполнение которой недоступно никакой человеческой мудрости и знанию, от обязанности руководить трудом частных лиц и направлять его к занятиям, более соответствующим интересам общества. Согласно системе естественной свободы, государю надлежит выполнять только три обязанности, правда, три обязанности весьма важного значения: во-первых, обязанность ограждать общество от насилий и вторжения других независимых обществ; во-вторых, обязанность ограждать, по мере возможности, каждого члена общества от несправедливости и угне тения других его членов, или обязанность установить хорошее отправление правосудия; и, в-третьих, обязанность создавать и содержать определенные общественные сооружения и общественные учреждения, создание и содержание которых не может быть в интересах отдельных лиц или небольших групп, потому что прибыль от них не сможет никогда оплатить издержки отдельному лицу или небольшой группе, хотя и сможет часто с излишком оплатить их большому обществу» (Смит А. Указ. соч.).

858

Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. III. М., 1956. С. 41.

859

Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. VII. М.; Л., 1934. С. 45.

860

Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. VII. М.; Л., 1934. С. 49.

861

Гегель Г. В. Ф. Работы разных лет. Т. 2. М., 1973. С. 36. «В основе права, – пояснял Г. Гегель, – лежит свобода отдельного человека, и право заключается в том, чтобы я обращался с другим как со свободным существом. Разум требует соблюдать право. По своей сущности каждый является свободным человеком. В силу своих особенных состояний и свойств люди различны, но различие это не касается абстрактной воли как таковой. Тут они суть одно и то же, и тут уважать другого – значит уважать самого себя. Именно это и приводит к тому, что нарушением права одного человека наносится оскорбление всем в их праве…

Поступок, стесняющий свободу другого человека или не признающий в нем свободную волю, является противоречащим праву» (Там же. С. 36, 37).

862

Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. VII. С. 59.

863

Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. VII. С. 72.

864

Гегель Г. В. Ф. Соч. С. 73.

865

Гегель Г. В. Ф. Соч. С. 80.

866

Гегель Г. В. Ф. Работы разных лет. Т. 2. С. 40. В этой связи Г. Гегель обращал внимание на необходимость различения понятий владения и собственности. «Владение и собственность, – писал он, – это два различных определения. Отнюдь не всегда владение и собственность связаны. Можно иметь собственность и в то же время не владеть ею. Если я, например, кому-то другому ссудил что-нибудь, то оно остается моей собственностью, хотя я уже этим и не владею. Владение и собственность входят в то понятие, что я имею господство над чем-нибудь. Собственность представляет собой правовую сторону этого господства, а владение только внешнюю сторону, что нечто вообще находится в моей власти. Правовое есть сторона моей абсолютной свободной воли, объявившей нечто своим. Эту волю другие должны признать, поскольку она существует сама по себе и поскольку ранее указанные условия соблюдены. Собственность имеет, таким образом, внутреннюю и внешнюю сторону. Первая – это акт воли, который должен быть признан как таковой, вторая же, взятая сама по себе, представляет собой вступление во владение. Будет ли вступление во владение признано другими, это кажется случайным, иначе говоря, произвольным. Однако оно должно быть признано, ибо такова природа самого дела. Признание основано не на взаимности. Я признаю не потому, что и ты признаешь, и наоборот, а природа самого дела служит основой этого взаимного признания. Я признаю волю другого потому, что она сама по себе должна быть признана» (Гегель Г. В. Ф. Соч. С. 40–41).

867

«Лицо вкладывает свою волю в вещь – вот в чем состоит понятие собственности, и все дальнейшее есть именно его реализация» (Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. VII. С. 77).

868

См. Гегель Г. В. Ф. Работы разных лет. Т. 2. С. 42.

869

Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. III. С. 297.

870

См. Гегель Г. В. Ф. Работы разных лет. Т. 2. С. 43.

871

См. Гегель Г. В. Ф. Работы разных лет. Т. 2. С. 43.

872

Собственность «как то, что есть для другого, есть лишь для воли другого лица» (Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. VII. С. 96).

873

Собственность «как то, что есть для другого, есть лишь для воли другого лица» (Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. VII. С. 96).

874

Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. VII. С. 69.

875

«Гегелевскую теорию собственности, получившую развернутое выражение в системе “Философии права”, можно назвать гимном, вернее, патетической симфонией буржуазной частной собственности» (Шкредов В. П. Указ. соч. С. 19).

876

Так, Т. Мор отмечал, что «именно, если каждый на определенных законных основаниях старается присвоить себе сколько может, то, каково бы ни было имущественное изобилие, все оно попадет немногим… Поэтому я твердо убежден в том, что распределение средств равномерным и справедливым способом и благополучие в ходе людских дел возможны только с совершенным уничтожением частной собственности; но если она останется, то и у наибольшей и наилучшей части человечества навсегда останется горькое и неизбежное бремя скорбей», что «повсюду, где есть частная собственность, где все измеряют деньгами, там едва ли когда-нибудь будет возможно, чтобы государство управлялось справедливо и счастливо» (Мор Т. Утопия. М., 1953. С. 97, 132). «…Собственность, – писал Т. Кампанелла, – образуется у нас и поддерживается тем, что мы имеем каждый свое отдельное жилище и собственных жен и детей. Отсюда вытекает себялюбие, ибо ведь, чтобы добиться для своего сына богатства и почетного положения и оставить его наследником крупного состояния, каждый из нас или начинает грабить государство, ежели он ничего не боится, будучи богат и знатен, или же становится скрягою, предателем и лицемером, когда не достает ему могущества состояния и знатности» (Кампанелла Т. Город Солнца. М., 1954. С. 45). Аналогичные взгляды развивали позднее и другие мыслители, в частности Д. Уинстенли, Ж. Мелье, Г. Мабли и др.

877

Это такое общество, когда будет осуществлено создание «наиболее выгодной для огромного большинства организаций такой организации общества, которая была бы наиболее благоприятна для развития всех полезных способностей» (Сен-Симон. Избран-ные сочинения. Т. II. М.; Л., 1948. С. 363); Новый строй должен быть воздвигнут «на развалинах строя варварства и цивилизации» (Фурье Ш. Избранные сочинения. Т. II. М.; Л., 1951. С. 139); «Частная собственность отчуждает человеческие умы друг от друга, служит постоянной причиной возникновения вражды в обществе, неизменным источником обмана и мошенничества среди людей и вызывает проституцию среди женщин. Она служила причиной войн во все предшествующие эпохи известной нам истории человечества и побуждала к бесчисленным убийствам». В результате уничтожения частной собственности «все, за исключением только предметов чисто личного обихода, превратится в общественное достояние, а общественное достояние будет всегда иметься в избытке для всех» (Оуэн Р. Избранные сочинения. Т. II. М.; Л., 1950. С. 24–25). Заметим, что в России наиболее видными представителями утопического социализма были В. Г. Белинский, А. И. Герцен, Н. Г. Чернышевский, Н. А. Добролюбов.

878

Как видим, Дж. Ст. Милль имеет все основания быть причисленным к предшественникам институционализма.

879

Милль Дж. С. Основы политической экономии. Т. I. М., 1980. С. 362. «Собственность не подразумевает ничего, кроме права каждого человека, мужчины или женщины, на свои способности, на то, что он может произвести с их помощью, и на что бы то ни было, что ему удастся выручить за произведенные им товары путем честного обмена; а вместе с этим правом и право каждого отдавать, если он того пожелает, свою собственность любому другому лицу, и право этого другого лица принимать продукт чужого труда и пользоваться им» (Милль Дж. С. Основы политической экономии. Т. I. М., 1980. С. 366).

880

Милль Дж. С. Основы политической экономии. Т. I. М., 1980. С. 364.

881

Милль Дж. С. Указ. соч. С. 339.

882

Милль Дж. С. Указ. соч. С. 340.

883

Милль Дж. С. Указ. соч. Т. I. С. 349.

884

Милль Дж. С. Указ. соч. Т. I. С. 349.

885

Милль Дж. С. Указ. соч. Т. I. С. 349–350.

886

Милль Дж. С. Указ. соч. С. 350. «Любая апология частной собственности содержит предположение о том, что частная собственность означает гарантию, предоставляемую людям на обладание плодами их собственного труда и бережливости. То, что одним людям гарантируется обладание плодами труда и бережливости других людей, полученными от этих других людей без каких-либо заслуг или усилий со стороны первых, является не сущностью данного института, но всего лишь его побочным последствием, которое, развившись до известной степени, не способствует целям, узаконившим частную собственность, а вступает с ним в противоречие. Для того чтобы судить о конечном предназначении института собственности, мы должны предположить исправление всего, что является причиной функционирования института, образом, противоположным указанному справедливому принципу пропорциональности между вознаграждением и трудом, принципу, на котором, как полагают во всех выдержавших критику оправданиях частной собственности, и основан этот институт» (Там же).

887

Милль Дж. С. Указ. соч. С. 360–361.

888

Милль Дж. С. Указ. соч. Т. III. М., 1981. С. 96.

889

Милль Дж. С. Указ. соч. С. 97.

890

Милль Дж. С. Указ. соч. С. 100.

891

Милль Дж. С. Указ. соч. С. 111–113, 138.

892

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 17.

893

«Если бы мне надо было ответить на вопрос “Что такое рабство?” – я ответил бы: это убийство, и мысль моя была бы сразу же понята. Мне не было бы нужды в длинных рассуждениях, чтобы показать, что право отнять у человека его мысль, волю, его личность есть право над его жизнью и смертью, и сделать человека рабом – значит убить его. Почему же на другой вопрос “Что такое собственность?” – я не мог бы ответить просто, не боясь быть непонятным: это кража, тем более что это второе предложение является лишь перефразированным первым» (Прудон П. Ж. Что такое собственность, или Исследование о принципе права и власти. СПб., 1907. С. 11. См. также С. 12, 14, 15).

894

Прудон П. Ж. Что такое собственность, или Исследование о принципе права и власти. СПб., 1907. С. 11.

895

Прудон П. Ж. Что такое собственность, или Исследование о принципе права и власти. СПб., 1907. С. 25.

896

Прудон П. Ж. Указ. соч. С. 48–49.

897

Прудон П. Ж. Указ. соч. С. 92.

898

Справедливости ради следует отметить, что в начале своей научной деятельности, когда К. Маркс еще только приступил к систематическому изучению политической экономии, он общался с П. Прудоном и находился под его влиянием. Не случайно в работе «Святое семейство» (1845) К. Маркс дал весьма высокую оценку книге П. Прудона «Что такое собственность?». В частности, в этой работе говорится: «Все рассуждения политической экономии имеют своей предпосылкой частную собственность. Эта основная предпосылка принимается ею в качестве непреложного факта, не подвергаемого ею никакому дальнейшему исследованию, – больше того, в качестве такого факта, которого политическая экономия касается только «случайно», как наивно признается Сэй. Прудон же подвергает основу политической экономии, частную собственность, критическому исследованию, и притом – первому решительному, беспощадному и в то же время научному исследованию. В этом и заключается большой научный прогресс, совершенный им, – прогресс, который революционизирует политическую экономию и впервые делает возможной действительную науку политической экономии» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 2. С. 34). Затем, будучи уже зрелым и крупным теоретиком, К. Маркс в письме И. Б. Щвейцеру от 24 января 1865 г. писал: «В строго научной истории политической экономии книга эта едва ли заслуживала бы упоминания» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 16. С. 25).

899

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 16. С. 26.

900

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 27. С. 406.

901

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 168.

902

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 16. С. 26.

903

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 318. Проблема упразднения капиталистической частной собственности и замены ее социалистической общественной собственностью занимает важное место в марксистской теории. Суть положений, выдвинутых ею, такова. Во-первых, социалистическая собственность возникает не на пустом месте: в недрах капиталистического производства складываются материальные предпосылки для перехода к новому общественному строю, к числу которых относится, прежде всего, обобществление труда и производства. Во-вторых, уже в рамках капитализма в качестве специфической реакции на рост обобществления происходит самоотрицание капиталистической частной собственности, которая в ходе своего эволюционного развития принимает ассоциированные формы. В-третьих, превращение капиталистической частной собственности в социалистическую в экономическом отношении представляет собой не одноразовый акт, а длительный процесс, сопряженный с громадными трудностями; для их преодоления необходим особый исторический переходный период, в течение которого должны быть созданы все условия и предпосылки для реального (а не формального лишь) обобществления средств производства. В-четвертых, различные формы социалистической собственности образуются в рамках указанного периода двояким образом: а) объекты частнокапиталистической собственности путем национализации сразу переходят в собственность государства, которое призвано, выступив действительным представителем всего общества трудящихся в целом, наладить хозяйствование в общенациональном масштабе; б) трудовая частная собственность путем добровольного обобществления средств производства мелких производителей постепенно преобразуется в собственность кооперативную. Наконец, в-пятых, и государственная, и кооперативная собственность суть переходные формы исторического процесса становления и развития коммунистической общественной собственности.

904

Макконнелл К. Р., Брю С. Л. Экономикс: принципы, проблемы и политика. Т. 1. М., 1992. С. 51.

905

Подобный подход к трактовке собственности отнюдь не нов в экономической науке. Так, еще в начале XIX в. Ж.-Б. Сэй писал: «Что превращает вещь в собственность? Право, предоставленное ее хозяину, с исключением всякого другого лица» (Сэй Ж.-Б. Катехизис политической экономии, или краткое учение о составлении, распределении и потреблении богатств в обществе. СПб., 1833. С. 107).

906

История становления и развития советской политической экономии свидетельствует о том, что теоретические представления о собственности формировались постепенно. Так, в 20-е гг. собственность еще не стала предметом специального внимания экономистов. Только в 30-е гг. она была вовлечена в орбиту политико-экономических исследований. Однако наиболее интенсивно данная проблема стала разрабатываться с конца 40-х – начала 50-х гг. В последующий период – в 60–70-е гг. – в политико-экономической литературе под эгидой официальной марксистской доктрины имели место методологические дискуссии по поводу уточнения категориального определения собственности, выявления ее места и роли в системе производственных отношений, интерпретации правовой ипостаси, трактовки диалектики экономической и юридической сторон собственности.

907

О системе категорий и законов политической экономии: сб. ст. / под ред. Н. А. Цаголова. М., 1973. С. 41.

908

Черковец В. Н. Социализм как экономическая система. М., 1982. С. 84. Еще более категорично высказался В. П. Шкредов: «В качестве особого, отдельного общественного отношения, отличающегося от совокупности производственных отношений, собственность образует исходную и определяющую категорию не в политической экономии, а в правовой науке, прежде всего в гражданском праве» (О системе категорий и законов в политической экономии. С. 46).

909

Необходимость системного подхода к исследованию собственности «обусловлена тем, что собственность (ее та или иная историческая общественная форма) объективно выступает в данной системе и как “условие”, и как “связь” всех ее элементов, и как результат ее функционирования. Она как бы движется в системе, меняя роли: выступая то условием, предпосылкой и активным фактором формирования отношений данного качества, то следствием, порождением этой системы. Системный подход по существу сливается с воспроизводственным подходом. В этом заключается своего рода гносеологическая возможность гипертрофии одной роли и забвение других» (Черковец В. Н. Указ. соч. С. 86).

910

«Если же собственность рассматривается как совокупность производственных отношений, то тогда возникает вопрос, для чего политической экономии нужна вообще “собственность”, раз она твердо держится того, что ее предметом являются “производственные отношения”» (Шкредов В. П. Метод исследования собственности в «Капитале» К. Маркса. С. 5).

911

Шкредов В. П. Указ. соч. С. 4. «Когда собственность вообще характеризуют как общественное отношение между людьми по поводу средств и продуктов производства, то в таком случае, разумеется, не достигается определения собственности в качестве категории политической экономии. Общественные отношения в связи со средствами и продуктами производства могут быть самого различного характера, начиная от нравственных и кончая политическими и правовыми. В соответствии с этим собственность как конкретное целое может быть объектом изучения со стороны различных общественных наук. Важно поэтому провести разграничительную линию между политической экономией и всеми остальными отраслями общественных наук в отношении изучения собственности. Иначе неизбежно вхождение политической экономии в чуждую ее предмету область.

Производственные отношения, которые являются предметом политической экономии, ближе всего связаны с правовыми отношениями собственности, поэтому необходимой предпосылкой решения вопроса о собственности в системе категорий политической экономии служит определение собственности в качестве юридического отношения» (О системе категорий и законов политической экономии. С. 44).

912

Шкредов В. П. Указ. соч. С. 4, 256.

913

«Все отрасли общественных наук так или иначе связаны между собой, взаимно обогащают и дополняют друг друга, и только благодаря этому достигается понимание жизни и истории общества как конкретной системы, сложной совокупности многообразных отношений. С этой точки зрения политическая экономия может и должна пользоваться достижениями других социальных наук и выработанными ими категориями.

Но при всем этом категории какой-либо другой науки, например, теории права или истории, не могут входить как органическое звено во внутреннюю структуру самой экономической системы. Следовательно, систему политико-экономических категорий как таковую не следует смешивать с категориями, которые выражают связь экономических отношений с другими социальными явлениями, вне которых в конкретной действительности они не существуют. Собственность как раз и является одной из таких категорий» (Шкредов В. П. Указ. соч. С. 257).

914

Шкредов В. П. Указ. соч. С. 257.

915

См. О системе категорий и законов политической экономии. С. 45.

916

См. О системе категорий и законов политической экономии. С. 45.

917

«Но могут ли быть вообще в принципе два понятия собственности? По своему понятию любое из рассматриваемых явлений тождественно, оно заключает в себе всеобщее, сводящее многообразие к простому единству. Согласно своему понятию, например, стоимость есть предметная форма бытия всеобщего, абстрактного труда. Не существует никакого двоякого понятия стоимости. Нет двух понятий денег, двух понятий прибыли, процента и т. д. Но применительно к собственности почему-то принято считать возможным обязательно искать не менее двух “понятий”, во-первых, юридическое, во-вторых, экономическое, которое, в свою очередь, расчленяется на “узкое” и “широкое”» (Шкредов В. П. Указ. соч. С. 253).

918

«Но что такое экономическое понятие собственности в отличие от юридического? Тут-то и находится камень преткновения. Проблема решается удивительно легко, если юридическое “понятие” сводится к нормам права собственности. Тогда для “экономического” понятия остается просто непосредственный факт принадлежности вещей определенному субъекту. На самом же деле последнее… представляет собой то, что должно получить отражение в понятии собственности как волевого, юридического отношения. Когда же будет раскрыто экономическое основание собственности как результата процесса общественного производства и обращения, она предстанет перед нами в ее необходимости как право исторически определенного способа производства. Это и есть юридическое понятие собственности в его действительности, или реальное право собственности» (Шкредов В. П. Указ. соч. С. 253–254).

919

«Таким образом, необходимо проводить элементарное различие между отдельными, изолированными определениями собственности и вопросами об отношении собственности к системе политической экономии. Самое абстрактное, отвлеченное от систематического рассмотрения производственных отношений юридическое определение собственности заключается в ее характеристике как наиболее полной, исключительной власти (монополии) тех или иных лиц над входящими в сферу проявления их воли вещами. Но в реальной действительности собственность существует в определенной, особенной юридической форме (частная, коллективная, государственная). В свою очередь, каждая из этих форм получает дальнейшее определение сообразно с особенностями субъекта собственности, например, характеристика государственной собственности с точки зрения юридически содержательного определения зависит от классово-политической сущности соответствующего государства.

Во всех подобного рода дефинициях за особенный признак принимаются содержание и форма выражения воли субъекта и сознательно-волевое отношение всех других лиц к имуществу данного собственника. С точки зрения волевых, юридических общественных отношений определения собственности могут быть конкретизированы и применительно к различию вещественных элементов богатства (собственность на средства производства вообще, земельная собственность, собственность на предметы потребления, если угодно, можно писать о собственности на жилые дома, особенностях собственности на золото, арбузы и т. д.). Но как бы ни была близка к живой действительности такая конкретизация, она не способна вывести нас за пределы юридических представлений, хотя бы речь шла и о собственности на средства производства» (Шкредов В. П. Указ. соч. С. 254).

920

«Если эту систему правовых категорий приложить к сфере общественного производства, рассматриваемого как процесс, то получится отображение производственных отношений в их юридическом выражении как отношений собственности. Это значит, что собственность (в ее динамике) есть не “совокупность производственных отношений”, а лишь их обнаружение в виде сознательных действий агентов производства и их волевых, юридических отношений к средствам, предметам и продуктам труда как объектам, составляющим сферу проявления исключительно воли определенных лиц. Неразличение же производственных отношений и их волевого, юридического выражения ведет к тому, что экономист приравнивает последнее к первым и включает в определение “экономического понятия” собственности самые различные действительно производственные отношения (применительно к капитализму, например, процесс производства прибавочной стоимости, куплю-продажу рабочей силы). Определение собственности тем самым оказывается результатом своевольного усмотрения, чисто субъективным мнением каждого отдельного экономиста.

Что же касается “экономического” определения собственности, указывающего на то, кому принадлежат средства или продукты производства, то оно фиксирует лишь момент юридической власти тех или иных субъектов над соответствующими вещами и вообще не заключает в себе какого-либо определения категории политической экономии» (Шкредов В. П. Указ. соч. С. 255–256).

921

Шкредов В. П. Указ. соч. С. 255.

922

Социалистическая собственность: формы реализации / под ред. А. Д. Смирнова, К. Сабо. М., 1989. С. 19. Данный тезис был впервые сформулирован автором в его монографии, вышедшей в свет в первой половине 80-х годов (См. Мокров Г. Г. Диалектика познания экономических явлений. М., 1984. С. 32). Любопытно отметить, что Г. Г. Мокров, придерживаясь «ограничительного» подхода к трактовке собственности, для обоснования своей позиции приводит в этой монографии следующее высказывание К. Маркса: «…юридическое отношение… есть волевое отношение, в котором отражается экономическое отношение. Содержание этого юридического, или волевого, отношения дано самим экономическим отношением» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 94). Но именно эту точку зрения отстаивают и развивают представители второго направления в исследовании собственности, в том числе, естественно, и В. П. Шкредов.

923

О системе категорий и законов политической экономии. С. 43.

924

Шкредов В. П. Указ. соч. С. 5.

925

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. Ч. I. С. 229.

926

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. Ч. I. С. 477.

927

Именно это ключевое положение, вслед за К. Марксом, постоянно подчеркивал В. П. Шкредов. «Это диалектическое превращение предпосылки в результат и обратно, – писал он, – важно иметь в виду при рассмотрении взаимосвязи производственных отношений и частной собственности как волевой, юридической формы их выражения. С точки зрения диалектического превращения предпосылки и результата в предпосылку представление о собственности как экономической категории содержит в себе ту долю истины, что собственность, если она действительно рассматривается как выражение движения производства и обращения продуктов, отражает определенное экономическое содержание. Но, будучи отделена от процесса производства и обращения в виде категории, указывающей просто на факт принадлежности средств и продуктов производства определенным лицам, собственность становится экономически безжизненной, выступает, если использовать гегелевский язык, как “внешнее, безразличное для содержания существование”. Только рассматриваемая в своей реальной форме, т. е. как выражение системы производственных отношений, действительного процесса производства и воспроизводства продуктов, собственность становится экономически содержательной формой. Но опять-таки это содержание не дано самой частной собственностью (самим по себе фактом принадлежности средств производства капиталисту), а предпослано ей системой материальных отношений производства. Поэтому и после того, как выяснена экономическая основа и, если угодно, экономический источник собственности (прибавочная стоимость), собственность в системе политической экономии не превращается в экономическую категорию, имеющую какое-то свое содержание, отличающее ее от определения прибавочной стоимости и ее законов.

Следовательно, не только как готовая предпосылка экономического исследования, но и как результат исследования капиталистического процесса производства частная собственность, взятая как таковая (факт монополии частных лиц на деньги, товары или средства производства), не является определением ее в качестве экономического элемента системы политической экономии. В ходе развертывания системы собственность как таковая не обогащается новым содержанием, тогда как подлинно экономические категории, превращаясь из предпосылки в результат процесса производства, получают дальнейшие более конкретные определения. В этом отношении с логической точки зрения частная собственность как предпосылка и результат исследования процесса производства капитала принципиально отличается от товара и денег в качестве предпосылки и результата такого исследования» (Шкредов В. П. Указ. соч. С. 92–93).

928

См. Социалистическая собственность: формы реализации. С. 20.

929

«Характеристика общества как определенной целостности при посредстве категории “базис и надстройка” не означает того, что все явления общественной жизни можно разделить на базисные и надстроечные. Есть явления, которые нельзя отнести к базису или надстройке, да и не в том значение данной категории, чтобы делить все явления общественной жизни на две части» (Исторический материализм как социально-философская теория. М., 1982. С. 83).

930

Социалистическая собственность: формы реализации. С. 23, 24.

931

Социалистическая собственность: формы реализации. С. 24.

932

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 773.

933

«Представление о том, что можно научно определить и теоретически воспроизвести экономическую сущность социалистической собственности в исходном пункте системы до анализа действительного процесса социалистического присвоения и его законов, лишено методологических оснований. Но именно из такого представления исходят авторы ряда статей, книг, учебников, когда они уже в исходном пункте анализа системы производственных отношений социализма рассматривают социалистическую собственность на средства производства в качестве особой экономической категории, выражающей основное (трактуемое и как исходное) производственное отношение. В этом случае попытки выразить сущность социалистической собственности сводятся к постулированию ее определяющей роли в системе производственных отношений и приведению некоторых сведений об отношениях, которые не входят в содержание этой “особой категории”. По существу же, здесь не дается ничего нового по сравнению с тем, что уже было сказано о социалистической собственности при характеристике закономерностей переходного периода и победы социализма» (Проблемы развития политической экономии и совершенствования ее преподавания / под ред. Н. А. Цаголова. М., 1985. С. 70).

934

Критикуя своих оппонентов, занимающих иную позицию, Г. Г. Мокров пишет: «Однако логика “Капитала” не опровергает, а, наоборот, подтверждает правильность положения, в соответствии с которым частная собственность есть начало (исходный пункт) экономической сис темы буржуазного общества» (Социалистическая собственность: формы реализации. С. 24).

935

Социалистическая собственность: формы реализации. С. 25.

936

Социалистическая собственность: формы реализации. С. 25–26.

937

«Собственность есть общественное отношение, которое воплощает в себе единство экономики и права. Самое общее представление о собственности невозможно без его юридического толкования в виде отношения к вещам как к “своим” или “чужим”. Но экономическая интерпретация собственности с самого начала предполагает, что речь идет, во-первых, об условиях производства, т. е. о средствах производства, а не вообще о “вещах”, во-вторых, об осуществлении, реализации этого отношения в производстве, т. е. о функционировании в форме производственного отношения» (Черковец В. Н. Социализм как экономическая система. С. 74).

938

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 116.

939

Барулин В. С. Диалектика сфер общественной жизни. М., 1982. С. 78–79. «Рассматривая причинные связи всех сфер общества, мы обнаруживаем, что они не просто разнообразны. В самом этом разнообразии можно увидеть определенную упорядоченность, направленность. Суть этой направленности в том, что, как правило, более существенную причинную роль играет та сфера жизни общества, которая находится, так сказать, ближе к материально-производственной сфере.

Так, политическая сфера выступает в причинном отношении только к духовной сфере, социальная – к политической и духовной как в отдельности, так и вместе взятым. Материально-производственная же сфера выступает причиной и по отношению к каждой сфере, взятой отдельно, и по отношению ко всем ним, вместе взятым. Это своеобразное возрастание причинной значимости сфер при движении от духовной сферы к материально-производственной мы и характеризуем как определенную причинную тенденцию сфер общественной жизни» (Там же. С. 79). См. также: Барулин В. С. Отношение материального и идеального в обществе как проблема исторического материализма. Барнаул, 1970. Раздел II, гл. III, § 1; Он же. Соотношение материального и идеального в обществе. М., 1977, Гл. III, § 1).

940

«Отличие причинных влияний сфер от следственных проявляется в первую очередь в том, что они определяют саму сущность сферы, на которую они воздействуют. Так, например, именно материально-производственная сфера детерминирует сущностные черты социальной сферы. Именно она определяет складывающиеся в обществе социальные общности и механизм их взаимосвязи.

Что же касается обратного влияния сферы, рассматриваемой как следствие, на свою сферу – причину, то оно сущность ее как раз и не определяет, не меняет. Так, политическая сфера может весьма сильно воздействовать на материальное производство, социальную структуру общества, но нигде и никогда политическая сфера не определяет сущности материально-производственной и социальной сфер. Сфера духовной жизни, воздействуя в очень широком диапазоне на другие сферы, не меняет, не затрагивает саму сущность этих сфер. Таким образом, причинные и следственные воздействия сфер находятся как бы на разных уровнях. Первые носят более глубокий характер, захватывая саму сущность сфер, их изменения. Вторые же до этой сущности не доходят, она выступает для них своеобразной границей их проявления. Иными словами, действия, оказываемые следствием на причину, осуществляются в пределах данного сущностного содержания сфер и их связей, способствуя только их максимальной реализации и воспроизведению. Такой тип влияния сфер есть одна из форм функциональных связей в обществе, а воздействие в рамках этого типа связи есть функциональное воздействие» (Барулин В. С. Диалектика сфер общественной жизни. С. 135–136).

941

Барулин В. С. Диалектика сфер общественной жизни. С. 136–137.

942

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 7.

943

Уместно напомнить в этой связи высказывание Ф. Энгельса, имеющее непосредственное отношение к рассматриваемому вопросу. Подвергая развернутой критике концепцию «экономического материализма» и разъясняя суть диалектико-материалистической теории, он писал: «Дело обстоит совсем не так, что только экономическое положение является причиной, что только оно является активным, а все остальное – лишь пассивное следствие. Нет, тут взаимодействие на основе экономической необходимости, в конечном счете всегда прокладывающей себе путь… Следовательно, экономическое положение не оказывает своего воздействия автоматически, как это для удобства кое-кто себе представляет, а люди сами делают свою историю, однако в данной, их обусловливающей среде, на основе уже существующих, действительных отношений, среди которых экономические условия, как бы сильно ни влияли на них прочие – политические и идеологические, – являются в конечном счете все же решающими и образуют ту красную нить, которая пронизывает все развитие и одна приводит к его пониманию» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 39. С. 175).

944

Шкредов В. П. Указ. соч. С. 176.

945

Шкредов В. П. Указ. соч. С. 176.

946

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 16. С. 25–26.

947

«Поскольку же критику буржуазной собственности всемирная история тогда еще не осуществила, это должна была сделать критическая (пролетарская) политическая экономия анализом производственных отношений (без последних, т. е. рассматриваемая оторванно от исторических производственных отношений, собственность является не реальной формой, а просто юридической формой, лишенной всякого экономического содержания). Только анализом именно производственных отношений и можно было доказать исторический характер волевых, или юридических, отношений собственности. Таковы конкретные жизненные обстоятельства, которые определяли необходимость употребления К. Марксом наряду с термином “производственные отношения” всецело равнозначного ему выражения “отношения собственности в их реальной форме”» (Шкредов В. П. Указ. соч. С. 177).

948

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 27. С. 406.

949

Шкредов В. П. Указ. соч. С. 178. Поясняя свою мысль, автор отмечал: «Если, с одной стороны, признают, что с экономической точки зрения собственность есть совокупность (система) производственных отношений (иначе невозможно, раз следуют логическому принципу: “политическая экономия отвечает на вопрос о собственности анализом совокупности производственных отношений”), а с другой стороны, одновременно изыскивают (опять-таки внутри системы производственных отношений) какую-то “собственность”, имеющую какой-то свой экономический смысл, отличный от понятия совокупности отношений производства и обращения, то, стремясь таким образом разрешить имеющееся логическое противоречие, по сути дела, приходят к признанию в качестве основного производственного отношения капитала – фетиша» (Там же).

950

Шкредов В. П. Указ. соч. С. 178. «История повторилась, но с двумя особенностями. Во-пер вых, теперь с общим юридическим понятием “собственность” “смешивается” не вся совокупность производственных отношений, а только “основное” производственное отношение, каковым является отношение между капиталистами и рабочими в процессе производства.

Во-вторых, волевые, юридические отношения собственности как выражение производственных отношений теперь заменены “собственностью” в ее статике, вследствие чего она уже не только в себе самой не заключает никакого экономического содержания, но и не получает его рефлексивно, т. е. как отражение производственных отношений» (Там же. С. 178–179).

951

Шкредов В. П. Указ. соч. С. 179.

952

Бузгалин А. В. Переходная экономика: курс лекций по политической экономии. М., 1994. С. 108.

953

Бузгалин А. В. Переходная экономика: курс лекций по политической экономии. М., 1994. С. 108.

954

Бузгалин А. В. Переходная экономика: курс лекций по политической экономии. М., 1994. С. 109. «Однако отношения собственности, – поясняет автор, – имеют не только экономический, но и технико-производственный, юридический и другие аспекты, являясь предметом целого ряда общественных наук. Предмет политической экономии – присвоение (отчуждение) предметов в определенной социально-экономической форме (например, станков в форме товаров или, как это было в экономике “реального социализма”, – “фондов”) в процессе осуществления конкретного производственного отношения.

Отношения собственности и, в частности, отношения присвоения (отчуждения) не могут проявляться иначе как в определенной юридической, волевой форме и изменение их происходит на поверхности именно в этой их определенности.

В результате в хозяйственной системе всякого общества законодательно фиксируется определенная система форм собственности. Юридически определенные формы собственности, однако, могут не совпадать с экономическими, различающимися прежде всего по своему экономическому, а не юридическому содержанию» (Бузгалин А. В. Указ. соч.).

955

Черкасов Г. И. Общая теория собственности. М., 2003. С. 16.

956

«И тот и другой процесс неизбежен, естествен в человеческом обществе. Оба они носят объективный характер, так как возникают, функционируют и развиваются во имя удовлетворения необходимых потребностей людей: физиологических, экономических, социальных, духовных. Иначе говоря, присвоение служит обязательным условием разностороннего жизнеобеспечения как общества в целом, так и каждой конкретной личности» (Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 17).

957

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. Ч. I. С. 482–483. Исходя из этого определения, авторы одного из учебников по политэкономии пишут: «В экономическом смысле собственность представляет собой хозяйственные отношения между людьми, которые возникают в производстве. Собственность есть отношение определенных лиц к материальным благам как к своим, как к принадлежащим им. Соответственно все другие лица относятся к этим благам как к чужим, им не принадлежащим. То есть участники экономических отношений признают друг в друге равноправных обособленных собственников. Принадлежность или присвоенность материальных благ составляет сущность складывающихся между людьми отношений собственности» (Политэкономия: учебник / под ред. Д. В. Валового. М., 1999. С. 149).

958

Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 17.

959

Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 17–18.

960

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. Ч. I. С. 473, 479.

961

Согласно автору, присвоение и собственность не только тождественны, но и в некоторых случаях противоположны друг другу. По его мнению, собственность необходимо рассматривать лишь как общественную форму присвоения жизненных благ. Вместе с тем он отмечает, что эти феномены тесно взаимосвязаны между собой. В этой связи автор пишет: «И присвоение, и собственность выражают реальное, объективно обусловленное обладание насущно необходимыми для людей благами, т. е. направлены на всестороннее жизнеобеспечение людей, поэтому они играют решающую роль и в общественной, и в личной жизни. Кроме того, исследуемые категории связаны функционально – как содержание и форма, сущность и явление, внутреннее и внешнее, определяющее и определяемое, первичное и производное и т. д.» (Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 18). Как видим, взаимосвязь между присвоением и собственностью раскрывается автором в двух аспектах: во-первых, посредством юридического понятия «обладание», при этом не разъясняется суть данного понятия; во-вторых, посредством вышеуказанных общефилософских категорий, соотношение между которыми почему-то трактуется в аспекте функциональной, а не каузальной, т. е. причинно-следственной, связи.

962

Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 19.

963

«Как и присвоение, отчуждение является чем-то более фундаментальным, первичным по сравнению с собственностью. Наконец, подобно присвоению, оно может существовать самостоятельно, вне отношений собственности» (Там же. С. 20).

964

Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 20.

965

К числу таких черт автор относит следующие: собственность как форму присвоения-отчуждения жизненных благ; собственность как общественный феномен; собственность как единство владения, распоряжения и пользования; объективную природу собственности; фундаментальный характер собственности в социальной жизни; противоречивость как атрибут собственности; собственность как опосредованную связь ее субъектов; исторический характер собственности.

966

«В экономической области она (собственность. – Н.С.) призвана обеспечить людям потребление необходимых материальных благ (прежде всего средств производства). В социально-политической сфере собственность должна способствовать использованию социальных ценностей. Основная ее функция в духовной сфере – дать людям возможность потреблять духовные блага» (Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 31).

967

Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 108.

968

Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 108–109. «Причем в каждой из этих сфер ближайшей сущностью служит собственность на вполне определенные объекты. В непосредственном производстве такая роль принадлежит присвоению средств производства и рабочей силы, в области распределения и обмена – владению созданной продукцией и средствами обращения, в сфере потребления – личному достоянию. Собственность экономического типа выступает в качестве сущности также в формационных системах производственных отношений. В первобытной экономике ею служит общинная собственность, в античный период – рабовладельческая, в условиях феодализма – феодальная, при капитализме – буржуазная. Прямо или косвенно ведущую роль всегда играет присвоение-отчуждение средств производства и рабочей силы» (Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 109).

969

Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 109. «Причем это тоже имеет место и в самом широком, и в сравнительно узком плане. В первом аспекте любая система экономических отношений всегда выражает собой экономический тип собственности. Но вместе с тем каждая специфическая группа этих отношений выступает в качестве ближайшего проявления “своей” разновидности собственности. Так, отношения непосредственного производства служат прямым выражением чьей-то принадлежности средств производства и рабочей силы, процессы распределения и обмена есть ближайшее проявление собственности на созданную продукцию и средства обращения; отношения по потреблению выступают прежде всего в качестве внешней формы личного достояния. Но опосредованным, сравнительно отдаленным образом три последние группы экономических отношений выражают также владение средствами производства и рабочей силой.

Подобную роль играют экономические отношения и в каждой формации. В первобытном обществе, при рабовладении, феодализме, капитализме они становятся проявлением соответствующей формы собственности (причем в наибольшей мере опять-таки на средства производства и рабочую силу)» (Там же).

970

Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 110.

971

Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 111. По мнению автора, любая форма (в том числе общественная) может быть двоякого рода: внутренней и внешней. При этом «внутренняя форма заключена в самом содержании предмета и характеризует его разновидности, его структурные звенья. Поэтому считать собственность внутренней формой производительных сил неправомерно, ибо она ни в коем случае не выступает какой-либо их составной частью. Владение материальными благами служит лишь сравнительно внешней формой, формой проявления и самовыражения производительных сил, поскольку оно находится вне их содержания. Но такая форма, конечно, не лежит на поверхности общественной жизни… Свое непосредственное, ближайшее выражение они (производительные силы. – Н.С.) находят в технологическом присвоении продуктов природы» (Там же).

972

См. Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 105, 106, 115, 122.

973

«На первый взгляд кажется, что термин „собственность“ неприменим к перечисленным социальным ценностям и что они не могут быть ее объектами. Но при более внимательном подходе ясно, что все подобные блага способны присваиваться и отчуждаться. Такие процессы происходят и со свободой, и с властью, и с безопасностью, и с возможностью трудиться, и с другими социальными факторами. По поводу их присвоения-отчуждения объективно складываются определенные отношения. Следовательно, правомерно говорить о собственности на власть, свободу и безопасность личности, возможность трудиться и т. п. В конце концов дело попросту в том, что социальные блага не могут быть ничейными, „бесхозными“; иначе они не в состоянии существовать и функционировать в общественной жизни» (Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 115.

974

Герасимов Н. В. Экономическая система: генезис, структура, развитие. Мн., 1991. С. 84.

975

«В содержательно-общеэкономическом плане первичным является труд: в отношения присвоения и отчуждения можно вступить только по поводу того, что произведено; со стороны социально-экономической формы ведущее значение имеет собственность (точнее, субъекты собственности, понятие „собственность“ отражает отношения между ними и субъектами труда), – поскольку собственники, осуществляя первичное присвоение благ, обладают экономическим господством над трудом и всеми формами социальной жизнедеятельности в целом» (Елецкий Н. Д. Основы политической экономии. С. 149).

976

Этот статус собственности остается неизменным даже в том случае, когда в качестве ее объекта выступают не вообще какие-либо вещи, а факторы производства. Последние, как объекты чьей-либо собственности, должны экономически реализоваться, т. е. их социальная принадлежность тому или иному субъекту должна обеспечить ему достижение конечной экономической цели (например, получение дохода). Эта реализация осуществляется только в реальном процессе производства, потому что вне данного процесса любая собственность – это не более чем обычный юридический феномен, иногда просто фикция.

977

Политическая экономия. М., 1954. С. 7. Заметим, в качестве основы производственных отношений буржуазного общества рассматривается капиталистическая (нетрудовая) частная собственность на средства производства (наряду с ней выделяется также крупная земельная собственность и мелкая частная (трудовая) собственность простых товаропроизводителей – крестьян и ремесленников) и, соответственно, социалистического – общественная собственность на средства производства, представленная двумя формами: государственной и колхозно-кооперативной (См. там же. С. 103, 392). Аналогичную точку зрения можно обнаружить и в других учебниках и учебных пособиях по политической экономии. Так, в одном из таких учебных пособий отмечается: «В обществах, в которых господствует частная собственность и существуют антагонистические, враждебные друг другу классы, экономические отношения характеризуются прежде всего как отношения эксплуатации одних людей немногими другими, завладевшими средствами производства. Таковы рабовладельческие, феодальные и буржуазные экономические отношения. Напротив, в обществах, где господствует общественная собственность, нет эксплуатации человека человеком; здесь между людьми существуют товарищеское сотрудничество и взаимопомощь. Таковы социалистические производственные отношения» (Курс политической экономии: учеб. пособие: в 2 т. Т. I / под ред. Н. А. Цаголова. М., 1970. С. 17).

978

Медведев В. А., Абалкин Л. И., Ожерельев О. И. и др. Политическая экономия: учебник для вузов. М., 1988. С. 44.

979

См. Политическая экономия. С. 44, 45.

980

Политическая экономия. С. 45.

981

Шишкин А. Ф. Экономическая теория. Кн. 1. М. 1996. С. 88.

982

Шишкин А. Ф. Экономическая теория. Кн. 1. М. 1996. С. 88.

983

Шишкин А. Ф. Экономическая теория. Кн. 1. М. 1996. С. 88.

984

Необходимо также отметить, что процесс развития форм и разновидностей собственности в России характеризуется следующими особенностями. В течение долгого времени в нашей стране господствовала общественная собственность в двух ее формах: общенародной (государственной) и кооперативной. К числу общественной собственности он также относит и муниципальную собственность, которая еще только формируется в современной России. Наряду с указанными формами автор выделяет собственность общественных организаций, личную и частную собственность (См. Шишкин А. Ф. Указ. соч. С. 89–94).

985

См. Экономическая теория (политэкономия): учебник / под ред. В. Д. Базилевича. М., 2000. С. 155–160.

986

См. Экономическая теория (политэкономия): учебник / под ред. В. Д. Базилевича. М., 2000. С. 161.

987

См. Борисов Е. Ф. Экономическая теория. М., 1996. С. 62–63.

988

См. Борисов Е. Ф. Экономическая теория. М., 1996. С. 63.

989

См. Борисов Е. Ф. Указ. соч. С. 63–64.

990

Борисов Е. Ф. Указ. соч. С. 65.

991

Борисов Е. Ф. Указ. соч. С. 65.

992

См. Борисов Е. Ф. Указ. соч. С. 69–70.

993

Напомним, в зависимости от объектов собственности он выделяет следующие ее типы: экономическую, социально-политическую и духовную.

994

См. Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 37–38.

995

«Исторический опыт показывает, что там, где частная собственность была распространена, она всегда занимала господствующее, даже монопольное положение (в рабовладельческом, феодальном, капиталистическом обществах). Основная причина в том, что она во всех названных формациях в наибольшей мере отвечала коренным общественным потребностям – развитию производительных сил, именно поэтому она охватывала прежде всего решающие средства производства. Следует отметить, что при этом главную роль всегда играли крупные формы частной собственности. Из них наиболее сильным импульсом в развитии производительных сил стал капиталистический способ присвоения» (Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 46).

996

Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 47.

997

Семья «очень близка к личности как таковой, поскольку в принципе представляет собою первичное, наиболее тесное и наименее крупное социальное объединение людей. В связи с этим возникает особая разновидность личной собственности – семейная. Она является совместной для всех членов семьи, выражает их общие личностные потребности. Складывается специфическая форма собственнических отношений – внутрисемейные отношения. Но, как правило, основную роль при этом играют взаимодействия семьи с разнообразными внешними для нее социальными образованиями: другими семьями, трудовыми коллективами, большими социальными группами, обществом в целом» (Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 60–61).

998

Ее анализ автор начинает с «выяснения того, что такое коллектив. В современном обществоведении на этот счет пока нет единого мнения. На мой взгляд, коллективом является не всякое объединение людей, а лишь такое, в котором доминирующую роль играют совместные потребности и интересы участников данного объединения. Именно подобное обстоятельство превращает коллектив в самое прочное и устойчивое малое социальное образование. Конечно, в нем не исключаются и не подавляются личные потребности, но все же здесь они не находятся на первом месте. Этим коллектив существенно отличается от такой группы людей, в которой, несмотря на объединение, преобладают личные или частные потребности» (Там же. С. 69).

999

Черкасов Г. И. Указ. соч.

1000

«Сейчас и российские, и зарубежные ученые очень часто включают сюда коллективно-долевое присвоение. Однако на такой основе складывается не коллективная, а смешанная собственность: в ней переплетаются черты совместного владения в целом объектами присвоения и созданными благами и частного или личного владения долями в объектах присвоения, а также некоторыми результатами деятельности (поскольку что-то из них распределяется по купленным акциям и внесенным паям). В таком духе целесообразно квалифицировать так называемые рабочие предприятия за рубежом, многие народные предприятия в России» (Там же. С. 70).

1001

Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 70–71.

1002

В этой связи автор сопоставляет коллективную собственность с другими типами собственности (общенародной, частной, личной, смешанной, групповой, акционерной, кооперативной) и выявляет ее существенные отличия от них (См. там же. С. 71–73).

1003

Отметим, что автор довольно обстоятельно рассматривает в этой связи вопросы, касающиеся реальной возможности общенародной собственности, ее основных содержательных черт и др. (См. Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 80–87).

1004

См. Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 88.

1005

Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 91.

1006

«Первая разновидность появляется в переходных условиях и имеет в составе своих субъектов представителей нового и старого общества (таковы колонат, оброчное хозяйство, госкапитализм при нэпе). Смешанное присвоение дополняющего характера дополняет и укрепляет в целом уже сложившуюся господствующую собственность. В нем участвуют, как правило, представители данной уже достаточно упрочившейся формации. Сюда относятся, к примеру, государственно-частные предприятия при феодализме и капитализме» (Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 93–94).

1007

«Это значит, что в первом случае она выражает общую принадлежность разных по типу владельцев (общественных, коллективных, частных, личных); таковы, в частности, коллективно-долевые предприятия и коллективно-индивидуальные садоводческие товарищества. Во втором случае имеется в виду общее достояние однотипных собственников – только частных, только коллективных и т. п.» (Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 94).

1008

«Первая из них является фактически общей принадлежностью нескольких различных классов, вторая – общим владением представителей какого-либо одного класса» (Там же).

1009

Имея в виду количественную структуру субъектов смешанной собственности, автор пишет: «Речь идет о том, что личность представляет собой единоличного участника собственнических отношений, социальная группа – множественного их участника, а общество в целом – всеобщего участника, поэтому в зависимости от количественного состава субъектов собственности с неизбежностью образуются такие ее типы, как индивидуальное, групповое, всеобщее достояние. Они менее фундаментальны и, следовательно, менее значимы, чем ранее рассмотренные разновидности; их можно считать определенным выражением последних. Однако это обстоятельство совсем не предполагает какого-либо их игнорирования и на практике, и в теории» (Там же. С. 97–98).

1010

Черкасов Г. И. Указ. соч. С. 99.

1011

См., например: Агеев В. М. Структура производственных отношений социально ориентированной многоукладной экономики. М., 1995. С. 50–61; Основы экономической теории: курс лекций / под общ. ред. А. А. Кочеткова. М., 2004. С. 145–163 и др.

1012

См. Курс экономики: учебник / под ред. Б. А. Райзберга. М., 1997. С. 105–109.

1013

См. Курс экономической теории / под общ. ред. А. В. Сидоровича. М., 1997. С. 474–479.

1014

См. Политэкономия / под ред. Д. В. Валового. М., 1999. С. 151.

1015

См. Экономика / под ред. А. Г. Грязновой, И. П. Николаевой, В. М. Кадыкова. М., 2001. С. 88.

1016

См. Экономика / под ред. А. И. Архипова, А. К. Большакова. М., 2005. С. 54–56.

1017

Наиболее обстоятельный анализ этого вопроса дан в следующих работах: Экономика переходного периода / под ред. В. В. Радаева, А. В. Бузгалина. М., 1995; Курс переходной экономики / под ред. Л. И. Абалкина. М., 1997; Собственность в экономической системе России / под ред. В. Н. Черковца, В. М. Кулькова. М., 1998; Теория переходной экономики / под ред. И. П. Николаевой. М., 2001; Собственность в ХХ столетии. М., 2001; Государственная собственность в экономике России и других стран. Вопросы истории и теории / под ред. В. Н. Черковца. М., 2002.

1018

Вот лишь некоторые примеры. «Собственность – отношение между человеком, группой или сообществом людей (субъектом), с одной стороны, и любой субстанцией материального мира (объектом), с другой стороны, заключающееся в постоянном или временном, частичном или полном отчуждении, отсоединении, присвоении объекта субъектом. Так что собственность характеризует принадлежность объекта определенному субъекту» (Курс экономики / под ред. Б. А. Райсберга. С. 99). «Отношения собственности – это отношения, возникающие между экономическими субъектами в процессе пользования, распоряжения, владения и отчуждения-присвоения материальных и нематериальных ценностей» (Экономика / под ред. А. Г. Грязновой, И. П. Николаевой, В. М. Кадыкова. С. 86). «Собственность вообще – это такие отношения между людьми, которые определяют, кому принадлежат те или иные вещи» (Куликов Л. М. Экономическая теория. М., 2004. С. 116).

1019

Разъясняя суть этого вопроса в контексте «Капитала» К. Маркса, В. П. Шкредов писал: «Что значит производство как присвоение в рамках определенной общественной формы, К. Маркс раскрыл в “Капитале”. Капиталистическая форма производства есть присвоение путем обмена чужого овеществленного труда на чужой живой труд, т. е. исторически определенная форма эксплуатации человека человеком. Но таким образом определяется присвоение как абстрактное, нерасчлененное целое. В этом целом не определена конкретно вся совокупность экономических отношений и законов, выражением которых является данная форма присвоения. Это просто вывод из анализа производства и капитализации прибавочной стоимости. Если же поставить перед собой цель – определить в системе политической экономии экономически буржуазную собственность как исторически определенную форму присвоения, то требуется – ни меньше и ни больше – проанализировать совокупность производственных отношений капитализма, т. е. пройти путь от товара через прибавочную стоимость до прибыли, процента» (Шкредов В. П. Метод исследования собственности в «Капитале» К. Маркса. С. 125).

1020

Такая трактовка видов, типов и форм собственности отличается от общепринятой. На наш взгляд, она является наиболее адекватной в научном отношении, поскольку позволяет рассматривать специфику конкретных видов собственности, ее исторические типы и соответствующие им формы с точки зрения их движения, изменения, развития.

1021

Елецкий Н. Д. Основы политической экономии. С. 154.

1022

Указывая на это чрезвычайно важное положение, В. П. Шкредов писал: «…Анализ “Капитала” приводит нас к выводу, что, согласно терминологии К. Маркса, “капиталистическое присвоение” и “частная собственность” выражают не одни и те же отношения. Термином “частная собственность” непосредственно обозначается тот простой факт, что капиталист-промышленник имеет средства производства, торговец – товары, денежный капиталист – деньги, земельный собственник – участок земли. Это есть право капиталистического, товарного производства. Будучи непосредственной предпосылкой капиталистического процесса производства и обращения, данный факт с необходимостью становится предпосылкой, опосредованной указанным процессом, т. е. его результатом. Частная собственность воспроизводится как результат того, что прибавочная стоимость в форме прибыли, процента, земельной ренты достается соответствующим частным лицам. Это и есть то, что в общем виде выражается термином “капиталистическое присвоение”. Прибегая к разговорному языку, можно сказать: частная собственность указывает на то, что имеет капиталист, а присвоение – как и что он получает, как ему достаются средства и продукты производства, почему он их собственник. Частная собственность есть, следовательно, непосредственный результат капиталистического частного присвоения, которое, в свою очередь, является результатом процесса производства и обращения капитала.

…Иными словами, собственность как результат присвоения характеризуется со стороны ее экономического источника. Будучи определена таким образом, она перестает быть простым фактом, существующим независимо от процесса производства и обращения. Тем самым частная собственность наполняется определенным экономическим содержанием и, если угодно, становится “экономической категорией”. Но определить подобным образом собственность можно лишь в итоге анализа процесса производства капитала» (Шкредов В. П. Указ. соч. С. 138–139, 141).

1023

Более подробно см.: Рязанов В. Т. Экономическое развитие России. Реформы и российское общество в XIX–XX вв. СПб., 1998. С. 157–234.

1024

Реуэль А. Л. Русская экономическая мысль 60-70-х годов XIX века и марксизм. М., 1956. С. 147.

1025

«Необходимо сойти с того пути, – писал видный идеолог народничества Н. Ф. Даниельсон, – который стремится к развитию обмена, торговли и пр., и направить все силы на развитие успешности труда производителей при свободном владении ими орудиями труда, в чем «Положение» (речь идет о Манифесте от 19 февраля 1861 г. – Н.С.) совершенно справедливо видит “залог домашнего благополучия и блага общественного”» (Николай – он (псевдоним Н. Ф. Даниельсона). Очерки нашего пореформенного общественного хозяйства // Слово. 1880. № 10. С. 142).

1026

См., напр.: Русская мысль. 1896. № 5. С. 229–230.

1027

Заметим, в этом контексте народники разрабатывали концепцию многоукладной экономики. «В отличие от… двух широко распространившихся течений (либерализма и социализма – Н.С.) в политике и в экономической науке русские народники одними из первых в стране и раньше, чем экономическая мысль на Западе, приступили к разработке модели смешанной, многосекторной экономики, построенной не на достижении гомогенности (однородности) в экономическом устройстве путем поглощения ведущим укладом всех остальных (по гегелевской схеме – через механизм снятия низших форм высшими), а на признании возможности взаимного сосуществования, параллельного и согласованного развития разных форм собственности и хозяйствования, лежащих в основании национальной экономики. Многоукладность собственности и хозяйствования создавала самую благоприятную почву для учета широкого разнообразия условий экономической жизни и одновременно позволяла обеспечить адекватное организационное приспособление экономики. Это была новая и смелая постановка проблемы экономического развития. Она лежала в русле традиций русской философской школы.

…Будущий экономический строй России мыслился как российская разновидность смешанной (многоукладной) экономики, которая развивается за счет трех основных укладов: крестьянско-общинного, артельно-промышленного и государственного. Тем самым его можно обозначить как общинно-артельно-государственный. Учитывая близость общинной и артельной организации производства, в определении данного экономического строя вполне допустимо использовать понятие общинно-государственного строя» (Рязанов В. Т. Указ. соч. С. 198–199).

1028

См. Горлов И. Начала политической экономии. Т. 1. СПб., 1859. С. 4–17; Струве П. Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России. СПб., 1894. С. 73–129; В. В. Очерки экономического строя России. СПб., 1906. С. 3–17; Туган-Барановский М. И. Основы политической экономии. СПб., 1909. С. 19–21; Ковалевский М. Краткий обзор экономической эволюции и ее подразделения на периоды. СПб., 1899. С. 4–21; Ключевский В. О. Русская история. Книга первая. Ростов н/Д, 1998. С. 20, 27, 223, 285. Вместе с тем весьма любопытно отметить, что в дореволюционной справочной литературе термин «уклад» даже не упоминается (См. напр.: Энциклопедический словарь. Т. 34. СПб., 1902). Это не случайно. Дело в том, что данный термин, как правило, использовался довольно часто в ходе острой полемики, происходившей в периодической печати (на страницах журналов «Русская мысль», «Русское богатство», «Слово» и др.), касающейся особенностей экономического и социально-политического устройства России, магистральных путей ее дальнейшего развития. Однако в политико-экономической и историко-философской литературе все же наиболее часто употреблялся другой термин – «хозяйственный быт». Последний являлся производным от более общего понятия «хозяйство», под которым подразумевалась вся совокупность действий людей, направленная на удовлетворение их материальных потребностей.

1029

См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 219. Это обстоятельство иногда истолковывают совершенно превратным образом, что будто бы В. И. Ленин впервые ввел в марксистскую науку термин «уклад». В действительности же он позаимствовал этот термин из общественно-экономической литературы и периодической печати 80-90-х гг. XIX в. и придал ему особый категориальный смысл.

1030

См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 196, 222; Т. 3. С. 13, 111, 164–165, 183–184, 185, 380, 493; Т. 4. С. 36–37; Т. 6. С. 195; Т. 36. С. 296; Т. 39. С. 271–272; Т. 43. С. 158–159, 207). Аналогичную точку зрения развивали и другие ученые-марксисты (См., напр.: Богданов А. Краткий курс экономической науки. Харьков, 1923. С. 7–8; Бухарин Н. Избранные произведения. М., 1990. С. 103).

1031

Дубровский СМ. К вопросу о сущности «азиатского» способа производства, феодализма, крепостничества и торгового капитала. М., 1929. С. 19.

1032

Дубровский СМ. К вопросу о сущности «азиатского» способа производства, феодализма, крепостничества и торгового капитала. М., 1929. С. 19.

1033

См.: Дискуссия о социально-экономических формациях. Прения по докладу С. М. Дубровского «К вопросу о сущности “азиатского” способа производства, феодализма, крепостничества и торгового капитала» // Историк-марксист. Т. 16. М., 1930. С. 104–123.

1034

Дискуссия о социально-экономических формациях. С. 129, 142, 149.

1035

Пригожин А. Г. Карл Маркс и проблема социально-экономических формаций. М., 1933. С. 17.

1036

Таксер А. Проблема общественно-экономической формации // Под знаменем марксизма. М., 1932. № 1, 2. С. 190–191.

1037

См. Политическая экономия. М., 1954. С. 322–326.

1038

Политическая экономия социализма. М., 1960. С. 27. Заметим, что такое определение уклада получило широкое распространение и в учебной, и в монографической литературе.

1039

Курс политической экономии. Т. II. Социализм / под ред. Н. А. Цаголова. М., 1963. С. 41. Следует отметить, что и эта точка зрения получила поддержку в экономической, исторической и социально-философской литературе.

1040

Поршнев Б. Ф. Феодализм и народные массы. М., 1964. С. 120.

1041

Семенов Ю. И. Категория «общественно-экономический уклад» и ее значение для философской и исторической наук. Научные доклады высшей школы // Философские науки. 1964. № 3. С. 25.

1042

См. Семенов Ю. И. Указ. соч.

1043

См. Семенов Ю. И. Указ. соч. С. 26. Аналогичную точку зрения Ю. И. Семенов развивает и в других, более поздних, работах. «Но относясь исключительно лишь к производственным отношениям, понятие определенного общественно-экономического уклада в то же время не совпадает с понятием производственных отношений того или иного типа. Определенный общественно-экономический уклад есть не просто производственные отношения того или иного типа, а система производственных отношений того или иного типа» (Семенов Ю. И. Общественно-экономические уклады // Теория общественно-экономической формации. М., 1982. С. 129). «Существует несколько качественно отличных типов социально-экономических отношений (рабовладельческие, феодальные и т. п.). Отношения определенного типа могут образовывать в обществе целостную систему – общественно-экономический уклад, а могут существовать в нем в качестве лишь придатка к существующим укладам – общественно-экономического подуклада» (Семенов Ю. И. Философия истории (общая теория, основные проблемы, идеи и концепции от древности до наших дней). М., 2003. С. 427).

1044

Нет оснований, однако, утверждать, что данный интерес утрачен полностью. К числу публикаций такого рода надо отнести следующие работы, в которых в той или иной мере затрагивается эта проблема: Глазьев СЮ. Теория долгосрочного технико-экономического развития. М., 1993; Осипов Ю. М. Теория хозяйства. Т. 1, 2, 3. М., 1995, 1997, 1998; Яковец Ю. В. История цивилизаций. М., 1995; Иноземцев В. Л. К теории постэкономической общественной формации. М., 1996 и др.

1045

Публикации эти весьма обширны. Среди наиболее крупных работ обобщающего характера следует назвать такие, как: Бузгалин А. В. Переходная экономика. М., 1994; Кульков В. М. В координатах смешанной экономики. М., 1994; Экономика переходного периода. М., 1995; Курс переходной экономики. М., 1997; Валовой Д. В. Рыночная экономика. Возникновение, эволюция и сущность. М., 1997; Сычев Н. В. Многоукладная экономика (политико-экономическое исследование). М., 1999; Он же. Диалектика многоукладной экономики. М., 1999; Смешанное общество: российский вариант. М., 1999; Рязанов В. Т. Экономическое развитие России. Реформы и российское хозяйство в XIX–XX вв. СПб., 1998 и др.

1046

В этой связи важно отметить довольно любопытный факт: в современной экономическо-справочной литературе, издающейся в нашей стране, как правило, отсутствует термин «уклад» (См., напр.: Словарь современной экономической теории. М., 1997; Большой экономический словарь. М., 1998). Между тем даже в зарубежных публикациях хотя и спорадически, но все же этот термин употребляется (См. Бродель Ф. Динамика капитализма. Смоленск. 1995. С. 12; Шумпетер Й. Капитализм, социализм, демократия. М., 1995. С. 174–175).

1047

Семенов Ю. И. Общественно-экономические уклады. С. 130.

1048

Семенов Ю. И. Общественно-экономические уклады. С. 131.

1049

Впрочем, такая своеобразная логика авторской концепции вполне очевидна: если признать взаимосвязь производственных отношений с производительными силами, тогда мы будем иметь дело уже не с укладом, а со способом производства в его традиционной политико-экономической интерпретации.

1050

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 6–7. Практически аналогичное определение дал и Ф. Энгельс. Отношения производства и обмена, «экономическая структура общества каждой данной эпохи, – писал он, – образует ту реальную основу, которой и объясняется в конечном счете вся надстройка, состоящая из правовых и политических учреждений, равно как и из религиозных, философских и иных воззрений каждого данного исторического периода» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 26).

1051

Рязанов В. Т. Указ. соч. С. 333. В этом контексте некоторые авторы дают более краткое определение экономических укладов. Так, В. М. Агеев пишет: «На базе той или иной формы собственности возникают соответствующие экономические уклады, формы хозяйствования» (Основы экономической теории / под общ. ред. А. А. Кочеткова. М., 2004. С. 161).

1052

Яковец Ю. В. Указ. соч. С. 65. «Экономика, – пишет далее автор, – всегда многоукладна, в ней смешиваются, взаимно переплетаются господствующая, преобладающая форма собственности (играющая роль “первой скрипки” в не всегда слаженном экономическом оркестре), с элементами преобладавших в прошлом и нарождающихся будущих укладов. Экономика полифонична» (Яковец Ю. В. Указ. соч. С. 77).

1053

Осипов Ю. М. Теория хозяйства. Т. 1. М., 1995. С. 19. «Не образовано ли слово “хозяйствование”, – поясняет автор, – от слова “хождение”, ибо трудно себе представить деятельность человека по производству благ и по его организации без постоянного “хождения”, в особенности в условиях погруженного в природу производства “ходить в лес по грибы”, “ходить в поле”, “выхаживать скотину или растение” и т. п.? Хочется думать, что наша догадка верна. Тогда смысловая связь “хозяйствования” с “организацией производства” оказывается еще более оправданной» (Осипов Ю. М. Теория хозяйства. Т. 1. М., 1995. С. 19.).

1054

Осипов Ю. М. Теория хозяйства. Т. 1. М., 1995. С. 19–20. «Заметим, что “производство” – более богатый по содержанию термин, чем “хозяйство”, ибо включает в себя многое другое, что не связано с собственно организационным аспектом. Производство и хозяйство – не одно и то же, хотя в определенных контекстах оба понятия могут рассматриваться как синонимы, т. е. когда не требуется их строгое смысловое различение.

Подчеркнем также, что не сама по себе организация производства является хозяйством, таковым является именно производство, не рассматриваемое со стороны его организации. Хозяйство – более богатое по содержанию понятие, чем собственно организация производства: это не только организация как таковая, но и то, что подвергается организации, является ее непосредственной – объективной – средой» (Осипов Ю. М. Теория хозяйства. Т. 1. М., 1995. С. 20).

1055

Осипов Ю. М. Указ. соч. С. 103.

1056

Осипов Ю. М. Указ. соч. С. 104. «Многоукладность, – поясняет автор, – конкретный пример богатой конкретности. В реальном хозяйственном пространстве нет чистых способов хозяйства, точнее сказать, нет чистых воплощений способов хозяйства. Реальность – это ряд сосуществующих, органично взаимодействующих или просто рядом наличествующих способов хозяйства. Осуществление того или иного способа хозяйства – это одновременное осуществление ряда способов хозяйства. И это важно представлять себе, дабы не оказаться в недоуменной растерянности перед действительностью» (Там же).

1057

См. Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. IV. М., 1955. С. 482.

1058

См. Толковый словарь русского языка. Т. IV. М., 1940. С. 915; Словарь современного русского языка. Т. 16. М.; Л., 1964. С. 448; Словарь русского языка. Т. IV. М., 1984. С. 479–480. Заметим, что под укладом здесь понимается также особая форма (тип) общественного хозяйства (см. там же).

1059

См. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 188, 195.

1060

См. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. Ч. II. С. 110.

1061

Как известно, понятие «производство» употребляется в узком и широком смысле. В узком смысле производство – это определенная деятельность, направленная на непосредственное изготовление, создание тех или иных продуктов. Однако само по себе такое производство существовать не может. Оно непосредственно связано с потреблением средств производства и созданных продуктов. В общественной жизни связь производства и потребления осуществляется через распределение и обмен. Таким образом складывается производство в широком смысле, включающее собственно производство, распределение, обмен и потребление. Отсюда видно, что вся система общественного производства поляризуется на две противоположности – собственно производство и потребление. Эти противоположности диалектически взаимосвязаны. «Производство есть непосредственно потребление, потребление есть непосредственно производство. Каждое непосредственно является своей противоположностью» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. Ч. I. С. 27).

1062

Заметим, кстати, что в дореволюционной политико-экономической литературе при анализе структуры экономики рассматривались, как правило, различные элементы хозяйственной деятельности (См. работы Георгиевского П. И., Горлова И. Я., Железнова В. Я., Исаева А. А., Кулишера И. М., Мануилова А. А., Чупрова А. И. и др.).

1063

См. Дискуссия о социально-экономических формациях. Прения по докладу С. М. Дубровского «К вопросу о сущности “азиатского” способа производства, феодализма, крепостничества и торгового капитала» // Историк-марксист. Т. 16. С. 104–123.

1064

Наиболее последовательно эту точку зрения отстаивал в своих работах упомянутый выше С. М. Дубровский.

1065

«Указание на то, что в социальном организме может существовать несколько общественно-экономических укладов, из которых один, как правило, является господствующим, несомненно, важно. Однако ограничиваться им нельзя. Важно раскрыть картину взаимодействия существующих в социальном организме укладов и, в частности, механизма их подчинения господствующему укладу. А это требует анализа внутренней структуры самих общественно-экономических укладов, и прежде всего выявления признаков, по которым можно судить, образуют ли те или иные социально-экономические отношения в данном социальном организме целостную систему, т. е. уклад, или же они существуют в нем в качестве неукладных. Все это невозможно сделать без дальнейшего совершенствования используемого понятийного аппарата» (Семенов Ю. И. Указ. соч. С. 142).

1066

«Общественно-экономический уклад, как уже говорилось, есть система производственных отношений определенного типа. Производственные отношения являются в своей сущности не чем иным, как отношениями собственности. Конечно, собственность не сводится к одним лишь производственным отношениям. Всегда существуют волевые отношения собственности, которые в классовом обществе принимают форму правовых, юридических отношений. Но собственность как социально-экономическое явление совпадает с производственными отношениями» (Там же).

1067

Семенов Ю. И. Указ. соч. С. 143.

1068

Семенов Ю. И. Указ. соч.

1069

Семенов Ю. И. Указ. соч… Поясняя свою мысль, автор отмечает, что «примером общественно-экономического уклада с такого рода структурой может послужить капиталистический. Капиталистические предприятия, представляющие собой хозяйственные ячейки, в силу общественного разделения труда, столь характерного для этой системы общественного производства, не могли существовать иначе, как в неразрывной хозяйственной связи друг с другом. Связывал их воедино внутренний рынок, границы которого совпадали с государственными. Его принято именовать национальным рынком. Таким образом, капиталистический хозяйственный организм был одновременно и социальным организмом» (Там же).

1070

В другой своей работе автор пишет по этому поводу более определенно: «Под общественно-экономическим укладом (укладом общественного производства, укладом общественного хозяйства, социально-экономическим укладом) Ленин понимал имеющую своей основой определенные производительные силы, более или менее сложившуюся, сформировавшуюся совокупность производственных отношений, образующую одну особую, хотя, может быть, и связанную с другими, но тем не менее самостоятельную, отличную от остальных, систему общественного хозяйства» (Семенов Ю. И. Категория «общественно-экономический уклад» и ее значение для философской и исторической наук // Философские науки. 1964. № 3. С. 26).

1071

Глазьев С. Ю. Теория долгосрочного технико-экономического развития. М., 1993. С. 55.

1072

Глазьев С. Ю. Теория долгосрочного технико-экономического развития. Поясняя свою точку зрения, автор далее пишет: «Одна и та же отрасль может существовать веками, в то время как набор составляющих ее технологических процессов радикально меняется. Для описания технологических изменений приходится разукрупнять отрасли, представляя их в виде набора последовательно дезагрегируемых технологических процессов, что влечет утрату целостности и фрагментарности представления НТП. Входящие в отрасль технологические процессы являются, как правило, элементами различных целостных межотраслевых производственно-технических систем, и их изменение дает весьма поверхностное представление о содержании макроэкономических технологических сдвигов» (Глазьев СЮ. Указ. соч. С. 55–56).

1073

Дело в том, что: «в ходе технического прогресса составляющие отрасль производства обнаруживают свою автономность, изменяясь независимо друг от друга. Единый в стационарном состоянии экономической системы элемент в процессе технологических сдвигов расслаивается и теряет свою целостность. Внутри- и межотраслевые технологические связи в процессе ТЭР (технико-экономического развития. – Н.С.) теряют свою устойчивость, а отраслевой “срез” экономической структуры размывается и лишается “прозрачности”. Именно поэтому в проводимых с позиций продукто-отраслевого представления исследованиях технического прогресса прослеживается стремление ко все более детальному описанию экономической структуры вплоть до отдельных технологических процессов, сохраняющих свою целостность в ходе технологических изменений» (Глазьев С. Ю. Указ. соч. С. 57).

1074

Глазьев С. Ю. Указ. соч. С. 57.

1075

Глазьев С. Ю. Указ. соч. С. 57–58.

1076

Включение же «в технологическую совокупность производств, резко отличающихся по своему техническому уровню от остальных, обычно является весьма сложным и экономически невыгодным мероприятием, так как либо требует реконструкции смежных процессов (если внедряемая технология превосходит их по техническому уровню), либо чревато падением эффективности производства по всей технологической совокупности и снижением качества ее конечной продукции (при внедрении технологий сравнительно низкого уровня)» (Глазьев С. Ю. Указ. соч. С. 59).

1077

Однако «возникновение, расширение, стабилизация и упадок производств, входящих в одну технологическую совокупность, происходят более или менее одновременно. Разумеется, в результате НТП могут происходить и значительные изменения в структуре технологической совокупности. Но возникновение новых цепочек сопряженных технологических процессов вследствие внутренней целостности технологической совокупности означает вытеснение старых. Поэтому любые серьезные нововведения внутри технологической совокупности принимают характер ее реконструкции на новой технической основе, которая может означать появление по существу новой технологической совокупности» (Глазьев С. Ю. Указ. соч. С. 59–60).

1078

«Уместно выделить следующие их типы: выпускающие преимущественно продукцию непроизводственного назначения; производящие универсальное оборудование для производственного потребления; изготавливающие конструкционные материалы; производящие сырье для производственного потребления; электроэнергетические; по добыче и переработке энергоносителей; строительные; транспортные; вооружений и др. Технологические совокупности, принадлежащие к одному типу, обычно технологически не сопряжены. Отношения между ними характеризуются либо взаимодополняемостью, либо конкуренцией за потребителя или за ресурсы, либо остаются нейтральными. С другой стороны, каждая технологическая совокупность сопряжена с группой смежных, принадлежащих другим типам. Любая технологическая совокупность имеет свою долю в продукции технологических совокупностей – поставщиков, а ее продукция в свою очередь распределяется между технологическими совокупностями – потребителями» (Там же. С. 60).

1079

Такие цепи «распределены в техническом пространстве не равномерно, а в виде пучков связанных друг с другом в узловых технологических совокупностях однотипных цепей. Их однотипность означает взаимодополняемость изготовляемых продуктов, замкнутость на один тип потребления, ориентацию на ресурсы приблизительно одинакового качества, общую культуру производства и технический уровень производственных процессов, использование в качестве основных одинаковых конструкционных материалов и энергоносителей, средств транспорта и связи. Производства в разнотипных технологических цепях выдвигают разные требования к качеству ресурсов, которые с трудом могут быть удовлетворены одним технологическим процессом. Из этого следует, что включение какой-либо технологической совокупности в разнотипные цепи ведет к ее распаду по мере специализации частей в соответствии с потребностями разных технологических цепей» (Глазьев С. Ю. Указ. соч. С. 60–61).

1080

«В процессе своего развития сопряженные технологические совокупности приспосабливаются к потребностям друг друга; естественное стремление субъектов хозяйствования к стабильности производства придает технологическим связям между совокупностями устойчивый характер. В экономике складываются устойчивые технологические цепи, которые объединяют сопряженные друг с другом технологические совокупности различных типов, осуществляющие последовательные переделы некоторого набора ресурсов от добычи полезных ископаемых до производства предметов конечного потребления» (Глазьев С. Ю. Указ. соч. С. 61).

1081

«В процессе своего развития сопряженные технологические совокупности приспосабливаются к потребностям друг друга; естественное стремление субъектов хозяйствования к стабильности производства придает технологическим связям между совокупностями устойчивый характер. В экономике складываются устойчивые технологические цепи, которые объединяют сопряженные друг с другом технологические совокупности различных типов, осуществляющие последовательные переделы некоторого набора ресурсов от добычи полезных ископаемых до производства предметов конечного потребления» (Глазьев С. Ю. Указ. соч. С. 61).

1082

Глазьев С. Ю. Указ. соч. С. 62.

1083

Эйххорн В., Бауэр А., Кох Г. Диалектика производительных сил и производственных отношений. М., 1977. С. 29.

1084

Черняк В. К. Структура экономического развития. Киев. 1981. С. 66. По определению автора, «технологический способ производства – это способ соединения объективного и субъективного факторов производственного процесса на основе технологических связей, т. е. связей между людьми и средствами производства. Он обусловлен совершенством технических средств, особенностями и характеризует связь между отдельными технологическими процессами. Технологические связи – это связи внутри производительных сил, поэтому технологический способ производства охватывает только область производительных сил. Технологические отношения отражают участие человека в процессе производства материальных благ, рассмотренном технологически, отражают труд с вещественной стороны, а производственные отношения – с общественной» (Черняк В. К. Структура экономического развития. Киев. 1981. С. 64).

1085

Черняк В. К. Структура экономического развития. Киев. 1981. С. 67.

1086

«Единство и взаимодействие производительных сил, находящихся на определенном уровне развития, и данного типа производственных отношений составляют способ производства», а «средства труда в единстве с материалами, технологиями, энергией, информацией и организацией производства составляют содержание технологических способов производства» (Политическая экономия. М., 1988. С. 46, 94). Технологический способ производства выражает «совокупность используемых в обществе технологий, принципов и форм организации производства, средств производства, а также естественных производительных сил», а экономический способ производства — «строй экономических (производственных) отношений» (Яковец Ю. В. История цивилизаций. М. 1995. С. 61–62, 63). «В отличие от экономического способа производства, выражающего единство производительных сил и производственных отношений, технологический способ производства связан со сферой действия производительных сил» (Экономическая теория: учеб. пособие. С. 21). «И средства производства, и рабочая сила в процессе развития приобретают все новые свойства, которые оказывают модифицирующее воздействие на механизм соединения элементов в системе производительных сил. Отдельные качественно-исторические уровни этого механизма отражаются понятием технологического способа производства, то есть технологический способ производства – это те же производительные силы, но взятые не в аспекте их общеэкономической сущности, а в системном аспекте конкретно-исторического состояния», а «закономерности этих (производственных. – Н.С.) отношений оказывают значительное модифицирующее влияние на фактическую реализацию технологических параметров, в связи с чем движение производительных сил в диалектическом единстве с производственными отношениями объективно выступает как общественный способ производства» (Елецкий Н. Д. Основы политической экономии. С. 115, 117–118). Заметим, подобная точка зрения получила распространение и в социально-философской литературе. «В структуре самого материального производства следует различать две взаимосвязанные подсистемы. Имеются в виду, с одной стороны, технологический способ производства – способ взаимодействия людей с предметами и средствами своего труда и по этому поводу между собой в связи с технико-технологическими особенностями производства, а с другой – экономический способ производства, то есть общественный способ взаимодействия производительных сил и производственных отношений, который позволяет обществу нормально функционировать на данной конкретно-исторической ступени своего развития» (Крапивенский С. Э. Социальная философия. Волгоград, 1995. С. 77).

1087

Разумеется, это вовсе не означает отрицания возможности и необходимости различения технико-технологической, организационно-управленческой и социально-экономической сторон способа производства. Однако политическая экономия изучает главным образом социально-экономическую сторону (в рамках которой затрагиваются, естественно, и другие стороны) исторически определенного способа производства в аспекте диалектической взаимосвязи двух его сторон: производительных сил и производственных отношений.

1088

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 7.

1089

На первый взгляд такой подход противоречит вышеуказанной теории способа производства. Но это – кажущееся противоречие. Дело в том, что понятие «уклад», как уже отмечалось, охватывает не только экономическую, но и другие сферы общественной жизни, исследование которых выходит за рамки настоящей работы. В ней речь, естественно, идет об экономической сфере, вследствие чего здесь используется термин «экономический уклад» в качестве обобщающей характеристики определенных технико-технологических и социально-экономических процессов, присущих конкретно-историческому способу производства.

1090

Отметим, что в работе, изданной в конце 1990-х гг., мы придерживались точки зрения, согласно которой выделялись, с одной стороны, общеэкономические уклады (включая и технологические подуклады), с другой – социально-экономические (См. Сычев Н. В. Многоукладная экономика (политико-экономическое исследование). М., 1999. С. 92–94). Однако в изданных вслед за ней других работах мы отказались от этой ошибочной концепции и стали рассматривать экономический уклад как органическое целое, включающее в себя и технико-технологическую, и социально-экономическую стороны (См. Сычев Н.В. Диалектика многоукладной экономики. М., 1999. С. 82–85; Он же. Политическая экономия. Курс лекций. М., 2002. С. 152–153).

1091

См. Экономическая теория. М., 2000. С. 45. В литературе существуют и другие подходы к трактовке данного вопроса. Так, согласно одному из них, «прогресс производительных сил общества (техническая основа всего общественного прогресса) включает в себя четыре этапа:

1) естественно-технический (средствами труда служили только органы тела работника, которые он дополнял палкой, камнем, костью). Этот этап соответствует возникновению и первоначальным стадиям становления первобытнообщинного способа производства;

2) технический (связан с использованием огня и изготовлением орудий труда из металлов – меди, бронзы, железа). Он охватывает период высшего развития и разложения первобытнообщинного способа производства, рабовладельческий и феодальный способы производства;

3) научно-технический (возник в недрах феодализма и стал массовым при капитализме). Этот этап характеризуется техническим и промышленным переворотом, связанным с возникновением машинного производства и применением науки в производстве;

4) научно-техническая революция (начало относится к 50-м гг. XX в.). На этом этапе возникло автоматизированное производство, началось превращение науки в непосредственную производительную силу общества» (Экономическая теория. Минск. 1997. С. 21–22).

1092

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 20.

1093

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 31.

1094

«Разделение труда – исторически определенная система общественного труда, складывающаяся в результате качественной дифференциации трудовой деятельности в процессе развития общества, приводящей к обособлению и сосуществованию различных ее видов» (Экономическая энциклопедия. Политическая экономия. Т. 3. М., 1975. С. 447).

1095

В этой связи необходимо отметить, что начиная с середины 20-х гг. XX в. в отечественной литературе шла острая дискуссия по проблеме взаимосвязи разделения труда с производительными силами и производственными отношениями. В итоге сформировались различные точки зрения по этой проблеме (более подробно см.: История политической экономии социализма. Л., 1983. С. 88–110). На наш взгляд, разделение труда (как, впрочем, и кооперация) охватывает обе стороны общественного производства.

1096

«Разделение труда, как явление социальной эволюции, обусловливается стремлением человека к наилучшему устройству своего материального быта» (Мануилов А. А. Политическая экономия. М., 1919. С. 137).

1097

«В любом цивилизованном обществе он (человек. – Н.С.) непрерывно нуждается в содействии и сотрудничестве множества людей… Он скорее достигнет своей цели, если обратится к их эгоизму и сумеет показать им то, что он требует от них. Всякий, предлагающий другому сделку какого-либо рода, предлагает сделать именно это. Дай мне то, что мне нужно, и ты получишь то, что тебе нужно, – таков смысл всякого подобного предложения» (Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. Т. I. М.; Л., 1935. С. 17).

1098

«Кооперация труда – единство, согласованность совместных действий отдельных работников, их коллективов или национальных хозяйств в процессе воспроизводства материальных и духовных благ; форма, в которой происходит это объединение трудовой деятельности» (Экономическая энциклопедия. Политическая экономия. Т. 2. М., 1975. С. 528).

1099

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 337.

1100

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 47. С. 285. Исключительно важную теоретико-методологическую значимость учения К. Маркса о кооперации труда в истории экономической науки неоднократно подчеркивал в своих работах известный русский экономист Н. И. Зибер. Он, в частности, отмечал, что до К. Маркса «никто или почти никто из экономистов даже не подозревал, что теория кооперации в обширном смысле слова является теорией самого общества и что на этом основании она по своему значению далеко оставляет за собой другие экономические вопросы» (Зибер Н. И. Избранные экономические произведения. Т. 1. М., 1959. С. 386).

1101

«В основе организации человеческого труда лежат два – только два – принципа: специализация и сотрудничество. Все прочие возможности человеческого труда определенным образом являются лишь разновидностями этих процессов» (Зомбарт В. Современный капитализм. Т. 1. М.; Л., 1931. С. 20).

1102

См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 296; Т. 43. С. 158.

1103

«Эти основные формы общественного хозяйства: капитализм, мелкое товарное производство, коммунизм». Им соответствуют и три «основные силы: буржуазия, мелкая буржуазия (особенно крестьянство), пролетариат» (См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 296; Т. 39. С. 272).

1104

«Теоретически не подлежит сомнению, что между капитализмом и коммунизмом лежит известный переходный период. Он не может не соединять в себе черты или свойства обоих этих укладов общественного хозяйства. Этот переходный период не может не быть периодом борьбы между умирающим капитализмом и рождающимся коммунизмом; – или иными словами: между побежденным, но не уничтоженным, капитализмом и родившимся, но совсем еще слабым, коммунизмом» (См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 296; Т. 39. С. 271).

1105

Дубровский С. М. К вопросу о сущности «азиатского» способа производства, феодализма, крепостничества и торгового капитала. С. 16.

1106

Дубровский С. М. К вопросу о сущности «азиатского» способа производства, феодализма, крепостничества и торгового капитала. С. 19.

1107

Дубровский С. М. К вопросу о сущности «азиатского» способа производства, феодализма, крепостничества и торгового капитала. С. 17–18.

1108

«Разумеется, все общественные уклады, кроме последних трех, отнюдь не обязательны для всех народов. Не приходится доказывать здесь основное положение марксизма и ленинизма, что вполне возможен переход от одной общественной формации к другой, минуя промежуточные» (Там же. С. 19).

1109

«…“Открытие”, произведенное т. Дубровским, является плодом как неверного понимания основных признаков, по которым Маркс определяет специфические черты общественно-экономической формации, и, в частности, непонимания замечаний Маркса о сущности феодализма (наряду с ним С. М. Дубровский выделял и крепостничество как особую формацию. – Н.С.), так и прямого насилия над фактическим историческим процессом» (Малышев А. О феодализме и крепостничестве // Историк-марксист. М., 1930. № 15. С. 45). «У кого же взял эти 10 формаций т. Дубровский? Действительно ли у Маркса, Энгельса, Ленина или же у кого-либо другого? Оказывается, что т. Дубровский взял эти 10 формаций ни более, ни менее как у Богданова, против которого он сам обрушивается за неправильное понимание феодализма. Достаточно сравнить схему Богданова со схемой т. Дубровского, чтобы в этом вопросе не осталось никакого сомнения» (Пригожин А. Проблемы общественных формаций (ответ С. М. Дубровскому) // Под знаменем марксизма. М., 1930. № 7–8. С. 166).

1110

Пригожин А. Указ. соч. С. 162.

1111

См. Экономическая энциклопедия. Политическая экономия. Т. 4. М., 1980. С. 217, 218.

1112

Необходимо отметить, что это была последняя научная конференция по проблемам многоукладности экономики вообще, российской экономики дореволюционного периода в частности. В дальнейшем данное научное направление официально было признано теоретически несостоятельным и методологически ошибочным.

1113

См. Тимошенко В. В. Проблема многоукладности российской экономики в советской экономической литературе / Научная сессия по проблемам многоукладности российской экономики в период империализма (тезисы сообщений). Свердловск, 1969. С. 6, 7, 9, 10. Заметим, общеизвестную точку зрения развивали и другие авторы. В частности, Л. М. Горюшкин, воспроизводя концептуальные идеи дискуссии конца 20-х – начала 30-х гг., отмечал, что экономический уклад «отражает пережиточные или нарождающиеся отношения и подчинен способу производства» (Вопросы истории капиталистической России: проблема многоукладности / отв. ред. В. В. Адамов. Свердловск, 1972. С. 7). Согласно Т. Д. Крупиной, экономический уклад представляет собой «форму общественного хозяйства, которая характеризуется материальной базой, системой социальных отношений и формой собственности. Уклады – неоднородные образования. Их нельзя представить в виде структур, сложенных из однотипных клеток или кирпичей» (Там же). Следует также отметить, что более широкую трактовку экономического уклада предложил А. М. Давыдович. По его мнению, «в понятии уклада должны найти отражение не только признаки базисного порядка, но и связь уклада с надстройкой» (Там же). Однако против такой трактовки решительно выступил И. Ф. Гиндин, полагая, что «уклад – это социально-экономическая категория, прямо не связанная с надстройкой» (Там же).

1114

Вопросы истории капиталистической России: проблема многоукладности. С. 47.

1115

Вопросы истории капиталистической России: проблема многоукладности. С. 48.

1116

Вопросы истории капиталистической России: проблема многоукладности. С. 48.

1117

Вопросы истории капиталистической России: проблема многоукладности. С. 49.

1118

Вопросы истории капиталистической России. С. 49.

1119

«Многоукладность мира столь интенсивно, а нередко и столь озадачивающе выражает себя сейчас, притом не только в собственно экономической сфере, но и в сфере политической, духовной, на поприще исторического действия, что это само по себе не может не привлечь внимание историка, для которого всегда, тем более если это историк-марксист, главным предметом исследования является генезис – происхождение и возникновение перемен, из которых складывается развитие общества. Нужно ли доказывать, что усложнение мировой истории XX в. требует и более сложных методов проникновения в ее генезис?» (Вопросы истории капиталистической России: проблема многоукладности. С. 83).

1120

Вопросы истории капиталистической России: проблема многоукладности. С. 85.

1121

Вопросы истории капиталистической России: проблема многоукладности. С. 86.

1122

Вопросы истории капиталистической России. Заметим, по мнению автора, между укладом и способом производства существует не только единство, но и различие. Последнее «отражает не столько разные стороны предмета, сколько разные уровни его. В способе производства привычно видеть стадию всемирно-исторического развития. Поэтому число “способов” не может не быть ограниченным, а в характеристику способа входит строгая и даже однозначная связь определенного типа социально-экономических отношений с определенным состоянием производительных сил – связь, исторически представленная первичными, классическими формами того или иного способа производства. Но превращение этих характеристик в некий стандарт, непосредственно накладываемый и на “неклассические” условия, противопоказано как истории, так и логике. Анализ воспроизведения данного способа производства, развития его вширь нуждается в особом понятийном аппарате. Причем это необходимо и в отношении ранних эпох, и еще больше применительно к поздним, поскольку эволюция человечества идет в целом от первобытного разнообразия одинакового – через последующее резкое расхождение темпов и типов развития – к многообразию единого» (Там же).

1123

«Но тогда и многоукладность это не просто “много укладов”. Специфику конкретного общества следует искать во взаимосвязи, взаимопроникновении и конфликте разных социально-экономических форм, в том числе тех, что не составляли ступень всемирного процесса или не играли в этом процессе той роли, какую играют они в региональном развитии. Поэтому и соотношение укладов в конкретных обществах отличается, порой весьма существенно, от соотношения, которое лежит в основе схемы формаций и обусловлено последовательностью смены их во всемирном процессе. Иначе какой смысл был бы говорить о типах общественной эволюции, понимая под этим не только национально-историческую окрашенность явления, имеющего в любых условиях одинаковую сущность, но и своеобразие самой сущности? А стало быть, и своеобразие конфликта, который не исчерпывается столкновением “чистого” нового со сплошным старым уже потому, что в нем участвует больше двух экономических и социальных сил, каждая из которых обладает – до известного предела – достаточной устойчивостью и весомостью, чтобы противостоять остальным» (Там же. С. 87).

1124

Наряду с указанными на конференции были предложены и другие концептуальные подходы к трактовке поставленной проблемы. Они изложены в ряде публикаций (См. Научная сессия по проблемам многоукладности российской экономики в период империализма; Научная сессия, посвященная проблемам многоукладности российской экономики в период империализма (Доклады). М., 1969; В. И. Ленин о социальной структуре и политическом строе капиталистической России. М., 1970 и др.).

1125

«Многоукладность не только наполняет конкретным содержанием понятие “переходности”, но и проясняет суть и этапы переходного периода в развивающихся странах. В широком политико-экономическом значении такой переход охватывает время смены одной общественной формации другой, время подавления или приспособления к своим нуждам остатков умирающей формации. Следовательно, в этом смысле он заканчивается установлением экономического и политического господства одного класса и тем самым приобретением им иного качества» (Левковский А. И. Третий мир в современном мире. М., 1970. С. 13).

1126

Следует вместе с тем отметить, что в отдельных публикациях данный тезис (с определенными оговорками) все же воспроизводится (См., напр.: Курс экономической теории / под ред. А. В. Сидоровича. М., 1997. С. 424).

1127

Яковец Ю. В. История цивилизаций. М., 1995. С. 77.

1128

Наиболее аргументированно эту точку зрения развивает С. Ю. Глазьев. «Технологический уклад, – пишет он, – имеет сложную структуру. В соответствии с охарактеризованными выше закономерностями технологических изменений формирование технологического уклада начинается с внедрения соответствующего кластера базисных нововведений, диффузия которых сопровождается формированием базисных технологических совокупностей. Они формируют ядро нового технологического уклада. В результате распространения этих нововведений после соответствующих институциональных изменений и структурной перестройки экономики происходит повышение общего уровня эффективности производства по сравнению с тем, который считался нормальным в течение предшествующего этапа технико-экономического развития. Достигается это посредством расширения несущих производств, технологически сопряженных с ядром технологического уклада и передающих исходящие из него импульсы технологических изменений в окружающую социально-экономическую среду» (Глазьев С.Ю. Теория долгосрочного технико-экономического развития. М., 1993. С 95). В соответствии с таким подходом автор выделяет пять технологических укладов в мировой экономике в течение последних трех столетий. По его мнению, ключевым фактором, предопределяющим формирование первого уклада, явилась механизация текстильной промышленности; второго – внедрение парового двигателя; третьего – широкое использование электродвигателей и бурное развитие электротехники; четвертого – развитие инфраструктуры в таких отраслях, как транспорт, связь, нефтедобыча, а также расширение производства в цветной металлургии; пятого – широкое распространение информационных и коммуникационных технологий (См. там же. С. 95–111). Нетрудно видеть, что в рамках данного, чисто отраслевого, подхода речь, по существу, идет о развитии технико-технологической базы материального производства.

1129

См., напр., Яковец Ю. В. Указ. соч. С. 53–97.

1130

Осипов Ю. М. Теория хозяйства. Т. 1. М., 1995. С. 104. В этой связи автор приводит следующий пример. «Так, в средневековую эпоху имели место (в рамках многоукладности второй) такие собственно феодальные уклады, как помещичий, монастырский, царский (королевский) и сочетающийся с ними “околофеодальный уклад” – крестьянский, но были также и нефеодальные уклады (в рамках многоукладности первой) – цеховой ремесленнический, купеческий и ростовщический, монастырский общинный, свободный крестьянский. Из данного примера видно, что многоукладность – обычное явление хозяйства, причем в обоих своих вариантах – как в первом, так и во втором» (Там же). Нетрудно видеть, что первая многоукладность базируется на социально-классовых различиях, а вторая – на различиях, присущих хозяйственной деятельности.

1131

«Способов хозяйства… немалое множество. Их типология – серьезная научная проблема. В самом деле, как, на каких принципах, с помощью каких критериев качественно оценить и взаимно соотнести способы хозяйства?

Решений типологической проблемы может быть много, во всяком случае, не одно. Можно выбрать один-единственный критерий и согласно ему логически взаиморасположить способы хозяйства; можно воспользоваться и рядом критериев, построив многокритериальную типологию. Можно ограничиться простым перечислением способов хозяйства, а можно попытаться составить из них сложную логическую систему (наподобие таблицы химических элементов Менделеева). Можно поступить по-разному. Мы же, исходя из потребности первичного познания предмета, поступим так: выберем из реальных признаков реальных способов хозяйства наиболее явные и характеристические признаки, по ним проведем дуальные (по противоположностям) группировки способов хозяйства, а затем построим общую типологическую схему на основании выбранного нами главного группировочного и системообразующего критерия» (Осипов Ю. М. Указ. соч. С. 105).

1132

Осипов Ю. М. Указ. соч. С. 105–111.

1133

Осипов Ю. М. Указ. соч. С. 125.

1134

Осипов Ю. М. Указ. соч. С. 58.

1135

См. Осипов Ю. М. Указ. соч. С. 125–126.

1136

См. Осипов Ю. М. Указ. соч. С. 126–158.

1137

Идея о необходимости четкого разграничения понятий типа и формы уклада была впервые высказана автором в статье «Многоукладность как фактор экономического развития общества» (См. Социокультурная динамика в период становления постиндустриального общества: закономерности, противоречия, приоритеты. Материалы к III Международной Кондратьевской конференции. Кострома. 19–21 мая 1998 г. М., 1998. С. 291–292).

1138

Напомним, наряду с собственностью, к числу этих структурных элементов относятся факторы труда, производительные силы, производственные отношения, разделение труда и кооперация труда. Только при их совокупном взаимодействии можно говорить об укладе, его типах и формах. В этой связи Л. В. Никифоров совершенно справедливо подчеркивает, что «возникновение социально-экономического уклада (сектора) не может обеспечить только та или иная форма собственности, необходимо, чтобы потенциал производственной или хозяйственной ниши или ресурсов, на котором она основывается, был достаточен для развития относительно целостного воспроизводимого блока (системы) отношений и связей, обладающего рядом специфических черт» (Смешанное общество: российский вариант. М., 1999. С. 56).

1139

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25. Ч. II. С. 354.

1140

Данный вопрос не является трудным для понимания. Он достаточно подробно и обстоятельно излагается в экономической литературе. Поэтому здесь дается лишь его общая характеристика.

1141

«Исторически исходные формы производства, развивавшиеся в первобытном обществе, представляли собой натуральное хозяйство, для которого характерна замкнутость всех воспроизводственных связей рамками данной экономической единицы. По мере развития разделения труда необходимостью становится обмен между общинами и внутри них. Но обмен может осуществляться в разных формах. При нерегулярности обменных операций, вовлечении в них незначительной доли производимого продукта не имеет принципиального значения соотношение меры (то есть количества и качества) труда, воплощенного в предлагаемых к обмену продуктах. Даже если в результате обмена община получает продукт, в котором воплощена значительно меньшая мера труда, чем в том, который был отдан, – на процесс экономической жизнедеятельности это не окажет существенного влияния, поскольку обменные операции осуществлялись первоначально достаточно редко и не затрагивали основной массы объектов воспроизводства.

В рамках же отдельных общин обмен первоначально выступал в форме обмена деятельностью, при котором неэквивалентность обмениваемых деятельностных параметров в течение длительного времени выступала в качестве условия нормального воспроизводства общины как целого. Задачей некоторого управляющего центра (вождей, различного рода хозяйственных руководителей) являлось наблюдение за тем, чтобы обеспечивалась жизнедеятельность общины и каждого индивида, факт же различий индивидуального вклада отдельных людей в общий результат воспринимался как естественное явление, не предполагающее адекватной дифференциации потребления. В этом заключалось одно из важнейших условий выживаемости общины» (Елецкий Н. Д. Основы политической экономии. С. 174–175).

1142

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 163. «Природа обменных операций меняется, когда, во-первых, разделение труда достигает такой степени, при которой необходимостью становится постоянный, систематический характер обменных сделок; продукты предлагаются к обмену не от случая к случаю, а специально производятся для обмена; во-вторых, когда уровень производительных сил создает возможность внутриобщинного хозяйственного обособления, в условиях которого постоянная неэквивалентность обмена означала бы значительные экономические потери и, в конечном итоге, невозможность воспроизводства для некоторых из вновь возникающих отдельных хозяйственных единиц. Производство продуктов специально для обмена и объективная экономическая необходимость эквивалентности (равенства, в пределах некоторых допустимых отклонений) меры труда, воплощенного в обмениваемых продуктах, означает превращение продуктов в товары, а экономических взаимосвязей – в товарное хозяйство» (Елецкий Н. Д. Указ. соч. С. 175).

1143

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 21.

1144

«…Общественное разделение труда… составляет условие существования товарного производства… Только продукты самостоятельных, друг от друга независимых частных работ противостоят один другому как товары… Сам обмен является одним из главных средств… обособления индивидов» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 50, 51; См. также Т. 46. Ч. I. С. 486).

1145

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 86–87. В данной связи возникает вопрос: что понимал В. И. Ленин под обособлением производителей? «Это видно уже из приведенного выше определения, где слово “обособленный” употребляется как синоним слова “отдельный”. Обособленный – значит ведущий свое хозяйство особняком, т. е. отдельно от других производителей присваивающий в процессе производственной деятельности средства производства, рабочую силу и, как следствие этого, – готовый продукт. Речь идет об отдельных хозяйственных единицах, которые существуют в условиях общественного разделения труда и поэтому нуждаются в продуктах друг друга. Однако они уже не связаны между собой прежними общественными узами (общинными, феодальными), а обособлены новыми отношениями собственности. Отсюда единственно возможная форма общественной связи между ними – купля-продажа товаров на рынке» (Правоторов Г. Б. Стоимостные категории и способ производства (проблемы теории и методологии). М. 1974. С. 33).

1146

«Обособленность производителей на разных ступенях развития производительных сил различна. Обособленные производители могут выступать на рынке и как частные собственники, и как пользователи одной собственности» (Товарные связи в системе производственных отношений. Новосибирск, 1988. С. 4).

1147

«Исторически товарное производство появляется в условиях упроченного разделения труда на базе частной собственности на средства производства. Возникновение товарного производства ознаменовало новый крупный шаг в развитии товарно-денежных отношений. Регулярный характер меновых операций, производство части продуктов труда непосредственно для нужд обмена, значительное увеличение его объема и расширение территориальных рамок – все это сделало необходимым выделить специальные места, где бы люди могли постоянно совершать акты купли-продажи. Так стихийно появились рынки, а вместе с ними и рыночные отношения, причем не только внутри племени или на его границах, но и с заморскими странами. Рынок как экономическая категория выражает отношения обмена, которые регулярно складываются между совокупностью хозяйств, заранее производящих по крайней мере часть своей продукции с целью продажи» (Правоторов Г. Б. Указ. соч. С. 29–30).

Table of Contents

Н. В. Сычев Актуальные проблемы политической экономии

Предисловие

Предисловие к первому изданию

Раздел первый. Политическая экономия как наука

Глава I. Предмет политической экономии

§ 1. Особенности возникновения и логика развития теоретических представлений о предмете политической экономии

§ 2. Предмет марксистской политической экономии в ретроспективе

§ 3. Предмет экономикс: к истории вопроса

§ 4. Российская политическая экономия: этапы развития и направления трансформации концептуальных подходов к трактовке ее предмета

Глава II. Метод и методология политической экономии

§ 1. Происхождение и развитие методов научного познания

§ 2. Метафизика и диалектика как методы познания экономических явлений

§ 3. Методология политической экономии

§ 4. Позитивный и нормативный методы экономического исследования

§ 5. Критерий истины в политической экономии

Глава III. Функции политической экономии

Раздел второй. Теоретические основы экономики

Глава IV. Экономика как сфера общественной жизни

§ 1. Экономика и производство

§ 2. Факторы и структура производства

§ 3. Общественный продукт: структура и стадии движения. Воспроизводство и экономический рост

Глава V. Собственность и ее роль в экономике

§ 1. Развитие научных представлений о собственности

§ 2. Собственность как экономическо-правовой феномен

§ 3. Типы и формы собственности

Глава VI. Многоукладность как структурный атрибут экономики

§ 1. Сущность экономического уклада

§ 2. Структура экономического уклада

§ 3. Типы и формы экономических укладов

§ 4. Формы организации многоукладной экономики[1140]

Об авторе

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284

285

286

287

288

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300

301

302

303

304

305

306

307

308

309

310

311

312

313

314

315

316

317

318

319

320

321

322

323

324

325

326

327

328

329

330

331

332

333

334

335

336

337

338

339

340

341

342

343

344

345

346

347

348

349

350

351

352

353

354

355

356

357

358

359

360

361

362

363

364

365

366

367

368

369

370

371

372

373

374

375

376

377

378

379

380

381

382

383

384

385

386

387

388

389

390

391

392

393

394

395

396

397

398

399

400

401

402

403

404

405

406

407

408

409

410

411

412

413

414

415

416

417

418

419

420

421

422

423

424

425

426

427

428

429

430

431

432

433

434

435

436

437

438

439

440

441

442

443

444

445

446

447

448

449

450

451

452

453

454

455

456

457

458

459

460

461

462

463

464

465

466

467

468

469

470

471

472

473

474

475

476

477

478

479

480

481

482

483

484

485

486

487

488

489

490

491

492

493

494

495

496

497

498

499

500

501

502

503

504

505

506

507

508

509

510

511

512

513

514

515

516

517

518

519

520

521

522

523

524

525

526

527

528

529

530

531

532

533

534

535

536

537

538

539

540

541

542

543

544

545

546

547

548

549

550

551

552

553

554

555

556

557

558

559

560

561

562

563

564

565

566

567

568

569

570

571

572

573

574

575

576

577

578

579

580

581

582

583

584

585

586

587

588

589

590

591

592

593

594

595

596

597

598

599

600

601

602

603

604

605

606

607

608

609

610

611

612

613

614

615

616

617

618

619

620

621

622

623

624

625

626

627

628

629

630

631

632

633

634

635

636

637

638

639

640

641

642

643

644

645

646

647

648

649

650

651

652

653

654

655

656

657

658

659

660

661

662

663

664

665

666

667

668

669

670

671

672

673

674

675

676

677

678

679

680

681

682

683

684

685

686

687

688

689

690

691

692

693

694

695

696

697

698

699

700

701

702

703

704

705

706

707

708

709

710

711

712

713

714

715

716

717

718

719

720

721

722

723

724

725

726

727

728

729

730

731

732

733

734

735

736

737

738

739

740

741

742

743

744

745

746

747

748

749

750

751

752

753

754

755

756

757

758

759

760

761

762

763

764

765

766

767

768

769

770

771

772

773

774

775

776

777

778

779

780

781

782

783

784

785

786

787

788

789

790

791

792

793

794

795

796

797

798

799

800

801

802

803

804

805

806

807

808

809

810

811

812

813

814

815

816

817

818

819

820

821

822

823

824

825

826

827

828

829

830

831

832

833

834

835

836

837

838

839

840

841

842

843

844

845

846

847

848

849

850

851

852

853

854

855

856

857

858

859

860

861

862

863

864

865

866

867

868

869

870

871

872

873

874

875

876

877

878

879

880

881

882

883

884

885

886

887

888

889

890

891

892

893

894

895

896

897

898

899

900

901

902

903

904

905

906

907

908

909

910

911

912

913

914

915

916

917

918

919

920

921

922

923

924

925

926

927

928

929

930

931

932

933

934

935

936

937

938

939

940

941

942

943

944

945

946

947

948

949

950

951

952

953

954

955

956

957

958

959

960

961

962

963

964

965

966

967

968

969

970

971

972

973

974

975

976

977

978

979

980

981

982

983

984

985

986

987

988

989

990

991

992

993

994

995

996

997

998

999

1000

1001

1002

1003

1004

1005

1006

1007

1008

1009

1010

1011

1012

1013

1014

1015

1016

1017

1018

1019

1020

1021

1022

1023

1024

1025

1026

1027

1028

1029

1030

1031

1032

1033

1034

1035

1036

1037

1038

1039

1040

1041

1042

1043

1044

1045

1046

1047

1048

1049

1050

1051

1052

1053

1054

1055

1056

1057

1058

1059

1060

1061

1062

1063

1064

1065

1066

1067

1068

1069

1070

1071

1072

1073

1074

1075

1076

1077

1078

1079

1080

1081

1082

1083

1084

1085

1086

1087

1088

1089

1090

1091

1092

1093

1094

1095

1096

1097

1098

1099

1100

1101

1102

1103

1104

1105

1106

1107

1108

1109

1110

1111

1112

1113

1114

1115

1116

1117

1118

1119

1120

1121

1122

1123

1124

1125

1126

1127

1128

1129

1130

1131

1132

1133

1134

1135

1136

1137

1138

1139

1140

1141

1142

1143

1144

1145

1146

1147