Annotation

Девятый выпуск ученых записок «Крестьяноведение 2014» посвящен междисциплинарным аспектам теории, истории и современности крестьянского и сельского развития. Здесь рассматриваются вопросы кооперативной теории, региональной и гендерной сельской политики, проблемы традиционной народной медицины и современной генной инженерии, дискуссионные вопросы аграрной эволюции, а также исторические и современные судьбы крестьян и крестьяноведов, сельских сообществ и аграрных предприятий.

- Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Выпуск 9. 2014

- Предисловие

- Теория

- А. В. Соболев. Специфика кооперативной организации

- И. В. Копотева. Сельская политика Северных стран – членов Европейского союза

- Типология сельских территорий

- Изменения в европейской сельской политике

- Особенности развития сельских территорий Северных стран

- Официальные определения сельских территорий Северных стран

- Сельское развитие и сельская политика в Дании

- Сельское развитие и сельская политика в Финляндии

- Сельское развитие и сельская политика в Швеции

- Программы сельского развития 2007–2013 Дании, Финляндии и Швеции

- Заключение

- История

- А. Д. Кубрик. Мотив «свой – чужой» как основная подоплека исков о защите чести, поданных русскими крестьянами во второй половине XIX – начале XX века

- И. А. Кузнецов. Г. А. Студенский и судьба идей организационно-производственной школы

- Ученик Чаянова

- Теоретик крестьянского хозяйства

- Законы экономики и сельское хозяйство

- Нигде не свой

- Американские горизонты: фактор природы

- Да здравствует крупное хозяйство!

- Техника решает всё?

- Заключение

- Л. В. Никифоров. Владимир Григорьевич Венжер

- Т. Е. Кузнецова. Учитель и старший друг

- Дискуссионные проблемы аграрной эволюции пореформенной России (1861–1917)

- Современность

- А. А. Куракин. «Кулундар»: роль сельскохозяйственных предприятий в жизни сельских сообществ[199]

- Экономические и социальные предпосылки

- Белгородский вариант: государственная модель

- Алтайский край: путь снизу

- Заключение: нерыночный ответ на рыночные угрозы

- А. Е. Карпов. Pro et contra модели родового поместья с точки зрения общественного мнения

- Ю. А. Крашенинникова. Неформальное здравоохранение в сельской местности (на материалах Пермского края)

- С. Вегрен, А. М. Никулин, И. В. Троцук, С. Г. Головина. Сельская Россия: гендерные особенности неформальной экономики

- Архив

- Доклад товарища Чаянова о поездке по Америке

- И. П. Басалаева. «А к городу двигались очень медленно…»: история жизни алтайского крестьянина

- «Детство, которое можеть быть дас урок…»

- «Своя деревня»

- Отец и сын: инверсии ролей

- Голоса текста

- «Он как соскочит этот начальник да как на миня закричит»

- «…бросай все и переезжай в город типерь тибе добратся до города осталось не далеко»

- Текстологическая информация

- Археографическое предисловие

- Чешуин П. П.

- «В полк я приехал с не весьма хорошим настроением…»

- Биография

- Научная жизнь

- И. В. Троцук. Энциклопедия жизни российской северной периферии, или Рецепты излечения не обреченного на бедность

- Е. С. Никулина. Последние старые мастера Русского Севера

- В. В. Бабашкин. «Валенки Хрущёва»

- В. В. Бабашкин. Морально-аморальная экономика

- Л. А. Овчинцева. Уроки оханского семинара «Проблемы развития сельской местности Нечерноземья на примере Оханского района Пермского края» с проведением конкурса «Поможем себе сами»

- И. А. Кузнецов. Конференция «ГМО-агрикультура, экологическое сельское хозяйство, продовольственная безопасность»

- Памяти антрополога Константина Станиславовича Полещука

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

- 91

- 92

- 93

- 94

- 95

- 96

- 97

- 98

- 99

- 100

- 101

- 102

- 103

- 104

- 105

- 106

- 107

- 108

- 109

- 110

- 111

- 112

- 113

- 114

- 115

- 116

- 117

- 118

- 119

- 120

- 121

- 122

- 123

- 124

- 125

- 126

- 127

- 128

- 129

- 130

- 131

- 132

- 133

- 134

- 135

- 136

- 137

- 138

- 139

- 140

- 141

- 142

- 143

- 144

- 145

- 146

- 147

- 148

- 149

- 150

- 151

- 152

- 153

- 154

- 155

- 156

- 157

- 158

- 159

- 160

- 161

- 162

- 163

- 164

- 165

- 166

- 167

- 168

- 169

- 170

- 171

- 172

- 173

- 174

- 175

- 176

- 177

- 178

- 179

- 180

- 181

- 182

- 183

- 184

- 185

- 186

- 187

- 188

- 189

- 190

- 191

- 192

- 193

- 194

- 195

- 196

- 197

- 198

- 199

- 200

- 201

- 202

- 203

- 204

- 205

- 206

- 207

- 208

- 209

- 210

- 211

- 212

- 213

- 214

- 215

- 216

- 217

- 218

- 219

- 220

- 221

- 222

- 223

- 224

- 225

- 226

- 227

- 228

- 229

- 230

- 231

- 232

- 233

- 234

- 235

- 236

- 237

- 238

- 239

- 240

- 241

- 242

- 243

- 244

- 245

- 246

- 247

- 248

- 249

- 250

- 251

- 252

- 253

- 254

- 255

- 256

- 257

- 258

- 259

- 260

- 261

- 262

- 263

- 264

- 265

- 266

- 267

- 268

- 269

- 270

- 271

- 272

- 273

- 274

- 275

- 276

- 277

- 278

- 279

- 280

- 281

- 282

- 283

- 284

- 285

- 286

- 287

- 288

- 289

- 290

- 291

- 292

- 293

- 294

- 295

- 296

- 297

- 298

- 299

- 300

- 301

- 302

- 303

- 304

- 305

- 306

- 307

- 308

- 309

- 310

- 311

- 312

- 313

- 314

- 315

- 316

- 317

- 318

- 319

- 320

- 321

- 322

- 323

- 324

- 325

- 326

- 327

- 328

- 329

- 330

- 331

- 332

- 333

- 334

- 335

- 336

- 337

- 338

- 339

- 340

- 341

- 342

- 343

- 344

- 345

- 346

- 347

- 348

- 349

- 350

- 351

- 352

- 353

- 354

- 355

- 356

- 357

- 358

- 359

- 360

- 361

- 362

- 363

- 364

- 365

- 366

- 367

- 368

- 369

- 370

- 371

- 372

- 373

- 374

- 375

- 376

- 377

- 378

- 379

- 380

- 381

- 382

- 383

- 384

- 385

Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Выпуск 9. 2014

© ФГВОУ ВПО «Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации», 2014

Предисловие

Очередной номер ежегодника «Крестьяноведение» как обычно структурирован по трем аналитическим направлениям: теория, история, современность с приложениями «Архив» и «Научная жизнь».

В своей статье в разделе «Теория» А. В. Соболев проводит научные различения специфики кооперативных организаций на обширном историческом и современном зарубежном и российском материале. И. В. Копотева представила аналитический обзор сходств и различий в сельской политике ряда северных стран Европы: Финляндии, Дании, Швеции, Норвегии, Исландии.

Раздел «История» открывается статьей А. Д. Кубрик о мотивах в тяжбах о защите чести русских крестьян второй половины XIX – начала XX в. Далее представлены исторические исследования, посвященные российским советским аграрникам Г. А. Студенскому и В. Г. Венжеру, чьи судьбы и интеллектуальное наследие оказались столь непохожими.

Геннадий Александрович Студенский (1898–1930) изначально один из представителей организационно-производственной школы и ученик А. В. Чаянова, несмотря на свой молодой возраст, фактически предпринял попытку создания собственного научного направления в аграрно-экономической науке. Арестованный по так называемому делу Трудовой крестьянской партии, он покончил жизнь самоубийством в 1930 го. В ежегоднике «Крестьяноведение» И. А. Кузнецов представил исследование, посвященное наследию Г. А. Студенского, связанному с идеями «организационно-производственной школы».

Другой замечательный российский и советский аграрник Владимир Георгиевич Венжер на 60 лет пережил своего сверстника Г. А. Студенского. В. Г. Венжер (1899–1990) был участником Гражданской войны, находился на партийной работе в 1920—1930-е гг. в Средней Азии, Центральном Черноземье, Москве. В академическую науку Венжер, в отличие от Студенского, пришел поздно, в возрасте 40 лет. И тем не менее он стал одним из самых замечательных советских аграрников, всегда оставаясь на принципиальных научных и нравственных позициях. В этом ежегоднике ученики В. Г. Венжера Л. В. Никифоров и Т. Е. Кузнецова представили свои очерки, посвященные научному наследию В. Г. Венжера и личные воспоминания о нем.

Завершает этот раздел публикация материалов аграрного семинара Центра аграрных исследований «Дискуссионные проблемы аграрной эволюции пореформенной России (1861–1917)». На этом семинаре ряд ведущих ученых-аграрников обсудили концепцию особенностей пореформенного сельского развития санкт-петербургского историка А. В. Островского.

Раздел «Современность» открывается статьей А. А. Куракина «„Кулундар“: роль сельскохозяйственных предприятий в жизни сельских сообществ». Статья посвящена рассмотрению взаимодействия экономики аграрных предприятий с социальной сферой села на материалах полевых социологических исследований в Кулундинской степи Алтайского края, а также ряда аграрных регионов Белгородской области.

А. Е. Карпов представил статью «Pro et contra модели родового поместья с точки зрения общественного мнения», посвященную дискуссиям вокруг новейшего аграрного социального института Российской Федерации, претендующего на возрождение в современных условиях естественных историко-культурных сельских традиций родового поместья.

В статье Ю. А. Крашенинниковой «Неформальное здравоохранение в сельской местности (на материалах Пермского края)» исследуются региональные особенности реальной народной сельской медицины.

В статье С. Вегрена, A. M. Никулина, И. В. Троцук и С. Г. Головиной «Сельская Россия: тендерные особенности неформальной экономики» ряд теоретических концепций экономической социологии и данных эмпирических исследований анализируется с учетом итогов новейшего полевого исследования гендерных аспектов неформальной экономики в нескольких сельских регионах Юга России, проведенного самими же авторами. Выводы статьи свидетельствуют о широкой распространенности и пластичной устойчивости гендерных особенностей в неформальной экономике.

В разделе «Архив» публикуются материалы, посвященные заграничной командировке А. В. Чаянова в Соединенные Штаты Америки в 1920-х гг. И. П. Басалаева представила исследование, посвященное дневнику алтайского крестьянина, а М. Г. Пугачева подготовила к изданию воспоминания о Гражданской войне комиссара полка Красной Армии.

В разделе «Научная жизнь» В. В. Бабашкин, A. M. Никулин, Е. С. Никулина, И. В. Троцук представили рецензии на новые книги по сельской проблематике. Л. А. Овчинцева описала совместное мероприятие Центра аграрных исследований РАНХиГС и Фонда Розы Люксембург – научно-практический семинар «Проблемы развития сельской местности Нечерноземья», прошедший в Оханском районе Пермского края.

Сборник завершается некрологом, посвященным памяти замечательного врача и крестьяноведа Константина Станиславовича Полещука.

А. Никулин

Теория

А. В. Соболев. Специфика кооперативной организации

Слово «кооперация» в обыденной речи и в научном обороте употребляется во множестве разночтений. Между тем для науки несовершенные понятийные инструменты неприемлемы: чрезмерно неупорядоченное словоупотребление ведет к тому, что объем понятия «кооперация» почти не имеет пределов. К кооперации прилагаемы практически все проявления взаимопомощи в истории человечества. Для совместной жизнедеятельности людей с библейских времен характерны самые разнообразные объединения: общины и артели, хозяйства гильдий и монастырей, цеховая организация производства и народные промыслы, ватаги казаков и артели бурлаков, организованные преступные группировки и ссыльно-каторжные объединения, производственные, торговые и иные подобные хозяйственные структуры.

Кооперация в широком смысле слова вездесуща: по мнению К. Маркса, это «форма организации труда», а для анархиста П. А. Кропоткина она вообще распространяется на все живое на свете, вплоть до птичьих стай и муравейников. Однако смысловое содержание кооперации, состоящее в идее соединения лиц, готовых использовать взаимопомощь и взаимные действия для достижения общей хозяйственной цели, требует того, чтобы оперировать этим понятием более конкретно.

Использование термина «кооперация» отличает явная двусмысленность (например, когда говорят о производственной или межотраслевой кооперации). Наибольшую ясность несет форма прилагательного «кооперативный», которая относится скорее к объяснению того, как организуется тот или иной вид деятельности. «Кооперативный сбыт» означает кооперативную организацию по сбыту произведенных товаров, «кооперативное снабжение» – организацию, на кооперативных основаниях осуществляющую снабжение своих членов товарами, предоставляющую им услуги и т. д.

Таким образом, с термином «кооперация» связано конкретное понятие: кооперативная организация, или кооператив. Кооператив – это бизнес-организация, члены которой являются пользователями ее услуг, обладают совместной собственностью и контролируют ее, распределяя остаточный доход между собой в зависимости от объема использования ими услуг своей организации. Самыми общими критериями кооперативной идентичности выступают: группа людей; их взаимная помощь; их совместные и взаимные действия; общее кооперативное предприятие.

Конечно, кооператив, например, дачно-садовый, гаражный, может не иметь предприятия. Но, во-первых, именно предпринимательство придает любой деятельности больше возможностей в развитии, а во-вторых, запрета для кооперативов заниматься предпринимательством не существует. Поэтому кооперативы без предприятия относятся к простому типу, а кооперативы, ведущие предпринимательскую деятельность, представляют собой рыночный тип кооперативной организации.

Кооперативные организации, отвечающие таким критериям, могли возникнуть лишь в условиях рыночной экономики XIX в. Они развивались как альтернатива и конкурент частным организациям бизнеса. В ранних традиционных и командно-административных экономиках, в которых отсутствовали атрибуты и институты рыночной системы и где экономические ресурсы (труд, земля, капитал) не выступали факторами производства и объектами купли-продажи, а предпринимательство не являлось духом времени, обнаружить кооперативные объединения невозможно.

Благодаря принципам, которые впервые опробовал на практике английский кооператив, созданный в городке Рочдель в 1844 г., кооперативы в последующем оказались особым социально-экономическим явлением. Вырастая численно и наращивая свои успехи, они стали повсеместным устойчивым движением, в том числе в России, где первые организации на кооперативных принципах, заимствованных у западных образцов кооперации, возникли в 1865 г. сразу после отмены крепостного права. Считать, что начало русской потребительской кооперации идет от тюремной артели, которая была создана по письменной договоренности в 1831 г. ссыльными в Сибирь декабристами, получавшими с воли колоссальные денежные и иные материальные средства, нет никаких оснований. Если эту артель еще можно признать – с большой долей условности – формой организации труда, то на бизнес-организацию, основанную на кооперативных принципах, она вовсе не походила, не дала и не могла дать образца для подражания и развития как отечественной, так и зарубежной кооперации.

Получая от родственников значительные суммы, ссыльные декабристы тратили их лишь на собственные нужды. Легко достававшиеся деньги приносили сомнительную пользу местному населению и служащим, что подтверждает принудительное выселение прекративших общественно полезные занятия жителей подальше от Читы после отъезда из нее декабристов. Суть деятельности «Большой артели», как называлось это объединение, сводилась к договорному дополнительному вспомоществованию. Государство обеспечивало содержание заключенных, но часть из них нуждалась в деньгах, тогда как другие получали от родственников огромные денежные суммы, гораздо больше легально положенных. Материально остро нуждающиеся заключенные не могли зарабатывать средства своим трудом и обращались за помощью к более обеспеченным соузникам.

Решение проблемы нашли в том, чтобы иметь гарантированное наличие общей суммы с распределением известной доли каждому участнику. Декабристы ясно и недвусмысленно определили в уставе артели (§ 1) цель своих договорных отношений: «Опыт нескольких лет удостоверил нас в необходимости иметь всегда на лицо определенную сумму денег, которая могла бы служить как для обеспечения общественных издержек, так и для удовлетворения потребностей каждого лица. Положительное назначение суммы, на наступающий год, во-первых, доставляет хозяину возможность располагать ею, с большей выгодою для артели и сделать годовые и срочные закупки, во-вторых, может некоторым образом отвратить затруднительное положение, в каком вся артель и каждый участник иногда находились от замедлительной присылки денег. Для достижения этой цели составляется годовая общественная сумма (§ 2), которая «складывалась из подписного пая, а также денежного и натурального вспомоществования тех, кто получал его от государства» (§ 3). Величина подписных сумм у «богатых» соузников ежегодно доходила до 3 тыс. руб., хотя они не пользовались ничем от артели, но вынуждены были давать такие деньги потому, что получали из России несанкционированные официально десятки тысяч рублей под предлогом помощи неимущим сокамерникам»[1].

В отличие от «кооперации» декабристов, члены любого кооператива зарабатывают доходы с помощью своего предприятия, которое также помогает им удовлетворять потребности в товарах и услугах. Одновременно особым способом происходит распределение полученной прибыли, которая справедливо делится между членами кооператива и, кроме того, инвестируется в дальнейшее развитие общего предприятия и кооператива в целом. Тем самым происходит саморазвитие кооперативов, которые способствуют повышению благосостояния своих членов и помогают в конкурентной борьбе укреплять рыночную экономику, создавая рынки конкретных товаров.

Блестящим примером успешной кооперативной деятельности является история развития сибирской молочной кооперации, которую называли «жемчужиной русской кооперации». Сто лет назад группе энтузиастов удалось в кратчайшие сроки организовать среди алтайских крестьян молочные артели, занимавшиеся маслодельным производством. Масло сбывалось в большом количестве не только в городах России, но и поставлялось в русскую армию во время Первой мировой войны. Более того, сибирские артели получили европейское и мировое признание: их высококачественное масло вышло на внешние рынки, в частности нью-йоркский и лондонский, вытеснив оттуда в конкурентной борьбе датское масло. Такая кооперативная деятельность была всем выгодна и полезна. В 1913 г. за сливочное масло, проданное за рубеж, кооперация России получила вдвое больше золота, добытого на всех золотых приисках страны. Россия выходила в мировые лидеры по экспорту масла.

Современное официальное признание определенными властными кругами первыми кооператорами России декабристов, чью тюремную артель также официально в конце 1990-х гг. признали первым русским кооперативом, поднимает ряд актуальных вопросов. Правомерно ли без широких и открытых дискуссий специалистов, игнорируя мнение научного сообщества, навязывать сверху удивительное историческое открытие о том, что в России раньше, чем где-либо, возникла кооперация в известных на Западе формах и что русская кооперация повелась от ссыльных и каторжных? Не является ли историческая правда заложницей создающейся кооперативной идеологии, основанной на квасном патриотизме или невежестве? Возможно ли ждать от элиты, возглавляющей российскую кооперацию, восстановления исторической справедливости в связи с тем, что в 2015 г. исполняется 150 лет со времени учреждения первых кооперативов в России? Понятна ли до конца природа кооперации и можно ли успешно ее развивать, если не извлечены уроки прошлого и отсутствует убедительная теория кооперации? Достаточно ли полноценного научного обоснования у действующего законодательства, которое не видит единой сущности кооперации, формально разделяя кооперативные организации на коммерческие производственные и некоммерческие потребительские? Следует ли чрезмерно преувеличивать социальное значение кооперации, оправдывая ее слабую экономическую эффективность и под риторикой о «социальной миссии» иметь для потребительской кооперации особые льготы и привилегии? Учитывает ли политика в области кооперации в полном объеме международные кооперативные принципы, которые на практике легко игнорируются и строго не соблюдаются?

На самом деле современное кооперативное движение ведет свой отсчет не от тюремной артели ссыльных и каторжных. Это движение было порождено Рочдельским кооперативом, заложившим базовые принципы и давшим образцовую кооперативную модель. Наряду с упомянутыми критериями (группа людей – взаимопомощь – совместные действия – общее предприятие) образцовая модель кооперации обрела нормативные черты: принципы самопомощи, самоуправления и прямой ответственности, добровольности и демократии, а также солидарности, членского участия и автономии деятельности. Одновременно кооперативы, будучи хозяйственными организациями, изначально выступили объединениями социальными, придерживаясь общественных интересов, воспитания, иных социальных ценностей. Вот почему кооперативное движение давно приобрело социальный характер.

До сих пор в огромном списке литературы, посвященной проблемам кооперации, сложно найти четкий ответ на вопрос, что делает организацию кооперативной. Безусловно, кооперативные организации нельзя отнести к явлениям простейшего порядка. Существует ряд затруднений в их научном анализе, связанных с интерпретацией этого феномена, постоянной изменчивостью форм кооперативных объединений, их разнообразием, разными подходами в толковании кооперативов и определении их места среди форм экономической организации, сложностью формулировки четких и подробных критериев определения «кооперативность».

Между тем существуют три концептуальных положения, благодаря которым можно отличить кооператив от других хозяйственных форм: член кооператива является пользователем как владелец; управляющий; получатель остаточных доходов (как правило, прибыли).

Во-первых, член кооператива является одновременно владельцем и клиентом кооператива, что отличает последний от предприятий других форм собственности, владельцы которых финансируют предприятие, но не обязаны выступать в качестве его клиентов.

Во-вторых, член кооператива контролирует совместную деятельность, и такая функция не наблюдается в других хозяйственных формах.

В-третьих, члены кооператива самостоятельно решают и распределяют доходы (прибыль) в зависимости от степени своего участия в хозяйственной деятельности кооператива. Это отличает его от иных хозяйственных форм, распределяющих прибыль по числу акций между владельцами.

С точки зрения основных проблем экономической организации общества (что, как и для кого производить?) кооператив выступает главным образом способом организации производства продукции, ее обмена, а также потребления благ и услуг в интересах своих членов. Кооператив – это средство соединения производственных факторов в более или менее длительном производственном процессе, который идет от первичной закупки до сбыта продукции. В этом смысле все кооперативы являются производственными, так как они производят и предоставляют различные блага и услуги, осуществляют сбыт, снабжение и т. п. Например, фермер, будучи членом кооператива, выполняет индивидуально в своем хозяйстве часть процесса производства, остальную часть ему помогает выполнить организация, выгодно сбывая фермерскую продукцию. Возможны любые комбинации, в каждой из которых члены кооператива могут сами выступать в качестве рабочей силы и на каждом из этапов производственного процесса выполнять только часть работы.

В кооперативе, созданном для содействия своим членам, представлены собственники, которые могут выступать в качестве членов, клиентов или работников предприятия. Если в кооперативах, предоставляющих услуги, члены являются как собственниками, так и клиентами и/или поставщиками товаров и услуг, то в кооперативах, занятых производственной деятельностью, роль их членов двояка, они являются и собственниками, и работниками. Если содействие членов остается центральной задачей кооператива и его предприятия, то такая организация может иметь отношения с нечленами, которые, осознавая кооперативные преимущества, со временем вступают в его члены.

Следует внимательно подходить к разделению кооперативов на потребительские и производственные и к использованию такого деления в юриспруденции, поскольку оно довольно условно из-за единой экономической природы этих организаций: и те и другие выполняют функции производства и реализации продукции. Потребительский кооператив в своих экономических функциях выступает в качестве торгового посредника, который предназначен снабжать своих членов товарами и предоставлять им услуги, а значит, в этом снабжении, в товарообороте реализуется его экономическая роль. Но его можно выделить и в категорию производственных кооперативов, так как они производят и предоставляют различные товары и услуги. При этом производственные кооперативы также можно отнести к разряду потребительских, поскольку все кооперативы рассчитывают, что их услуги будут потребляться.

Из сказанного понятно, что современное российское законодательство, наделяя различные кооперативы разными правами, лишает их единого правового поля, блокируют появление единого кооперативного сектора. Экономическая и правовая точки зрения в трактовках кооперативной организации резко различаются между собой и вступают в прямое противоречие друг с другом. Все это пагубно отражается на положении кооперативных организаций, их динамике и перспективах развития.

Очевидно, что главная цель кооператива состоит не в получении максимальной прибыли, росте капитала и иных преимуществах для инвесторов, а в обеспечении товарами, предоставлении услуг и других преимуществ для членов, наилучшем для них распределении максимальных выгод. Поэтому в кооперативе поддерживается своя особая организационная структура, зависящая от управления производственными отношениями внутри кооператива между членами и кооперативным предприятием. Экономические функции, которые выполняют кооперативы, могут быть им не свойственны, зато им целиком и полностью принадлежит экономическая структура, которая определяется тем, что член – пользователь услугами кооператива, – одновременно является его клиентом, владельцем, управляющим и получателем прибыли (при ее наличии).

В рыночной экономике кооперативная организация отличается от некооперативной не тем, чем занимаются объединенные в организацию люди (сбыт, закупки, снабжение, производство, кредит и др.), а тем, каким образом кооперативное объединение выполняет работу, как оно это делает для своих членов. Выходит, что отличие состоит в способах работы и определяемой ими форме организации. Поэтому не следует смешивать признаки экономических задач и кооперативные формы организаций, говоря, например, о том, что потребительская кооперация призвана заниматься торговым обслуживанием сельского населения. Кстати, в развитых странах этот вид кооперативов распространен преимущественно в городах, а не в сельской местности, как до сих пор имеет место в России.

Другими словами, для кооператива и его членов принципиальны решения вопросов о том, как вести хозяйственную деятельность и для кого она осуществляется (т. е. в чьих интересах и каким образом происходит распределение полученных доходов). В отличие от частных бизнес-организаций, доминирующих в рыночной экономике и нацеленных на максимизацию прибыли и процентнорентных доходов, кооперативы ставят в центр своей деятельности потребности людей, стараясь оптимизировать результаты для своих членов, предоставить им доступ к товарам и услугам без эксплуатации и по справедливости.

Очевидным экономическим мотивом людей создавать кооператив, участвовать в его работе является желание удовлетворить свои конкретные потребности наилучшим для себя способом. Это должен быть наиболее выгодный способ для членов кооператива по сравнению с частными предпринимательским структурами, которые занимаются подобной деятельностью. Как альтернатива частному бизнесу кооперативное предприятие обязано быть конкурентоспособным и должно давать преимущества своим членам, реализуя их экономический интерес. Необходимость быть экономически эффективным – важнейшее основание для кооперативного предприятия в решении социально-экономических задач ее членов. Сила кооперации неразрывно связана не только с сугубо экономическими целями, поэтому кооперация по природе социальна и этична.

Таким образом, члены любого кооператива удовлетворяют конкретные потребности в товарах и услугах через предприятие, которое также помогает им зарабатывать доходы. Одновременно особым способом распределяется полученная прибыль, которая справедливо делится между членами кооператива, а также инвестируется в дальнейшее развитие общего предприятия и кооператива в целом. Тем самым происходит саморазвитие кооперативов, которые, с одной стороны, служат своим членам в целях повышения их благосостояния, а с другой стороны, помогают в конкурентной борьбе укреплять рыночную экономику, создавая рынки конкретных товаров.

Различия между кооперативом и фирмой показаны на рис. 1. Частное предпринимательство представлено в виде круга, как обычная фирма, обладающая самостоятельностью и существующая, образно говоря, для себя.

Рис. 1. Различия между кооперативом и фирмой

Рис. 2. Трансформация кооператива

Рисунок 1 также дает представление о кооперативе: в центре круга – ядро, это кооперативное образование, его олицетворяет исполнительный орган – правление, в оперативном управлении которого находится предприятие. Вокруг ядра расположены фирмы или домохозяйства – составные, но автономные части целого.

Кооператив, в отличие от фирмы, имеет более громоздкую организационную структуру. На рис. 1 и 2 показано, что члены кооператива поддерживают производственные отношения как с кооперативным предприятием, так и с его конкурентами. При этом кооперативное предприятие обладает относительно автономной системой целей и не только поддерживает отношения с членами, но и, используя рыночные отношения, имеет деловые контакты с нечленами. Кооператив может терять управление, осуществляемое с помощью членов как клиентов, приобретая членов в качестве совладельцев. Несоблюдение такого баланса (члены-клиенты – члены-совладельцы) формирует самодовлеющий характер предприятия. Если рыночные достижения становятся критериями успеха, то они в конечном итоге ведут кооператив к трансформации в иной, некооперативный тип организационной структуры, хотя прежнее название, что это кооператив, может сохраняться.

На практике жизнеспособность кооператива во многом зависит от высокой степени участия членов в его деятельности. Ослабление этого участия является основной причиной исчезновения кооперативной специфичности. Во-первых, члены как пользователи услуг кооператива начинают терять этот статус, проявляют апатию или рассматривают себя в большей степени как собственников, своего рода акционеров, получающих доходы, в том числе от привлечения внешних инвесторов и клиентов. Во-вторых, удовлетворение интересов членов становится второстепенным, а самодовлеющим выступает кооперативное предприятие, доминируют интересы правления, менеджмента, иных работников и внешних заинтересованных групп лиц. В-третьих, появляются вышестоящие кооперативные организации (районного, областного, республиканского уровня, т. е. «кооперация кооперативов» как вертикальная интеграция). Это сопровождается обрастанием собственностью, с помощью которой ведется деятельность, далеко не для членов первичных кооперативов. Как только начинает проявляться подобное доминирование, членство в низовых кооперативах становится формальным (снижается роль и значение периферийных ядер, которые выдавливаются, уменьшаясь численно), возникают условия трансформации кооперативов в другие организационно-хозяйственные формы. Вот почему успешное развитие кооперативов зависит от того, насколько они ориентированы на поддержку членов и соблюдают интересы последних.

Когда кооператив перестает управляться членами, это означает падение их роли и потерю специфичности организации, которая перерождается в своего рода особую корпорацию, занимающуюся бизнесом и ориентирующуюся на извлечение особых доходов для разного рода управленцев и технократических «кооператоров». Показателен пример системы потребительской кооперации России (Центросоюз РФ), которая существует в настоящее время во многом за счет ренты (аренда недвижимости), получаемой за уникальные ресурсы, или за счет государственной поддержки (законодательно, налоговыми льготами и т. п.). Бюрократии различных уровней (районного, областного, республиканского) удается отстаивать сформированную систему, поскольку так удобнее имитировать заботу о благе общества и уходить от его контроля.

Наконец, невозможно понять специфику кооперативов без рассмотрения кооперативных принципов как самых важных преимуществ кооперативных организаций. В них выражается кооперативная идентичность: если они не соблюдаются, то кооперативные организации перестают быть таковыми. Речь идет о следующих принципах.

Добровольность и открытость членства. Кооперативы являются добровольными организациями, открытыми для всех лиц, которые имеют возможность пользоваться их услугами и хотят принять на себя обязательства, связанные с членством в кооперативе без каких-либо ограничений (половых, социальных, расовых, политических, религиозных).

Демократический членский контроль. Кооперативы – это демократические организации, контролируемыми своими членами, которые активно участвуют в принятии решений. Люди, имеющие статус избранных представителей, подотчетны членам кооператива. Члены первичного кооператива обладают одинаковым правом голоса (один член – один голос). Кооперативные организации других уровней также устроены на демократической основе.

Экономическое участие членов. Члены кооператива участвуют на равных условиях в формировании капитала кооператива и в демократическом управлении им. Они получают небольшую компенсацию (если она предусмотрена) на паевой взнос, который является условием вступления в кооператив. Члены кооператива используют прибыль для достижения своих целей (развитие кооператива; поощрение членов кооператива в соответствии с объемом услуг, которыми они пользуются; осуществление другой деятельности, получившей поддержку у членов кооператива).

Автономия и независимость. Кооперативы – это автономные организации, контролируемые своими членами. Если кооперативы заключают соглашения с другими организациями, включая государственные органы, или получают средства из внешних источников, они делают это на таких условиях, которые обеспечивают контроль со стороны членов кооператива и поддерживают его автономность.

Образование, повышение квалификации, информация. Кооперативы предоставляют возможности для обучения и получения образования своим членам, выбранным представителям, управляющим и работникам для того, чтобы те могли эффективно работать над развитием своего кооператива. Кооперативы информируют общественность, особенно молодежь и общественных лидеров, о том, какова природа кооперации, в чем ее польза.

Сотрудничество между кооперативами. Кооперативы служат своим членам наиболее эффективно и укрепляют кооперативное движение, работая вместе, в рамках организаций на местах, а также национальных, региональных и международных структур.

Забота об обществе. Пытаясь отвечать потребностям и пожеланиям своих членов, кооперативы способствуют стабильному развитию общества в целом.

Если принять во внимание все вышеперечисленные принципы, то определение кооперативной организации будет следующим. Кооператив – это автономная ассоциация людей, объединившихся добровольно для того, чтобы удовлетворить свои экономические, социальные и культурные потребности с помощью предприятия, которым они совместно владеют и которое контролируют на демократической основе.

Таким образом, для кооперативов важно соблюдение принципов; их формальное применение означает, что по существу они нарушаются, а это довольно пагубно. Кооперативы должны быть верны и лояльны своим принципам, которые являются базисом кооперативного движения. Кооперативная идентичность означает неуклонное следование кооперативным принципам, их игнорирование свидетельствует о перерождении кооперативных организаций. Кооперативы превращаются в самодовлеющие организации, которые теряют органичную связь со своими членами, как только начинают обслуживать сторонних лиц, они ведут деятельность, косвенно имеющую отношение к прямым потребностям своих конкретных членов. Кооперативные организации основаны на групповых интересах, которые должны содействовать становлению эффективного функционирования рыночной системы, накоплению богатства и повышению благосостояния граждан, в том числе сельского населения.

И. В. Копотева. Сельская политика Северных стран – членов Европейского союза

В данной статье представлен обзор развития сельских территорий трех Северных стран – членов Европейского союза – Дании, Финляндии и Швеции. Прежде чем перейти к вопросам политики развития села в разных странах, необходимо уточнить два вопроса: во-первых, географию северных стран, а во-вторых, природу и масштабы «сельскости». Какие территории могут быть описаны как сельские, сколько людей живет на этих территориях, чем они занимаются? На эти базовые вопросы можно найти разные ответы, которые будут различаться как между странами, так внутри одной страны.

Типология сельских территорий

В Европе было много различных попыток создания региональной типологии сельских территорий, но только одна, разработанная ОЭСР (Организация экономического сотрудничества и развития – OECD), широко принята во многих странах мира как основа социально-экономического анализа и разработки политики развития села. Типология ОЭСР выделяет два иерархических уровня: локальные административно-территориальные образования, который обозначается LAU 2 (local administrative units), и региональный уровень NUTS 3 и NUTS 2 (nomenclature of territorial units for statistics). Нижний уровень классифицируется как сельский или городской в зависимости от плотности населения (больше или меньше 150 человек на квадратный километр). В табл. 1 представлена региональная классификация ОЭСР.

К сожалению, данная классификация, активно использующаяся во всей Европе, не подходит для Северных стран. Размеры, и конфигурация регионов NUTS 3 и относительно низкая плотность населения означают, что ни в Швеции, ни в Финляндии нет преимущественного городских территорий, а Стокгольм и Хельсинки классифицируются как преимущественно сельские. На территории северных стран всего четыре региона, которые классифицируются как преимущественно городские: три из них – это Копенгаген и прилегающие к нему территории, четвертый – Осло. Согласно классификации ОЭСР практически 90 % населения стран Северной Европы живут на преимущественно сельских территориях. И эти сельские территории составляют примерно 95 % площади северных стран.

Таблица 1

Критерии региональной классификации (NUTS 3)

Изменения в европейской сельской политике

В научной литературе активно обсуждается переход от старой политики сельского развития к новой[2]. Под старой сельской политикой понимается секторный подход, в котором развитие сельских территорий происходит в рамках развития сельского хозяйства и управления земельными угодьями. Благополучателями такой политики являются, главным образом, фермеры. Данный подход развивается в рамках так называемой политики государства всеобщего благосостояния и базируется на идее гражданского, социального и политического равенства всех граждан в любой демократической стране. Согласно этим принципам любой гражданин может жить там, где он хочет, если он платит налоги и участвует в политической, экономической и социальной жизни страны. Взамен граждане получают более или менее равные права в различных сферах: образования, медицинского обслуживания, социальных услугах и проч. Согласно этой схеме все данные услуги должны равноправно распространяться и на отдаленные сельские территории.

В конце 1980-х – начале 1990-х гг. проявились сигналы перехода к новой сельской политике. Первыми инструментами стали Структурный фонд реформ (1988) и введение подхода ЛИДЕР (1990). С точки зрения сельского развития оба эти инструмента использовали межсекторный подход, приоритет пространственного развития, партнерские отношения между местными и региональными акторами. В 2006 г. вышла изданная ОЭСР работа «Новая сельская парадигма», в которой были сформулированы ключевые особенности, определяющие новую парадигму: переход от субсидирования плохо развивающихся отраслей к стратегическому инвестированию с целью развития наиболее производительных; фокусирование на местных особенностях как средстве создания новых конкурентных преимуществ, например, местных объектах (экологических или культурных) или местных продуктах; создание общих условий, опосредованно помогающих развитию местных предприятий; переход от секторного к территориальному подходу развития, включая попытку интегрировать различные программы регионального и местного уровней, улучшить координацию программ на государственном уровне; децентрализация деятельности администрации, работающей в сфере политики сельского развития, и в разумных пределах – изменение дизайна данной политики; развитие и усиление партнерских отношений между общественным, частным и добровольческим секторами с целью развития и внедрения местных и региональных политик[3].

В табл. 2 дается сравнение подходов к развитию сельских территорий в рамках новой и старой парадигм. Сельское хозяйство больше не является единственной целевой отраслью, а национальное правительство и фермеры – не единственные заинтересованные в развитии села стороны.

Таблица 2

Сравнительная характеристика старой и новой парадигмы сельского развития Европы

Источник: The New Rural Paradigm. 2006. P. 60.

Особенности развития сельских территорий Северных стран

История развития сельских территорий Северных стран, так называемый Северный путь развития, включает в себя общие черты и различия. Высокая плотность населения Дании и ее близость к Центральной Европе влияют на развитие сельских территорий этих стран, а также отличают ее от Швеции и Финляндии. Но, несмотря на существующие различия, общие черты сельского развития могут быть выделены для всех пяти Северных стран. К концу XIX в. преимущественно аграрные Северные страны постепенно превратились в аграрно-индустриальные, но процессы индустриализации и урбанизации проходили здесь более медленно, чем в других странах Европы. Первой общей чертой Северных стран (особенно Финляндии и Швеции) была ведущая роль лесных отраслей и серьезный акцент на экспорт этой продукции. В Финляндии модель лесного промышленного развития страны подразумевала длительное превосходство сельского хозяйства над промышленностью. Частично это связано с тем, что собственниками лесов являлись фермеры. Индустриализация, проходившая главным образом за счет лесной промышленности, имела четкий неурбанистический характер. В Финляндии и Швеции промышленные предприятия развивались, как правило, вблизи от источников природных ресурсов и энергии, и поэтому процессы индустриализации и урбанизации шли разными темпами, как следствие, индустриализация не сопровождалась развитием сферы услуг или углублением разделения труда, как это проходило в других европейских странах. В Швеции еще одной отраслью, повлиявшей на развитие сельских территорий, была горнодобывающая промышленность, которая тоже тяготела к сырью и не способствовала развитию урбанизации.

Система землевладения в Северных странах оказала сильное влияние на развитие сельского гражданского общества. Земли, обрабатываемые датскими крестьянами, перешли в их собственность в течение XIX в., и реформы в сельском хозяйстве фактически явились частью общего движения к демократии[4]. В Финляндии феодальное землевладение никогда не существовало, проблемы безземельного населения и фермеров-арендаторов были решены только после 1918 г. Реформы 1920-х гг. привели к тому, что структура землевладения представляла собой значительное количество небольших, но независимых ферм. Хотя в Швеции земля приносила доход арендодателям, но, несмотря на это, шведские фермеры тоже смогли выкупить свои земли и стать независимыми в течение XIX в. Крупные землевладельцы еще долго оставались на юго-западе Швеции. Безземельное население мигрировало в города или в Северную Америку.

Во всех Северных странах семейное фермерство оставалось основной структурной единицей ведения сельского хозяйства, даже несмотря на реформы, начавшиеся после Второй мировой войны. Фермерские ассоциации и кооперативы играли очень активную роль не только на селе, но и в обществе в целом.

Другой особенностью Северного пути было создание аграрных политических партий и их активное участие в жизни общества. Партии придерживались консервативных ценностей и либеральной экономики. Северная сельская местность оказалась хорошо организованной в начале XX в. благодаря деятельности консультационных центров и организаций фермеров-женщин, а также спортивных клубов и различных сельских ассоциаций, предлагающих возможности для совместной деятельности. Подлинное гражданское общество постепенно создавалось на сельских территориях. Это повлекло за собой развитие сильной местной демократии и местного самоуправления. Северная модель общества с местной властью – основным поставщиком услуг местному населению, поддерживаемая государственными дотациями, гарантировала высокий уровень обеспечения населения основными видами услуг на селе и в малых городах.

Официальные определения сельских территорий Северных стран

Каждая Северная страна формулирует свои критерии выделения сельских территорий, но два критерия обычно являются определяющими: плотность населения и расстояние/доступность городских центров. В каждой стране существуют свои дополнительные социально-экономические критерии. В Дании и Финляндии выделяются три типа сельских территорий, в Швеции – два. Дания и Финляндия, а также, в некоторой степени, и Швеция различают сельские территории вблизи городов, промежуточные сельские территории и удаленные. Но характеристики данных в каждой из стран базируются на различных национальных социально-экономических критериях, которые могут быть весьма вариативны.

Сельское развитие и сельская политика в Дании

Определения сельских территорий Дании

Датские ландшафты – сельские, так как две трети страны – это земли сельскохозяйственного назначения. Дания избежала ряд сложностей, с которыми столкнулись многие страны с обширными сельскими территориями, например с разницей в уровне жизни в городе и на селе. Причины этого – относительно небольшой размер страны и близость сельских территорий к городам. Однако согласно классификации OECD преимущественно сельские территории располагаются также и вблизи Копенгагена. Большинство жителей Дании проживают в городах или промежуточных территориях, близких к городам.

В Дании, как и во многих других странах, нет четкого определения сельских территорий, для разных целей используются различные определения[5]. Так, с точки зрения статистики сельскими считаются территории, которые находятся вне городских зон, а городские территории определяются как застроенные территории, на которых проживают не менее 200 человек и расстояние между постройками должно быть не больше 200 метров. К сельским муниципалитетам также относятся те территории, на которых численность населения крупнейшего города не превышает 3000 человек. Статистическое определение сельских и городских территорий выделяет три критерия: численность населения, проживающей на территории, плотность застройки и численность населения центрального населенного пункта. С точки зрения планирования территории используется термин «свободные земли». Для сельского хозяйства определение «сельскости» связано с наличием и количеством земель сельскохозяйственного назначения и схемами их поддержки и развития. Если брать во внимание политическую составляющую, то сельские территории выделяются как периферийные, отстающие в развитии. Для природозащитных организаций сельские территории означают природу, ландшафты, уязвимую окружающую среду и связанные с этим схемы поддержки. Основываясь на статистическом определении сельских территорий, в Дании только 15 % населения проживают на селе, из которых примерно 4 % – это фермеры и их семьи[6].

Для разработки Программы сельского развития 2007–2013 в рамках Европейского союза в Дании была разработана новая классификационная схема муниципалитетов. Данная схема включает 14 индикаторов, на основе которых выделяются четыре типа муниципалитетов, имеют одинаковый вес при классификации:

• плотность населения, чел/км^2;

• численность населения сельских территорий и городов с численностью менее 1000 жителей;

• доля площади муниципалитета в общей площади сельских территорий;

• доля занятых в сельском хозяйстве;

• доля трудоспособного населения (17–64 года);

• доля населения в возрасте 25–44 года;

• динамика уровня занятости за 10 лет;

• динамика численности населения за 10 лет;

• среднее расстояние до автострады;

• соотношение количества рабочих мест и количества занятых;

• доля трудовых ресурсов с основным образованием;

• доля трудовых ресурсов со средним или высшим образованием;

• среднее расстояние до территорий с избытком рабочих мест;

• налогообложение на душу населения.

На основе вышеуказанных критериев Датская национальная классификация выделяет четыре типа территорий: удаленные сельские муниципалитеты, сельские, промежуточные и городские муниципалитеты. Первые два типа (удаленные сельские и сельские муниципалитеты) могут быть отмечены как сельская Дания, однако промежуточные муниципалитеты также могут получать финансирование в рамках сельских программ Европейского союза.

Сельская политика Дании на государственном уровне

Общая цель датской сельской политики – устойчивое развитие территорий, на которых у населения есть работа, разнообразные социальные услуги, возможности для отдыха. Данная политика может рассматриваться как всеобъемлющая, так как она охватывает множество элементов: политику индустриального и сельскохозяйственного развития, ландшафтное планирование, политику развития поселенческой структуры, развитие сети обслуживания[7]. Датская сельская политика не является единой и состоит из элементов разных политик, разрабатываемых министерствами и ведомствами. Центральными игроками в формировании сельской политики Дании являются три министерства: Министерство внутренних дел и здравоохранения, Министерство продовольствия, сельского и рыболовного хозяйства, Министерство окружающей среды. Первые два играют ведущую роль в сельском социально-экономическом развитии; третье – в решении агроэкологических вопросов и вопросов охраны окружающей среды. Указанные министерства достаточно прочно связаны с развитием сельских территорий, хотя понятие «сельскости» у них разное. Другие национальные министерства и ведомства, например Министерство экономики и бизнеса, также влияют на развитие сельских территорий в рамках собственных программ, хотя они и не используют термин «сельское развитие».

Министерство внутренних дел и здравоохранения ответственно за формирование сельской политики от лица датского правительства и ведет работу в рамках Фонда местных сообществ с целью поддержки местных инициатив под лозунгом «Пусть расцветают 1000 цветов». Также оно готовит так называемые инвентаризационные отчеты по развитию сельских территорий. Министерство продовольствия, сельского и рыболовного хозяйства отвечает за политику поддержки сельхозпроизводителей, включая реализацию программ развития сельских территорий в рамках Единой сельскохозяйственной политики ЕС. В министерстве реализуются и другие программы, например поддержки малого и среднего бизнеса. В работе министерства присутствует не только секторный подход, но и территориальный, например в рамках ЛИДЕР. Хотя сельскому хозяйству (т. е. секторному подходу) уделяется наибольшее внимание, основное софинансирование территориальных программ Европейского союза идет, главным образом, от окружного/регионального и местного уровней: это связано с тем, что центральное правительство считает, что программы сельского развития должны реализовываться на местном уровне – отсюда незначительное софинансирование таких программ на уровне государства; главное внимание уделяется сельскому хозяйству, а не сельским территориям в целом. Министерство окружающей среды ведет программы, которые так или иначе касаются сельских территорий. Основные задачи министерства – охрана окружающей среды и планирование территорий, но в последнее время значительно внимание уделяется вопросам углубления различий между городом и деревней.

Местная сельская политика

Национальный, региональный и местный уровни отвечают за разные сферы сельского развития, и поэтому можно говорить о двух разных сельских политиках – национальной и местной. Местная политика рассматривается как добровольная, нерегулируемая, независимая и отделенная от основной системы планирования. Несмотря на это в течение многих лет государственные официальные документы определяли основные направления развития села, с упором на деятельность сельских движений, аргументируя это тем, что сельское развитие зависит, главным образом, от вовлеченности и активности местного населения.

В конце 1990-х гг. Министерство внутренних дел и здравоохранения официально требовало от муниципалитетов и окружных советов разработать свою местную сельскую политику. Это было частью системы планирования, но «со свободой рук» при выборе методов и содержания. Позднее министерство распространило руководство по написанию концепции местной сельской политики, но без детализации по ее реализации. Среди «жестких» рекомендаций было лишь активное вовлечение местных сообществ в подготовку и реализацию своих сельских политик. Исследования[8] показали, что многие муниципалитеты активно привлекают местное население к разработке, а затем и к реализации сельской политики. Таким образом, гражданское общество на селе очень активно. Если оценивать в целом роль такого типа сельской политики, то можно сказать, что для нее характерны малые проекты, реализуемые в местном сообществе. Такая политика дает возможность объединять людей, поддерживать сельское сообщество живым и активным. В рамках муниципальной реформы, стартовавшей в 2007 г.[9], и связанного с ней объединения муниципалитетов, роль местной сельской политики еще больше возросла. В то же время и сама идея местной политики дистанцировалась от муниципальной реформы, и от деятельности центральных властей.

Сельское развитие и сельская политика в Финляндии

Определение сельских территорий Финляндии

Во многих официальных документах и различных исследованиях указывается на то, что Финляндия является практически самой сельской страной в Европе. Статистический комитет Финляндии дает официальное определение сельских территорий на основе статистического деления муниципалитетов на городские, полугородские и сельские[10], однако типология статистического комитета не учитывает разницу в развитии и в характеристиках между муниципалитетами. В течение последних 20 лет сельская политика в Финляндии превратилась в самостоятельную политику. Первая национальная сельская программа была написана еще в начале 1990-х гг. и уже тогда отмечалась необходимость создания типологии сельских территорий. Разрабатываемая типология менялась несколько раз из-за изменений в сфере ее применения. Одним из важных факторов, повлиявших на это, было вступление Финляндии в Европейский союз. Последняя версия типологии сельских территорий включает в себя три класса[11]:

• Сельские муниципалитеты вблизи урбанизированных зон. У данных муниципалитетов лучшие возможности для развития, их экономика часто интегрирована в экономику городов, возможности для развития сельского хозяйства очень хорошие, структура сельской экономики достаточно дифференцирована. С демографической точки зрения в муниципалитетах данного типа очень часто наблюдается положительный прирост населения, что позволяет развивать социальное обслуживание населения и инвестировать в него. В данном типе муниципалитетов уровень благосостояния один из самых высоких в стране.

• Сельские муниципалитеты. Первичное производство – важный источник доходов в данных муниципалитетах. Данная группа также включает некрупные промышленные центры. Муниципалитеты располагаются вблизи средних городов, имеют достаточно жизнеспособную пространственную структуру. Муниципалитеты данного типа располагаются в южной и западной Финляндии.

• Малонаселенные сельские муниципалитеты. Здесь достаточно слабая отправная точка для экономического развития. Старение населения, отток населения, безработица, стагнация экономики, недостаточное государственное финансирование – основные характеристики таких муниципалитетов. Неблагоприятные агроклиматические условия ограничивают развитие основного производства. Система расселения в районах с низкой плотностью населения рассеянная. Населенные пункты располагаются на значительном расстоянии друг от друга, между ними могут быть обширные, безлюдные территории. Малонаселенная сельская местность характеризуется огромными пространствами, чистой окружающей средой, природными ресурсами, красивыми ландшафтами и собственной культурой. Муниципалитеты данного типа располагаются в основном в восточной и северной части Финляндии.

Данные, представленные в табл. 3, демонстрируют четкий сельский характер страны: сельские территории покрывают более 90 % Финляндии, но с другой стороны, здесь проживает только 40 % населения страны.

Таблица 3

Характеристика разных типов муниципальных образований Финляндии

Источник: Malinen P., Kytola L., Keranen H., ja Keranen R. Suomen maaseututyypit 2006. Maa-ja metsatalousministerio 7/2006.

В последнее время обсуждается вопрос обновления сельской типологии. Он связан, главным образом, с неясностью взаимоотношений между городом и деревней. И сельская и городская политика претерпели значительные изменения в течение последних 20–30 лет, но остается важный пункт о взаимодействии, совместимости этих политик. Главные вопросы: где заканчиваются городские территории и начинаются сельские и какие политики должны быть применимы к этим переходным зонам? В связи с этим в 1999 г. была создана межминистерская Рабочая группа по сельско-городским взаимоотношениям, в чьи функции входило формулировка и достижение совместных целей городской и сельской политики через активный диалог и реализацию различных проектов.

Развитие сельской политики в Финляндии

До 1991 г. политика сельского развития основывалась, главным образом, на стратегиях и планах сельскохозяйственной и региональной политик. После серьезного оттока населения с сельских территорий в конце 1960-х – начале 1970-х гг. правительство стало разрабатывать специальные меры, направленные на развитие там производства. Будущее сельских территорий рассматривалось в связи с построением Северной модели государства всеобщего благосостояния (Nordic welfare state) через так называемую широкую социальную политику, которая может быть осуществлена путем объединения сельскохозяйственной, региональной и социальной политик.

Изменения 1970-х гг. дали толчок к развитию Финского деревенского движения (Finnish uillage movement). Корни этого движения уходят в совместную, волонтерскую работу сельских жителей – это неоплачиваемый, добровольный и взаимовыгодный общественно-полезный труд, направленный на достижение общих целей, например, как строительство сельского клуба, ремонт общественных зданий, содержание сельских дорог и т. д. Деревенское движение распространилось по всей стране, и сегодня это краеугольный камень финской сельской политики: через активную работу по развитию сельских территорий оно стало влиятельным актором, а мнение участников движения учитывается при составлении программ развития села.

Другим важным фактором развития сельских территорий в 1970-х гг. явились академические исследования сельской Финляндии. Сельские исследования носили исключительно социальный характер и стремились анализировать те структурные и политические факторы, которые привели к миграции сельского населения. Однако роль ученого оказалась в них весьма противоречивой[12]: он может быть экспертом, обладая знанием и способностью собрать и проанализировать релевантную информацию, которую он или она передает другим экспертам, стратегическим учреждениям и ученым во всем мире. Одновременно ученый имеет возможность выступить в качестве «голоса сельских жителей», т. е. человека, который четко формулирует интересы местного населения для лиц, принимающим решения. Третья роль – посредника между местной деревенской жизнью и политикой. На ранних стадиях сельских исследований вторая роль была доминирующей, но на более поздних акцент постепенно перемещался к первой роли и, наконец, к роли посредника.

Исследование с целью выработки мер (action research) – наиболее распространенная методология в сельских исследованиях, она базировалась на том, что деревня является основной единицей развития сельских территорий. Главной задачей становилась организация сельских комитетов, которые должны были стать механизмом поддержки и улучшения работы сферы услуг и качества жизни сельского населения. Изначальная идея при учреждении сельских комитетов состояла в том, чтобы создать промежуточный уровень управления в региональной структуре. Сельские комитеты играли роль «голоса» местного сообщества, посылая предложения по решению проблем региональной администрации. Роль исследователей заключалась в данном случае в создании таких комитетов и поддержке их деятельности на начальном этапе. И в этом смысле появление политики сельского развития совпало с «культурным поворотом» в социальных науках[13]. В сельских исследованиях это означало признание роли культуры как средства сельского развития. Вместо абстрактных макроструктур общества объектами исследования стали повседневная жизнь сельского населения, локальность, культурное наследие, окружающая среда. Деревня и сельские жители больше не были просто объектами экономических решений властей, стали учитываться их знания и опыт. Таким образом, сельские исследования стали ключевым фактором в формировании отдельной сельской политики в Финляндии с начала 1980-х гг. Эти достижения Финляндии признает и ОЭСР.

В 1980-х гг. сельская политика стремительно развивалась: на местном уровне были созданы сельские комитеты, на государственном – различные комитеты и рабочие группы. Эту фазу формирования сельской политики назвали перспективным проектированием, стадия внедрения пришлась на конец 1980-х – начало 1990-х гг., еще до вступления Финляндии в Европейский союз. Чтобы сделать работу местных сельских комитетов более институализированной, они были зарегистрированы как общественные организации. В течение 1980-х гг. начался новый этап развития, когда сельские общественные организации начали сотрудничать друг с другом, что привело к формированию первых ассоциаций сельских общественных организаций в провинциях. На правительственном уровне в 1988 г. стартовал Проект сельского развития, сопровождаемый Первой программой сельского развития (1991 г.) и организацией Консультативного комитета по вопросам сельской политики. Первый сельский программный документ был издан правительством в 1987 г. Он определил главными целями сельского развития диверсификацию экономики, поддержку местных инициатив, улучшение условий жизни в сельских районах, уменьшение разницы в доходах и занятости между сельскими и городскими муниципалитетами. На муниципалитеты возложили главную ответственность за реализацию этих задачи. В конце 1980-х – начале 1990-х гг. акцент был смещен на преодоление границ между различными секторами (например, региональная политика против аграрной политики, культурная политика против политики занятости) и на разработку всесторонней политики, которая объединила бы усилия государственных служащих, политиков, исследователей и местных активистов, с целью разработки последовательной стратегии развития[14].

В 1992 г. был создан Совещательный комитет по сельской политике, в который вошли представители различных административных структур. В 1995 г. комитет переименовали в Комитет по сельской политике, сельская политика стала развиваться более быстрыми темпами, и работа в этом направлении стала более организованной. В настоящее время она включает многих акторов, различные тематические и рабочие группы и интегрирована во многие другие политики. Современная сельская политика включает в себя следующие темы: развитие и укрепление сельской политики и внедрение ее в общую систему секторных политик Финляндии; диверсификация экономической основы сельских территорий; поиск новых путей децентрализации реализации сельской политики; влияние на усиление второй темы европейской общей сельскохозяйственной политики (Common agricultural policy, second pillar) так, чтобы сельская политика стала единой.

Широкая и узкая сельская политика

Финская сельская политика достаточно разнообразна. Главная ее особенность в том, что она гарантирует сельское развитие через разделение задач между различными секторами и одновременно имеет территориальную ориентацию. Общая стратегия сельской политики состоит в том, чтобы интегрировать сельские территории в программы развития, осуществляемые различными акторами, и также удостоверяться, что различные отраслевые политики направляют свою деятельность на сельские территории и потребности сельских территорий учитываются при принятии решений. Этот тип сельской политики определяется как широкая сельская политика, которая, главным образом, применима на национальном уровне и реализуется Комитетом по сельской политике (табл. 4).

Таблица 4

Широкая и узкая сельская политика Финляндии

Источник: Kahila P. Country profile on rural characteristics. P. 24.

Узкая сельская политика включает в себя меры и инструменты развития, направленные на развитие сельских территорий. Для ее реализации необходимы специальные организации, программы, законодательство, финансирование, исследования. Возможности для этого расширились после вступления Финляндии в Европейский союз. Построение узкой сельской политики началось еще с деревенского движения в 1980-х гг., но наиболее активная ее реализация началась после создания местных инициативных групп в рамках подхода ЛИДЕР. Членство в Европейском союзе обозначило новые возможности финансирования деятельности по сельскому развитию через европейскую программу ЛИДЕР, а также национальные программы, такие как ALMA (Региональная Программа Сельского Развития) или РОМО+ (Национальная Программа развития). Обе эти программы функционировали во время первого программного периода (2001–2006 гг.). Программа РОМО (сельская программа, основанная на местной инициативе) была своего рода национальной версией программы ЛИДЕР со схожими принципами действия, но финансировалась она полностью за счет государства. Программа РОМО была осуществлена через небольшие проекты развития и связанные с ними инвестициями. Полное финансирование программы составило 24 млн евро. Это было важное средство для распространения идеологии ЛИДЕР в новых областях сельской Финляндии[15]. Программа ALMA действовала исключительно в западной и южной Финляндии и стремилась остановить сельскую миграцию, улучшить условия для развития местного предпринимательства.

Обе эти политики реализуются на уровнях от местного до национального. Различные сельские акторы с местного, регионального и национального уровней составляют обширную сеть в рамках партнерских отношений. Система сельского развития непостоянна, она все время развивается в зависимости от меняющихся потребностей сельских территорий. Главное преимущество узкой сельской политики – это активное вовлечение местных жителей, местных властей, частного бизнеса и других заинтересованных сторон в процессы сельского развития. Слабые места широкой сельской политики не могут, однако, быть уравновешены действиями узкой сельской политики, которая очень зависит от финансирования из других источников, в том числе из государственных. Узкая сельская политика часто подвергается критике из-за реализации слишком многочисленных проектов, которые не формируют между собой единое целое, а решают лишь конкретные разрозненные задачи.

Комитет по сельскому развитию способствует налаживанию партнерских отношений различных секторов, участвующих в сельском развитии. Главная задача комитета – улучшение условий жизни на селе. Комитет располагает бюджетом в несколько миллионов евро на реализацию исследовательских проектов и проектов развития, т. е. представляет широкую сельскую политику. Узкая сельская политика реализуется через местные инициативные группы, действующие на местах и подход ЛИДЕР. Эти группы настроены на поиск новых путей сельского развития. Кроме ЛИДЕР узкая политика осуществляется за счет Структурного фонда[16], который также финансирует различные проекты. Кроме европейских программ, в Финляндии существуют и свои национальные программы, такие как ALMA или РОМО+. Развитое гражданское общество на селе, вовлеченность местных жителей в процессы развития – это типичные элементы узкой сельской политики. Таким образом, узкая политика имеет очень сильное влияние на местном уровне. К сожалению, на государственном уровне широкая сельская политика не занимает такого же значительного положения.

Сельское развитие и сельская политика в Швеции

Определение сельских территорий Швеции

Пространственная структура Швеции отличается от других северных стран, которые можно четко охарактеризовать как страны с одним урбанизированным столичным регионом. В Швеции три таких крупных урбанизированных центра – Стокгольм (включая город Уппсала), Гетенборг и Мальме. Большинство муниципалитетов в южной части Швеции классифицируется как промежуточные сельские регионы. В отчете «К новой сельской политике»[17] сельская местность описывается как территория, начинающаяся от точки, где детально спланированные дома и улицы переходят в ландшафты, характеризующиеся сельской экономикой; утверждается, что не существует такого определения сельских территорий, которое подходило бы под все задачи. На практике сельские территории обладают двумя важными характеристиками: а) окружающая среда с определенными ландшафтами и определенным типом застройки; б) социально-экономическая среда, которая обеспечивает возможности для различного вида человеческой деятельности.

В Швеции существуют несколько типологий сельских территорий, потому что считается, что невозможно создать единую, пригодную для всех задач и всех ситуаций, а потому сельская типология должна соответствовать тому, какой вопрос изучается и в каком контексте идет изучение той или иной темы[18]. Национальное агентство сельского развития (Glesbygdsverket) определяет сельские территории на основе достижимости центров занятости и обслуживания. Типология включает три категории: удаленные сельские территории, располагающиеся на расстоянии более 45 минут автомобильной езды от ближайшего городского центра, численность населения которого более 3000 человек; доступные сельские территории, располагающиеся на расстоянии 5—45 минут езды до ближайшего городского населенного пункта, численность населения которого более 3000 человек; городские территории, численность населения которых более 3000 человек, достижимость центров обслуживания и занятости не более 5 минут.

Национальное агентство сельского развития использует эту типологию с середины 1990-х гг. в своих исследованиях и статистических анализах. Однако эти три типа территорий внутри себя различаются в зависимости от географического положения, региональных особенностей и т. д. На основе этой трехступенчатой типологии городских и сельских территорий была разработана четырехступенчатая типология, в которой учитываются особенности рынка труда: внутренние лесные округа – территории, в основном, с местным рынком труда, на которых действовала программа Европейского союза «EU Objective 6»; другие лесные округа с местными рынками труда за пределами действия европейской программы «EU Objective 6»; городские территории Стокгольма, Гетеборга и Мальме с пригородами, местные рынки труда; остальная часть Швеции, другие рынка труда, которые, главным образом, расположены в центральных и южных частях страны. Данная классификация используется как основная в национальных отчетах и исследованиях по сельскому развитию Швеции.

Кроме этих названных двух типологий Национальное агентство сельского развития также использует типологию, в которой выделяются следующие муниципалитеты в зависимости от доли населения, проживающей на этих территориях: городские муниципалитеты, сельские муниципалитеты вблизи урбанизированных территорий, сельские муниципалитеты. Шведская ассоциация местных властей использует типологию, в которой выделены девять типов муниципалитетов на основе структурных характеристик, как, например, численность населения, экономическая структура, близость к городу и т. д. Шведское агентство экономического и регионального роста (Nutek) разделило страну на 81 округ, которые объединены в шесть так называемых региональных семей. Ни один из этих шести регионов не является полностью сельским. Статистический комитет Швеции в качестве критериев использует два показателя – застроенная территория и численность населения. Очень часто муниципалитеты в Швеции крупные и включают и сельские, и городские территории. В этом случае концепт locality используется для анализа таких территорий: под ним понимается поселение с численностью населения более 200 человек.

Политика развития сельских территорий Швеции

В Швеции структура сельской политики отличается от сельской политики других стран – членов ЕС. Выражается это в так называемой существенной зависимости от предшествующего пути развития (path dependence). Несколько контекстных проблем важны для понимания шведской сельской политики:

• Высокоразвитое государство всеобщего благосостояния, региональная политика и местная публичная власть гарантировали минимальные различия в доходе, уровне жизни между городскими и сельскими территориями. Специальная сельская политика практически не существовала (по крайней мере, до середины 1990-х гг.).

• Реформы шведской аграрной политики в 1990-х гг. были направлены в сторону либерализации, а вступление в 1995 г. в ЕС повлекло работу в рамках Единой сельскохозяйственной политики ЕС. Эти факторы повлияли на сельские территории как шаг назад в их развитии. С точки зрения городских потребителей агроэкологические платежи, сохранение сельскохозяйственных ландшафтов и биоразнообразия становятся основным пакетом поддержки фермеров.

• Вопросы охраны окружающей среды повлекли за собой развитие производства экологически чистых продуктов.

Структурные изменения (в смысле создания экономически жизнеспособных предприятий) в некоторой степени потеряли свой стратегический императив. Экологические общественные блага (такие как чистый воздух, чистая вода, сохраненные природные ландшафты, биоразнообразие, городские и сельские сады и парки и т. д.) и экологически чистые продукты могут быть обеспечены, по крайней мере, одинаково эффективно и небольшими фермами с частичной занятостью.

Первая из этих проблем связана с так называемой «широкой» политикой, подход снизу вверх был слабо развит в Швеции. Три другие темы объясняют современную политику Швеции и фокусирование ее на агроэкологических аспектах (см. ниже табл. 5 и рис. 1, бюджет второй подпрограммы).

Шведская сельская политика нацелена на экологически, экономически и социально стабильное развитие. На национальном, государственном уровне основная ответственность за развитие сельских территорий лежит на Министерстве сельского хозяйства, продовольствия и рыбоводства. Разные аспекты сельской политики также вовлекают другие министерства и ведомства в решение общих задач по развитию села. Например, Министерство окружающей среды отвечает за политику в сфере окружающей среды, Министерство промышленности, энергетики и связи – за лесную и региональную политики. Шведское Агентство экономического и регионального роста[19] отвечает за развитие предпринимательства и создание новых рабочих мест.

В 2004 г. шведское правительство создало специальную комиссию для разработки долговременной стратегии национальной политики по устойчивому развитию сельских территорий. Цель Сельской комиссии – создание стратегии, основанной на экологически, экономически и социально устойчивом развитии сельских территорий. Особое внимание в стратегии уделяется развитию сельского и лесного хозяйства и поиску новых путей развития этих отраслей в будущем.

На региональном уровне специальных организаций, отвечающих за сельское развитие, нет. Швеция разделена на 21 регион (län), каждый из которых имеет свой Административный совет, назначаемый сверху и отвечающий за региональное планирование и в некоторой степени за социальное обеспечение населения. Также в каждом регионе есть выбранный Совет депутатов, отвечающий, главным образом, за здравоохранение и за реализацию государственных задач в сфере регионального развития. Местный уровень состоит из 290 городских и сельских муниципалитетов (Kommuner), отвечающих за социальные услуги, такие как социальное обеспечение населения, образование, уход за детьми, планирование территорий и т. д. С 2003 г. муниципалитеты и региональные советы депутатов могут образовывать советы по региональному сотрудничеству (Kommunala samverkansorgan) – они могут отвечать за распределение государственных грантов и инвестиций в инфраструктуру. Члены совета выбираются членами муниципальных и региональных советов. Главная идея советов по региональному сотрудничеству – достижение более демократичного и эффективного регионального развития.

Возвращаясь к местному уровню важно отметить хорошо развитый некоммерческий, добровольческий сектор Швеции. Около 4700 местных сельских инициативных групп активно действуют на селе, и число их продолжает расти. По различным оценкам, около 100 тыс. человек непосредственно вовлечены в работу инициативных групп, и их работа затрагивает около 3 млн человек, что составляет одну треть населения Швеции. Сельские инициативные группы распространены по всей стране, и их работа затрагивает многие вопросы развития: они содержат сельские магазины, организуют уход за детьми, ремонтируют дороги и многое другое.

Сельские инициативные группы объедены в Ассоциацию «Вся Швеция должна жить» (Hela Sverige ska leva)[20]. Это движение родилось в конце 1980-х гг., когда правительство вместе с общественными организациями начали акцию под названием «Вся Швеция должна жить» в целях поддержки местных инициатив и местного развития, изменения отношения тех, кто принимает решения относительно сельских территорий, улучшения национальной сельской политики. Также был создан Сельский парламент, который заседает раз в два года и состоит из представителей сельских инициативных групп.

Программы сельского развития 2007–2013 Дании, Финляндии и Швеции

Все страны – члены Европейского союза разрабатывают национальные программы сельского развития. Все три страны так или иначе нацелили свои программы на устойчивое развитие сельских территорий:

• Основная цель сельской политики Дании – устойчивое развитие сельских территорий, на которых у населения есть работа, социальные услуги и возможности для отдыха.

• Приоритеты финской Программы – это развитие экономически и экологически устойчивого сельского и лесного хозяйства, развитие предпринимательства в сельских районах и укрепления инициативы и активности местного населения.

• Шведская сельская политика нацелена на развитие, которое является экологически, экономически и социально стабильным.

Основа этих программ – Единая сельскохозяйственная политика ЕС (САР – Common Agricultural Policy), которая состоит из четырех подпрограмм (табл. 5).

Таблица 5

Бюджет Программы сельского развития Дании, Финляндии и Швеции

Источники: Rural Development Programme of Denark, 2008; Rural Development Programme of Finland, 2010; Rural Development Programme of Sweeden, 2010.

Если принимать во внимание процентное соотношение используемых средств на четыре подпрограммы (рис. 1), то хорошо видно, что первая и в значительной степени вторая подпрограммы приоритетны для всех трех стран. Это связано с европейской политикой в сфере сельского и лесного хозяйства. Непосредственно сельские (не сельскохозяйственные) подпрограммы (третья и четвертая) получают значительно меньшее финансирование.

Рассмотрим четыре подпрограммы более подробно. Каждая подпрограмма включает определенный комплекс мер (табл. 6).

Рис. 1. Бюджет Программы сельского развития Дании, Финляндии и Швеции, %

Источники: Rural Development Programme of Denark, 2008; Rural Development Programme of Finland, 2010; Rural Development Programme of Sweeden, 2010.

Таблица 6

Меры по реализации программ сельского развития Европейского союза

Источник: Rural Development Programme of Denark, 2008.

Первая подпрограмма «Повышение конкурентоспособности сельскохозяйственной и лесной отраслей»

В рамках первой подпрограммы в Дании главный акцент делается на увеличение конкурентоспособности сельского и лесного хозяйства, а также пищевой промышленности через инвестирование в инновационные решения, в применение новых знаний. Инновационная деятельность фокусируется на создании новых и лучших по качеству продуктов питания, включая экологически чистую продукцию.

На рис. 2 можно увидеть три приоритетные для финансирования меры. Это профессиональное обучение и информационные мероприятия (мера 111), модернизация сельскохозяйственных активов (мера 121) и повышение добавочной стоимости сельскохозяйственной и лесной продукции.

В Финляндии первая подпрограмма реализует следующие направления:

• развитие производительности и конкурентоспособности главных секторов сельскохозяйственного производства и предотвращение ухудшения возрастной структуры фермеров через развитие семейных ферм; продвижение диверсификации сельской экономики;

• улучшение конкурентоспособности малых предприятий, обрабатывающих сельскохозяйственные и природные продукты (мясо и мясные продукты, молоко и молочная продукция, овощи, ягоды, лесные грибы и ягоды); развитие производства и использования древесной энергии и других форм возобновляемой биоэнергии; увеличение добавочной стоимости продукции небольших деревообрабатывающих предприятий; развитие и использование новых продуктов, производственных методов и технологий, основанных на инновациях;

• распространение среди фермеров навыков управления бизнесом, экологической осведомленности и осознания важности благосостояния и здоровья сельскохозяйственных животных; углубление знаний и навыков владельцев лесов об использовании и управлении лесами; поддержка биоразнообразия лесной природы.

В рамках этой подпрограммы главный акцент делается на становлении молодых фермеров (мера 112), модернизации сельскохозяйственного производства (мера 121), и увеличении добавочной стоимости продукции лесного и сельского хозяйства (мера 123).

Рис. 2. Бюджет подпрограммы «Повышение конкурентоспособности сельскохозяйственной и лесной отраслей»

Источники: Rural Development Programme of Denark, 2008; Rural Development Programme of Finland, 2010; Rural Development Programme of Sweeden, 2010.

Главная цель первой подпрограммы в Швеции – стимулирование развития конкурентоспособности предприятий сельского и лесного хозяйства, оленеводства, пищевой промышленности на основе устойчивого использования природных ресурсов через организацию дополнительного профессионального (пере) обучения, распространения ноу-хау, использование современных технологий, разработку новых продуктов, реструктуризацию и модернизацию производства. Как мы видим на рис. 3, основные средства подпрограммы направлены на модернизацию сельскохозяйственных активов (мера 121).

Вторая подпрограмма «Улучшение окружающей среды и сельской местности»

В рамках второй подпрограммы Дании объединены два разных вида деятельности. Во-первых, это улучшение окружающей среды и ландшафтов в рамках Плана сохранения водной окружающей среды: выделение водно-болотных угодий и земель государственных резервов на границе озер и других водоемов. Второе – это развитие многофункционального и лесного хозяйства, включая продвижение экологически чистого сельского хозяйства. На рис. 3 показаны две приоритетные для финансирования меры: агроэкологические платежи (мера 214) и непроизводственные инвестиции (мера 216).

Рис. 3. Бюджет подпрограммы «Улучшение окружающей среды и сельской местности»

Источники: Rural Development Programme of Denark, 2008; Rural Development Programme of Finland, 2010; Rural Development Programme of Sweeden, 2010.

В Финляндии в рамках второй подпрограммы основными направлениями являются:

• поддержка ценных, открытых сельскохозяйственных ландшафтов, а также лугов и пастбищ, независимо от того, используются ли они в сельхозпроизводстве или нет;

• уменьшение экологической нагрузки от сельскохозяйственной деятельности на почву, поверхностные и грунтовые воды и воздух посредством продвижения безвредных для окружающей среды производственных методов; поддержка сокращения парниковых газов и сохранения органического вещества в почве через использование возобновляемой биоэнергии, производимой на сельскохозяйственных и лесных угодьях;

• сохранение сельскохозяйственного и лесного биоразнообразия.

В рамках этой подпрограммы особое внимание уделяется выплатам субсидий фермерам, проживающим в районах с неблагоприятными природными условиями (меры 211 и 212), а также агроэкологическим платежам.

В Швеции в рамках второй подпрограммы стоит задача развития привлекательности сельских территорий – сохранения устойчивого производства, с одной стороны, и открытых сельских ландшафтов и биоразнообразия – с другой. Кроме того, существует поддержка фермеров, оказывающих наименьший негативный эффект на окружающую среду, и предотвращение закрытия ферм в районах с неблагоприятными природно-климатическими условиями. Еще одно направление – производство экологически чистой продукции. Как видно на рис. 3, основная часть бюджета идет на агроклиматические платежи (мера 214).

Третья подпрограмма «Качество жизни на селе и диверсификация сельской экономики»

Основными задачами третьей подпрограммы в Дании являются поддержка уровня занятости и обеспечение привлекательности жизни на селе. Основные финансовые средства направляются на меру 321 (базовые услуги для экономики и сельского населения), включающую улучшение жизни сельского населения, например, через развитие сети культурных учреждений, улучшение доступа к коммуникационным технологиям, создание центров обслуживания и создания возможностей для комплексного использования природы на сельских территориях (рис. 4).

Другие меры в рамках данной подпрограммы направлены на поддержку бизнеса и занятости в целом, улучшение жилищных условий, особенно на островных и периферийных территориях. Отдельное внимание уделяется фермерам и диверсификации их деятельности, а также развитию бизнеса в сфере туризма. Большая часть инициатив в рамках этой подпрограммы реализуется через подход ЛИДЕР.

Рис. 4. Бюджет подпрограммы «Качество жизни на селе и диверсификация сельской экономики»

Источники: Rural Development Programme of Denark, 2008; Rural Development Programme of Finland, 2010; Rural Development Programme of Sweeden, 2010.

Основными задачами третьей подпрограммы в Финляндии также являются поддержка уровня занятости и обеспечение привлекательности жизни на селе.

Стратегические приоритеты данной подпрограммы:

• замедление депопуляции малонаселенных сельских районов и сельских центров; содействие улучшению занятости;

• поддержка роста числа сельских предприятий и рабочих мест на них, а также диверсификация экономической деятельности; увеличение доли женщин и молодых людей, вовлеченных в экономическую деятельность; продвижение новых идей и разработка новых продуктов и их использование для увеличения занятости в сельских районах; улучшение знаний и навыков в сфере предпринимательства, а также в сфере информационных и других технологий;

• повышение привлекательность сельских районов как места жительства и проведения досуга; содействие сохранению деревень.

Основные финансовые средства в рамках этой подпрограммы направлены на диверсификацию сельской экономики (мера 311), поддержку создания и развития бизнеса (312), а также на развитие базовых услуг на сельских территориях (321).

Главными задачами третьей подпрограммы в Швеции являются поощрение диверсификации сельской экономики, способствование занятости населения, улучшение качества жизни и обеспечение устойчивого использования ресурсов. Более конкретно подпрограмма стремится развивать предпринимательство, стабильный рост и инновации с целью создания более конкурентоспособных сельских предприятий на основе экологически интегрированных производственных методов. Особое внимание уделяется развитию новых бизнес-идей в сфере сельского туризма, связанного с охотой, рыболовством, активным отдыхом на природе, профилактическим здравоохранением. Улучшение качества жизни в селах реализуется за счет улучшения доступа к услугам и инфраструктуре. Общее развитие сельских территорий возможно при активном участии всех министерств и ведомств, задача подпрограммы – объединить усилия различных организаций. Кроме того, подпрограмма нацелена на развитие и сохранение культурного наследия сельских районов.

Как видно на рис. 4, основная часть бюджета данной подпрограммы направлена на диверсификацию сельской экономики (мера 311), поддержку создания и развития бизнеса (312), поощрение туристической деятельности (313) и в чуть меньшей мере на развитие базовых услуг для экономики и населения (321).

Четвертая подпрограмма «Подход ЛИДЕР»

Последняя подпрограмма полностью направлена на развитие подхода ЛИДЕР (рис. 5). Основная ее задача в Дании – это создание и реализация местных стратегий развития с целью увеличения занятости на селе, создание благоприятных условий жизни на селе, улучшение сельской окружающей среды. Эта подпрограмма включает создание местных инициативных групп, которые будут включать важных для развития села акторов из разных сфер – местной власти, бизнеса и общественных организаций (местного населения). Местные инициативные группы должны разработать и потом с помощью местного населения реализовать выбранные стратегии для достижения вышеуказанных целей. Местные инициативные группы работают в тесном сотрудничестве с региональными и другими местными акторами и в рамках региональных планов. Четкая координация между планами и стратегиями на разных уровнях – залог успеха в работе и достижения поставленных задач.

Основные стратегические направления данной подпрограммы в Финляндии:

• осуществление стратегического, систематического сельского развития, основанное на местных потребностях в соответствии с восходящим принципом (bottom-up), который предоставляет каждой сельской территории возможные решения по улучшению ситуации с занятостью. Подход ЛИДЕР применяется по всей стране и в рамках всех подпрограмм Программы сельского развития;

Рис. 5. Бюджет подпрограммы «Подход ЛИДЕР»

Источник: Rural Development Programme of Denark, 2008; Rural Development Programme of Finland, 2010; Rural Development Programme of Sweeden, 2010.

• объединение и активация новых людей и различных заинтересованных групп для развития села; усиление местных сообществ и улучшение условий и качества жизни на селе, а также улучшение окружающей среды;

• развитие сотрудничества между гражданским обществом и публичной властью, создание новых режимов работы; улучшение возможностей для сельских жителей в принятии решений, касающихся жизни на селе;

• создание сетей сотрудничества между различными акторами на местном, региональном, национальном и международном уровне; использование партнерских связей для распространения новых, инновационных решений и ноу-хау, которые улучшают конкурентоспособность сельских акторов.

В 2010 г. в Финляндии насчитывалось 56 местных инициативных групп. Основные финансовые средства данной подпрограммы направлены на реализцию проектов, решающих вопросы диверсификации сельской экономики и улучшение качетсва жизни жителей села (мера 413).

Основная задача четвертой подпрограммы в Швеции – это способствовать эффективному внедрению Программы сельского развития посредством применение метода ЛИДЕР в национальном масштабе во всех подпрограммах, особенно в третьей (качество жизни на селе и диверсификация сельской экономики). Важно то, что подход ЛИДЕР нацелен на соединение местных знаний и местного опыта с общенациональными задачами. Таким образом, подход снизу вверх (bottom up) встречает нисходящий подход (top down). Это происходит за счет активного участия разных заинтересованных сторон (государственного сектора, деловых кругов, общественных организаций и местного населения) в стратегическом планировании и далее в реализации задуманных задач и планов. Такая совместная работа ведет к созданию местных инициативных групп на местах. Данная подпрограмма (подход ЛИДЕР) поощряет местный частный и государственный сектора, а также ИГО оказывать влияние и брать на себя ответственность за цели, приоритеты и реализацию Программы сельского развития.

Реализация Программ сельского развития подразумевает также проведение контроля и оценки реализации. Для этих целей во всех трех странах были созданы Комитеты по контролю и оценке реализации программы, которые оценивают эффективность работы в рамках программы и влияние реализуемых мер на развитие сельских территорий. Оценка проводится текущая, т. е. по мере реализации программы, в середине программного периода, а также после окончания деятельности.

В Дании Министерство продовольствия, сельского и рыболовного хозяйства отвечает за организацию оценки программы, включающей оценку качества ее реализации, разработку рекомендаций по улучшению работы программы. В Финляндии Комитет по контролю обеспечивает необходимой информацией национальные, региональные власти, бизнес-структуры, общественность на основе проведения оценочных исследований. Швеция помимо европейских индикаторов оценки программы использует еще и свои дополнительные национальные индикаторы и проводит серию глубоких интервью для анализа ситуации. Новая Программа сельского развития разрабатывается на период 2014–2020 гг.

Заключение

Анализируя развитие сельских территорий Северных стран Европы Вихинет (Vihinen, 2006) выделяет так называемый Северный путь развития, который включает как общие черты, так и различия. Швеция и Финляндия с их огромными лесными просторами сильно отличаются от Дании с ее высокой плотностью населения и близостью к Центральной Европе. Географические условия различны, но общие черты четко проявляются в истории экономического развития этих стран.

В конце XIX в. преимущественно аграрные северные страны постепенно переросли в аграрно-индустриальные, но процессы индустриализации и урбанизации проходили на севере медленнее, чем в других странах Европы. Кроме того, индустриализация и урбанизация шли на севере разными темпами. Связано это с тем, что индустриализация проходила через развитие лесной и горнодобывающих отраслей, тяготеющих к сырью, и не влекла за собой развитие сферы услуг.

Другая особенность развития Северных стран – это развитие семейного фермерства, которое оставалось основной структурной единицей ведения сельского хозяйства даже несмотря на реформы. Фермерские ассоциации и кооперативы играли важную роль и на селе и в обществе в целом. Кроме того, создание аграрных политический партий и их активное участие в жизни общества имели важное значение в северных странах.

Все три страны являются членам Европейского союза[21], и Единая сельскохозяйственная политика (САР – Common Agricultural Policy) является в них основополагающим документом для развития сельского хозяйства и села в целом. Целью Единой политики является обеспечение фермеров приемлемым уровнем жизни, потребителей – качественной продукцией по справедливым ценам и сохранение сельского наследия. На основе Единой сельскохозяйственной политики государства – члены ЕС разрабатывают свои национальные Программы сельского развития. Главная задача всех национальных программ трех стран – это устойчивое развитие сельских территорий. Существенная часть финансирования в рамках программ идет на развитие сельскохозяйственного и лесного производства. Непосредственно развитию села, развитию его благосостояния уделяется значительно меньше внимания.

Сельская политика трех стран строится по одному принципу – межсекторное взаимодействие разных политик, направленных на развитие сельских территорий. За реализацию Сельской политики отвечают, главным образом, министерства сельского хозяйства, однако и другие министерства и ведомства оказывают существенное влияние на развитие сельских территорий. Северная модель политики сельского развития состоит из двух частей – национальной и местной. На государственном уровне формируются приоритетные направления развития, которые впоследствии реализуются на местах в рамках местных (узких) политик. В то же время государственная (широкая) политика формируется за счет знания, опыта местных акторов. Северные страны характеризуются развитием сильной местной демократии и местного самоуправления. Сельские движения развиты и имеют важное значение в формировании сельской политики в Дании, Швеции и особенно в Финляндии.

История

А. Д. Кубрик. Мотив «свой – чужой» как основная подоплека исков о защите чести, поданных русскими крестьянами во второй половине XIX – начале XX века

Духовное раскрепощение русского крестьянства во второй половине XIX – начале XX в. давно стало предметом исследования историков. Феномен же волостного суда и иски связанные с оскорблениями личности и исходившие от крестьян, попали в поле зрения историков сравнительно недавно. Хорошо изучены юридические аспекты проблемы – история законодательства[22] и практика работы волостных судов[23]. В связи с этим актуально изучение мотивов в поведении крестьян, которые в судебном порядке защищали свою честь и достоинство.

Понятия «честь» и «достоинство» наполнялись разным смыслом в разные эпохи. Уже беглый просмотр документов, подававшихся во второй половине XIX – начале XX в. крестьянами в суды, позволяет сделать ряд принципиальных замечаний, которыми уместно предварить дальнейшие рассуждения. Представляется, что для русских крестьян второй половины XIX в. не казались унижающими человеческое достоинство явлениями поведение дворянства и чиновничества той эпохи, сам существовавший в ту эпоху государственный строй, дискриминация в политической и экономической сферах представителей разных сословий и, в первую очередь, крестьянского, разное налогообложение разных сословий и групп населения, отсутствие избирательных прав в государственном масштабе (правда, их наличие на деревенском уровне) и т. п.

Кроме того, для крестьян не казалось оскорбительным неравенство женщин и мужчин в различных сферах жизни (быту, в юридических и экономических правах и т. п.). Не казались ущемлявшими человеческое достоинство предопределенность по сословному признаку судьбы детей, зависимое от молодых членов семьи положение стариков, телесные наказания, «естественное» обращение к крестьянам на «ты» со стороны чиновников и других людей, находившихся в привилегированном положении. В целом деловой и повседневный стиль общения крестьян и представителей других сословий не вызывал, судя по высказываниям в массе крестьянских текстов, системной критики. Одним словом, широкие слои населения, в первую очередь крестьянство, в пореформенную эпоху не были столь щепетильны и требовательны к законодательству и государственной власти, чтобы отчетливо и самостоятельно формулировать, например, демократические лозунги. Анализ документов показал, что в вопросах охраны своей репутации, чести и достоинства крестьяне не занимались теоретизированием и не стремились к равноправию с другими сословиями и группами населения. Вывод о наличии сословной приниженности проникла в крестьянскую среду, вероятнее всего, от интеллигенции, а не была сформулирована представителями самого крестьянства.

Оскорбительными для крестьян по преимуществу были только конкретные поступки конкретных людей. Уездные и губернские по крестьянским делам присутствия, а также волостные суды рассматривали подобные иски об оскорблениях достаточно регулярно. «Большая часть дел, рассматриваемых в первые годы существования волостных судов, касалась личных обид»[24], – отмечает Т. В. Шатковская. Однако в волостных судах был принят такой делопроизводственный порядок, при котором личное прошение в архивном деле могло отсутствовать. Кроме того, возможно, далеко не все архивные документы сохранились в результате сокращений архивного фонда в XX в., как, например, делопроизводство волостных судов и волостных правлений. Мы изучали иски об оскорблениях, самоуправстве и побоях, сохранившиеся в фондах уездных по крестьянским делам присутствий нескольких уездов Московской губернии и других органов власти и датирующиеся второй половиной XIX – началом XX в.

Исследование было проведено преимущественно на материалах по Богородскому уезду Московской губернии, а именно по фонду 693 Центра хранения документов до 1917 г. Центрального государственного архива города Москвы (ЦХД до 1917 г. ЦГА Москвы, бывший Центральный исторический архив города Москвы – ЦИАМ). Были изучены также некоторые прошения, поданные земскому начальнику 2-го участка Богородского уезда (фонд 1112) и мировому судье 4-го участка Богородского Мирового Судебного Округа (фонд 698), а также в Бронницкое уездное по крестьянским делам присутствие (фонд 806). Всего изучено 28 архивных дел.

Люди, оформлявшие крестьянские тексты, т. е. непосредственно записывавшие суть жалобы на бумаге, вероятно, мало чем отличались по своему мышлению от крестьян. Писари, «аблакаты», знакомые мещане и чиновники, занимавшие низшие должности в различных присутствиях, являлись представителями толщи народа и носителями народной психологии. Факты, указанные в документах, были обозначены крестьянами-просителями, и их ранжирование и комплекс были также далеко не произвольными. Грамотность тех людей, которые непосредственно готовили бумаги, не всегда являлась залогом действительно качественно иной психологии. Это означает, что крестьянские тексты действительно в полной мере отражают крестьянскую психологию, во всяком случае той группы населения, которая обращалась в суды.

Богородский уезд был известен своими разнообразными промышленными предприятиями, бурно развивавшимися в пореформенный период и в начале XX в., а также наличием значительного числа старообрядцев[25]. Поскольку по другим уездам Московской губернии документация сохранилась не так полно и не в таком объеме, то комплексно и достоверно сравнить поведение крестьян, чиновничества и интеллигенции Богородского уезда и других уездов Подмосковья – задача сложная, хотя, несомненно, в перспективе очень важная. Таким образом, в данном исследовании воздействие религиозного фактора и капиталистических отношений на осознание крестьянами ценности своей личности не рассматривается.

Анализ многих дел об оскорблениях показывает, что зачастую сами термины «оскорбление», «честь», «достоинство» служили в документах обозначением иных состояний, стремлений и поступков. Подробных объяснений, в чем же заключалось оскорбление, в большинстве архивных дел не приводится, как и не объясняется, почему данное оскорбление настолько уязвило истца, что он обратился в суд, ходил на заседания, иногда по нескольку раз, тратил деньги на оформление документов, а затем в ряде случаев подавал апелляции и начинал судебный процесс заново.

Иногда в своих исковых прошениях крестьяне обрисовывали конфликт лишь в общих чертах[26]. Обычно документы содержали подробности, связанные с несправедливыми решениями волостного суда.

Проступок, совершенный в присутствии нескольких лиц, в крестьянской среде считался особенно оскорбительным. «В октябре настоящего года я выслал людей для того, чтобы огородить принадлежащий мне и моим совладельцам доемок (так. – А. К.) к усадьбам на 1/2 души находящийся между владением Наследников Григория Ивановича Заглодина и усадьбой Прасковьи Шаненковой. Но едва рабочие приступили к работе, Григорий Григорьевич Заглодин выслал своих людей около 20-ти человек и приказал зарывать, вырытые моими рабочим ямы и пользуясь превосходством сил под угрозою выслать 100 человек не дал мне огородить. В это же время Григорий Заглодин вместе с своею землею огородил и наш Колонии доемок, чем лишил нас доступ к своей земле»[27]. Многочисленность свидетелей, публичность унижения усиливают оскорбительность ситуации.

Прошение жены купеческого сына Тимофея Иванова Замяткина, Марфы Елисеевой Замяткиной, проживавшей в деревне Понарьино Дорховской волости, от 3 Августа 1871 г. также содержит описание публичного унижения: «…сельский староста деревни Нареевой той же волости Иван Иванов публично при народе заподозрил меня в ношении чужого платья принадлежащего будто бы снохе его крестьянке дер. Нареевой Домне Игнатьевой…»[28]. В этом деле, между прочим, свидетелем проходил староста соседней деревни, что добавляет явную остроту описываемому противостоянию.

Кроме публичности, наибольшую обиду крестьяне видели в споре между крестьянином, считавшим себя «простым» (т. е. лишенным привилегий социально-экономического характера), и представителем власти или более богатым человеком. В таких судебных исках конфликт развивается между не равными по социальному или экономическому положению людьми. Обычно это представители разных экономических слоев сельского общества, хотя – судя по документации волостных правлений и уездных по крестьянским делам присутствий – и принадлежащие к одному и тому же крестьянскому сословию. Инициаторами конфликтов могли выступать как сельские старосты, волостные старшины и иные должностные лица, так и «простые» крестьяне. Например, ссора крестьянина и старосты села переросла в судебную тяжбу, возбужденную старостой, в таком эпизоде: «1875 года Июля 14 дня в Ямкинской Волостной Суд явясь Староста села Воскресенского, Андрей Иванов Смирнов принес словесную жалобу на крестьянина села Воскресенского Ивана Алексеева, что он Алексеев нанес ему Смирнову разные неприятности и ослушался против приказа…»[29] Наоборот, ссора старосты и крестьянки (лавочницы) переросла в тяжбу по иску крестьянки: «…староста Поликарп Егоров Пуговкин сего мая месяца 13-го дня, в 8 часов вечера, пришел к нашему дому и к моей торговой лавочке он с палкой пьяной и стал меня всячески ругать и позорить…»[30].

Следует иметь в виду, что наказания за оскорбления в пореформенную эпоху, вообще говоря, зависели от сословного и должностного положения тяжущихся: до 7 дней в тюрьме, если судились крестьяне между собой, или 6–8 месяцев, если оскорбленным был представитель другого сословия, а обидчиком – крестьянин. Смягчало вину незнание человеком того, что́ он делал[31]. Практиковались и телесные наказания (розги).

Значительная группа дел образована исками о самоуправстве низшего сельского начальства – волостных старшин и сельских старост. Описания этих ситуаций отличаются подробностью и выразительным языком: «…таковое решение суда постановлено единственно вследствие ко мне недоброжелательства, и Интриге со стороны Волостного Старшины Зверева, который со времени вступления его в должность старшины не знаю за что питает ко мне самую Алчную Злобу…»[32].

В этих делах за серьезными обвинениями в самоуправстве скрывается (или даже подчеркнуто демонстрируется) желание сельских лидеров подтверждать свою силу во что бы то ни стало. Сами за себя говорят рассуждения волостного старшины из его рапорта: «… бывши в Москве, он Акулов, причинил мне не личное оскорбление, а неуважение как лицу должностному, относился ко мне как к равному себе, без всякого почтения, что я Волостной его Старшина и много старше его по летам…»[33].

Со своей стороны сельское общество могло также энергично бороться со старостой деревни, проводя его «учет» на сельском сходе или перевыборы. Другим путем могли стать неоднократные жалобы в уездные по крестьянским делам присутствия и другие органы власти. В крестьянских текстах об этих ситуациях говорится вместе с описаниями оскорблений. Соответствующие решения, протоколы или акты прикладывались в качестве доказательств к иску об оскорблении. Примером служит такой коллективный акт: «1876 Года Апреля 17 числа сие одобрения Дана московской Губернии Богороцкого уезда новинской волости деревни Левкина Василью Макарову что Василья Макарова волостной старшина приказал бить-терзать всячески. Били Василья Макарова смертными побоями. И в том мы крестьяне подтверждаем все и том подписуемся. Крестьяне деревни Левкина и в том подписуемся. <Подписи 14 человек.>»[34]. Писали бумагу полностью крестьяне.

С этой темой связано стремление крестьян обрисовать свои конфликты с низшим сельским начальством не просто как межличностные или сугубо имущественные, а как борьбу с начальством за интересы коллектива. Исток противостояния с низшим руководством нередко преподносился в таком свете: «…совет мой данный Старшине при Сельском Старосте, в доме его Старосты, послужил даже к улучшению что недоимка пополнена и скот остался невыгнанным…»[35]. Далее, как правило, подробно описывалась жестокая расправа с истцами.

Пример «жертвенного» поведения содержится в следующем прошении: «Жалоба: Волостной Старшина Спасской волости Ив. Ал. Зверев принес жалобу на крестьянина дер. Косяковой Данилу Иванова Романова и отставного солдата той деревни Максима Куклева в том, что последние 21-го числа минувшего Января на сельском косяковском сходе оскорбили его, Старшину, сказав, что они учётом сделанным Старшине в присутствии Старшины прежде не верят. Этим они вооружил крестьян и учет Старшиной отменен»[36]. Прошение крестьянина также содержало подробный перечень несправедливостей, которым он был подвергнут со стороны начальства за свои взгляды.

Часто старосты и волостные судьи открыто обвинялись в давлении или подкупе членов волостного суда, а также в сговоре с ними благодаря родству. Например: «…обвинитель Алексей Николаев говорил, что он дал за это дело Волостным Судьям три руб. что я слышал от крестьянина дер. Аксеновой Дмитрия Синицына»[37].

Многие крестьянские прошения для убедительности подкреплялись прямыми или косвенными обвинениями представителей некрестьянского сословия, даже если эти люди подолгу жили в деревне или меняли свой сословный статус незадолго до суда. В более редких случаях истец указывал на свой социальный статус, отличающийся от статуса окружающих, – например, подчеркивал, что он фабричный, солдат или купец. Разновидностью этих споров были споры со старостами, сотскими, владельцами торговых лавок и т. п. Таким образом, в большинстве конфликтов, связанных с защитой репутации, скрывался мотив «свой – чужой».

Так, автор прошения, обвиняя некоторых лиц в краже леса, противопоставляет себя обидчикам, подчеркивая их и свой социальный статус: «Состою я местным сторожем у Купца Головкова 8-го числа сего Июля сын мой 17-летний Василий Лаврентьев, во время моей отлучки, усмотрев, что во вверенной мне даче Головлева села Улиткина крестьянин Степан Алексеев и мещанин проживающий там же Степан Иванов рубят лес, тотчас же пошел об этом заявить Сельскому Старосте села Улиткина Владимиру Семенову, который не только не дал помощи к открытию преступления, но даже сына моего схватив за волосы сшиб с ног и сапогами наносил тяжкие побои, так, что он едва мог дойти домой; побои причинены Старостой вследствие того, что обвиняемые состоят с ним в родстве»[38].

В этом ряду примеров выделяется случай, когда со сложившимся социумом борется «чужак», демонстрируя еще более откровенные сословные предрассудки и привычку использовать именно их в сложных ситуациях: «… ввиду того что мещанка Спасская со времени своего рождения имеет постоянное жительство в Ильинской волости (тогда как я проживаю там не более 2-х месяцев) где вследствие этого и жители ей довольно знакомы, а тем более свидетели предъявленные ею <…> и что в волостном суде свидетели допрашиваются без присяги, заявил волостному суду, что я разбираться в оном, как с лицом другого состояния не согласен…»[39].

Однако открыто указывать на принадлежность к чужому сословию в качестве главной претензии было противозаконно, и как убедительный аргумент это не принималось: «…согласно Примечанию к Ст. 101 общего положения, лица других состояний, против коих совершены Крестьянами проступки, могут, буде пожелают, ответствовать следующего им удовлетворения в Волостном Суде и не усматривая затем ни в жалобе поданной крестьянином Труниным, ни в самом решении Ильинского Волостного Суда других достаточных поводов к отмене оного в порядке Кассационном, согласно Примечанию к Ст. 109 Общ. Положения»[40] (из решения Богородского уездного по крестьянским делам присутствия).

Комбинация нескольких аргументов (разница в сословном положении, принадлежность к разным сельским обществам, разница в социальном статусе и, наконец, нарушение обычаев) видна в следующей ситуации. В прошении от 22 апреля 1875 г. непременному члену Богородского уездного по крестьянским делам присутствия Ивана Евстигнеева говорится: «20 числа сего Апреля месяца проходил я по соседственной с моим селением деревне Дальней Дубровке к хозяину моему купцу Зиновью Максимову; поравнявшись с толпою народа, я увидел своих шурина <…> и свояка <…> <Описание драки.> Когда же я зачал кричать Старосте Прохору Иванову Шувалову дать помощь, то Староста <…> сам схватил меня за ворот и тряс вместе с ними (крестьянами. – А. К.) приговаривая чтобы я никогда не являлся к ним на сход, причем тут же подбежал ко мне на помощь случившийся тогда сосед мой Иван Никифоров, и оттаскивал меня от них…»[41].

Причина драки заключалась в том, что Иван Евстигнеев хотел присутствовать при учете сельского старосты по доверенности своего хозяина купца Зиновия Максимова, а другие крестьяне решили, что «чужой крестьянин не имеет право голоса на сходе»[42]. Таким образом, изначально причинами конфликта были финансовый интерес и любопытство Ивана Евстигнеева. Потерпевший Иван Никифоров также указывал на то, что в драке ему вырвали часть бороды, и он сохранил этот клок волос для суда[43]. На первом плане оскорблением действительно выступают драка, вырванные из бороды волосы и поведение старосты соседней деревни, который сознательно не остановил избиение. Однако второй, более важной причиной, почему человек считал себя оскорбленным, выступает незыблемость правил – писаных и неписаных – поведения на сельском сходе, даже если нарушить их крестьяне решили под покровительством влиятельного купца. Оба сельских обществ осознавали себя коллективами, буквально с кулаками боровшимися за свои обычаи, привилегии и закрытость.

Конечно, в текстах крестьянских прошений о сословных противоречиях напрямую могло и не говориться[44]. Однако о том, что они существовали, и о том, что маргинальное положение просителя могло приводить к некомфортному существованию, можно судить достоверно. Так, молодая мещанка после выхода замуж за крестьянина перешла, следовательно, в крестьянское сословие. При этом она работала на фабрике, о чем она упоминает между делом: «…он Семенов (муж просительницы крестьянки Аксиньи Федоровой. – А. К.) постоянно наносил мне побои, оставляя меня без обедов и ужинов, даже имел намерение был посадить обнаженную меня на муравейник когда шла я с ним с фабричной работы, при этом постоянно выгонял меня из дома <…> при этом говорит что паспорта не выдам <…> вследствие чего принуждена я перейти на жительство к отцу своему, троицкому мещанину, Федору Степанову Фарыкову, проживающему в сельце Воря-Богородском»[45]. Одной из причин незащищенности этой женщины от домашнего насилия являлся ее промежуточный социальный статус. Кстати, волостной суд решил дело в пользу мужа, жене не выдали отдельный паспорт, а факты побоев и истязаний были объявлены несущественными и проигнорированы.

Беспричинная жестокая выходка молодежи против дочери фабричного рабочего, лишь недавно переехавшего в другую деревню, становится еще более порочащей репутацию девушки и ее семьи, если учесть отношение к девичьей чести: «В 8 часов вечера 5 числа сего февраля родная моя дочь Екатерина Васильева Агафонова, будучи на улице в деревне Филимонове, в числе многих девиц на общем гулянье, в это время крестьяне деревни Филимоновой: Филипп Андреев Бочаров и Иван Степанов Королев, без всякого со стороны дочери моей повода, нанесли ей побой…»[46]. Приниженное положение отца-отходника из чужой деревни, рабочего на местной фабрике, не исключено, что зарабатывавшего незначительные деньги, привели его в особое агрессивное состояние, близкое к экзальтации и даже куражу. Он не экономил время на посещениях суда и оформления документов и в итоге добился решения в свою пользу. Следует отметить, что о разнице в сословном положении в документе сказано вскользь.

Мотив «свой – чужой» встречался и в семейных конфликтах, например, в споре с отцом, с зятем, с сыном и т. д. Зависть к свояку, т. е. к «чужому» члену семьи, легла в основу семейного разлада: «Родной Отец мой Крестьянин деревни Носырева Богородского уезда Буньковской волости Кирило Филипов, по неизвестной мне причине и без всякой совершенно вины наносит мне невыносимые истязания, как например: держит в собственном нашем доме зятя Михайла Семенова, а меня, как родного сына и единственного наследника, из дома выгоняет и невольно заставляет меня с женою скитаться в Чужой квартире…»[47]. Ненависть к мачехе, т. е. неродной, «чужой» женщине, видна в таком прошении: «…после умершей родной матери моей, отец вновь женился и это по наветам мачехи совершенно изменило ко мне отношение отца, которая видимо желает меня удалить от отца дабы самой властвовать…»[48]. Прошения крестьян содержат и примеры откровенной вражды между братьями и их соперничества за внимание со стороны родителей, в том числе при семейных разделах[49].

Иногда причиной тяжбы об оскорблении была экономическая или националистическая подоплека, которая, по сути, также представляет собой трансформированный мотив «свой – чужой». Так, экономические противоречия и антисемитизм скрываются за противостоянием старосты и жителей деревни Левкиной, что видно из коллективного прошения 9 крестьян председателю Богородского уездного по крестьянским делам присутствия известному общественному деятелю Н. Ф. Самарину: «…в нашем волостном правлении, на которое так сильно действует Шварц что старшина и прочие ему избранные вполне повинуются. Вследствие чего Шварца приказывает Старшине и требует от него отчета – какие сделаны успехи чему старшина вполне повинуется и исполняет тем более что Старшина ведет коммерческие дела с Шварцем…»[50]. В этом же приговоре сельского общества Шварц прямо называется евреем[51]. Далее дело посвящено скандалу на выборах, а совсем не личному оскорблению, с которого оно было возбуждено. Волостного старшину сняли 4 февраля 1877 г. и оштрафовали на 3 руб. Всех крестьян-жалобщиков, приговоренных за их борьбу с начальством к 15 ударам розгами, оправдали – их не секли.

Сугубо экономическая причина кроется за другим обвинением о самоуправстве: «Решение Волостного суда 7 Апреля я нахожу неправильным по следующим основаниям. 1) Оно состояло под сильным влиянием участвовавшего в разбирательстве дела Волостного судьи Ульяна Деева, имеющего постоянную вражду со мной и обществом по делу о спорном общественном лесе, на владение коим Деев простирает свои права в количестве около 70 десят»[52].

Еще один аспект противопоставления «свой – чужой» связан с упоминанием в крестьянских прошениях Москвы. Богородск (современный Ногинск) был уездным городом Московской губернии в 50 верстах от Москвы, связанным с ней железной дорогой, поэтому Москва часто упоминается в крестьянских прошениях. Несмотря на значительную распространенность в крестьянской среде отхожих промыслов и заурядность поездок в Москву, она во многих текстах упоминается как совершенно чужая сторона, в которой, как предполагали крестьяне, следовало скрывать внутридеревенские противоречия и, наоборот, создавать при случае благополучные представления о своей деревне и о своем начальстве. Жалоба в московские органы власти считалась низшим начальством чрезвычайно оскорбительной: «…зная за верное, что Шилов в состоянии заплатить столь малую недоимку, я отвел его от стола за руку и приказал тотчас представить недоимку процентов, но Шилов выйдя из сборной избы более не возвращался, а послал домашних своих за приходским священником для напутствования его как избитого до полусмерти, на другой же день Шилов пошел в Москву для подачи прошения на меня…»[53].

Закрытость деревенского общества от окружающего мира, которая выражалась в стремлении скрыть неприязнь между отдельными жителями деревни от посторонних, была одной из важных характеристик русского крестьянства. Незнание московскими чиновниками действующих лиц и их отстраненность от ситуации, по представлениям старшин и старост, видимо, только усугубляли ощущение униженности.

На основании исследования можно сделать ряд выводов. Крестьяне (по меньшей мере Московской губернии) в пореформенную эпоху верили в сословные предрассудки, в связи с чем им было свойственно заранее считать порочным поведение всех чужаков. Несмотря на постепенную утрату сословной системой свой актуальности, во второй половине XIX – начале XX в. крестьяне в своих прошениях по-прежнему обращались именно к ней. Богородский уезд, в котором работало свыше 250 фабрик и заводов и где проживали десятки тысяч отходников из других губерний, не являлся исключением. Аналогичное поведение фиксируется и по Бронницкому уезду, материалы которого также показали востребованность сословной системы.

Даже если спор шел между представителями одного и того же сословия (между крестьянами), то тяжущиеся в качестве важнейшей причины конфликта, как правило, называли какое-либо неравенство: по материальному положению или по социальному статусу. Споры также могли затрагивать интересы целой деревни или села. Крестьянские тексты показывают, что охрана приватного пространства от соседей, чужаков и высокого начальства могла осуществляться с использованием далеко не самых безукоризненных приемов.

Не исключено, что равные по положению крестьяне – или просто более терпимые к окружающим люди – охотнее улаживали конфликты самостоятельно, не обращаясь в суд, и при этом руководствовались народными обычаями. В противном случае, т. е. в ситуации неравенства по какому-либо признаку, они обращались в суды и инстанции, которые были более рациональным, более прозрачным инструментом, чем народные обычаи.

Сельские старосты или волостные старшины обычно рассчитывали на лояльность волостных судей и членов присутствий и могли запугивать неравных с ними по положению ответчиков. При этом на практике были нередкими и опротестованные решения, заканчивавшиеся разоблачениями старост и старшин и даже смещением их с должностей.

Содержание и основные смысловые единицы прошений крестьян объясняются во многом очевидной нервозностью их авторов, их возможным страхом перед власть имущими, с которыми велась тяжба. Во многих документах, кроме того, явно сквозит желание выставить обидчика в самом непривлекательном виде. Экзальтация, эмоциональный накал крестьянских текстов служили для самоутверждения истцов. Им это было необходимо после того, как они переживали унижения и оскорбления. По преимуществу в суд обращались после достаточно нелепых бытовых конфликтов. Для восстановления своих моральных сил потерпевшие действительно могли прибегать к агрессии, получая сомнительное удовольствие в волостных судах.

Видимо, до суда могли в принципе доходить лишь те дела об оскорблениях, которые были связаны с подспудным желанием противопоставить «своих» и «чужих» и выдать это противостояние за «оскорбление». Этот мотив оказался ведущим в большинстве конфликтов, связанных с защитой репутации в крестьянской среде. Защита репутации, чести и достоинства для крестьян той эпохи была одной из самых приоритетных целей по охране нематериальных ресурсов, которыми люди тогда располагали. Однако эта цель достигалась путем, далеко не безупречным в моральном плане. При этом решение внутридеревенских противоречий и межличностных обид в судебном порядке, ставшее вполне обычным в пореформенный период, являлось альтернативой мятежам, физическому насилию и революционной борьбе, а также практике анонимных доносов и кляуз, возникшей в XX в.

И. А. Кузнецов. Г. А. Студенский и судьба идей организационно-производственной школы

Геннадий Александрович Студенский известен в литературе как один из младших представителей школы Чаянова. В 1920-е гг. он отошел от идей своих учителей, а в 1930 г., арестованный по делу «Трудовой крестьянской партии», трагически окончил жизнь в тюремной камере. Его биография и творчество остаются почти не изученными[54], между тем представляется, что это один из интереснейших российских аграрных экономистов, значение работ которого выходит за рамки его эпохи. В данной статье делается попытка выделить основные направления исследований ученого и этапы эволюции его аграрно-экономических взглядов, происходившей в сложном и богатом идейном пространстве 1920-х гг.

Из кратких биографических справок известно, что Студенский родился 4 декабря 1898 г. в селе Алексеевка Чембарского уезда Пензенской губернии в семье дьякона[55], окончил церковно-приходскую школу, сельское училище, Пензенскую духовную семинарию (1918). В годы революции учился на сельскохозяйственном отделении Петровской сельскохозяйственной академии, после окончания которой в 1921 г. был оставлен при кафедре сельскохозяйственной экономии. Будучи учеником А. В. Чаянова, работал в его Научно-исследовательском институте сельскохозяйственной экономии (НИИСХЭ), с 1923 г. начал преподавать в академии, в 1926 г. стал профессором Самарского (Средневолжского) сельскохозяйственного института, где и работал до своего ареста. Несмотря на малое время, отведенное ему судьбой, Студенский был очень плодовит, за 8 полных лет вышло 57 его работ (из них 13 на немецком и английском языках), в том числе десяток книг[56]. Большинство из них имеют резюме на английском, что не было типичным в то время. О свободном владении немецким языком свидетельствуют цитаты из немецких авторов со ссылками на оригинальные издания. В журнальной дискуссии с Н. И. Жирковичем Студенский побил оппонента знанием Иоганна фон Тюнена по полному немецкому изданию 1875 г., а не по пересказу Матвея Волкова, которым пользовался оппонент. За границу Студенский выезжал дважды или трижды. Биографы сообщают о его командировке в Швейцарию и Баварию в 1927 г. по заданию Наркомзема Дагестана для изучения организации горных альпийских хозяйств[57]. Однако сам он упоминает некую состоявшуюся заграничную поездку уже в книге 1926 г.[58]; в другой речь идет о командировке 1927 г. в Германию, в ходе которой изучалась организация крупных хозяйств в разных землях[59]; из предисловия к третьей мы узнаем, что в 1929 г. он более полугода провел в США[60]. О его семье и возможном родстве с известным американским экономистом российского происхождения Павлом Студенским в нашем распоряжении сведений нет.

Ученик Чаянова

Первые шаги в науке Студенский сделал как последователь А. В. Чаянова. В популярной брошюре для крестьян (датирована сентябрем 1922 г.), разъясняя принципы организации хозяйства на основе научной агрономии, он использовал идею трудопотребительского баланса, в которой напряженность труда зависит от количества едоков, высоты уровня потребностей и условий хозяйствования. «Где легче достается необходимый уровень дохода, там меньше и работать приходится», – писал он, полагая, что воспроизводит хозяйственную логику крестьянина[61].

В том же 1922 г. в соавторстве с учителем он выпустил второе издание его работы «История бюджетных исследований». К тексту Чаянова, написанному в 1915 г., Студенский добавил три небольшие главы, посвященные бюджетным исследованиям последних лет, главным образом работам А. И. Челинцева и ЦСУ[62]. В багаже самого Студенского к этому моменту было самостоятельное описание пяти хозяйств Пензенской губернии, выполненное, вероятно, в качестве учебной работы.

В дальнейшем бюджетные исследования, наряду с проблемами экономической теории сельского хозяйства и экономической географии стали одним из основных направлений его работы. В них он до конца сохранял верность принципам организационно-производственной школы.

Собственно говоря, само рождение организационно-производственного направления было тесно связано с появлением и развитием бюджетной статистики. Представители этого направления первыми в России поставили вопрос о так называемой счетоводственной статистике, которая давала бы углубленное представление о внутреннем экономическом строе крестьянского двора. Среди пионерских работ были тамбовские бюджеты, собранные Челинцевым в 1914–1915 гг., бюджеты крестьян Старобельского уезда Черниговской губернии, разработанные Чаяновым в 1915 г. и др. Счетоводственная статистика моделировала бухгалтерию крестьянского хозяйства, на практике не существующую. На основе этой «бухгалтерии» как ее теоретическое осмысление и вырастала организационно-производственная теория крестьянского хозяйства. Не случайно, что курс счетоводства в Петровской академии (с 1913 г.) преподавал именно Чаянов, сочетая его с курсами организации крестьянского хозяйства и общественной агрономии.

Студенский был одним из тех, кто внес заметный вклад в развитие бюджетной статистики в 1920-е гг. Уже в 1923 г. вышли две его книги: «Организация крестьянского счетоводства» и «Бюджет крестьянского хозяйства». Первая адресовалась крестьянам и всем «работникам деревни». В ней популяризировалась идея о необходимости заведения бухгалтерии в крестьянском хозяйстве. Натуральному хозяйству счетоводство не нужно, соглашался автор, но, по его мнению, уже перед войной крестьянское хозяйство стало «денежным», и дальнейшее развитие будет идти на той же основе. Крестьянскому хозяйству предстояло техническое переоснащение, которое трактовалось Студенским как освоение «заграничных новшеств»: «Когда начнет наш земледелец перестраивать свое хозяйство на новый заграничный лад, ему придется научиться всяким новшествам»[63]. Но, внедряя инновации, хозяин должен иметь ясное представление о выгодности или невыгодности каждой из них, чтобы его новая организация хозяйства была более прибыльной. «Самое важное, на наш взгляд, нововведение коснется не хозяйства, а хозяйствующей головы крестьянина, – писал Студенский. – Голова эта должна проникнуться творческой организаторской мыслью, которая одна только и сумеет отыскать новую прибыльную организацию сельского хозяйства»[64]. Средством определения прибыльности и является счетоводство, поэтому «счетоводство требуется хозяину в такой же мере, как сакковский плуг, симментальская корова и кооперативный сбыт»[65]. Далее объяснялось, как должна быть организована крестьянская бухгалтерия, как и зачем в хозяйстве надо вести инвентарную книгу, кассовую книгу, книгу продуктов и материалов и рабочий журнал. Крестьянское счетоводство предполагалось также и основой дальнейших бюджетных исследований, которые рекомендовалось производить местным работникам деревни для оптимизации агрономической и кооперативной работы с крестьянством.

Методике проведения бюджетного исследования была посвящена вторая из названных книг[66]. В ней предлагалась примерная организация и программа исследования с подробным приложением конкретных формуляров. Программа Студенского существенно отличалась от программ бюджетных обследований, проводившихся тогда ЦСУ. Задачей ЦСУ было изучение тенденций народного хозяйства для выработки аграрной политики государства, задача в понимании Студенского была принципиально иной: дать в руки местных агрономов материал для разработки рекомендаций по реорганизации конкретных хозяйств. Отсюда подзаголовок книги – «Руководство по счетоводному анализу крестьянских хозяйств для кооператоров и агрономов». В такой постановке вопроса автор, несомненно, выступал не столько от себя лично, сколько от имени организационно-производственной школы, к которой принадлежал. Примечательно, что предисловие к книге, в котором всячески поддерживалась такая постановка вопроса, написал Л. Н. Литошенко, занимавшийся крестьянскими бюджетами в ЦСУ. Таким образом, бюджетные исследования государственных органов и «организационщиков» рассматривались обеими сторонами не как взаимоисключающие, а как взаимодополняющие. Поскольку книга вышла еще до завершения денежной реформы, методы многих оценок в ней были приспособлены к учету в натуре; вышедшее в 1927 г. второе издание было переработано с учетом оценок в деньгах.

Тем временем сам автор летом 1925 г. во главе экспедиции НИИСХЭ провел бюджетное описание 72 хозяйств в разных уездах своей родной Пензенской губернии. Собранный материал был обработан методом счетоводственного анализа по формам, предложенным в вышеупомянутой книге. Полученные данные были опубликованы в новой книге, большую часть которой заняли таблицы[67]; затем на их основе Студенский написал еще одну[68].

В 1929 г. Чаянов в книге «Бюджетные исследования» в позитивном плане отметил научное значение этих публикаций своего ученика[69]. Тогда же вышли в свет материалы бюджетного обследования 144 индивидуальных хозяйств и 9 коммун Самарской губернии, проведенного коллективом сотрудников Самарского сельхозинститута под руководством Студенского[70]. Эта работа стала для него последней по данной теме. К тому времени сменился курс государственной политики в сельском хозяйстве. Начавшаяся сплошная коллективизация обесценила все работы по проблемам реорганизации крестьянских хозяйств на рыночной основе, сделала их ненужными.

Теоретик крестьянского хозяйства

Основной нерв научной деятельности Студенского лежал все же в плоскости аграрно-экономической теории. Время его вступления в науку ознаменовалось бурной дискуссией вокруг теории крестьянского хозяйства, которую инициировали оппоненты организационно-производственной школы. Самым резонансным стало выступление Л. Н. Литошенко в 1923 г., разгромившего в прах «неонароднические» теории, в частности идею трудопотребительского баланса с позиции либеральной политэкономии[71]. Студенский тут же написал небольшую, но емкую книжку «Очерки по теории крестьянского хозяйства», в которой проявил себя как самостоятельный и многообещающий экономист-теоретик. Он, с одной стороны, защищал организационно-производственное направление от огня враждебной критики, а с другой, пытался сам критически переосмыслить его идеи, отбрасывая то, что считал ложным, или, по его выражению, стремился «внести недостающую ясность в некоторые положения теории крестьянского хозяйства путем критики и положительной конструкции»[72].

Студенский попытался развести понятия «организационно-производственная школа» и «трудопотребительский баланс». В таком понимании вопроса он был оригинален, так как большинство и критиков, и сторонников организационно-производственной школы считали идею трудопотребительского баланса неотъемлемой частью и даже ядром всей организационно-производственной теории крестьянского хозяйства. По мнению же Студенского, задача создания организационной концепции крестьянского хозяйства еще не получила окончательного решения. Трудопотребительский баланс является лишь одной из возможных версий, причем неудачной. Критика этой идеи не означает отрицания заслуг организационно-производственного направления, которые бесспорны в плане сбора и обработки огромного эмпирического материала о крестьянстве. «Принципиально мыслима в связи с организационно-производственной концепцией любая теория внутренней природы крестьянского хозяйства, лишь бы она удовлетворительно объясняла действительность»[73], – писал он, полагая, что трудопотребительский баланс как раз не отвечает этому единственному критерию.

Суть идеи трудопотребительского баланса разъяснялась Студенским по работам А. Н. Челинцева и Н. П. Макарова. Она сводилась к утверждению особой, потребительской мотивации крестьянского хозяйства, которой определяется и вся его внутренняя организация. Уровень потребностей мыслится фиксированным и количественно зависимым от числа едоков. Уровень интенсивности крестьянского хозяйства, следовательно, определяется плотностью населения, а движущей силой развития крестьянской экономики выступает сгущение населения на определенной территории. Роль рынка при этом сводится к минимуму. Рынок не движет хозяйством, он сам зависит от типа организации сельского хозяйства «и для крестьянского хозяйства важен лишь как внешнехозяйственное условие сведения его трудопотребительского баланса»[74]. При изложении этих идей Студенский лишь однажды процитировал Чаянова, оговорившись, что его трактовка является более осторожной.

Сам Студенский с изложенными взглядами был решительно не согласен. Он полагал, что «самопрокормление» не может быть целью никакого хозяйства, даже крестьянского. Целью любого хозяйства является получение чистого дохода. Соотношение между потребностями и доходом обратно тому, на котором настаивают теоретики трудопотребительского баланса: «Устойчивый уровень потребностей <…> зависит от сложившегося устойчивого уровня доходов. <…> В конце концов, был бы доход, а потребности найдутся»[75]. Чистый доход представляет собой ценовую разность между валовым доходом и издержками всех видов. Крестьянское хозяйство, как всякое другое, стремится к максимизации этой разности. Специфика крестьянского хозяйства состоит в том, что в его издержках главную роль играет собственный труд. Оценка своего труда производится крестьянином на психологическом уровне. Труд тяжел, и самоэксплуатация может идти только до определенного предела. «Расходовать капитал – далеко не то же, что расходовать свою личность, – замечает Студенский, – недаром все социалистические утопии наполнены мечтами о трехчасовом рабочем дне. Человеку свойственно избегать хозяйственного труда, являющегося всегда лишь средством»[76]. И далее мимоходом бросает замечательную фразу: «Радость крестьянского труда заключается, конечно, не в физической работе, а в организационном творчестве»[77].

В основе организации крестьянского хозяйства действительно лежит некий субъективный баланс. Но только не баланс между уровнем потребностей и затратами труда (самоэксплуатацией). Ключевое положение Студенского таково: «Не прожиточным минимумом определяется мера самоэксплуатации, а наоборот, уровень потребления определяется доходом, который, в свою очередь, определяется соизмерением его оценки с тягостностью самоэксплуатации»[78]. Иными словами, хозяйство крестьянина стремится к максимуму дохода, но это стремление ограничивается запасом его рабочих сил. Работа крестьянского хозяйства останавливается не на максимуме, т. е. не тогда, когда крестьянин полностью исчерпает свои физические силы, а на некоем оптимуме, т. е. тогда, когда крестьянин сочтет дальнейшее расходование своего труда уже чрезмерным, субъективно невыгодным. Выработка прожиточного минимума является для него нижней границей. Насколько крестьянин сможет ее превзойти, это вопрос не мотивов и целей хозяйствования, а его возможностей. «Крестьянин „не хочет“ повышать свою самоэксплуатацию не потому, что он сознательно ограничивается прожиточным минимумом и лишен приобретательских стимулов, а потому, что ему невыгодно, „не стоит“ дальше трудиться», – разъяснял Студенский[79]. Баланс крестьянского хозяйства в такой трактовке он именует далее не трудопотребительским, а трудоприобретательским.

Надо отметить, что такая трактовка хотя и противоречила теоретическим построениям Челинцева и Макарова, но сочеталась с основной идеей Чаянова, заложенной еще в его самой первой модели трудопотребительского баланса в «Очерках по теории трудового хозяйства» (1912–1913) и целиком сохранившейся в итоговой книге «Организация крестьянского хозяйства» (1925). Читая Студенского, можно даже предположить, что он стремился защитить идеи учителя от позднейших искажений, неверных истолкований его сторонников. В дальнейшем сам Студенский будет отрицать такое предположение.

Итак, с указанной точки зрения крестьянское хозяйство предстает не каким-то качественно особым видом хозяйствования, а хозяйством, подчиняющимся общим принципам рыночной экономики, которые получают здесь лишь определенное специфическое преломление. «Целью всякого вообще хозяйства, – убежден Студенский, – является реализация максимальных положительных ценностных разностей на единицу затрат. <…> Хозяйствование ведь есть прежде всего психический процесс, субъективно-ценностное балансирование затрат и выручек, в трудовом предприятии осложняющееся еще необходимостью балансировать положительную полезность чистой выручки с отрицательной полезностью тягостности затрачиваемого хозяйственного труда»[80]. Но «критерий выгодности в крестьянском хозяйстве тот же самый, что и во всяком ином хозяйстве, это – максимальная ценностная разность, субъективно соизмеряемая с затратами и с объемом потребностей»[81].

Теория трудопотребительского баланса в трактовке организационно-производственной школы видится Студенскому частным случаем внутрихозяйственного баланса любого рыночного предприятия. Этот баланс поневоле становится трудопотребительским в условиях низкой производительности труда. Для российского крестьянства были характерны именно такие условия, плюс перенаселенность, малоземелье («пониженное земельное обеспечение»), что означает бедность капиталом и переизбыток труда, сковывающее влияние общины. При этих условиях теория организационно-производственной школы вполне адекватна. «Трудово-потребительная теория, – полагал Студенский, – правильно описала состояние подавляющего по своему относительному количеству типа крестьянских хозяйств и, исходя отсюда, обнаружила основной нерв эволюции русского сельского хозяйства»[82]. И далее: «Эмпирические положения трудово-потребительской теории, если очистить их от ненужной категоричности и снять с зыбкого основания „трудово-прожиточного баланса“, в общем правильно объясняют отличительные особенности крестьянского хозяйства, сложившиеся в условиях общинных порядков и отсутствия достаточно емкого промышленного резервуара для оттока земледельческого населения»[83]. Бесспорным в выводах экономистов этой школы он считал то положение, что «в мелком трудовом хозяйстве, существующем в условиях общины и аграрного перенаселения, семейно-потребительские внутрихозяйственные факторы сосредотачивают в себе наибольший удельный вес и огромное организующее значение в эволюции сельскохозяйственного производства»[84].

Однако даже для условий России эта теория слишком узка. «Не по одному, а по нескольким руслам катила свои волны сельскохозяйственная эволюция», – замечает Студенский[85]. Помимо процессов измельчания хозяйства в других слоях деревни шли и процессы капиталонакопления. Теория не охватывает этих слоев и процессов, поэтому нуждается в углублении. Но для ее углубления «не надо ни особого социально-экономического метода, ни особой точки зрения. Нужен тот же индивидуалистический метод, но только отточенный для более тонкого группового организационно-производственного анализа; и нужна еще более широкая исходная концепция крестьянского хозяйства, порывающая с весьма узкой идеей трудопотребительского баланса»[86].

Таким образом, позиция Студенского заключалась в том, чтобы вписать теорию крестьянского хозяйства в общую экономическую теорию. Тем самым он еще не отрекался от организационно-производственной школы, но пытался подвести под нее более широкое теоретическое основание, в котором она, по его мнению, нуждалась.

Законы экономики и сельское хозяйство

Свое видение аграрно-экономической теории молодой ученый масштабно развил в следующей работе «Очерки сельскохозяйственной экономии», законченной в 1924 г. Книгу, которая, безусловно, занимает центральное место в его творчестве, Студенский посвятил Тюнену (не памяти Тюнена, а именно «Иоганну Генриху фон Тюнену»)[87]. Книга имела остро полемический характер и была направлена, главным образом, против теории аграрной эволюции и сельскохозяйственного районирования Челинцева. Имя и труды Чаянова на ее страницах упоминаются редко и нейтрально, хотя понятно, что стрелы, выпущенные в адрес организационно-производственной школы в целом, били и по Чаянову лично как по лидеру этого направления. Собственно к Тюнену автор также мало апеллировал. В контексте книги его фигура приобретала скорее символическое значение, знаменуя возвращение от самобытных российских теорий к мировой экономической классике.

Стоит напомнить, что в работах Челинцева системы сельского хозяйства рассматривались как стадии его эволюции, и по ряду эмпирических натуральных показателей выделялись районы преобладания тех или иных систем на территории России. Сама идея о тождестве законов, которыми определяются и организация хозяйства, и его размещение в пространстве, и эволюция во времени, принадлежала не Челинцеву, а задолго до него была развита Тюненом. Но если Тюнен видел в основе этих законов рынок, то Челинцев, российский анти-Тюнен, предпринял попытку дать объяснение через демографический фактор и уровень потребностей. Против этой традиции и этих объяснений и восстал Студенский.

Его книга состоит из 14 глав, но, по сути, из двух частей: 1) изложение авторского понимания современной экономической науки о сельском хозяйстве и 2) разработка статистических данных о состоянии сельского хозяйства Европейской России накануне Первой мировой войны.

В концепции Студенского мало оригинального, поскольку он отстаивал принцип универсальности экономической теории. «Ведь если сельское хозяйство представляет собой вид хозяйственной деятельности, то оно наряду со всеми прочими видами последней подлежит ведению общей экономической теории, – писал он. – Все положения последней относительно образования цен и доходов справедливы и для сельского хозяйства. <…> В отношении этих принципов сельскохозяйственной экономии остается лишь скромно занять свое место на базисе общей экономии»[88]. Но в этом-то и заключалась его оригинальность с точки зрения той научной школы, из которой он вышел. Организационно-производственная школа стояла на позициях специфичности аграрной сферы как субъекта экономики, предлагая особую теорию крестьянского хозяйства. Студенский же теперь отрицал необходимость какой-либо специальной теории. Сельское хозяйство вообще и крестьянское в частности рассматривалось им как полноправная часть рыночной экономики, которая вполне описывается в категориях маржинализма.

Основным критерием типизации хозяйств – он же критерий выделения сельскохозяйственных районов и стадий развития – Студенский считал уровень интенсивности. В этом вопросе он выступал наследником всей российской сельскохозяйственной экономии от Людоговского до Челинцева. Понятие интенсивности он трактовал при помощи традиционной для политэкономии теории факторов производства, давая при этом выразительное определение («интенсивность – тщательность использования земли»): «Всякое сельскохозяйственное предприятие представляет собою сочетание тех или иных факторов производства. Если мы при рассмотрении этого сочетания сосредоточимся на каком-нибудь одном факторе и попытаемся определить, сколько в соединении с ним затрачивается всех других факторов, – говоря иначе, насколько тщательно используется этот фактор при помощи всех прочих затрат, у нас получится представление об интенсивности хозяйства относительно этого фактора. В сельском хозяйстве за единицу отнесения берут землю, как фактор относительно фиксированный, и интенсивностью измеряют тщательность использования земли. Понятие интенсивности в сельском хозяйстве есть способ выражения комбинации затрат, – земли, с одной стороны, и всех прочих факторов, с другой»[89].

Интенсивность есть «концентрированное количественное выражение организационного плана сельхозпредприятия»[90]. Она измеряется суммой всех затрат на единицу площади, взятых в стоимостном выражении. Здесь Студенский расходился с Челинцевым, который в своих работах оперировал исключительно натуральными показателями. «Интенсивность есть функция соотношения цен, и без цены ни понята, ни измерена быть не может», – утверждал Студенский[91]. Ибо «интенсификация сельского хозяйства происходит в форме смены его типов, причем изменяется как состав затрат, так и состав продукции. В силу этого нет никакой возможности соизмерить производительность в разных типах сельского хозяйства, т. к. нельзя складывать плуги с селитрой, с одной стороны, пшеницу с шерстью – с другой»[92].

Демографическую теорию Челинцева он считал неэкономической, как и теории, объяснявшие сельское хозяйство природно-климатическими факторами, поскольку они выводят за скобки рынок и цены. Общее представление Студенского о том, что есть «экономическое», было выражено так: «Самое противопоставление экономического и неэкономического, определенно и навсегда фиксированное, я считаю ложным, поскольку оно противоречит истиной природе экономического явления. <…> Экономическое есть особая сторона во всех соприкасающихся с хозяйством явлениях, а экономика есть особая точка зрения на явления <…> Ограничивая вопрос рамками менового строя, можно сказать, что всё, соприкасающееся так или иначе с процессом ценообразования, относится к области экономического. Именно в цене и в ценообразовании выражаются хозяйственные отношения людей при меновом строе»[93]. Что касается плотности населения, то «это условие целиком умещается в рамках ценообразования и влияет ясно и определенно через соотношение цен. Учитывая рыночное положение, мы учитываем одновременно и действие плотности населения, как сельскохозяйственного экономического фактора, в том числе и плотности земледельческого населения…»[94]. Таким образом, понятие цены становилось центральным в дискурсе Студенского.

Соотношение цен на факторы производства и продукты хозяйства в каждом конкретном случае указывает хозяину оптимальное сочетание факторов. Оптимум определяется по «принципу наименьших издержек». Стремясь к минимизации издержек, хозяин находит и определенный, наиболее выгодный размер производства и форму организации (систему) своего хозяйства. Принцип наименьших издержек Студенский считал основным законом экономики вообще, который равно действует и в сельском хозяйстве, включая крестьянское хозяйство. «Экономические принципы организации однозначны во всех отраслях мирового хозяйства»[95]; «принцип наименьших издержек определяет общий размер производства, покрывающий платежеспособный спрос по наименьшей цене, расчленяет его на типы и размещает их в пространстве»[96]; «этим принципом и только им одним можно полностью объяснить все закономерности в статике и развитии сельского хозяйства», – писал он.

С этой точки зрения отпадает потребность в особой теории крестьянского хозяйства, как и в предположении о существовании какой-либо особой мотивации труда крестьянина. «Всякое сельскохозяйственное предприятие, сколько-нибудь вовлеченное в меновые отношения, всецело руководится расчетом на существующее соотношение цен и этим положением мотивирует строй своего производства. Пусть в нем в конечном счете преобладают натуральные элементы: все они получают оценку при помощи цены, если не на рынке, то в голове хозяина. Всякая теория, пытающаяся объяснить эволюцию сельского хозяйства независимо от рынка и ценообразования, упраздняет себя как экономическую теорию»[97]. В частности: «Для того чтобы предпочесть натурально-потребительский тип хозяйства, надо признать более выгодным употреблять большинство своих продуктов дома вместо того, чтобы сбывать специализированные продукты и покупать себе все необходимые, – а для этого необходимо предварительно справиться с наличным соотношением цен на разные продукты и с условиями реализации и закупки их. Никакого другого пути для решения этого вопроса не существует, по крайней мере, если брать условия менового строя. В рамках этого строя, по моему мнению, полунатуральные формы сельскохозяйственного производства так же твердо обусловлены и мотивированы со стороны рыночных отношений, как и чисто денежные»[98]. Поэтому «полунатуральное хозяйство для своего объяснения не требует никаких дополнительных принципов сверх тех, которыми объясняется рыночное хозяйство»[99]. Тем самым Студенский окончательно порывал с организационно-производственным направлением. Расставался он и с идеологией Чаянова, который примерно в то же время опубликовал статью «К вопросу теории некапиталистических систем хозяйства», где излагал совершенно иные подходы к экономической теории[100].

Положения организационно-производственной школы Студенский не только отверг теоретически, но и подверг эмпирической проверке на материалах российской аграрной статистики 1909–1914 гг. по 50 губерниям Европейской России. В частности, были вычислены структура валового сельскохозяйственного дохода по отраслям сельского хозяйства, доли разных отраслей в доходах, доходы на десятину площади и на душу сельского населения, чистые (внегубернские) избытки и недостатки всех сельскохозяйственных продуктов, товарность основных отраслей и т. д. Результаты расчетов приводились в более чем 40 таблицах и соответствующих им картограммах. Объем проделанной статистической работы впечатляет, особенно если учесть, что, по признанию автора, львиную ее долю он проделал в одиночку, и только иногда ему помогала некая сотрудница НИИСХЭ[101].

Проделанные расчеты дали возможность автору констатировать, что крестьянское хозяйство «подчиняется общей калькуляции» и специфические теории организационно-производственной школы неверны: «С очевидностью ниспровергается и вся легенда о перманентно самобытном и самообусловленном развитии русского сельского хозяйства. Факты показывают, что в природе последнего нет никаких особенностей, присущих только ему и непонятных под углом зрения простой теории менового хозяйства. <…> И низкая общая доходность сельского хозяйства на душу, и слабое использование сельского труда, и низкие зарплаты на сельскохозяйственном рынке, и бедность сельского хозяйства капиталами, и полунатуральный его характер, и география промысловых занятий – все эти факты неразрывно спаяны между собою меновыми связями и предопределены сельскохозяйственной экономической конъюнктурой страны»[102].

Разумеется, расчеты Студенского требуют обстоятельной проверки, которая сейчас не входит в мою задачу, однако полученные им данные представляются весьма актуальными для современной историографии.

Нигде не свой

В продолжение «Очерков сельскохозяйственной экономии» Студенский быстро публикует новую работу «Рента в крестьянском хозяйстве и принципы его обложения» (1925)[103]. Здесь он кратко воспроизводит выводы предыдущей книги и развивает их в аспекте ренты. Присутствие ренты в доходе крестьянского хозяйства, вопреки теориям организационно-производственной школы, в принципе отрицавшей ее существование, он считал доказанным и теоретически, и эмпирически. Он даже высчитал ее примерный среднероссийский размер перед революцией и в середине 1920-х гг., причем оказалось, что тот, в точном согласии с теорией, соответствует средней цене аренды земли.

Снова и снова Студенский ниспровергает учение «о специфической природе трудового крестьянского хозяйства, об отсутствии в нем ренты и о независимости его организации от механизма ценообразования». Но на сей раз он счел необходимым отметить наличие двух вариантов критикуемой трудово-потребительной теории. Первый вариант (доктрина прожиточного минимума) представлен Челинцевым и Макаровым. Второй, более сложный, определяемый как сингуляристический или психологический, характерен для Чаянова и Бруцкуса. Оба течения родственны в том, что требуют особой теории крестьянского хозяйства (или «особой политической экономии трудового хозяйства»), в чем и состоит их заблуждение[104]. Таким образом, если до этого у некоторых читателей его трудов еще могли быть подозрения, что Студенский оппонирует лишь Челинцеву, то здесь он сжег за собой мосты, открыто противопоставив себя всем авторам организационно-производственной школы, включая Чаянова.

Печатной полемики со Студенским, насколько автор данной статьи мог исследовать, не вел никто из покинутого им лагеря его учителей. Критика пришла с противоположной стороны. Сотрудник кондратьевского Конъюнктурного института Н. И. Жиркович, заведовавший там вопросами сельскохозяйственной конъюнктуры, дал в печати резко негативный отзыв на «Очерки сельскохозяйственной экономии». Завязалась дискуссия, прерванная редакцией журнала[105]. Содержание полемики – проблема закона убывающей производительности затрат, сущность маржинализма, трактовка ряда положений Рикардо, Тюнена, Касселя и Бринкмана – оставляет ощущение, что основной мотив спора остался невысказанным. Книга Студенского в целом вызывала аллергию и отторжение у оппонента.

Марксистская критика предсказуемо зачислила Студенского в разряд буржуазных авторов. С. Г. Ужанский, рекомендуя партийным агрономам «Очерки сельскохозяйственной экономии», писал: «Этот автор, к чести его будет сказано, не делает реверансов в сторону марксистской школы и не заигрывает с Марксом. Он открыто и ясно излагает свои в основе буржуазные мысли <…> Он отрешился почти от всех народнических и неонароднических веяний, подходит к вопросу с широкой народнохозяйственной точки зрения, берет проблемы глубоко и с большим знанием литературы. И эту, не нашу книгу, я с большой охотой рекомендую к прочтению…»[106]. Позднее, когда Студенекий высказался по поводу работы самого Ужанского, тот поспешил дать ответную реплику: «…Те места, где Г. А. Студенекий со мной соглашается, вызывают у меня больше тревоги, чем те, где он меня критикует. Только так я могу относиться к критике, исходящей из среды немарксистов»[107].

Взгляды Студенского действительно оформились к середине 1920-х гг. и по советской классификации могли быть охарактеризованы только как буржуазные. Между тем это была современная либеральная экономическая теория. Как следствие, из нее вытекала либеральная экономическая политика.

В работе о ренте Студенский отстаивал необходимость перехода налоговой системы СССР на принцип рентного обложения: «Именно пропорциональный налог на ренту наилучше гармонирует с возможностью сельскохозяйственного прогресса, не внося никаких нарушений в строй и географию основных условий сельского хозяйства страны»[108]. Не случайно, что в этом вопросе его взгляды совпали с позицией Н. Д. Кондратьева, который в те же годы отстаивал в Наркомземе аналогичный принцип налоговой политики, также аргументируя его соображениями «развития производительных сил»[109]. Как и Кондратьев, Студенский предлагал разверстывать сумму налога сообразно среднему уровню рент в каждой местности: «Общая сумма сельхозналога для страны, определяемая наперед, как раскладочная сумма, разверстывается между губерниями пропорционально размеру реализуемой в каждой губернии земельной ренты. Исходя из этого размера, определяется для каждой губернии подесятинная ставка налога, причем за единицу отнесения берется десятина сельскохозяйственной площади»[110]. Оберегая от чрезмерного налогообложения процессы роста и интенсификации хозяйства, Студенский считал, что «прогрессивное обложение ренты недопустимо», «что тяжесть обложения сельского хозяйства должна быть возможно умеренной, особенно в наших условиях крайней бедности сельского хозяйства капиталами и необходимости интенсивного накопления сельскохозяйственного капитала», в частности недопустимо облагать скот – только землю, как интегральный фактор[111]. Примечательно, что источником вдохновения для этой идеи Студенскому служили не выступления Кондратьева, о которых он не упоминал, а непосредственно Тюнен и А. Смит, которых он активно цитировал.

Как известно, идея рентного обложения не встретила поддержки в правительстве.

Новое сближение позиций Студенского с Кондратьевым произошло в 1927 г. на базе критики струмилинского проекта первого пятилетнего плана. Сравнение статей Кондратьева в «Плановом хозяйстве» и Студенского в «Путях сельского хозяйства» показывает, что оба автора обратили внимание почти на одни и те же моменты проекта, провели сходные подсчеты и выявили те же несоответствия цифр[112]. Оба уничижительно оценили «метод последовательных приближений», выдвинутый С. Г. Струмилиным. Оба заметили заложенную в проекте тенденцию сохранить низкую производительность сельскохозяйственного труда и выступили против этого, указывая, что аграрное перенаселение преодолевается совсем иным путем. Очевидно, что за сходством позиций стояло более глубокое сходство экономического мировоззрения, либерального у обоих ученых. Между тем нет никаких свидетельств их личного общения и сближения.

После выхода «Очерков» и «Ренты» Студенекий удаляется в пензенскую деревню собирать бюджеты и далее – работать в глушь, в Самару, точнее, на станцию Кинель, где располагался Самарский сельхозинститут.

Американские горизонты: фактор природы

Разработав пензенские бюджеты по своей методике, Студенский написал монографию «Проблемы организации крестьянского сельского хозяйства» (1927). В ней описывалась структура исследованных хозяйств и предлагался прогноз их будущего развития и направлений возможной переорганизации. Работа носила сугубо эмпирический характер, а выводы не шли далее повторенного несколько раз общего положения, что перестройка и интенсификация хозяйств будут зависеть от будущих условий сбыта продуктов[113]. Автора явно влекли более масштабные проблемы. Действительно, в том же году появилась его книга об экономической географии сельского хозяйства, написанная на материалах американской статистики[114].

Книга явилась продолжением и развитием его «Очерков сельскохозяйственной экономии». Новым для автора стал мотив неудовлетворенности частнохозяйственной точкой зрения на экономику, которая господствовала в его прежних работах. Впрочем, как и в тех концепциях, которыми эти работы питались: и в организационно-производственной школе, и в немецкой сельскохозяйственной экономии, и в маржинализме. Развязываясь с прошлым, Студенский выступил за синтез организационно-производственного и социально-экономического направлений: «Противопоставление и разрыв производственного и социального аспектов в сельскохозяйственной экономии недопустимы прежде всего уже потому, что каждый хозяйственный факт в меновом режиме является социально обусловленным»[115]. Согласно его новому кредо интегральной точкой зрения должна стать народнохозяйственная.

Студенскому теперь кажется слишком узким взгляд немецких теоретиков организации хозяйства, который он еще недавно развивал сам: «Исходя из данных цен, пытаются выяснить те принципы, которые безошибочно приводят сельского хозяина к самой рентабельной форме производства»[116]. Этого мало: «Здесь недостаточно показать, как при установившихся ценах будет формироваться строй сельского хозяйства. Надо также выяснить, как в связи с производством течет само ценообразование, поскольку между этими процессами существует взаимодействие и взаимозависимость»[117].

Студенского не удовлетворяет маржинализм: «Системой хозяйственных рассуждений „экономического человека“ пытаются установить действительные народнохозяйственные законы, преодолеть сложность социальной гетерогении. Между тем для преодоления этой сложности совсем недостаточно индивидуалистической позиции и априорных постулатов. Должен быть указан народнохозяйственный механизм, силой которого по объективным законам, независимо от индивидуальной воли и рационалистических соображений, складывается строй сельского хозяйства»[118]. Таким образом, целью аграрной теории ставится поиск «объективных законов» народного хозяйства. В каком направлении их предлагалось искать?

Прежде всего, сохранял свою силу принцип взаимозамещения (субституции) факторов производства, «по которому всякое сочетание элементов определяется соотношением цен их и подчиняется принципу наименьших трат». Но в дискурсе Студенского открылся совершенно новый для него аспект – природно-географический. Он пришел к убеждению, что в механизме ценообразования сельскохозяйственных продуктов «природа со своим географическим разнообразием играет определенную и вполне активную роль»[119]. Стоит отметить, что в работах европейских (в основном, немецких) теоретиков, под влиянием которых прежде формировались взгляды Студенского, этой идее не находилось места. И это объяснимо: германские земли слишком малы, и опыт европейских агрономических школ всегда был слишком локален, чтобы дать толчок развитию экономической географии. К тому же пестрота почв Германии позволяет хозяевам почти во всех частях страны вести разнообразное, диверсифицированное хозяйство. Иное дело огромные пространства России или Америки с их резко различающимися природно-климатическими и почвенными зонами, условия которых подчас жестко ограничивают активность земледельцев. Именно работа над американской статистикой изменила точку зрения Студенского.

Теоретической предпосылкой новых для него идей было простое и давно известное положение, что рациональное сельское хозяйство не может покоиться на монокультуре, а представляет собой комбинацию разных отраслей и производит целую комбинацию продуктов. Причем их набор в одних и тех же условиях может более или менее широко варьироваться. Следовательно, «не только затраты, но и продукты подлежат подбору и субституции»[120]. Иными словами «принцип наименьших издержек» в сельском хозяйстве имеет две стороны: можно, исходя из данной комбинации продуктов, подбирать наиболее дешевую комбинацию затрат, а можно, исходя из данной комбинации затрат, подбирать соответствующую комбинацию продуктов. На практике это всегда происходит одновременно: «Помимо того, что подбираются друг к другу разные затраты и разные продукты, подбирается также правильное взаимоотношение между комбинацией затрат и сочетанием отраслей»[121]. Природно-географические условия играют при решении этой организационной задачи важнейшую роль.

Студенский через экономику пришел к осознанию значения природы как фактора сельскохозяйственного производства. Размещение производства – отраслей и систем хозяйства – по территории страны подчиняется рыночным законам и одновременно, в силу тех же законов, диктуется естественными условиями каждого данного места: «Каждая точка пространства характеризуется определенным сочетанием всех вообще цен», «локализация производства связана с определенным составом издержек и при всяком перемещении происходит изменение этого состава», из чего следует, что «каждый продукт должен быть произведен там, где он требует меньше всего издержек», т. е. там, где для него имеются лучшие природные условия[122].

Сделав такой вывод, Студенский, не сознаваясь в этом, а может быть и не осознавая того, в точности повторил логику мысли российского либерального экономиста-аграрника А. И. Скворцова, бившегося над этой проблемой тремя десятилетиями раньше[123]. Примечательно, что еще недавно он объявлял скворцовскую концепцию такой же «неэкономической», как и теорию Челинцева. Теперь в его экономическом мировоззрении нашлось место и природно-географическому фактору. Экономическим для него по-прежнему было только то, что имеет отношение к цене. Но теперь он предположил, что сама цена есть лишь индикатор и регулятор, но не движущая сила хозяйства. Что же есть двигатель? На этот вопрос однозначного ответа у Студенского уже не было, только обобщенная отсылка к «производительным силам и ресурсам»: «Ценообразование <…> является не причиной хозяйственных форм, как это часто говорится, но только механизмом, который приводит во взаимодействие все элементы народного хозяйства и осуществляет их связь. Механизм этот движется всеми производительными силами и ресурсами народного хозяйства»[124]. Конкретизация и развитие данного тезиса произошли уже в следующих его работах.

Да здравствует крупное хозяйство!

Уже в ранних работах Студенский приходил к мысли, что размер сельскохозяйственного предприятия имеет значение для его эффективности и что крупное хозяйство, при прочих равных, эффективнее мелкого. «Оптимум производительности принадлежит сравнительно более крупным хозяйствам», – писал он еще в «Очерках по теории крестьянского хозяйства»[125]. В крупных хозяйствах не только вырабатывается прожиточный минимум, но совершается накопление. Кроме того, «более мелкие хозяйства оказываются всегда относительно перегруженными основным капиталом, и потому себестоимость единицы продукта в них неизбежно выше»[126].

Последний тезис он позднее концептуализировал в теории псевдоинтенсивности, написав специальную брошюру «Интенсивность и псевдоинтенсивность в крестьянском сельском хозяйстве» (1927). В ней доказывалось, что мелкие хозяйства не являются более интенсивными, чем крупные, как это может показаться на первый взгляд при статистическом анализе. Они лишь вынуждены нести на себе «тяжесть непроизводительных издержек», что создает эффект псевдоинтенсивности. Особенно заметным этот эффект становится в условиях чересполосицы и вообще отсутствия правильного землеустройства: «„Накладные“ расходы неземлеустроенных хозяйств создают впечатление повышенной интенсивности земледелия»[127]. Напротив, больший размер хозяйства дает экономию издержек, а также возможность применения машин и большую обеспеченность средствами производства.

Эмпирические наблюдения над пензенскими бюджетами снова подтверждали, что соотношение дохода к издержкам в крупных хозяйствах более благоприятное[128]. В книге об американском сельском хозяйстве данный тезис был уже одним из ключевых: «Более крупное производство дает возможность не только полнее использовать труд, но также несравненно полнее использовать все капитальные вложения и рациональнее поставить всё производство, в результате чего рентабельность более крупного производства обычно выше»[129].

Свое окончательное завершение идея преимуществ крупного земледелия нашла в работах 1928–1929 гг., написанных по итогам поездки Студенского в Германию. Там ему предоставили возможность обследовать (отчасти лично, отчасти анкетным способом) 31 передовое крупное хозяйство в разных частях страны. Прежде всего, Студенский укрепился во мнении, что размер хозяйства надо определять не земельной площадью, а количеством вложенного капитала[130]. (Надо заметить, что это методологическое положение в российской литературе в свое время отстаивал Скворцов, а позднее постоянно повторял Ленин.) Сам Студенский теперь открыто солидаризировался с Марксом, Каутским и Лениным в оценке крупного производства и совершенно отрицал какие-либо особенности сельского хозяйства в плане концентрации капитала. «Капитализм взял на себя в сельском хозяйстве ту же роль, что и в промышленности»[131], – заявил он. Следовательно, споря с народниками, «Ленин не ошибался»[132].

Наш автор был, очевидно, поражен и покорен высоким техническим уровнем увиденных им германских поместий. Двигателем экономического развития ему теперь однозначно представлялся технический прогресс: «Преимущество крупного производства есть функция технического прогресса, возрастающая вместе со своим аргументом. Теория, стоящая за крупное производство, верна не только и не столько для прошлого, сколько, главным образом, для будущего»[133]. При этом Студенский не ратовал за бесконечное укрупнение, но лишь «в определенных пределах», т. е. до тех пор, пока укрупнение производственных единиц ведет к удешевлению продукта. «Сказанное не относится ни к какому определенному размеру производственных единиц в сельском хозяйстве и не дает никаких определенных норм в этом отношении, но трактует экономическую роль укрупнения вообще, – оговаривался он, – ответ на вопрос об оптимальных размерах производства может быть дан только в результате специального рассмотрения каждого конкретного случая»[134].

Его книга сопровождалась иллюстрациями и авторскими фотографиями. На них запечатлены машины и орудия, постройки и скот, есть даже внутрихозяйственная железная дорога. Невольно возникает ассоциация с русскими дореволюционными агрономическими журналами, на страницах которых шла постоянная реклама новинок, статьи с описаниями достижений иностранной техники и похожие иллюстрации. Читал ли Студенский те журналы? Он был слишком молод и не мог видеть добротно поставленного русского помещичьего хозяйства, не проходил практику у управляющих этих «экономии». Его учителями были люди, никогда не управлявшие собственным хозяйством, которые, однако, утверждали отсталость, упадочность крупных поместий и признавали ликвидацию частновладельческого хозяйства бесспорной заслугой аграрной революции. Не потому ли теперь встреча с помещичьим хозяйством в Германии стала для Студенского откровением?

В это же время, с 1928 г., его учитель Чаянов, пытаясь найти свое место в новом курсе аграрной политики партии, начинает писать работы по вопросам организации крупных совхозов. Студенский спешит дать им гневную отповедь. Вся его пропитанная желчью книжка «К вопросу об организационных планах сельскохозяйственных предприятий» (1929) посвящена критике предлагавшихся Чаяновым и его учениками методик составления организационных планов совхозов. Студенский обвинял их в схоластике и оторванности от практики: «Стремление предрешать направление конкретного совхоза заранее и окончательно на основании одних лишь общих соображений и подсчетов <…> свойственно людям, привыкшим рассуждать о предприятии из „прекрасного далека“ и намечать направление совхозов, которых они никогда не видали»[135]. Метод «вариантных схем», предложенный Чаяновым, по его мнению, есть «метод концентрированной схоластики, специально приспособленный для чисто кабинетных организаторов сельского хозяйства. Такой метод преимущественно пригоден для того, чтобы организовывать предприятия, не выезжая из Москвы»[136]. Читая эту работу, трудно определить, насколько эти жесткие оценки были обоснованны, трудно даже понять, в чем по существу состояло отличие метода составления оргплана, предлагавшегося Студенским, от метода, который он критиковал. Ясное выражение здесь нашло лишь стремление отмежеваться от критикуемых авторов и скомпрометировать их. Что это было: принципиальный спор или борьба с внезапно возникшими конкурентами на поле теории крупного хозяйства? Убежденность Студенского в экономическом преимуществе крупного хозяйства была в это время, по-видимому, искренней. Он пришел к ней самостоятельно в процессе долгого преодоления навязанных ему со студенческой скамьи догм о трудовом крестьянском хозяйстве. Были ли взгляды Чаянова на этот предмет столь же искренними? К чести учителя, он не ответил тем же на личные выпады бывшего ученика.

Техника решает всё?

Лебединой песней Студенского стала небольшая монография «Технический переворот в американском сельском хозяйстве», выпущенная издательством «За сплошную коллективизацию» в 1930 г. Она писалась во время командировки в Америку. Книга носила концептуальный характер. В центр был поставлен вопрос о причинах депрессии, поразившей сельское хозяйство Америки в 1920-х гг. после периода устойчивого подъема, длившегося с начала XX в. Ученый выдвинул собственную теорию, объясняющую циклы аграрного развития Европы и Америки со второй половины XIX в. техническим прогрессом, имеющим скачкообразный характер.

Теория заслуживает краткого изложения[137]. Первым аграрным кризисом был кризис 1875–1900 гг., характеризовавшийся падением цен на европейском рынке. Его непосредственной причиной явился приток дешевого хлеба из Америки и британских колоний, начавшийся вслед за развитием парового морского транспорта и бурным железнодорожным строительством. Однако сущность этого процесса ученые-аграрники трактовали по-разному, в том числе при помощи концепта «убывающей производительности затрат» в сельском хозяйстве. Дело представлялось так, что высокоинтенсивное европейское земледелие потерпело поражение в конкуренции с экстенсивным земледелием на новых землях колоний.

Студенский дал иное объяснение: кризис был связан с техническим переворотом, который произошел не только на транспорте, но, с некоторым запаздыванием по отношению к индустриальной революции XIX в., и в самом сельском хозяйстве. Речь шла о появлении сельскохозяйственных машин на конной тяге, прежде всего жнейки и молотилки, резко увеличивших производительность труда в зерновом производстве. Именно наличие этих машин позволило американскому сельскому хозяйству совершить движение на Запад, без которого не было бы массового освоения новых земель. И уже тогда в США начался процесс вытеснения мелких полунатуральных зерновых ферм крупными товарными. Кризис закончился с началом нового витка индустриального развития, повысившим спрос на сельхозтовары. Далее развитие сельского хозяйства продолжалось на достигнутой технической базе.

Депрессия 1920-х гг. была вызвана новым витком технического прогресса, в основе которого Студенский усматривал распространение двигателей внутреннего сгорания. Кризис в США выражался в том, что покупательная сила сельскохозяйственных продуктов падала, фермеры массами разорялись, посевные площади сокращались, как и количество скота, но, как ни странно, при этом фермеры не сокращали, а увеличивали объемы производства, и, самое странное – земля дешевела. Объяснение всей цепи фактов Студенский находил в распространении тракторов и комбайнов, конструкция которых стремительно совершенствовалась. Фермеры не сокращали производство потому, что наперегонки соревновались, кто дешевле произведет. Победителями в гонке выходили те, кто внедрял технику; за счет роста производительности труда они получали возможность производить больше и дешевле. Проигравшие разорялись. Но рентабельно использовать технику могли только хозяйства не меньше определенного размера. Тем самым новый виток прогресса означал новый этап укрупнения производства путем вытеснения мелких производителей. «Поднимающаяся волна концентрации американского сельского хозяйства полностью подтверждает Марксов закон концентрации…»[138], – без обиняков писал Студенский.

Но как быть с фактом падения цен на землю при сокращении посевных площадей? Согласно принципу субституции (замещения факторов) в этих условиях сельское хозяйство должно было бы не интенсифицироваться, а делаться более экстенсивным. Студенский поступил просто: он отбросил принцип субституции. И признал свою первую книгу о сельском хозяйстве Америки 1927 г. концептуально ошибочной: «В итоге автору остается лишь пожалеть о времени, которое он потратил в одной из прежних работ, стараясь объяснить развитие американского сельского хозяйства принципом субституции. Теперь приходится сказать, что формальный принцип субституции вообще непригоден для объяснения развития сельского хозяйства»[139].

В заключение формулировались некоторые выводы. Закон убывающей производительности затрат ложен, как ложны и теории трудоинтенсификации, разделения путей прогресса на интенсивный и экстенсивный, противопоставления «производительности труда» и «производительности земли». Прогресс сельского хозяйства связан с развитием техники, с механизацией. Единственным критерием этого прогресса является производительность труда. Проблема отечественного (советского) хозяйства заключается в низкой производительности труда: перед революцией русский крестьянин затрачивал на квинтал пшеницы 15–25 часов труда, тогда как американский фермер, оснащенный машиной, – 2–3 часа. Что будет, когда американец снизит затраты до 25–40 минут, риторически спрашивал Студенский. И отвечал: «Для нас нет иного выхода, кроме всесторонней механизации сельского хозяйства и его полнейшей технической перестройки. <…> Либо мы сумеем переоборудоваться, либо будем задавлены чужим прогрессом и сброшены под откос»[140].

Собственно, на этом призыве, в духе сталинского «либо мы пробежим, либо нас сомнут», заканчивается не только книга, но обрывается и развитие научной мысли Студенского. Можно подвести итог.

Заключение

В течение 1920-х гг., на которые пришлось все творчество Студенского, он проявил себя как яркий экономист-теоретик, пожалуй, один из сильнейших экономических умов своего времени. Эволюция его аграрно-экономических идей совершалась в процессе самостоятельного научного поиска. Выйдя из организационно-производственной школы, он проводил бюджетные исследования крестьянских хозяйств в русле производственной (счетоводственной) статистики. Затем выступил с критикой концепта трудопотребительского баланса, пытаясь тем не менее защищать организационно-производственную теорию крестьянского хозяйства. Следующим шагом стал отказ от этой специальной теории ради единства общей экономической теории, которая развивалась им применительно к сельскому хозяйству. Он пришел к убеждению, что маржиналистский принцип (принцип предельности) имеет в экономике всеобщее значение. Достижение оптимума в сочетании отраслей и факторов производства сельскохозяйственного предприятия происходит на основе принципа субституции (замещения факторов) и принципа наименьших издержек. Экономическому мышлению Студенского имплицитно было присуще либеральное начало: его теорией предполагалось, что нахождение оптимума является задачей хозяйствующего субъекта, действующего в рыночной, конкурентной среде. Включение позднее в теорию природно-географического фактора усложнило ее, но не разрушило концептуального единства.

Определенная эрозия этого экономического мировоззрения происходит в конце 1920-х гг. В поисках путей преобразования сельского хозяйства СССР Студенский отходит от частнохозяйственной точки зрения и встает на народнохозяйственную. Он концентрируется на анализе роли технического прогресса в сельском хозяйстве и становится сторонником крупных сельскохозяйственных предприятий. Если первоначально в его работах присутствовало понимание, что прогресс техники и укрупнение хозяйства есть функция рыночной конкуренции свободных товаропроизводителей, то постепенно эти факторы приобретают у него самодовлеющее значение, начинают рассматриваться как проявления «объективных» законов.

Работы Студенского, думается, сыграли большую роль в восстановлении в аграрной науке послереволюционной России рационального экономического дискурса. Однако ликвидация интеллектуальной свободы в СССР в конце 1920-х гг. и набиравшая силу идеология прогрессизма, подразумевающая целенаправленное вмешательство государства в ход экономической эволюции, блокировали развитие экономической теории. В новом контексте работы Студенского, ставящие важные проблемы низкой эффективности крестьянского хозяйства и необходимости перехода сельского хозяйства страны на иную организационно-техническую основу, вливались в общий хор призывов к административному укрупнению и централизованному внедрению техники и тонули в нем.

Л. В. Никифоров. Владимир Григорьевич Венжер

Владимир Григорьевич Венжер (1899–1990) – один из крупнейших советских ученых-экономистов, своей жизнью и работой доказавший, что реальная научная мысль не прерывалась и в сталинские, и в последующие времена.

В. Г. Венжер вступил в революционную борьбу во время Октябрьской революции 1917 г. Позднее находился на партийной работе в Средней Азии (Киргизии), занимаясь сложнейшими вопросами становления среднеазиатских советских республик, несколько лет работал в партийных органах Москвы. Во второй половине 1930-х гг. был директором совхоза в Урюпинском районе Балашовской области. С 1939 г. до конца жизни – научный сотрудник Института экономики АН СССР.

Обычно о Венжере говорят как о крупном политэкономе-аграрнике, но это не точно. Диапазон его научных интересов был значительно шире. Он обладал даром исследователя, способностью к глубокому анализу событий происходивших в стране, и, будучи самобытным ученым, критически относясь к способам и результатам социально-экономического переустройства общества, разработал собственную концепцию целесообразных путей его развития. Его взгляды по аграрным проблемам были органической частью этой концепции. Принципиальные научные позиции В. Г. Венжера в основном, по-видимому, сложились в начале 1950-х гг. Во всяком случае, в письмах А. В. Саниной и В. Г. Венжера к И. В. Сталину (1952 г.) они уже в определенной мере просматриваются. Не случайно Сталин выбрал эти письма для ответа и полемики.

Итак, имена В. Г. Венжера и его жены, единомышленника, друга, помощника Александры Васильевны Саниной стали широко известны со времени публикации в «Экономических проблемах социализма в СССР» ответа И. В. Сталина на эти письма. С этого же времени Венжер был внесен в список нежелательных для партийных властей и научного официоза персон. Сталин, отметив, что авторы писем глубоко и серьезно изучают проблемы экономики страны и дают немало интересных соображений, обвинил их в серьезных теоретических ошибках:

• во-первых, они рвут с марксизмом и становятся на путь субъективного идеализма, так как отрицают объективные экономические законы социализма;

• во-вторых, предлагая продажу техники МТС в собственность колхозов, делают шаг назад в сторону отсталости;

• в-третьих, не понимают, что товарное обращение несовместимо с перспективой перехода от социализма к коммунизму, что его расширение затормозит такой переход. А это свидетельствует о непонимании ими марксизма[141].

Такого набора было более чем достаточно для основательной и длительной проработки авторов писем коллегами и в более широких масштабах. От дальнейшего процесса «дружеских» пожеланий Венжера спасла серьезная болезнь, но Санина была вынуждена оставить преподавательскую работу в Московском университете.

В 1958–1964 гг. наступил новый период опалы и невозможности научных публикаций в связи с заимствованием Н. С. Хрущевым идеи Венжера о продаже техники МТС колхозам. Последний был обвинен в непонимании сути этого мероприятия, сроков и способов его осуществления, в том, что реализация этой идеи в варианте ученого разорила бы колхозы. Неизвестно, каким конкретно образом В. Г. Венжер считал возможным осуществить эту идею, но зато хорошо известно, что ее проведение в жизнь по-хрущевски действительно подорвало и надолго экономические основы колхозов.

С конца 1960-х гг. и вплоть до второй половины 1980-х гг. В. Г. Венжер неустанно обвинялся в товарно-рыночных грехах, обосновании перехода от централизованного планирования к рыночному регулированию, принижении роли государства и государственной собственности и т. п. В течение многих лет он не мог печататься в периодических изданиях, в том числе в «Вопросах экономики». Именно тогда была вырвана из готового номера «Нового мира» его статья, в которой он доказывал необходимость хозяйственных свобод и отмены жесткого централизованного планирования, использования рынка и стоимостных рычагов для колхозов, в частности, и в аграрной сфере в целом. За интервью с В. Венжером претерпел гонения известный ныне, а тогда молодой журналист А. Стрелянный. В те же годы было разгромлено направление политической экономии, сторонники которого считали, что в основе эффективно работающей экономики должно лежать развитие товарно-денежных отношений; что нельзя унифицировать хозяйство, а надо использовать разные социальные формы, базирующиеся и на кооперативной, и на личной собственности. К данному направлению Венжер не просто принадлежал, а был одним из его создателей. Венжера считает своим учителем большая группа экономистов, отнесенных в те времена к аграрникам-товарникам, или рыночникам, работы которых в эпоху развитого социализма подвергались разгромной критике. Можно без преувеличения сказать, что Владимир Григорьевич прошел тяжкий путь познания, не свернул с него, не изменил научным позициям и общественным идеалам, не приспосабливал их к меняющейся конъюнктуре.

* * *

По своим социально-экономическим взглядам В. Г. Венжер был убежденный сторонник социалистической перспективы общественного развития. По политическим позициям – сторонник подлинно демократической политической системы. Понимание им социализма коренным образом отличалось от официально декларируемого и от той системы, которая была создана. Это и составляло основу его научной концепции.

Во-первых, он считал, что дать априорную характеристику социалистической системы нельзя: конкретные черты социализма возникают только в процессе его развития. Поэтому попытка строить социализм по схеме, определяемой государством, регламентирующей все основные экономические и социальные процессы, неизбежно приведет к отклонениям от социализма, государственному диктату, несовместимому с социализмом.

Во-вторых, для развития социализма необходима реализация лишь нескольких изначальных принципов: недопущение эксплуатации, обеспечение социальной справедливости, общественное самоуправление (как условие реализации принципа справедливости), социализация земли и общественная собственность (формы которой могут быть разными) на основные средства производства.

В-третьих, общей социально-экономической формой, в рамках которой могут быть реализованы все эти принципы, является кооперация. Основой кооперации как социальной формы хозяйства выступает кооперация труда. Разные виды, способы, масштабы последней ведут к разнообразию кооперативов. Но эта основа всегда существует, ее не надо создавать или придумывать. Ее следует лишь облечь в хозяйственную форму.

Кооперация является той формой, которая органично соединяет общественное самоуправление (оно заложено в кооперации), общую собственность и отсутствие эксплуатации и в конечном итоге социальную справедливость. Распространение кооперативных организаций на разные сферы хозяйства, на все общество дает последовательный социализм. Поэтому социализм есть строй кооперативный. Вместе с тем это не тот кооперативный социализм, под которым понимается или простая совокупность кооперативов, или их иерархически построенная вертикаль.

И то и другое социализма не дает. В первом случае неизбежна дифференциация кооперативов, во втором – отход от начал демократии и самоуправления. Социализм как строй кооперативный предполагает:

• охват кооперативными организациями и принципами народного хозяйства;

• распределение средств на нужды кооператива и общества;

• невозможность перехода главных средств производства в собственность отдельных лиц;

• поддержание посредством экономической деятельности государства народнохозяйственных пропорций.

В-четвертых, формы собственности могут быть разными – и государственными, и государственно-кооперативными, и т. п., но во всех случаях в них должны присутствовать начала самоуправления, распоряжения имеющимися средствами трудовыми коллективами, т. е. начала кооперативные. Такие формы собственности не могут ранжироваться по принципу более социалистические, менее социалистические. Если они исключают эксплуатацию, значит, они все равны в социальном смысле.

В-пятых, кооперативный характер экономических структур означает, что отношения между ними носят товарный, рыночный характер. Государство может регулировать, но не подавлять эти отношения[142].

В. Г. Венжер считал, что данные основы социализма были разработаны В. И. Лениным и начали реализовываться в период НЭПа, но были отброшены Сталиным, повернувшим развитие в сторону огосударствления общества.

* * *

Учет изложенной концептуальной позиции Венжера позволяет понять связь между основными направлениями и проблемными узлами его исследований, так же как и природу официального неприятия его позиций, казалось бы, даже по частным вопросам. Дело в том, что за частными вопросами так или иначе просматривалось оппозиционное неприятие огосударствленной системы. По существу Венжер не занимался работами случайного характера. Все его основные исследования – это различные, дополняющие друг друга аспекты разработки единой сквозной проблемы обоснованного и эффективного переустройства общества на социалистических началах, осуществляемого трудящимися, а не навязываемого таковым.

В рамках этой большой работы можно выделить основные блоки (аспекты):

• условия и направления становления особого социально-экономического аграрного сектора (аграрного строя), включая проблемы соотношения в нем кооперативных и государственных форм; становления, функционирования и развития колхозов как кооперативных структур; внутрикооперативных, межкооперативных, государственно-кооперативных, агропромышленных отношений, индустриального характера аграрного производства;

• собственность и социальная структура;

• товарные и рыночные отношения, способы их регулирования, обеспечивающие свободу хозяйственной деятельности;

• основные черты перспективного и социально-справедливого общественного устройства как строя кооперативного.

Вполне понятно, что в выполненных Венжером исследованиях данные аспекты переплетаются и взаимодополняются, но в принципе они всегда направлены на решение общей глобальной задачи, которая в результате постепенно корректировалась и наполнялась более конкретным содержанием.

* * *

Наибольшее внимание Венжер уделял становлению кооперативных начал и отношений в аграрном секторе и вообще исследованию рациональных основ функционирования и развития этого сектора. Во-первых, он знал аграрную сферу изнутри. С ее изначальными особенностями и полным несоответствием им нейтралистских форм ее организации он столкнулся на практике.

Во-вторых, специфика аграрной сферы предопределяла естественность для нее кооперации как социальной формы. Кооперация, хотя и в урезанном и деформированном виде, существовала в сельском хозяйстве и на селе, что позволяло ставить проблемы ее развития и предлагать пути их решения.

В-третьих, основы и содержание кооперативных отношений в аграрном секторе в принципе тождественны основам кооперации в целом. Поэтому на примере развития кооперации в этом секторе можно было исследовать и разрабатывать проблемы социализма как строя кооперативного.

Главным условием развития аграрного сектора как преимущественно кооперативного в сложившихся условиях было восстановление кооперативных основ колхозов. Венжер выделил несколько аспектов этой проблемы:

• средства производства и продукт труда должны быть собственностью колхозов;

• функционирование колхозов как кооперативов, распоряжение ими средствами производства и продуктом труда предполагает обеспечение свободы их хозяйственной деятельности (свободы выбора форм внутренней организации и определения производственной структуры и возможностей выбора каналов реализации продукции, приобретения средств производства и т. д.);

• внешние экономические отношения колхозов как кооперативов должны основываться на товарных, эквивалентных началах;

• колхозы и во внутренней организации, и во внешних связях должны в полном объеме использовать хозрасчетные принципы и общеэкономические формы и показатели (учет реальных затрат и доходов, себестоимости, рентабельности, денежную оплату труда и т. д.).

Создание совокупности таких условий позволило бы на практике реализовать отношения кооперативной собственности, представляющие собой синтез общих и личных (частных) начал, общих и личных интересов.

Ничего этого в те времена на практике не было.

Более того, 1 февраля 1952 г. стали известны «Замечания по экономическим вопросам, связанным с ноябрьской дискуссией 1951 г.»[143], сделанные Сталиным. Суть замечаний, имеющих отношение к только что отмеченным аспектам развития кооперативных отношений, сводилась к следующему:

• товарное производство при социализме объективно необходимо, но наше товарное производство особого рода, сфера его действия ограничена предметами личного потребления, средства производства не являются товаром;

• необходимость товарного производства объясняется наличием двух форм социалистического производства – государственно-общенародной и колхозной. Колхозы не приемлют других экономических связей с городом кроме товарных, кроме обмена через куплю-продажу[144];

• товарное обращение исчезнет, когда вместо двух производственных секторов появится один общенародный и можно будет распоряжаться всей потребительской продукцией страны;

• закон стоимости при социализме не является регулятором производства, а текущая рентабельность отдельных предприятий и даже отраслей хозяйства не имеет существенного значения, сфера действия закона стоимости распространяется прежде всего на товарное обращение, на обмен главным образом товаров личного потребления;

• воздействие закона стоимости на производство осуществляется постольку, поскольку продукты, необходимые для возмещения затрат рабочей силы, производятся как товары.

Это воздействие должно учитываться через хозрасчет, рентабельность, себестоимость, цены.

Еще сильнее ограничительная трактовка товарных отношений, учетно-контрольных функций хозрасчета были подчеркнуты Сталиным в беседе с участниками дискуссий 15 февраля 1952 г.

Зная сталинские позиции, А. В. Санина и В. Г. Венжер 22 мая 1952 г. обращаются к И. В. Сталину с письмом, в котором излагают свои взгляды, затрагивающие примерно тот же круг вопросов:

«Колхозы как кооперативные предприятия должны обладать производственно-хозяйственной целостностью. Это можно обеспечить «при покупке колхозами <…> средств производства <…> Решающие средства сельскохозяйственного производства: тракторы, комбайны всех типов и систем, сложные сельскохозяйственные машины»[145], сосредоточенные в государственных машино-тракторных станциях, следует продать колхозам.

«Чем богаче по насыщенности основными средствами производства будет становиться кооперативно-колхозная форма собственности, следовательно, чем большую массу общественного богатства она будет воплощать, тем в большей степени она будет подниматься до уровня всенародной формы собственности»[146].

Часть основных средств производства становилась объектом негосударственной собственности, превращалась в товар, товарное производство и обращение не ограничивались предметами потребления. Достижение же колхозной собственностью уровня общенародной осуществлялось не посредством включения колхозного продукта в единое общегосударственной хозяйство и распоряжения им в рамках этого хозяйства, а, наоборот, – путем расширения сфер колхозной собственности и товарных отношений, самостоятельности колхозов.

Идеи организации колхозного хозяйства и колхозно-государственных отношений были развиты авторами в их втором письме к И. В. Сталину от 30 июля 1952 г.

Используя признание Сталиным необходимости кооперативно-колхозной собственности, авторы утверждают, что колхоз должен основывать свою деятельность на хозяйственном расчете, «считать прибыли и убытки, сводить доходы и расходы, накоплять, двигать свое хозяйство вперед», причем «внедрение и развитие хозяйственного расчета должно осуществляться на строгом денежном учете»[147]. Это в том числе предполагает, что «учет затрат рабочей силы в колхозном производстве» надо проводить через заработную плату, как более высокую форму по сравнению с трудоднями. Каждый колхоз должен иметь свой бюджет.

Государство же не должно руководить колхозами как государственными предприятиями, «в порядке непосредственных распоряжений». Надо учитывать, что колхоз основан на групповой собственности и должен действовать «в полном соответствии со своим назначением» в рамках норм, предусмотренных Уставом колхоза. Поэтому государство не может «распоряжаться непосредственно продукцией колхозов», а «устанавливаемый государством уровень заготовительных стабильных цен по каждому виду сельскохозяйственной продукции должен давать колхозам ту или иную экономическую выгоду»[148]. Продукция колхоза должна делиться на товарную и нетоварную части (нетоварная часть – семена, корма, натуральная оплата, общественные фонды и т. п.) – остается в колхозе в необходимых ему масштабах, «товарная часть найдет неограниченный сбыт и будет реализована». Фактически здесь ставилась под сомнение непреложность «первой заповеди» – обязательных поставок колхозной продукции государству.

Приведение принципов и условий деятельности колхозов в соответствие с групповым характером их собственности способствовало бы устранению отставания экономической науки от практики, которое «между прочим, выражается и в том, что реальные отношения колхозного производства и его требования игнорируются во имя догмы»[149].

Предложения и выводы, изложенные авторами в письмах Сталину, свидетельствуют, во-первых, о научной принципиальности, во-вторых, о простом (и очень непростом в тех условиях) человеческом и гражданском мужестве, в-третьих, о том, что ими был найден ряд принципиальных поворотов, способных в случае их осуществления изменить экономические и социальные направления и результаты развития вообще и аграрной сферы, в частности: кооперативная (групповая) собственность, свобода экономической деятельности, рыночно-эквивалентные хозяйственные связи, рост обобществления на базе расширения экономического оборота и насыщения его общественным продуктом вместо ограничений товарного производства и товарного обращения, прямого распоряжения государством не только средствами производства, но и продуктами труда.

О реакции Сталина на эти соображения уже говорилось. В своем ответе товарищам Саниной А. В. и Венжеру В. Г. он еще более резко обозначил линию на ограничение товарных отношений, на постепенную замену товарооборота продуктообменом и постепенную утрату колхозами остававшихся кооперативных черт. «Чтобы поднять колхозную собственность до уровня общенародной собственности нужно выключить излишки (?) колхозного производства из системы товарного обращения и включить их в систему продуктообмена между государственной промышленностью и колхозами. В этом суть»[150].

* * *

В. Г. Венжер продолжил исследование возможностей, направлений и условий становления кооперативного сектора (кооперативного аграрного строя). Положительное или негативное решение проблемы зависело от того, что будут представлять собой колхозы. Иногда Венжера упрекали в том, что он смешивал колхозы с кооперативами. Такого рода замечания свидетельствуют лишь о непонимании его принципиальной позиции. Венжер понимал кооперацию широко, считал возможным и необходимым развитие ее многообразных видов, форм, типов: производственных, сбытовых, кредитных, потребительских, аграрных, промысловых, промышленных, сельских, городских, малых, крупных и т. д. Для него это было тем более важно, что без подобного многообразия невозможно становление строя кооператоров, который, как уже отмечалось, был ключевым звеном его концепции. Но именно потому, что Венжер рассматривал развитие кооперации как системы, строя, он не мог свести основополагающие начала кооперации к ее становлению преимущественно на базе крестьянского хозяйства и последующей вертикальной организации. Кооперативный строй без крупных современных кооперативных предприятий невозможен. (Крупных не по земле, количеству деревень, людей, а по интенсивности, технической оснащенности, объемам производства.)

Такими крупными кооперативными предприятиями в аграрной сфере могли стать колхозы. Наивно было бы полагать, что Венжер отождествлял реально существовавшие колхозы с кооперативами. Но он никогда не ставил и знака равенства между колхозами и государственными предприятиями[151]. Венжер анализировал реальные отличия колхозов от государственных предприятий, их сохранившиеся кооперативные черты, а одна из основных задач его исследований заключалась в поисках путей преодоления огосударствленности колхозов, вывода их из-под государственного диктата и восстановления в них в полном объеме кооперативных начал, что уже видно из писем Сталину.

Для обретения колхозами отобранных у них кооперативных черт необходимо было изменить, с одной стороны, среду, в которой они работали, а с другой – внутреннее устройство колхозов. После продажи в 1958 г. колхозам техники МТС, благодаря которой государство их основательно обобрало, возникла проблема изыскания способов очередного упрочения их экономического положения. Данная проблема усложнялась потому, что все сильнее ощущались потребности технического и технологического обновления аграрного производства.

* * *

Общей базой решения всех перечисленных проблем Венжер считал развитие различных аспектов товарных и рыночных отношений, исследование которого он начал в книге «Использование закона стоимости в колхозном производстве» (первое издание 1960 г.)

Принципиальный характер имели его суждения об изменении внутренних колхозных отношений. Он теоретически обосновал и на большом фактическом материале, обобщавшем хозяйственную деятельность конкретных предприятий разных районов страны, убедительно показал, что коллективному хозяйству как кооперативному имманентны не натуральные, как длительное время считалось, а стоимостные, товарные связи со всеми атрибутами, присущими товарно-денежному хозяйству, такими, как сравнение реальных (а не условных) затрат и результатов, себестоимость, материальные затраты, рентабельность, прибыль, ориентация на доходность и т. п.

Венжер первым выступил против методик исчисления затрат на колхозную продукцию, носивших условно-формальный характер, в частности тех, в которых формально завышалась оплата труда в колхозах (в соответствии с этими методиками она приравнивалась к оплате в совхозах), за необходимость определять реально складывающиеся соотношения между ценами и затратами, причем по каждой отрасли, культуре и хозяйству в целом. Только такой подход способствовал пониманию истинного положения дел в хозяйстве и выявлял возможные направления упрочения его экономического положения.

С позиций развития товарных и рыночных эквивалентных отношений Венжер обосновал основные направления изменения среды функционирования колхозов как кооперативов.

Прежде всего, это изменение принципов и форм хозяйственных взаимосвязей и обмена между сельским хозяйством и другими сферами народного хозяйства. Ученый доказывал, что товарный обмен должен осуществляться на принципах взаимной выгоды, и предлагал перейти от обязательных закупок (т. е. директивно предписываемого способа изъятия продукта у колхозов и совхозов) к контрактационной системе закупок сельхозпродуктов, основанной на взаимной выгоде договаривающихся сторон.

Он считал необоснованными опасения, что сельскохозяйственные предприятия распродадут основную массу продукта неизвестно кому, ибо только государство (сеть его закупочных и перерабатывающих предприятий) было единственным оптовым покупателем в стране. Но переход к контрактациям давал свободу экономической деятельности колхозов и совхозов, в которой Венжер видел первооснову нормального развития земледелия, в том числе рациональной региональной и внутрирегиональной специализации хозяйств, которая могла стать одной из важнейших основ упрочения их экономического положения и общего роста аграрного производства.

Позиция Венжера в вопросе замены «первой заповеди» нормальными рыночными отношениями явилась основой научных разработок путей создания принципиально новой системы хозяйственных связей земледельческих предприятий и организаций, всей экономической среды их деятельности. Она же явилась и поводом для его шельмования как человека, посягнувшего на устои централистско-административного управления сельским хозяйством.

Обосновывая необходимость перехода к новым принципам взаимосвязей государства с сельскохозяйственными предприятиями, Венжер вскрывал порочность старых централистских форм обирания сельского хозяйства. Он приводил расчеты прибавочного продукта, создаваемого в сельском хозяйстве, и его использования в народном хозяйстве с учетом скрытого перераспределения значительной части через цены и другие способы в различные отрасли и сферы. Венжер рассчитал реальную сумму создаваемого в колхозах прибавочного продукта, из которого только примерно – использовалась в колхозах непосредственно. Назрела экономическая необходимость заметного повышения этой доли[152].

Другим направлением изменения среды и основ функционирования колхозов Венжер считал поиск путей, форм, особенностей и источников индустриализации сельскохозяйственного производства. Поначалу эта идея была встречена в штыки партийным аппаратом, многими хозяйственными и научными работниками. Критикуя Венжера, они указывали, что индустриализация страны, а вместе с ней и индустриализация сельского хозяйства были проведены в 1930-е гг. и нет необходимости в 1960-е гг. опять возвращаться к ней. Наоборот, Венжер утверждал: «Главный путь развития сельского хозяйства – это его индустриализация <…> сельскохозяйственный труд представляет собой лишь разновидность труда индустриального»[153]. Постепенно его точка зрения возобладала. Правда, как часто бывает, многие восприняли ее настолько буквально, что практически стали индустриальный характер сельскохозяйственного труда отождествлять с характером труда в промышленности.

Мысль ученого сводилась к тому, что между промышленностью и земледелием имеются существенные различия. Земледелие отличается от промышленности, поскольку земля выступает не только как предмет труда, но главным образом как решающее средство производства. Характер труда и его организация в промышленности и в сельском хозяйстве не могут быть тождественны. Определенная и весьма важная часть продукции земледелия (семена, корма, а также часть продуктов питания) используется непосредственно в самом земледелии, поэтому работники земледелия не могут отторгаться от земли и от системы распределения продукции, произведенной на этой земле[154].

Венжер видел в индустриализации сельского хозяйства комплекс взаимосвязанных мероприятий, направленных на использование в нем достижений НТП, его технологическое обновление в соответствии с особенностями земледельческих отраслей и производства, специализацией сельскохозяйственных предприятий и, что не менее важно, формами хозяйства в земледелии, в том числе и такими, как личное подсобное хозяйство, для которого, по его мнению, необходимо «создать <…> нормальные экономические условия»[155]. Известно, что долгое время мелкое производство в земледелии официально было представлено его единственной формой – личным подсобным хозяйством, постоянно подвергавшимся притеснениям, начиная с необоснованного натурального обложения, ограничений на свободную реализацию продукции, запрещения держать коров и кончая разрушением теплиц для производства ранних овощей уже в годы перестройки.

Третье направление было связано с корректировкой структурных соотношений между сельским хозяйством и контактирующими с ним отраслями промышленности. В 1965 г. во втором издании книги «Использование закона стоимости в колхозном производстве» Венжер представил схемы воспроизводства, учитывающие как отраслевые, так и функциональные связи и зависимости в агропромышленной сфере[156]. Разработка этих проблем стала основой идей агропромышленной интеграции и становления агропромышленного комплекса.

В качестве четвертого направления рассматривалось развитие производственной и транспортной инфраструктуры сельского хозяйства (дорог, складских помещений, холодильников для хранения сельскохозяйственной продукции и т. д.) непосредственно в сельской местности. А ведь стремление все произведенное в селе вывозить из него, появившееся в годы коллективизации как выражение недоверия крестьянству, было очень устойчиво.

* * *

Развитие особой аграрной сферы народного хозяйства должно обрести социальные формы, соответствующие природе земледелия. Как уже отмечалось, такими формами Венжер прежде всего считал кооперативные формы.

Непреходящее значение кооперации и ее универсальность он видел в специфике кооперативной собственности, которая дает возможность вести хозяйство, не отделяя от собственности каждого работающего в данном хозяйстве человека. По мысли Венжера, кооперация решала противоречие между частным и общественным, не уничтожая одно из них, а интегрируя их воедино. Для земледелия такой синтез был особенно важен. В его достижении ученый видел главное направление развития отношений собственности в аграрной сфере и в обществе в целом. Поэтому он выступал против всех кампаний и направлений, разрушавших возможности интеграции общественных и частных начал, будь то подмена рыночных контрактационных связей закупками, централизованное определение размеров и укрупнение колхозов или прямое превращение их в государственные предприятий (совхозизация).

В середине 1960-х гг. в разгар кампании перевода колхозов в совхозы Венжер с горечью писал о том, что трудно скрыть в объяснениях по поводу «повального перевода колхозов в совхозы заложенное в них недоверие к кооперативной форме хозяйства»[157]. С этим недоверием он боролся на протяжении всей своей научной деятельности. В многочисленных расчетах, сделанных на основе материалов хозяйств различных регионов, он убедительно показывал более высокую эффективность по ряду параметров колхозного производства по сравнению с совхозным даже в условиях господства административно-централистской системы и большей финансовой поддержки государственных предприятий[158].

Почти полвека назад Венжер пришел к выводу о том, что эффективное использование кооперативной формы хозяйства во многом зависит от того, насколько полно и правильно понимаются особенности и применяются на практике законы ее развития, т. е. разнообразие ее форм, полная самостоятельность кооперативов в их производственной, хозяйственной и общественной работе, эквивалентность рыночных связей с ними, недопустимость административно-централистского диктата и т. д.[159]

«Экономическое руководство колхозами предполагает, что вместо жесткого централизованного планирования, заключающего в себе много административного, используются исключительно стоимостные рычаги: цена, прибыль, кредит, льготы и другие стимулы для воздействия на развитие колхозов в желательном для народного хозяйства направлении», – писал Венжер[160]. В другой работе он отмечал: «Природе колхозного производства наиболее соответствует порядок свободной реализации своей товарной продукции»[161].

Именно практический учет данных особенностей и закономерностей мог бы выявить действительно рациональные формы собственности и их структуру. И, наоборот, это невозможно сделать на основе декретированного ранжирования форм собственности, искусственного ограничения и свертывания одних и насаждения других, так сказать, идеологически более выдержанных.

В. Г. Венжер всегда выступал против установления иерархии различных форм собственности, возмущаясь распространенным на протяжении многих лет по отношению к государственной и кооперативной формам характеристиками «зрелая» и «незрелая». Эта его позиция подтверждается и в последней книге. Каждая из форм собственности имеет право на развитие наравне с другими, считает он. Нельзя отношения собственности отрывать от отношений производства. Это то неразрывное единство, которое длительное время, на взгляд автора, не понималось и не признавалось в нашей теории. Идеология стремилась отделить производителя от собственника как чуждые друг другу элементы. Отсюда следовало, что в наших условиях аморфный собственник – все общество, а точнее, государство, производитель же – вполне конкретный работник или предприятие, которые всем обязаны государству-собственнику, зависят от него, действуют по его указке. Поэтому, считал Венжер, существующие государство и общество должны быть преобразованы, экономика перестроена, собственник и производитель должны совпасть, а государственная власть ни в коем случае не должна являться непосредственным хозяином производственной деятельности[162].

* * *

Для Венжера было очень важно выяснить, почему развитие страны после Октябрьской революции 1917 г. пошло не по пути становления реальной собственности трудящихся, их хозяйственного самоуправления, экономической и политической демократии, какова совокупность факторов, повернувших страну к предельному огосударствлению экономических и других сторон общественной жизни. Выяснение этих обстоятельств позволило бы лучше понять и возможные перспективы, ожидающие нас.

Среди многочисленных обстоятельств, рассмотренных в связи с этим ученым в его последней книге, и сделанных им выводов наиболее существенное значение имеют несколько.

Прежде всего – это отчуждение интеллигенции от рабочего класса и крестьянства в первые послереволюционные годы. Дело в том, что, по мнению Венжера, от революции непосредственно выигрывали крестьяне, получая землю, и рабочие, в руки которых предполагалась передача фабрик и заводов. Таким образом, их заинтересованность и место в революции были определены. Интеллигенция же должна была искать свое место, которого ей в революции, по существу не находилось. А поскольку в этот период всем, кто был не согласен с политикой Советов и не желал работать с советской властью, была разрешена эмиграция, значительная часть интеллигенции, не видя для себя в новом обществе никаких перспектив, а точнее, предполагая самые страшные из возможных, уехала за границу. Частично она была отправлена туда насильно, как представляющая, по мнению руководства страны (в том числе В. И. Ленина), реальную опасность для ее движения к социализму.

Это очень серьезный аспект. Он свидетельствует о том, что в движущие социальные силы революции фактически оказался не только не включенным, но и в значительной своей части противопоставленным ей социальный слой, обладавший основным интеллектуальным потенциалом. Это свидетельствовало о слабости революционной теории и практики, тактики и стратегии революции, той самой слабости, которая во многом сделала возможным поворот к созданию огосударствленной общественной системы.

В то же время, по мнению Венжера, саботаж чиновников, учителей и других групп интеллигенции внутри страны, ее эмиграция сформировали негативное отношение рабочих и крестьян к интеллигенции, которое дает себя знать до сих пор. Таков взгляд на события их очевидца и участника. Нельзя не заметить, что в результате было создано искусственное противопоставление и недоверие разных слоев народа, которое позволяло уничтожить один (интеллектуальный) слой и вершить произвол по отношению к народу в целом, превратив его в наемную рабочую силу им же созданного государства.

Другое обстоятельство – распространение левого коммунизма, в один из вариантов которого, по мнению автора, выродилось строительство социализма в нашей стране. Венжер считает, что корни левого коммунизма – в крестьянском характере страны.

Отражением этого характера является распространение «левых» устремлений сразу же после революции, в период военного коммунизма. Венжер предположил, что возникновение военного коммунизма было связано, прежде всего, с левым течением в теоретическом понимании всего процесса социально-экономического и политического переустройства страны, которого придерживались поначалу Бухарин, затем Троцкий и, наконец, Сталин.

Третье принципиальное обстоятельство, на которое обращал внимание Венжер, – противоречия между рабочим классом и крестьянством, возникшие после Октябрьской революции. Противоречия были связаны с разницей в материальном положении города и деревни и с левацкими способами налаживания отношений с крестьянством. Вопрос «кто кого» – прямое следствие этих противоречий. Партия диктатуры пролетариата не только не пыталась их ослабить или разрешить, но, наоборот, видя в крестьянском протесте вначале бандитизм, затем сопротивление кулачества, а впоследствии защиту собственнических интересов частника, усиливала, раздувала данное противоречие, используя идеологические химеры и подменяя понятия, называла крестьянство мелкой буржуазией, нацеливая на него недовольство пролетариата. И только заведя хозяйство в тупик, обострив все возможные и невозможные экономические, политические и социальные отношения, она ввела новую экономическую политику, в результате которой противоречие могло быть разрешено. Отсюда НЭП, с точки зрения Венжера, – переход к нормальному процессу развития социалистической экономики. Хотя, как пишет автор, поначалу НЭП рассматривался только как стимулирование развития внутридеревенского оборота, поскольку считалось, что продукт промышленности уже не товар, а государственная собственность и что свободный рынок формируется уравнительным землепользованием. Главенство подобных теоретических посылок, а также сильное противодействие введению и развитию НЭПа со стороны правящих слоев общества, проникнутых, по мнению Венжера, левацким духом, привело к быстрому его свертыванию и замене огосударствленным, административно-регламентируемым, поначалу антикрестьянским, а затем и антинародным режимом.

Эти и ряд других факторов, обусловили, по мнению Венжера, то, что переход от капитализма к социализму оказался незавершенным. Его нормальное течение было прервано огосударствлением, свертыванием товарных отношений, административным централизмом.

Венжер утверждал, что переходный период от старого общества к новому продолжается до сих пор. Он писал, что с развитием товарно-денежных отношений обычно связывается перерождение социализма в капитализм. На самом же деле есть основания ставить вопрос и иначе: а не перерождается ли современный капитализм в новую общественную систему, учитывая те формы социальной защиты, а также уровень и условия труда и жизни, которые имеет население капиталистических стран? Вообще Венжер неоднократно говорил о силе влияния нашего неудачного опыта на мировой хозяйственный и социальный процесс в качестве катализатора разрешения социальных проблем.

Венжер полагал, что жизнь не подтвердила положение о том, что переходный период связан только с диктатурой пролетариата. Надо отказаться от левокоммунистических представлений о строительстве социализма, рожденных преимущественно книжным восприятием и самого социализма и путей его строительства. И здесь он видел еще один аспект значения и роли НЭПа: НЭП должен был заменить диктатуру пролетариата революционно-демократическим союзом рабочего класса и крестьянства, в котором находится место интеллигенции как в интеллектуальной основе самого этого союза и последующего социально-экономического развития.

Учет неудач становления социализма, обусловивших их факторов и результатов фактического отторжения трудящихся от собственности, свидетельствовал, по мнению Венжера, о необходимости возрождения и широкого развития кооперативных отношений, демократизации экономической и политической систем как способов выхода из возникшего общественного тупика.

* * *

Жизненный путь Владимира Григорьевича Венжера закончился в конце 1990 г. Страну уже захлестывал антисоциалистический вал, готовый смести не только огосударствленно-централистскую систему, с которой ученый всегда был в конфликте, но и любые идеи, варианты и перспективы социалистического развития и достижения социальной справедливости. Венжер видел и хорошо понимал суть и направленность происходящего, и тогда перед ним встал самый главный и тяжелый вопрос: а верен ли был избранный им путь, не напрасно ли прожита жизнь?

На этот вопрос он фактически ответил заключительными словами своей последней книги «Как было, как могло быть, как стало, как должно стать»: «Мы против угнетения сильными слабого. Мы против эксплуатации человека человеком. Мы за социально справедливое и равное положение в обществе независимо от национальной принадлежности, вероисповедания и других особенностей каждого народа. Таково мое заключительное слово»[163]. Жизнь, отданная поиску путей достижения таких целей в борьбе со всем, что их извращало и дискредитировало, не может быть прожита зря.

Рухнула псевдосоциалистическая система, вместо нее возникло общественное бессистемье – пора развала экономического, социального, национального потенциала, в том числе и кооперации. Но развивавшиеся В. Г. Венжером идеи о кооперации и синтезе частных и общественных начал, о взаимодополнении, взаимодействии и взаимопроникновении разных социальных форм, о характере и способах достижения социальной справедливости слишком глобальны, чтобы утонуть даже в почти 25-летней трясине растаскивания и разворовывания общественного богатства. Изменение ситуации, определение исторически перспективных стратегических ориентиров, переход к реальному восстановлению хозяйства и социальных отношений определят место этих идей в процессах общественного развития. Они принадлежат не столько прошлому, сколько будущему.

Т. Е. Кузнецова. Учитель и старший друг

Мне посчастливилось работать с Владимиром Григорьевичем Венжером с 1963 по 1968 г. в Институте экономики АН СССР в секторе Общих проблем политической экономии социализма, который возглавлял Яков Абрамович Кронрод[164]. Венжер занимался аграрными проблемами, а мы с Сусанной Викторовной Золотаревой были его младшими научными сотрудниками. У Венжера всегда было два помощника (до меня вторым младшим был Лев Васильевич, тогда просто Лева, Никифоров), поскольку аграрная проблематика, так как ею занимался Венжер, требовала масштабного сбора статистического и информационного материалов по различным регионам страны и огромных расчетов[165]. Нет нужды рассказывать, как я старалась научиться работать, чтобы соответствовать и требованиям Владимира Григорьевича, и уровню Сусанны Викторовны. Конечно, у меня уже была школа Татьяны Ивановны Заславской[166], но опыт Сусанны Викторовны, работавшей с Венжером с довоенных времен, и ее личные качества были замечательным примером настоящей помощницы выдающемуся ученому.

Мы много времени проводили у Венжера дома, поскольку двух явочных дней (вторника и четверга), которые были установлены в Институте, нам не хватало для полноценного рабочего общения, в том числе разбора материалов, привезенных из командировок и накопленных при анализе специальной литературы и прессы. Жена Владимира Григорьевича, его друг и единомышленник, красавица, Александра Васильевна Санина, в то время уже не работала, была изгнана из МГУ после выхода в свет работы И. В. Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» с его «Ответом товарищам Саниной А. В. и Венжеру В. Г.», но частенько принимала участие в наших беседах[167].

После ухода Александры Васильевны на пенсию они с Владимиром Григорьевичем решили собирать ее пенсию и создали фонд для выплаты стипендий наиболее одаренным студентам-экономистам. Когда Александра Васильевна умерла, Владимир Григорьевич хотел назвать этот фонд ее именем, много об этом хлопотал, но ему везде отказывали, поскольку создание именных фондов частными лицами было тогда запрещено. Ему предлагали передать деньги государству, но он, хорошо зная наше государство, на такое предложение не соглашался.

Александра Васильевна очень эмоционально рассказывала историю получения письма Сталина. Это было 2 октября 1952 г. Владимир Григорьевич ушел на работу, и тут раздается телефонный звонок. Суровый мужской голос произносит: «Квартира Венжера? Ждите – к вам приедут!» Перепуганная Александра Васильевна побежала в Институт к Венжеру и, уже не имея сил подняться на четвертый этаж здания на Волхонке, стала просить встречающихся сотрудников, чтобы они позвали Владимира Григорьевича. Ему она сказала: «Володя, идем домой собираться, звонили, что за нами придут!» Мудрый Венжер ее успокаивал, что, мол, «Шурочка, если бы за нами хотели «прийти», то не звонили бы». Дома они все-таки собрали все, как им казалось, необходимое, и стали ждать. В 8 часов вечера раздался звонок в дверь. На пороге стоял майор фельдъегерской службы двухметрового роста в аксельбантах и прочих аксессуарах (Владимир Григорьевич очень любил описывать непривычный для простого человека наряд посланца, в частности подчеркивал кранную окантовку шинели). Фельдъегерь удостоверился, что перед ним нужные ему люди, протянул большой красный конверт и, откозыряв, ушел. В конверте было письмо Сталина. Наутро в газете «Правда» были опубликованы «Экономические проблемы социализма».

Александра Васильевна на следующий же день, как она говорила, получила «хороший урок». Венжеры дружили с семьей Пельше (Владимир Григорьевич учился вместе с А. Я. Пельше в Институте красной профессуры). Пельше в то время жили в Гиге, а когда бывали в Москве, встречались с Венжерами. В сентябре 1952 г. Пельше приехали в Москву и договорились с Венжерами пойти в театр в первых числах октября. Но 3 октября в «Правде» были опубликованы «Экономические проблемы социализма в СССР». Когда Александра Васильевна позвонила в гостиницу, чтобы договориться о встрече, жена Арвида Яновича очень резко и холодно сказала ей, чтобы она никогда больше им не звонила. Телефон в квартире Венжеров замолчал, звонили только родные. Телефон стал называться «Великий молчальник». Серьезная проработка Венжера в Институте экономики не состоялась, спасли его болезнь, система явочных дней (во вторник вывешивали объявление о персональном деле Венжера, которое состоится в четверг, но какие-то обстоятельства все откладывали это мероприятие) и смерть Сталина.

С 1969 г. я стала аспиранткой Венжера в секторе Кронрода, писала кандидатскую диссертацию по специальности «политическая экономия» на тему «Кооперативная форма хозяйства и ее использование в социалистическом сельскохозяйственном производстве». К концу 1971 г. диссертация была подготовлена, обсуждена и рекомендована к защите. Но тут случилось Решение ЦК КПСС от 21.12.1971 г. «О работе партийной организации Института экономики Академии Наук СССР по выполнению постановления ЦК КПСС «О мерах по дальнейшему развитию общественных наук и повышению их роли в коммунистическом строительстве»»[168], в результате которого последовала реорганизация, точнее, разгон сектора Я. А. Кронрода, всех сотрудников уволили. Многие ушли из Института сами, а тех, кто остался, набирали на работу заново уже новые руководители, пришедшие из МГУ им. М. В. Ломоносова, с которыми сотрудники сектора Кронрода стояли на прямо противоположных научных позициях по пониманию социализма, товарных отношений и многих других экономических проблем.

Бывшим сектором Кронрода стал заведовать В. И. Черковец, который устраивал экзамен тем, кто хотел остаться в Институте, в частности, теперь уже в руководимом им секторе политэкономии. В предвкушении экзамена у Черковца все, в том числе и я (хотела еще и готовую диссертацию защитить), лихорадочно штудировали университетский учебник[169]. В нем экономические отношения того времени, относящиеся к тематике моей диссертации, были однозначно нацелены на «развернутое строительство коммунизма, сближение общенародной и колхозной форм социалистической собственности, на сближение двух форм социалистического сельского хозяйства – колхозов и совхозов, отмирание личного подсобного хозяйства»[170] и т. п. Тогда у меня рассматривалась кооперативная форма как эффективная самостоятельная форма организации производства, и предполагалось, что колхозы со временем могут приобрести действительные кооперативные черты.

Когда до меня дошла очередь на «черковецкий» экзамен, я знала, что концепция моей диссертации существенно расходится с позицией экзаменатора, и решила отвечать честно, будь, что будет. Черковец у меня спросил, имманентна ли кооперация социализму, я с чистым сердцем ответила: «Да». И вдруг он неожиданно для меня говорит: «Я Вас беру!»

Владимир Григорьевич обрадовался, что меня вернули в сектор политэкономии, и стал настаивать на скорейшей защите, договорившись с доктором экономических наук, директором Института повышения квалификации преподавателей общественных наук при МГУ И. Л. Маринко о том, что он будет у меня первым оппонентом. Вторым оппонентом была М. И. Сидорова, тогда кандидат наук, старший научный сотрудник нашего института. Защита была назначена на 22 июня 1972 г. В институте мне многие говорили, что 22 июня не лучшее число для благих дел. Но что было делать, я отшучивалась, мол, мы же победили.

Все шло хорошо, но за два дня до защиты Владимиру Григорьевичу позвонил И. Л. Маринко и сказал: «Пусть твоя аспирантка ко мне придет, я хочу с ней поговорить». Венжер и я, конечно, ничего плохого не подумали, а за отзывом мне все равно надо было идти к Ивану Леонтьевичу. Его кабинет был в здании МГУ на Моховой. Я пришла, он прямо с порога стал на высоких нотах мне выговаривать: «Девчонка, как посмела критиковать решения партии и правительства? Приду на защиту и скажу, что в диссертации политические ошибки!» Я, естественно, ничего не поняла. Он открывает диссертацию и показывает страницы, где у меня говорится о позитивных решениях Мартовского Пленума ЦК КПСС (списание долгов колхозов, увеличение капвложений в сельское хозяйство, повышение закупочных цен на сельскохозяйственную продукцию и т. п.). Но в решениях Пленума говорилось и о том, что планы производства и закупок сельскохозяйственной продукции должны быть «твердыми». Вот эту твердость я и покритиковала, написав, что хорошо, когда планы твердо выполняются, а если они перевыполняются и перестают быть твердыми, то следует разрешить колхозам самим использовать произведенную продукцию, так как они считают нужным. Это, во-первых. Во-вторых, раз вводятся твердые планы, надо разрешить колхозам производить продукцию, невключенную в твердые планы, и реализовать ее по их усмотрению. Иван Леонтьевич был в ярости, сказал, что надо снимать диссертацию с защиты, поскольку оппонентом по такой диссертации он ни за что не будет, и письменного отзыва мне не дал.

Я вся в слезах пришла в институт, благо был явочный день, и Владимир Григорьевич был в институте. Он приказал: «Вырежи эти страницы, садись за машинку и пиши что-нибудь, но без критики твердых планов». Так я и сделала, во всех пяти экземплярах диссертации были переклеены страницы. Защита прошла успешно. Иван Леонтьевич Маринко выступил просто блестяще, а переклеенных страниц никто не заметил.

На этой защите случилась еще пара примечательных эпизодов. Первый был связан с тем, что в институт в эти дни поступила копия клеветнического письма на Владимира Григорьевича (оригинал, как водится, был направлен в ЦК КПСС), где упоминалась и моя фамилия, хотя я членом КПСС не была. Мне об этом письме сказал за час до начала защиты ученый секретарь ИЭ АН СССР А. И. Архипов с обещанием, что он эту копию придержит.

Идет защита, уже выступают неофициальные оппоненты, и вдруг в зал входит немолодой человек в костюме при галстуке и садится в первый ряд. Я впадаю в ужас, думая, что это уже сказываются результаты письма, о котором говорил Анатолий Иванович. Пришедший берет слово и начинает: «Иду я по Гоголевскому бульвару и вижу объявление о защите диссертации[171] на тему о кооперации. Я старый кооператор, сейчас кооперация не в чести, а это замечательная хозяйственная форма. Молодец Кузнецова Т. Е., что написала диссертацию на такую тему».

Второй эпизод был не менее комичным. И. К. Фигуровская, выступая в качестве неофициального оппонента, сказала, что в список литературы моей диссертации включены работы, которые В. И. Ленин использовал, когда писал статью о кооперации, на что член диссертационного совета, доктор экономических наук П. А. Хромов язвительно пошутил: «Жаль, что тогда еще не было работы Кузнецовой». Защита прошла успешно, я получила самостоятельную тему и даже стала старшим научным сотрудником.

Сложность положения в то время определялась тем, что Владимир Григорьевич в те годы в очередной раз стал в партийных кругах фигурой одиозной – рыночник, враг огосударствления экономики, смелый защитник колхозов, боровшийся за их наделение кооперативными чертами и писавший Сталину, имеющий значительную плеяду вольнодумцев-учеников, разоблачаемых в официальной печати, критикуемый не только явно, но и тайно. В партийные органы писались подметные письма с обвинениями его в идеологических грехах. Обвинялись и другие аграрники института – И. Н. Буздалов, Л. Н. Кассиров, Л. В. Никифоров[172].

После ликвидации, точнее, разгона кронродовского научного направления, т. е. после «введения танков в Институт экономики» (как назвал эту операцию Б. В. Ракитский) и захватом «политэкономических высот» учениками Н. А. Цаголова[173], когда всех сотрудников сектора Кронрода разбросали по разным подразделениям института, а многие сами перешли на другую работу, мы с Владимиром Григорьевичем в институте остались. С аграрниками института он серьезнейшим образом расходился во взглядах, поэтому пойти работать в аграрный отдел он не мог ни при каких обстоятельствах.

Расхождения по вопросам развития сельского хозяйства страны у Венжера с аграрниками сложились давно. Смысл этих расхождений виден из ситуации, связанной с работой, осуществленной Т. И. Заславской и М. И. Сидоровой, повторившими в 1959 г. расчеты М. М. Кубанина, сделанные им в 1940 г. при обосновании методологии и методики сопоставления производительности труда в сельском хозяйстве СССР и США. Через 20 лет расчеты, проведенные Заславской и Сидоровой, подтвердили то, что рассчитал и М. М. Кубанин – отставание продолжало составлять 4–5 раз. Между тем ЦСУ рассчитало, что оно уменьшилось до 3,5 раза, что поддерживали ортодоксальные аграрники. Как известно, за свои расчеты М. М. Кубанин был расстрелян в 1941 г. В 1960 г. была создана внутриинститутская комиссия в составе пяти докторов наук: аграрники Е. С. Карнаухова и И. Д. Лаптев, представляющие, как писала сама Т. И. Заславская, «консервативно-реакционное направление экономической науки», и В. Г. Венжер и Н. Г. Каротамм – «реформаторское». М. Я. Сонин, крупный специалист по проблемам производительности труда, был пятым членом комиссии. Его голос стал решающим. «В результате комиссия тремя голосами против двух признала методику Заславской и Сидоровой более обоснованной и точной, чем методика ЦСУ»[174].

После преобразований в институте Венжер, вынужденно отказавшись от чисто аграрной тематики, перешел в 1972 г. в сектор Е. И. Капустина, где стал заниматься проблемами социальной структуры общества, значительное внимание при этом уделяя представителям аграрного сектора советской экономики[175].

Мы с Л. В. Никифоровым и И. Н. Буздаловым продолжали разрабатывать аграрную тематику в отделе политической экономии у В. Н. Черковца. Но в 1974 г. нас из отдела политэкономии перевели в аграрный отдел, где был создан сектор преодоления социально-экономических различий между городом и деревней под руководством Л. В. Никифорова, с которого к тому времени сняли партийный выговор, полученный им в результате упомянутого выше решения ЦК КПСС. Я. А. Кронрод остался в секторе Черковца. Его работы игнорировались и публично третировались[176].

Однако этому предшествовали годы опалы, когда сотрудники бывшего сектора Я. А. Кронрода – Л. В. Никифоров, А. А. Барсов-Шпарлинский, И. Н. Буздалов да и сам Яков Абрамович по итогам партийного решения на протяжении двух лет пребывали на должности исполняющих обязанности старших научных сотрудников, при переаттестации их не утвердили на должности старшего. Дело доходило до смешного. На Ученом совете института утверждается список сотрудников сектора, докладчик зачитывает: Катихин О. В. – 4,5 печатных листа научных трудов – утвержден на должность старшего научного сотрудника; Кронрод Я. А. – 600 печатных листов – не утвержден.

В связи с событиями того времени следует упомянуть и ситуацию, связанную с разработкой материалов, которые институт готовил, как тогда называлось, для директивных органов. Это научные доклады и записки, которые были непривычны для пришедших в Институт кадров из МГУ. Они были преподавателями, слабо ориентировались в конкретных вопросах, не имели такого задела практических знаний, как сотрудники института, постоянно бывавшие в командировках в разных регионах страны и т. п. Да и вновь пришедшие в институт просто не знали, как эти документы готовятся. Это, кстати, ускорило признание за опальными их права на нормальную работу. Попытки ставить соавторами, да еще на первые позиции, тех, кто фактически не работал, вызывали возмущение у реальных авторов. В результате сектор Черковца стал сугубо «теоретическим» по-цаголовски. Бывших же сотрудников сектора Кронрода окончательно «раскассировали», как любил говаривать В. Н. Черковец, за его стены.

В 1971 г. был уже второй разгон сектора Я. А. Кронрода. Первый состоялся в 1965–1966 гг. под предлогом того, что закончилась работа над темой «Экономические закономерности перерастания социализма в коммунизм»[177]. Сектор Кронрода с численностью свыше 30 человек научных сотрудников сократился до 8 человек. Венжера и младших сотрудников, т. е. нас с С. В. Золотаревой, тогда перевели во вновь созданный сектор под руководством А. И. Ноткина. Владимир Григорьевич не мог с этим смириться, он не мог лишиться научной атмосферы сектора Кронрода и предпринял максимум усилий, чтобы вернуться в сектор Якова Абрамовича, что вскоре и произошло, но, к сожалению, ненадолго.

Венжер в принципиальных вопросах был человеком жестким, умел отстаивать свои позиции, не менял своих взглядов и поступков даже под сильнейшим идеологическим напором. Он был человеком открытым и очень мудрым. Общаться с ним было легко и интересно, у него было много друзей из совершенно разных сфер. Он дружил с турецким поэтом Назымом Хикметом, антропологом М. М. Герасимовым, певицей Геленой Великановой. Они бывали в доме у Венжеров. Дом был открытый, и мы, институтская молодежь, тоже довольно часто бывали в нем. Владимир Григорьевич писал стишки по разным поводам[178], написал большую юмористическую поэму «Василий Теркин в родном колхозе». Талантливость Владимира Григорьевича была во всем, за что бы он ни брался, безграничной: он хорошо пел, прекрасно готовил (учил меня правильно варить борщ, гречневую кашу, делать пельмени). Его заинтересованность в делах, в собеседнике, доброжелательность были настолько естественны, что это давало повод для нас, его учеников, совершать иногда необдуманные поступки.

В январе 1974 г. Владимиру Григорьевичу исполнялось 75 лет. Они с Александрой Васильевной отдыхали в санатории «Малеевка». Мы, несколько человек (Никифоров Л., Лемешев М., Морозов В., Кассиров Л., Бондаренко Л. и я), решили, не предупредив, поехать его поздравить. Дело было 28 января в день рождения Владимира Григорьевича. Теперь-то, когда все мы стали, мягко говоря, достаточно взрослыми, понятно, что этот поступок был, по меньшей мере, бестактным, но никому из нас и в голову не пришло, да и не могло прийти, потому что мы Венжера искренне любили и были уверены, что он нам всегда рад как каждому в отдельности, так и всем вместе. Мы провели там целый день. Владимир Григорьевич нам, действительно, обрадовался, похлопотал о совместном обеде, мы много шутили, нам было хорошо вместе, хотя понятно, что и Владимир Григорьевич, и Александра Васильевна от нашего набега порядком устали.

Владимир Григорьевич много ездил по стране. Он знал обычаи, кухню и другие особенности многих народов нашей страны. Дружил и переписывался со многими работниками мест, они приезжали в Москву и бывали у него дома. Его приглашали и ждали в разных уголках страны, люди жаждали его разъяснений не только по проблемам сельского хозяйства, хотя, конечно, по ним в особенности в связи с постоянными сельскохозяйственными и продовольственными сложностями в стране. Его люди любили, и он любил людей.

Венжер замечательно ориентировался в иерархии начальников, всегда угадывал реакцию людей на события и даже их поступки. Как-то мы с ним были в командировке в Карачаево-Черкесии, и нас пригласил встретиться один из важных местных партийных работников, занимающихся сельским хозяйством. Правда, накануне мы посетили другого партийного начальника-аграрника, примерно того уже уровня. Владимир Григорьевич сказал мне, что можно не готовиться ко второй встрече, поскольку у пригласившего нас начальника найдется повод нас не принять. И, действительно, так и случилось – второй начальник сказался отъезжающим в командировку, видимо, прознав, что мы встречались с его «конкурентом».

Владимир Григорьевич был человеком очень остроумным, не балагуром, но мог пошутить по конкретному поводу, когда невозможно было сдержаться от смеха. Мне он говорил, что у меня на происходящие события две основные реакции – или я смеюсь, или плачу. Как-то мы с ним были в командировке в Азербайджане в городе Хачмас, попали на праздник – День милиции. В Хачмасе оказалось три вида милиции – районная, железнодорожная и криминальная. Каждый из начальников этих подразделений милиции произносил тосты, обращаясь к словам Маяковского «моя милиция меня бережет». С учетом азербайджанского акцента получалось, что в первом случае милиция – оберегает, во втором – сохраняет, в третьем – приберегает. Меня стал душить смех, Владимир Григорьевич, наклонившись ко мне, сказал: «Лучше плачь!»

Венжер очень легко сходился с людьми, мгновенно находил тему для беседы, проявлял огромные знания практически любого предмета, о котором заходила речь. Случались и курьезные случаи. Так, однажды мы ехали в командировку на Кавказ, вошли в купе, там уже сидели два кавказца. Разговорились, один из них спросил у Владимира Григорьевича, куда он едет, кто он такой. Венжер ответил, что научный работник, доктор наук. Тогда один из них очень обрадовался, закричал: «Доктор!», разул свою ногу, стал показывать Владимиру Григорьевичу впечатляющую рану и просить помощи. Венжер не растерялся, задал парню несколько вопросов и дал ряд советов. На мои вопросы, что он у парня определил, сказал, что это, видимо, инфекция, которую неправильно лечили, а лечить надо не только саму ногу, но и весь организм.

После смерти Александры Васильевны в 1981 г. Владимир Григорьевич очень переживал. Мы старались, как могли, ему помочь и ободрить. Ему очень помогал Л. Никифоров, которого Венжер не только любил, но и безмерно уважал и за светлый ум, и за мужественное поведение вообще и особенно во время всех идеологических сложностей, которые Льву Васильевичу пришлось пройти. Никифоров вел себя с большим достоинством и уважением к людям, которых приходилось защищать от разного рода идеологических нападок, включая и содержащиеся в упомянутом выше Решении ЦК КПСС от 21 декабря 1971 г.[179] с критикой позиций самого Я. А. Кронрода и кронродовского научного направления, к которому Венжер не только принадлежал, но и возглавлял его аграрную ветвь. У Льва Васильевича была машина, и он много возил Владимира Григорьевича на дачу, помогал в поездках по Москве, в том числе и в больницу, где Владимиру Григорьевичу приходилось бывать все чаще. Мы его навещали и старались сгладить его печальные дни.

Похоронен Владимир Григорьевич на Востряковском кладбище рядом с Александрой Васильевной. Замечательный памятник на могиле был установлен огромными усилиями самого Венжера после смерти Александры Васильевны.

Хотелось бы, чтобы память о Владимире Григорьевиче Венжере жила как можно дольше не только в науке, но и в душах людей.

Дискуссионные проблемы аграрной эволюции пореформенной России (1861–1917)

Стенограмма семинара

17 сентября 2014 г. в Центре аграрных исследований РАНХиГС при Президенте РФ состоялось обсуждение доклада доктора исторических наук, профессора Александра Владимировича Островского (Санкт-Петербург) «Дискуссионные проблемы аграрной эволюции пореформенной России»[180]. В нем приняли участие доктор исторических наук Владимир Валентинович Бабашкин (РАНХиГС), доктор исторических наук Александр Владимирович Гордон (ИНИОН РАН), доктор исторических наук Василий Васильевич Зверев (РАНХиГС), кандидат исторических наук Игорь Анатольевич Кузнецов (РАНХиГС), доктор исторических наук Андрей Александрович Куренышев (Академия гражданской защиты МЧС), профессор Штефан Мерль (Германия), доктор исторических наук Сергей Александрович Нефёдов (Институт истории и археологии Уральского отделения РАН). Модератором дискуссии выступил директор ПАИ кандидат экономических наук Александр Михайлович Никулин.

* * *

А. В. Островский: Текст, который я предложил вашему вниманию – это основные положения книги «Российская деревня на историческом перепутье (конец XIX – начало XX века)», являющейся первым вариантом моей докторской диссертации. Представленная в Ленинградское отделение Института истории АН СССР (ЛОИИ) в мае 1982 г., она дипломатично была отклонена, после чего я подготовил второй ее вариант, посвященный только зерновому производству. В 1984 г. и он был отвергнут, на этот раз моими коллегами по Ярославскому пединституту, где я тогда работал. И только в 1989 г. в ЛОИИ мне удалось защитить третий вариант диссертации по теме «Сельское хозяйство Европейского севера России (1861–1914 гг.)».

С тех пор я несколько раз пытался опубликовать собранные мною материалы, обращался в издательства «Колос», «Наука», «РОССПЭН», в РГНФ, но, к сожалению, никого заинтересовать не смог. Может быть, они продолжали бы лежать в столе и дальше, если бы не вышла книга Б. Н. Миронова «Благосостояние населения и революции в имперской России» (2010). После этого я решил, что держать имеющиеся у меня материалы по аграрной истории дореволюционной России – преступление, и в 2013 г., в основном за свои средства, опубликовал книгу «Зерновое производство Европейской России в конце XIX – начале XX в.». Уже прошла корректуру и скоро выйдет в свет книга «Животноводство Европейской России в конце XIX – начале XX в.». Сейчас я готовлю к печати монографию «Российская деревня на историческом перепутье (конец XIX – начало XX в.)». Собираюсь издать ее в следующем году. Книга состоит из шести глав: «Зарождение капитализма в России: общее и особенное», «Сельскохозяйственное производство», «Товарность и доходность сельского хозяйства», «Помещичье хозяйство», «Крестьянское хозяйство» и «Борьба вокруг аграрного вопроса».

Одна из задач, которую я ставил перед собой – по возможности аккумулировать основное, что написано по этой теме в нашей литературе – от В. В. Флеровского до сегодняшнего дня. Вторая задача – опираясь на то, что сделано моими предшественниками, предложить свое понимание развития дореволюционной российской деревни. Основные положения этой концепции я и хотел бы обсудить с вами сегодня.

Первое, что, на мой взгляд, заслуживает пересмотра – это оценка агрикультурного уровня главной отрасли дореволюционного сельского хозяйства – земледелия. Считается, что с XVI в. на Руси господствовало трехполье, что в конце XVIII или в первой половине XIX в. оно вступило в состояние кризиса, под влиянием которого начался переход к многополью. В действительности, переход от переложно-залежной системы к трехполью растянулся на несколько столетий и не завершился до начала XX в.

По моему мнению, до сих пор допускается ошибка в оценке трехполья, которое характеризуется как экстенсивная система земледелия. Между тем переход от переложно-залежной системы к трехполью представлял собою переход от экстенсивного земледелия к интенсивному, так как используемое при трехполье удобрение позволяло не только восстанавливать, но и повышать плодородие. И действительно, сборы хлеба с десятины посева в нечерноземных губерниях, где господствовало трехполье, превосходили сборы хлеба с десятины посева в тех черноземных губерниях, где до начала XX в. сохранялась переложно-залежная система.

Возможности экстенсивного земледелия в Европейской России были исчерпаны к концу XIX в. Показателем этого является динамика площади пашни. Долгое время о ней судили только по данным 1860-х гг., 1877, 1881 и 1887 гг. Мне удалось вернуть из небытия опубликованные, но на долгие годы забытые данные 1901 г. и реконструировать площадь пашни на 1912 г. В результате можно установить, что на рубеже XIX–XX вв. расширение площади пашни в Европейской России прекратилось, и она стабилизировалась примерно на уровне 120 млн десятин. На этом уровне она сохранялась здесь и в 1950-е гг. И если площадь посева вплоть до начала Первой мировой войны продолжала увеличиваться, то главным образом не за счет целины, а за счет распашки залежи и перехода к трехполью и многополью.

В 1980 г. на основе анализа неустойчивости урожаев Н. О. Воскресенской была сделана попытка доказать, что в начале XX в. земледелие Европейской России продолжало сохранять экстенсивный характер[181]. Если же посмотреть, какую роль в производстве хлеба играли расширение площади посевов (показатель экстенсивного развития) и рост сборов с десятины посева (показатель интенсивного развития), мы получим следующий результат: в 1896–1915 гг. за счет повышения производительности земли было получено 60 % прироста производства хлеба, за счет расширения площади посевов 40 %. Это означает, что к этому времени земледельческое производство Европейской России прошло поворот от экстенсивного развития к интенсивному и зависело от двух факторов: обработки почвы и ее удобрения.

Между тем из-за нехватки выгонов и сенокосов животноводство находилось в таком состоянии, что не позволяло обеспечивать трехкратную вспашку, которая требовалась при трехполье. В то же время оно вместо необходимых 2400 пудов навоза на десятину пара давало менее 1000, в результате чего более половины пара не получали удобрения и фактически представляли собою одногодичную залежь.

Какими же были динамика и уровень зернового производства к началу XX в.? Официальная статистика показывает, что если до конца XIX в. сборы хлеба на душу населения увеличивались, то на рубеже XIX–XX вв. стабилизировались примерно на одном уровне, который позволял обеспечивать Россию продовольствием, но не позволял обеспечивать фуражные потребности животноводства, в результате чего за полвека после отмены крепостного права обеспеченность населения скотом сократилась по меньшей мере в полтора раза. Одновременно происходило ухудшение состояния рабочего скота, снижение продуктивности крупного рогатого скота и овец.

Поскольку 90 % посевов и 95 % поголовья скота находились у крестьян, возможность интенсификации сельскохозяйственного производства прежде всего зависела от состояния крестьянского хозяйства, а состояние крестьянского хозяйство во многом зависело от того, какая часть создаваемого им прибавочного продукта могла быть использована для воспроизводства, а какая отчуждалась за его пределы.

Долгое время в нашей литературе эксплуатация деревни сводилась только к помещичьей эксплуатации. Между тем помещичьи крестьяне составляли 47 % всех крестьян. Причем накануне отмены крепостного права они преобладали только в 17 губерниях. На остальной территории Европейской России преобладали государственные и удельные крестьяне. В последнее время усиливается интерес к государственной эксплуатации деревни. Однако полное представление о ее масштабах и динамике до сих пор отсутствует. Но самое главное – вне поля зрения исследователей остается эксплуатация крестьянства торговым и ростовщическим капиталом, хотя есть основания думать, что последний играл в эксплуатации крестьянства не меньшую, а, может быть, даже большую роль, чем эксплуатация и помещиков и государства.

Некоторое представление на этот счет дают «ножницы цен» на мировом и внутреннем рынках. В 1906–1908 гг. русский экспорт оценивался на внутренних таможнях в 1050 млн руб., а на зарубежных в 1580 млн руб., импорт соответственно в 855 и 735 млн руб. Только в результате этого Россия теряла на экспорте 530 и на импорте 120, а всего 650 млн руб. Для Европейской России пропорционально численности населения это составит 455 млн. А поскольку, кроме того, существовали ножницы цен на внутреннем рынке, вряд ли будет преувеличением, если допустить, что только на разнице цен деревня теряла около 700 млн руб.

Причем сокращение дворянского землевладения дает основание предполагать, что параллельно с этим происходило сокращение эксплуатации крестьянства поместным дворянством, а рост товарности сельского хозяйства можно рассматривать как косвенный показатель роста эксплуатации крестьянства торгово-ростовщическим капиталом.

Возможности интенсификации сельскохозяйственного производства зависели не только от того, какая часть прибавочного продукта изымалась из крестьянского хозяйства, но и от того, какая его часть оставалась, т. е. от прибыли. Поскольку пореформенная эпоха характеризовалась втягиванием деревни в рыночные отношения, проблема доходности хозяйства обычно рассматривается через призму товарности. Если в дореволюционной литературе этот вопрос являлся дискуссионным, то в советской литературе хрестоматийный характер приобрели расчеты, сделанные в свое время В. С. Немчиновым и освященные авторитетом Сталина. Согласно этим расчетам, главными поставщиками товарного хлеба являлись кулацкие и помещичьи хозяйства.

В 1970-е гг. И. Д. Ковальченко и Л. В. Милов поставили вопрос о необходимости выделения двух типов рынка – мелкотоварного и капиталистического и высказали мнение, что аграрный капиталистический рынок в России к 1917 г. не сложился[182]. По существу это означало признание того, что вплоть до начала XX в. главными производителями товарной сельскохозяйственной продукции являлись мелкотоварные хозяйства.

На основании материалов земских обследований мною была сделана попытка проверить эту версию. Она показала, что основная масса хлеба и продукции животноводства поступала на рынок из беднейших и так называемых средних крестьянских хозяйств. Даже в южных губерниях, дававших основную массу товарного хлеба, хозяйства, основанные на использовании наемной рабочей силы, не играли на хлебном рынке главную роль.

Между тем товарность беднейших и средних крестьянских хозяйств во многом имела вынужденный характер, в результате чего для большинства крестьян, с капиталистической точки зрения, производство зерна, скота и продукции животноводства являлось убыточным.

Объяснение этого факта заключается в том, что мелкотоварное хозяйство и хозяйство капиталистического типа имеют совершенно разную доходность. Если доход капиталистического хозяйства составляет прибавочная стоимость, то доход мелкотоварного хозяйства включает в себя не только прибавочную стоимость, но и переменный капитал. Поэтому мелкий производитель может продавать свою продукцию, не только теряя прибавочную стоимость, но и до предела урезая выплачиваемую самому себе заработную плату.

Какова была динамика доходности дореволюционного сельского хозяйства? Косвенно об этом свидетельствуют два факта. Прежде всего, это материалы повторных земских переписей, которые показывают, что на рубеже XIX–XX вв. роль мелкотоварных хозяйств на рынке сельскохозяйственной продукции не сокращалась, а возрастала. Второй факт – это изменение соотношения между стоимостью земли и стоимостью урожая. В 1860-е гг. стоимость собираемого с десятины посева урожая составляла 90 % от средней стоимости земли, в начале XX в. – менее 30 %.

Островками агротехнического и зоотехнического прогресса в дореволюционной российской деревне являлись помещичьи хозяйства и хозяйства богатеющей части крестьянства. Между тем после отмены крепостного права дворянское землевладение сократилось в два раза и снова, как до 1861 г., оказалось переобременено долгами. В то же время материалы повторных переписей показывают, что рост численности и экономического потенциала крупных крестьянских хозяйств имел место только на локальном уровне. В масштабах всей Европейской России происходило сокращение многолошадных крестьянских хозяйств и сосредоточенного в них поголовья рабочего скота. Подобная же картина наблюдалась и в сфере продуктивного животноводства.

Таким образом, рост эксплуатации деревни, падение доходности сельскохозяйственного производства и разрушение крестьянских и помещичьих хозяйств, способных быть носителями агро-и зоотехнического прогресса, означали сужение возможностей для интенсификации сельскохозяйственного производства.

В связи с этим особого внимания заслуживает записка, не позднее 1910 г. представленная в правительство А. В. Кривошеиным – человеком, которому П. А. Столыпин доверил руководство задуманной им аграрной реформы. Обращая внимание на то, что в начале XX в. развитие России «едва не завершилось общим экономическим кризисом», он писал: «Если все останется в прежнем положении, если по-прежнему значительная доля наличной рабочей силы, не находя себе применения, будет оставаться неиспользованной, то кризис этот неизбежен в более или менее близком будущем»[183].

Долгое время в советской литературе основные усилия были направлены на выявление и изучение капиталистических отношений, отношений продажи и найма рабочей силы, хотя в них была втянута меньшая часть крестьянства. И почти не исследовалось крестьянское хозяйство, находившееся, если так можно сказать, в состоянии полураспада.

Как же функционировали такие хозяйства? Один способ хорошо известен – нехватка земли компенсировалась за счет ее аренды. Нехватка рабочего скота и других средств производства тоже частично восполнялась за счет их аренды. Но если аренда земли более или менее изучена, то аренда средств производства до сих пор остается вне поля зрения. Единственный, кто пытался привлечь внимание к этой проблеме – А. М. Анфимов.

Другой способ восполнения недостающих средств производства заключался в использовании простейших видов кооперации, таких как помочи, толока, супряга, земледельческие артели и т. д. В 1980 г. на Воронежском симпозиуме по аграрной истории Восточной Европы мною была сделана попытка привлечь внимание к этим формам простой кооперации, однако текст моего выступления опубликован не был, а я был обвинен в реанимации народничества.

На мой взгляд, одним из самых распространенных видов простой кооперации была сельская поземельная община, в изучении которой до революции 1917 г. был накоплен огромный, до сих пор во многом остающийся невостребованным фактический материал. Широко распространено мнение, будто бы в пореформенное время поземельная община представляла собою пережиток прошлого и находилась в состоянии разрушения. Такого мнения на этот счет придерживался и автор специальной работы об общине П. Н. Зырянов[184]. Однако один из крупнейших специалистов в этой области Р. К. Качоровский в свое время писал, что на территории России конца XIX – начала XX в. встречались все формы общины – от умирающей до находящейся в состоянии расцвета и еще только рождающейся[185].

Мною была сделана попытка проверить эту точку зрения, и я могу утверждать, что если в трех Прибалтийских губерниях общины уже не было, если в девяти западных губерниях полностью преобладало подворное землевладение, то на большей части Европейской России уравнительно-передельческая поземельная община с системой открытых полей и принудительным севооборотом или находилась в состоянии расцвета, или на разных стадиях формирования. В связи с этим в дореволюционной народнической литературе неоднократно поднимался вопрос о том, что выход из создавшегося в деревне положения заключается в превращении общины из земельного союза в союз хозяйственный.

О степени распространения подобных идей свидетельствует тот факт, что в 1913 г. Первый сельскохозяйственный съезд в Киеве принял специальную резолюцию, рекомендующую создание в деревне там, где буксует хуторизация, коллективных хозяйств[186].

В 1915 г. подобную же идею выдвинул Совет съезда представителей промышленности и торговли. Подчеркивая, что «в течение десяти лет Россия должна или удвоить, утроить свой хозяйственный оборот или обанкротиться»[187], Совет прежде всего обратил внимание на необходимость форсированной интенсификации сельского хозяйства. При этом ставились две задачи: повышение плодородия земли за счет использования неорганических удобрений и повышение производительности труда за счет внедрения машинной техники. При этом Совет вынужден был констатировать, что существующее крестьянское хозяйство неспособно самостоятельно справиться с решением этих задач.

В докладе Совета съезда говорилось: «Если недостаток животной рабочей силы должен служить препятствием к распространению в крестьянском хозяйстве простого плуга, тем труднее может проникнуть в него какая-нибудь жнейка-сноповязалка, косилка и пр. Прежде всего ей негде повернуться на обыкновенной мужицкой полосе; но если бы на пути распространения сельскохозяйственной машины и не стояло последнего препятствия, машина прежде всего дорога еще и затем требует и умения с ней обращаться»[188]. Но «и дорогая машина, и минеральные удобрения, и сильная лошадь, и кредит – все это недоступное или малодоступное одному, становится доступным многим»[189]. Отсюда делался вывод: «Русское сельское хозяйство может подняться только на плечах кооперации»[190].

В первых числах марта 1917 г. от имени Земского союза, Союза кооператоров и Московского общества сельского хозяйства был опубликован доклад «Неотложные мероприятия по земледелию в связи с народным продовольствием в 1917 г.». В нем говорилось, что объективные условия «толкают Европу и Россию на путь национализации и кооператизации сельскохозяйственного производства» и что «таковая, вероятно, осуществится в ближайшем будущем»[191].

A. M. Никулин: Впечатляет. Коллеги, пожалуйста, ваши вопросы.

В. В. Бабашкин: П. Н. Зырянов писал, что передельческая община подошла к своему естественному краху. Вы считаете его аргументацию неубедительной. Мне тоже этот вывод всегда казался не очень органичным для самого текста его монографии. Хотелось бы услышать Вашу версию, в чем его неубедительность?

A. В. Островский: Возможно, Вы помните, во введении к книге Зырянова говорится, что общепринято считать общину в России начала XX в. пережитком, и это в принципе верно. Далее в книге приводятся данные о том, что около 19 % крестьянских общин были подворными и не менее 29 % беспередельными. И поскольку с уравнительно-передельческой общиной продолжали жить около половины крестьян, она, по мнению Зырянова, заслуживает специального изучения. То есть его позиция была более гибкой, чем это может показаться из моих первоначальных слов.

B. В. Бабашкин: Меня вполне устраивает Ваш ответ. И я согласен с Вами, когда Вы говорили, что в Прибалтике, на Западе общины уже нет, в Центральной России она находится в расцвете, на Севере только зарождается. С одной стороны, конечно, обобщающие подходы – это то, что требуется от историков и чему посвящена значительная часть Вашего доклада. С другой стороны, как быть с тем, что Россия представляла гигантское разнообразие форм существования общин?

А. В. Островский: Я принадлежу к той группе исследователей, которые считают, что уравнительно-передельческая община возникла лишь на определенном этапе развития, когда появилась нехватка земли и связанная с этим необходимость в регулировании землепользования. Поскольку эта проблема в разных губерниях возникала в разное время, поскольку колонизация шла из центра на юг и на восток, естественно, что в центре уравнительно-передельческая община возникла раньше, на окраинах – позже. Это придавало разнообразие формам общинного землевладения на территории Европейской России после отмены крепостного права: в одних местах она уже умирала, в других еще только формировалась. Причем подворное землевладение тоже имело общинный характер: если пашня уже была закреплена за отдельными дворами, то выгон продолжал оставаться общим (с сохранением системы открытых полей и принудительного севооборота), а сенокосы во многих общинах с подворным землевладением продолжали подвергаться ежегодной разверстке.

И. А. Кузнецов: Мне не очень понятен тезис об эксплуатации крестьянства, в частности, об эксплуатации торговым капиталом. Вы сравниваете цены зернового экспорта на внутренних таможнях и на зарубежных, получается разница, и Вы делаете вывод, что «Россия теряла на экспорте». Каким образом получены эти цифры? Что значит – «Россия теряла»? А кто получал?

А. В. Островский: В отчетах Департамента внешней торговли за 1906, 1907, 1908 гг. мне удалось обнаружить оценку стоимости российского экспорта на основании отечественных и зарубежных цен. В результате оказалось, что на основании отечественных цен российский экспорт за эти три года стоил около 1,0 млрд руб., а на основании зарубежных цен – 1,5 млрд руб. Кому шла разница в 0,5 млрд? Тем, в основном иностранным, фирмам, которые занимались вывозом сельскохозяйственных товаров из России за границу. Есть еще один источник, в котором нашел отражение подобный же факт. Это сделанный в 1890-е гг. В. И. Покровским расчет платежного баланса России. Между тем крестьяне теряли часть создаваемого ими национального дохода не только на разнице в международных и отечественных ценах, но и на разнице между закупочными и продажными ценами внутри страны. К сожалению, несмотря на то, что существует специальная монография Б. Н. Миронова о хлебных ценах, данный вопрос остается открытым. Однако до революции делались попытки получить на него хотя бы ориентировочный ответ. Так, по расчетам Э. А. Штейнгеля в середине 1890-х гг. цена продаваемой в столице ржи более чем наполовину превышала ее стоимость на месте производства.

А. В. Гордон: Эксплуатация… Это, Вы знаете, я бы назвал подходом больничной палаты. Как-то мне пришлось полежать в больнице, и я там столкнулся с целым рядом таких «силлогизмов», например: если мы бедны – значит, нас обворовали. Вот на этом уровне и продолжается вся критика. «Ножницы цен», которые Вы обнаруживаете, связаны только с тем, что «нас обворовывают».

А. В. Островский: Поскольку в Вашей реплике, Александр Владимирович, я услышал иронию, могу обратить Ваше внимание на одну из записок министра финансов С. Ю. Витте, который отмечал, что взаимоотношения между Западом и Россией напоминают ему взаимоотношения между метрополией и колонией. Можете посмотреть эту цитату в моей статье, которая опубликована в журнале «Общественные науки и современность» (2014. № 2).

С. А. Нефёдов: Я просто замечу, что в те времена все-таки был другой мир, это была эпоха протекционизма. Государства ставили большие таможенные барьеры перед чужими товарами. В частности, известно о таможенной войне между Германией и Россией. Это приводило к тому, что брали большие пошлины с нашего хлеба там, а Россия брала большие пошлины с чугуна, стали, вообще с промышленных товаров. И разница была такова, что в России на пуд хлеба можно было купить чугуна в 4 раза меньше, чем в Англии. Хочу отметить, что вот этот пересчет по мировым ценам открывает глаза на многие вещи.

В. В. Зверев: Скажите, пожалуйста, добавила ли Ваша работа какие-то новые аргументы в той дискуссии, которую Вы вели с Б. Н. Мироновым на страницах журнала «Вопросы истории» в 2011 г.?

А. В. Островский: В тех статьях, в которых я полемизирую с Мироновым, невозможно было развернуть всю аргументацию по затрагиваемым вопросам. Поэтому свою книгу о зерновом производстве я рассматриваю как продолжение этой полемики. В статье, например, лишь затрагивается вопрос о динамике зернового производства, в книге этому посвящена целая глава, причем динамика рассматривается не только в масштабах всей Европейской России, но и на уровне отдельных губерний. В статьях я только затрагиваю вопрос о продовольственной норме, в книге есть специальный параграф, в котором обосновывается 18-пудовая продовольственная норма, в том числе с учетом калорийности хлеба. В статьях я только касаюсь фуражной проблемы, а в книге специально рассматриваются и фуражные нормы, и степень обеспечения фуражных потребностей. Когда я впервые заявил, что для удовлетворения фуражных потребностей нужно было не 18 кг, как утверждал Миронов, а не менее 190 кг на душу населения, он посвятил этому в своей статье на страницах «Вопросов истории» параграф о том, как лошади едва не съели Россию, а во втором издании своей книги о благосостоянии уже рассматривает 190-килограммовую норму как оптимальную, правда, почему-то называя ее «нормой Лосицкого». В книге я показываю, что там, где не хватало хлеба для питания, происходило расширение посевов картофеля, а там, где не хватало фуражного зерна и сена, имело место использование различного рода суррогатов, не только соломы, но и древесины. В свое время я был поражен, когда обнаружил в «Полной энциклопедии русского сельского хозяйства» специальную статью, посвященную калорийности древесины: веток ольхи, березы, осины и т. д.

А. М. Никулин: Пожалуйста, коллеги, ваши выступления.

Ш. Мерль: Развитие растениеводства и животноводства до 1914 г. – это важная для меня тема, исследованием которой я давно занимаюсь. Я больше ориентируюсь в западной литературе, которую, мне кажется, Вы не слишком сильно смотрели. Я хочу сделать несколько замечаний, сказав о моем подходе и тех различиях, которые есть у меня с Вашим подходом, например, в понятии эксплуатации, которое Вы активно используете. Выделю три пункта. Первый – это необходимость сравнения развития России с другими странами, которого, мне кажется, недостает. Во-вторых, я думаю, надо больше внимания уделить самим сельским жителям. Какие были у них стимулы, какое мышление? В-третьих, важным процессом последних лет существования царской России, после в 1906 г., представляется развитие кредитной кооперации. С этой точки зрения есть возможность рассмотреть крестьянское хозяйство, понять, что делали, что думали крестьяне.

Первое. Если исходить из международного сравнения, мы видим, что процесс индустриализации невозможен, если 90 % хозяйств занимаются сельским хозяйством. Я недавно работал с документами по кредитной кооперации и у меня возник вопрос: были ли вообще крестьянские хозяйства в центре России? Крестьянские хозяйства – это хозяйства, которые получают доходы, в первую очередь, от сельского хозяйства и живут этим. Давно известны данные земских бюджетных исследований, показавшие, какую огромную часть дохода крестьян, особенно денежного, составляли доходы не от сельского хозяйства. Глядя на эти процессы сегодня, можно сказать, что это было начало дифференциации, т. е. разделения на те хозяйства, которые будут потом развивать сельское хозяйство, и те (их было очень большое число), которые займутся ремеслом и другими занятиями. Это надо учитывать, особенно если говорить о средних или капиталистических хозяйствах.

Если мы хотим дать оценку развития производства, то первое, на что мы должны обратить внимание, и Вы об этом говорили, это перенаселение. Перенаселение – это проблема нехватки возможностей заработать в сельском хозяйстве. Это самая большая проблема. Однако лучшие данные для суждений по этой проблеме историки имеют за 1920-е гг.

Второе. Люди, которые работают в сельском хозяйстве. Я думаю, что очень трудно дать общую картину для всей страны, как Вы попытались сделать. Я специально занимался Ярославской губернией, и только внутри нее выделяются 5 разных экономических регионов, которые имели различные тренды развития. Мы знаем, что это район нечерноземный, большинство глав хозяйств летом отсутствовали на месте. У них как раз был стимул работать в промышленности или в других местах, потому что это приносило больший доход. Если мы смотрим на такие крестьянские хозяйства, где только женщины и старики, это немножко по-другому выглядит.

Если нас интересует процесс аграрного развития, то, я думаю, надо смотреть на стимулы производства. Вы же совсем не смотрели на рынок. Так, для развития животноводства необходим спрос на животноводческие продукты. Он был около больших и средних городов, и я думаю, что это было только началом. Стимулов для крестьянских хозяйств развивать свое хозяйство было довольно мало. Поэтому крестьяне стремились использовать свои рабочие руки в других местах.

Третье. Сейчас я работаю с материалами кредитной кооперации. Это отчеты, которые писали инспекторы Госбанка. Все они, так или иначе, были связаны с кооперативным движением и могли анализировать, почему один кооператив сравнительно хорошо работает и почему очень многие были в провале. Эти материалы освещают не только кредитование, но в поле их зрения находился сбыт сельскохозяйственных продуктов, орудия, семена и производство. Они писали, что не хватает развития торговли. Это была самая большая беда для крестьян, очень редкая торговая сеть, мало торговцев, которым можно сбыть продукцию, и это дает как раз ситуацию, которую Вы описываете как эксплуатацию. Но если будет больше торговли, возникает конкуренция, и это дает лучшие результаты. С этой точки зрения вопрос об эксплуатации выглядит немного по-другому. Такой подход, я думаю, может дать интересные результаты.

А. В. Гордон: Позволю себе маленькое отступление. Была такая песенка: «Люди к счастью идут, потому что в наш век все дороги ведут к коммунизму». Вот так у Вас хорошо выстроено все, и так убедительно выглядит, и так одно к одному подобрано, что залюбуешься… Я опомнился, вы знаете, только когда я дочитал тезисы почти до конца, где было сказано, что «путь к коммунализму», так скажем, пригоден не только для России, но и для всей Европы. И вот тут пришли на ум слова одного французского аграрного экономиста. Это был добросовестный специалист, звезд с неба не хватал, крестьяноведом отнюдь не был, но свое дело знал хорошо. В 1930-х гг., когда еще была во Франции, как и в других странах Запада, эйфория по поводу успехов аграрных экспериментов Госсии, он заметил: «Если у русских получится с колхозами, то все то, что я написал, надо выбросить». А он написал с 1916 г. уже изрядно.

Вы, мой тезка, выбросили на нас очень большой материал. Но Ваше выступление полемическое, как я понимаю…

А. В. Островский: Оно так и называется: «Дискуссионные проблемы аграрной эволюции пореформенной Госсии».

А. В. Гордон: Совершенно верно. И Вы с открытым забралом вступили в дискуссию. Естественно, Вы ожидаете, как я думаю, что Вы тоже станете объектом полемики?

А. В. Островский: Предлагая свой доклад для обсуждения, я как раз собирался проверить содержащиеся в нем выводы и свои убеждения на прочность, поэтому готов к самой острой полемике.

А. В. Гордон: Насчет прочности Ваших убеждений я уверен. Если человек с конца 1970-х годов придерживается определенной позиции, это заставляет высоко оценивать такого человека. Как говорится, не важны Ваши убеждения, важна Ваша убежденность. Но вот какие моменты вызывают у меня возражения.

Первый пункт. Получается так, что сельскохозяйственное развитие России шло в тупик. Не было никакого прогресса, все нагнеталось, нагнеталось и нагнеталось. Это несколько противоречит другим подходам. Я уж не говорю про Миронова, но было организационно-производственное направление, были Н. П. Макаров, А. В. Чаянов, которым справедливо уделяли большое внимание и у нас (недаром с ними так сурово разделались при коллективизации), и в мировой аграрной науке. Им пришлось столкнуться с оппонентами, которые придерживались той же логики, что и Вы: «Какое развитие? Деревня нищает, вымирает». У них была, однако, другая позиция: рост был, было и развитие. О последнем, не вступая в споры о статистике, можно судить уже по косвенным признакам. Это развитие сельскохозяйственной науки, распространение опытных агротехнических станций и лабораторий. Организационно-производственное направление выступало кульминацией бурного становления русской аграрной науки, вершиной на том огромном базисе, который представляли эти самые агротехнические станции. Значит, спрос на агротехнические знания был. А если спрос был, значит, кому-то это было нужно. Вы правы, когда говорите, что в связи с перенаселенностью и норма земельной обеспеченности падала, и норма продовольственной обеспеченности снижалась. В чем вопрос? Но динамика валовых сборов с 1890-х гг. была все-таки позитивной. Недаром в советское время сравнивали с 1913 г., он был все-таки высшей точкой в сельскохозяйственном развитии дореволюционной России.

Я помню, когда мы с Л. В. Миловым обсуждали этот вопрос, он говорил: «Ну как же, переход от сам-3 к сам-5 – это огромный сдвиг, который позволяет развиваться рынку». Вот как-то рынок у Вас, Александр Владимирович, стушевался. У Вас есть такая замечательная фраза о том, что переход к рынку был принудительным. Вы знаете, в 1960—1970-х гг. у советских востоковедов-аграрников была оживленная дискуссия по поводу принудительной коммерциализации в странах Азии. Была идея некапиталистического пути, и очень не хотелось констатировать развитие капитализма. Вот и доказывали, что рынок – да, развивается, коммерциализация растет, но это все неорганично, это все ненатурально, это все принудительно. Позднее, с прогрессом «зеленой революции» подобная аргументация уже не казалась убедительной. Понимаете, рынок – это такая вещь, что, с одной стороны, он давит, с другой стороны, притягивает. И вот это тоже тогда еще доказали на материале Востока, что происходит и увлечение рынком со стороны крестьянства, причем даже самого малоимущего. Потому что благодаря выходу на рынок они приобретали удобрения. Не органику, а минеральные удобрения, применение которых позволяло увеличить урожайность, получать больший доход и даже удовлетворять некоторые «излишние» потребности. Об умножении и «утончении» крестьянских потребностей в предреволюционной деревне писал, кстати, и Н. П. Макаров.

Второй пункт наших разногласий касается того, что получило название «кулачества». Вы, по существу, отрицаете его развитие: не было условий. Не могу с этим согласиться. Уже с конца 1880-х гг. народническая литература замечает появление так называемого хозяйственного мужика. Что это за типаж такой? К нему мы привыкли относиться с ленинской усмешкой: «мужичок», «хозяйчик» и т. д. Но если взять народническую литературу, Н. Н. Златовратского – замечательного писателя, настроенного явно антикулацки, – то у него получается, что деревня оказывается под влиянием этого самого кулака, и кулак-таки заправляет и тем, и пятым, и десятым, в том числе и культурным развитием деревни, потому что он содержит школы и жалование учителям выплачивает. Вот, опять же, по косвенным показателям не могу согласиться, что не было роста зажиточных хозяйств или происходила инволюция. Получается наоборот.

Третье – община. Ваши суждения по поводу жизнеспособности общины, безусловно, оспаривать трудно. И в том, что община развивалась по-разному в разных районах, Вы, безусловно, правы. Меня настораживает, когда Вы ставите вопрос не просто о том, что община могла превратиться в прогрессивно-хозяйствующий институт, а то, что она уже стала превращаться в инструмент хозяйственного прогресса. Давайте подумаем, а в какой, собственно, хозяйствующий институт она могла превратиться? Община – это равнение на слабейшего. Община рождалась для выживания крестьянской общности в неблагоприятных условиях, и природных, и социальных, и экономических. И уже поэтому, в силу действия уравнительного механизма, который был самой сутью общинности, она не могла поощрять неравенство и выдвижение преуспевающих хозяйств, которые олицетворяли хозяйственный прогресс. Так что в этом смысле община была тормозом прогресса.

Тот же Златовратский описывает такой случай. Посреди косовицы, когда каждый не только день, а час может быть дорог, вдруг община объявляет праздник. Придумывает какого-то святого и объявляет праздник. Нельзя работать и все. Встает вопрос: почему? Потому что община видит: беднейшие мужики не тянут, они надорвались уже, в то время как другая часть мощных хозяйств, благодаря тому, что там мужиков больше, они физически здоровее и т. д., могут работать. Вот им говорят: «Черта с два, не будем». Это не фактор прогресса, получается.

Вы правильно ставите вопрос о коллективном пользовании сервитутами, о распределении, регулировании. Это действительно свойство любой, кстати, не только русской деревни. Но порой община вместо использования отдавала в аренду или продавала эти сервитуты. И такие явления тоже отмечала народническая литература.

К. Р. Качоровский, на которого Вы ссылаетесь, – замечательный автор, очень определенно идеологически подкованный, и что я у него когда-то прочел? При всех доводах по поводу жизнеспособности общины, он написал, что если не произойдет в ближайшее время революция, общине крышка. Он по-другому это сказал, но мысль такая: чтобы сохраниться общине, нужна социальная революция. Хозяйственное развитие и процесс индивидуализации в сельском обществе определенно подтачивали этот социальный организм.

И вот еще один вопрос, который затронул коллега Мерль, об отношениях между общиной и кооперацией. Мне кажется, Вы спрямляете эти отношения, спрямляете дорогу от общины, как она сложилась в пореформенный период, к кооперации, которая бурно стала развиваться на рубеже XIX–XX вв. В частности, я хотел бы обратить внимание, вслед за коллегой, на кредитную кооперацию. Это определенное отступление от общины, потому что этот бурно развивавшийся институт объединял далеко не всех, а только те хозяйства, которые могли поддерживать систему кредитования. А о значении кредита для развития сельского хозяйства говорить не приходится.

Так что примите мои возражения как пожелания. Вы правы, назвав свою книгу «На перепутье». Действительно, в аграрном развитии предреволюционной России были разные тенденции. Вольно сосредоточиться на той или иной. Я не хочу, чтобы Вы переходили на другую позицию, но хочу, чтобы Вы почувствовали, что и у другой стороны есть серьезные доводы.

В. В. Зверев: Уважаемые коллеги! В первую очередь хотелось бы поблагодарить Александра Владимировича за интересный и содержательный доклад. Во-вторых, хотел бы извиниться за то, что, не являясь историком-аграрником, буду высказываться по обсуждаемым проблемам, в основном опираясь на известные мне работы народнических экономистов Н. Ф. Даниельсона, В. П. Воронцова и Г. П. Сазонова. В свое время их труды (в разной степени объективности) дали очень многое для понимания процесса модернизации России второй половины XIX в.

Но сначала хотел бы затронуть вопрос о принудительности или непринудительности капиталистического развития, о чем говорил А. В. Гордон.

A. В. Гордон: Прошу прощения, я говорил о рынке. Еще С. Н. Булгаков, не народник, между прочим, показал, что Маркс очень ошибался, когда приравнивал рынок к капитализму.

B. В. Зверев: Замечание принимается. Речь должна идти о товарно-денежных отношениях. Тем не менее важное значение имеет вопрос о принудительности их становления.

Начну с анекдота. Африка, белый песок, бескрайний океан, ослепительное солнце. Под банановой пальмой, закинув нога на ногу, лежит абориген. Приезжает американец и говорит: «Что ты лежишь, лентяйничаешь? Отправлял бы бананы на продажу, организовал соответствующее производство». А абориген его спрашивает: «Зачем?». «Ну, как – зачем? Разбогател бы. Стал уважаемым человеком и лежал бы себе на песке, задрав нога на ногу, под пальмой и получал от этого удовольствие». На что местный житель резонно замечает: «А я что делаю?» Это к вопросу о рынке, о развитии товарно-денежных отношений и моральной экономике.

Другой показательный факт, связанный с «зеленой революцией». Позволю себе напомнить историю с идеей Р. Макнамары, министра обороны США во время войны во Вьетнаме. Он предлагал распространить среди южновьетнамских крестьян современные технологии выращивания риса, обеспечить их новой техникой, неорганическими удобрениями, добиться собирания нескольких урожаев риса и тем самым обеспечить мощную социальную базу для борьбы и победы над Северным Вьетнамом. Однако такой подход результатов не дал, поскольку южновьетнамские крестьяне собирали один урожай и заявляли, что этого достаточно для их существования.

A. В. Гордон: Это Вы упростили. Индия таким путем спаслась от голода.

B. В. Зверев: Индия – да, но я говорю о Вьетнаме. В любом случае необходимо учитывать региональную специфику, степень укорененности патриархальных отношений и сопротивляемости традиционного общества товарно-денежным отношениям. Нельзя забывать, что капиталистический рынок – это не пряник, а кнут. Его становление в России было весьма болезненным. И, как выразился в свое время В. П. Воронцов, «капитализм врезался в Россию со стороны». В этом плане я абсолютно разделяю мнение А. В. Островского о том, что капиталистические отношения закреплялись в сельском хозяйстве не столько в производственной сфере, сколько в сфере обращения.

Сегодня уже говорилось о кабале. Я сошлюсь на работы Сазонова. По его подсчетам, годовой процент за полученный кредит, который давал мужичок-прогрессист (читай кулак), составлял 300–400 %, а иногда 500 %. Эти данные совпадают с наблюдениями Воронцова и Даниельсона.

Проникновению товарно-денежных отношений в русскую деревню активно способствовало и государство, специально направляя в местные банки денежные средства в осенние месяцы для активного изъятия у крестьян сельскохозяйственных товаров (в первую очередь, зерновых).

Нельзя забывать и о стартовых условиях развития крестьянского хозяйства после отмены крепостного права. В результате реформы русского мужика ободрали как липку: часть земли отобрали, а уровень выплат по налогам, выкупным платежам в 1860—1870-е гг., составляла, как показал Н. М. Дружинин в работе «Русская деревня на переломе», у бывших государственных крестьян 100 %, а у бывших помещичьих – 180 % к доходности земли.

В этой связи у меня возникает к Вам, Александр Владимирович, вопрос. Вы пишете об увеличении в русской деревне хлеба в 1860—1870-х гг. Если даже в это время рост производительности труда составил 0,2 % (данные Дружинина), то прирост был несущественным. Да и хлеб этот в деревне не задерживался. Не случайно именно в эти годы картофель становится вторым хлебом.

20 лет после реформы крестьянин не жил, а выживал. Ситуация стабилизировалась позднее. Да и то это происходило на фоне демографического взрыва. К концу XIX в. сельское перенаселение составило 23 млн человек, а к 1914 г. – 28 млн. Добром это закончиться не могло и не закончилось.

Еще один важный, на мой взгляд, момент, характеризующий уровень благосостояния деревни. В одной из статей конца 1960-х гг. А. М. Анфимов сравнил русского кулака и немецкого гроссбауэра. И это сравнение дало возможность сделать вывод, что немецкий собрат, по крайней мере, в два раза был богаче российского состоятельного мужика. В этой связи по-прежнему актуальным представляется вопрос не только о дифференциации российского крестьянства, но и о его возможном обеднении в целом в пореформенное время. Что уж говорить о мужике, если помещичье хозяйство могло быть рентабельным при наличии земли в 200 десятин. В этом плане я разделяю мнение нашего докладчика, что крестьянин мог компенсировать нерентабельность зернового производства самоэксплуатацией и сокращением собственного потребления.

Земские статистики в Черниговской губернии фиксировали факт, что крестьянин в первую очередь шел наниматься на работу не к помещику, а к своему состоятельному односельчанину. И делал это вопреки экономическому расчету, поскольку в финансовом отношении работа на барина была более выгодна. Объяснял это крестьянин тем, что у помещика он был как собака на цепи, а у кулака он работал вместе с хозяином и кормили его за общим столом. На психологическом уровне срабатывала общинная традиция, общность интересов.

Теперь об общине. Позволю себе напомнить о полемике марксистов и народников. В частности, о докладе Сазонова в Вольном экономическом обществе в ноябре 1893 г., который убедительно демонстрировал, что переход к подворному владению отнюдь не улучшал положения русского крестьянства, в то время как в некоторых местах общинники отказывались от трехполья и совместно переходили к более рациональному земледелию. Хотел бы отметить, что народники, прекрасно осознавая все недостатки общины, видели в ней тот «улик» (по словам Даниельсона), который мог позволить перейти к кооперативной форме производства. Могла бы, по мысли народников, этому способствовать и артель.

Да, без всякого сомнения, община – это инструмент, нацеленный на выживание крестьянина, на обеспечение прожиточного минимума. Община не выдерживала удара товарно-денежных отношений. Однако крайне важно проанализировать и ее сопротивляемость рынку, как и то, что заставляло крестьян держаться за ее устои. К примеру, почему крестьяне в начале XX в., оказавшись в результате переселения в Сибири, на новом месте восстанавливали общинные порядки.

В конце 1890-х гг. проблема земельного голода превращалась в вопрос о путях развитии сельского хозяйства. Или латифундия, или болезненный путь превращения русского крестьянина в фермера. Даже столыпинская реформа – это не создание фермерского хозяйства, это переход к подворному владению, которое не на много увеличивает товарность. Или, наконец, кооперация, наиболее приемлемый и наименее болезненный для крестьян способ адаптации к новым реалиям.

Теперь я хотел бы остановиться на тех положениях доклада, которые вызывают у меня сомнения. Мне кажется, что о полной исчерпанности экстенсивного варианта развития в конце XIX в. говорить рано. Вы сами определили соотношение интенсивного и экстенсивного пути в 60 и 40 %. Все-таки абсолютная исчерпанность, на мой взгляд, измеряется иной пропорцией. В пореформенное время крестьянин бросался во все тяжкие, чтобы «зашибить копейку». И арендовал землю, и уходил в отхожие промыслы. Но, в первую очередь, распахивал пустоши и залежи там, где они были. В качестве примера хотел бы привести свой родной Ставропольский край, где было много земли, даже надельной, по 11 десятин на душу. Проблема была в другом: не хватало воды. Не было артезианских колодцев. Но как бы то ни было, перспектива экстенсивного развития сохранялась, и такая возможность в дальнейшем была использована. Вызывает определенные сомнения и Ваш тезис о трехполье и перелоге. Мне кажется, что он требует уточнения, где это происходило, а где – нет.

A. В. Островский: Вы еще не читали мою книжку?

B. В. Зверев: Нет, но обязательно прочту. Пока же остаюсь при своем мнении.

С. А. Нефёдов: Я читал книгу А. В. Островского и даже рецензию на нее написал. На самом-то деле книга как бы другому посвящена. Там главное – это выяснение того момента, сколько производили хлеба и хватало ли его. И тут, конечно, Александр Владимирович новое слово внес в эту старую полемику. Он установил, во-первых, истинный размер посевных площадей, а во-вторых, оказалось, что на самом деле статистике по урожайности можно верить только с 1893 г. Хотя она раньше началась, но в 1893 г. была произведена какая-то смена учета, которая увеличила эти урожаи, поэтому представление о том, что урожаи росли – это статистический эффект.

И плюс еще третий момент. Вот что там мерили крестьяне – это был амбарный урожай или это была биологическая урожайность? Этот вопрос мы обсуждали с Александром Владимировичем, и ответа на него пока нет.

А. В. Островский: В своей книге я специально отмечаю, что дореволюционная статистика учитывала как раз биологический сбор.

C. А. Нефёдов: Да, но мне кажется, этот вопрос еще недостаточно исследован. Так вот, книга посвящена подсчету, сколько было произведено хлеба, сколько потребляли, сколько расходовалось на животноводческие цели. И там баланс подводится, в конечном счете, достаточно ли было хлеба. Получается, что не хватало по минимальным нормам потребления. Конечно, в книге много и других важных моментов.

Показана неустойчивость трехпольной системы, т. е. то, что у нас было – это действительно на самом деле не трехпольная система, она вырождалась. Это, видимо, климатическая или природная проблема. У нас, в силу того, что очень большой стойловый сезон, животноводство было неразвито, оно не могло обеспечивать удобрения. Только 40 % пашни могло быть удобрено, а это означало, что почва вырождается, что урожаи будут меньше и меньше, если так дальше будет продолжаться. Более того, об этом Александр Владимирович мало пишет, но были очень тяжелые экологические последствия распашки. Деградация почвы. Там просто реки исчезали, в овраги превращались. Больше того, пыльные бури – явление, когда сносится верхний слой почвы. И вот в 1891 г. была страшная пыльная буря, а на следующий год был голод. И эти явления все учащались. Вот такие экологические проблемы, т. е. зона засух продвигалась на север и на запад. Если посмотреть зону засухи 1892 г. и 1921 г., то видно, что она уже сдвинулась на 200 км и охватила совсем новые районы. Вот это экстенсивное хозяйствование приводило к тяжелым экологическим последствиям.

Кризис назревал, и он проявился уже при Сталине. Начались колоссальные засухи, страшные – это в 1938, 1939 гг., когда по всем признакам должен быть голод, но его не случилось, потому что советская власть имела запасы. А вообще-то там за пять лет было три неурожайных года. Такого никогда не было. Катастрофа. И один рекордный был урожай – это 1937 г.

Тут уже говорилось об аграрном перенаселении. Это, конечно, тема, которая на самом деле и определяет всю ситуацию в сельском хозяйстве. Имелся огромный очаг аграрного перенаселения в Центрально-Черноземном районе. Здесь на двор приходилось 7 десятин в среднем. Для хозяйства нормального нужно было 15 десятин. На Урале крестьяне имели до 17 десятин, на Херсонщине – порядка 18, а казаки имели 70 десятин. То есть представляете разницу. Разве можно жить на 7 десятинах? При этом было трудно уйти в отход. Многие уходили, но проблема состояла в том, что надо возвращаться и собирать урожай. Был один месяц в году – август, когда крестьянская семья напрягала все свои усилия, чтобы собрать быстрее урожай, потому что иначе зерно осыпается. Страда так называемая. Все выходили в поле. Из Москвы, отовсюду отходники назад возвращались. Вот такая специфика именно российского сельского хозяйства.

А. В. Гордон: До сих пор сохраняется даже во Франции. Там три страды, как я определил. Так что это не только российская специфика.

С. А. Нефёдов: У нас специфика связана с кратковременностью сельскохозяйственного сезона. И индустриализация в такой ситуации невозможна, потому что рабочий-крестьянин должен возвращаться к своему наделу.

И, конечно, ситуация по разным районам была очень различная. Центрально-Черноземный район – это была просто зона бедствия, которая потом стала зоной восстаний. В Гражданскую войну крестьяне вообще-то не хотели воевать, но когда Деникин подошел к Туле, миллион крестьян Центрально-Черноземного района, именно этих областей, пришли в армию, сами пришли, чтобы отбросить Деникина. Вот это был очаг крестьянских восстаний, целью которых был передел земли, потому что, несмотря на малоземелье, там были еще помещики.

A. В. Островский: Сергей Александрович, я так понял, что у Вас нет замечаний по поводу моего выступления?

С. А. Нефёдов: А вот это, собственно, и замечание, Александр Владимирович. Надо учитывать в большей степени роль аграрного перенаселения и происходящую в связи с этим большую разницу по районам. Даже в аграрной сфере, даже в сфере агротехники была большая разница, потому что на Дону – что там за агротехника? Это казачья система. Это не трехполье, это вообще что-то совершенно варварское. Это когда буккером пахали, три года пшеницу по пшенице сеяли, а потом на 8 лет забрасывали.

B. В. Зверев: Земли там много.

C. А. Нефёдов: Вот именно, земли много, народу мало. А если аграрное перенаселение, то совсем другая агротехника и совсем другой уровень жизни. И вот получается, бедный Центр, с одной стороны, а с другой стороны, богатые области, которые были оплотом белых.

А. А. Курёнышев: На мой взгляд, очень хорошо, что мы сегодня полемизируем. Не только с Б. Н. Мироновым, выступающим за пересмотр советской историографии, но и с корифеями советской аграрно-исторической науки – И. Д. Ковальченко, A. M. Анфимовым, П. Н. Зыряновым, В. П. Даниловым и другими, расчищая идеологические и историографические завалы.

Какие сюжеты вызывают споры? Та же община. Еще Данилов во многом задал тон в рассмотрении того тезиса, что община распадается. Это чисто такой классический «марксистко-ленинский» подход. Я в кавычки беру, потому что считаю это псевдомарксизмом. Я сейчас не буду этого подробно касаться, но важно определить отношение к общине как к некоему такому коллективному, объединяющему началу, дающему возможность трудиться коллективно.

Те же пылевые бури конца 1930-х гг. Это было и в Америке, но, якобы, в Америке они об этом стали как-то думать, а у нас не стали. На самом деле у нас в ответ на это были применены лесополосы, «план преобразования природы», с каналами, который эту проблему решил.

Кстати, некоторые исследования наших современных авторов повторяют пресловутый ленинский тезис о двух путях развития капитализма: американском и прусском. Я слушаю и удивляюсь. На самом деле американский путь совершенно не заключался в фермерстве. Они отказались от этого, когда обозначился полный крах системы свободного фермерства, возникли департамент земледелия и программы государственного развития сельского хозяйства и т. д.

Я разделяю мнение, что действительно политика в целом была направлена на эксплуатацию деревни и царским правительством, и вот этим международным сообществом, этими посредниками. В полемике с Мироновым я поставил вопрос: кому деньги-то поступали от экспорта? Который, если и рос, то за счет недоедания. О маслоделии целые кантаты, сонаты сочинялись в свое время, как о признаке здоровья нашего сельского хозяйства. Однако есть данные о том, что в местах развития рыночного производства масла было наибольшее количество рахитичных, золотушных детей, потому что при том низком агротехническом уровне и давлении со всех сторон – было и рыночное давление, и нерыночное – крестьянин вынужден был за счет здоровья своих детей производить это масло. Не надо забывать, что к 1913 г. сама торговля уже была под контролем не отечественного капитала, а английского, в частности, компании «Юнион», этих монстров, гигантов, спрутов, как их у нас называли в свое время в советской историографии.

Был комплекс проблем, который не решался каким-то одним способом. Столыпинская реформа – мы знаем, как к ней относилось большинство, и не только неонародников, но и даже экономистов либерально-капиталистического плана. Но оправдывая в какой-то степени тогдашнее положение, исходя из него, а что, собственно, делать с этими крестьянами-то? Ждать, пока они все вымрут или как-то все-таки оправдывать их существование, объяснять, доказывать, что это достаточно эффективная такая форма хозяйствования и может как-то выживать?

Проблема удобрений. Здесь я с Вами немножко поспорю. Она ставилась с середины XIX в., и значительная часть русских почвоведов, русских аграриев резко возражали против внесения неорганических, минеральных удобрений. Навоз традиционно был, но для минеральных удобрений надо учитывать разнообразие почв. Обычно ссылаются на А. Н. Энгельгардта, у которого удобрение было эффективно, но он был ученым-химиком, а где вы найдете такое количество грамотных агрономов, где вы найдете такое количество лабораторий для всей России? Образцовые хозяйства. Большинство аграрников, и левых оппозиционных, и не совсем левых, возражали против этих образцовых хозяйств, потому что показуху можно устроить где угодно, а вы попробуйте распространить это на более широкие какие-то такие районы, регионы, что у вас получится? Да ничего. И все же помнят этот анекдот насчет коров. Какая корова нужна крестьянину? Не та, которая молоко дает, а та, которая навоз дает.

Сторонником минеральных удобрений был Д. Н. Прянишников, он полемизировал с В. Р. Вильямсом, который предлагал экологическую систему повышения плодородия, перемену полей, причем для России это вполне приемлемо. Но только при тех условиях, что у нас будет плановое ведение хозяйства, не индивидуальное. На том малом количестве земли, которое было даже у многих помещиков (здесь об этом говорили), нельзя использовать такое разнообразие культур, которое бы естественным путем повышало плодородие почвы. Насколько я знаю, никто не опроверг еще систему Вильямса с точки зрения науки. Ее отмели при Хрущеве чисто политически, когда надо было продвигать альтернативную линию развития сельского хозяйства, я имею в виду освоение целины. Это вот шараханье власти было и тогда, и сейчас.

Повторяем мы все эти ошибки XIX в. и более ранние. Давным-давно известно, что здесь рисковое земледелие. Л. В. Милова читали? Читали. С ним можно, конечно, полемизировать, опровергать, но в целом ведь основная-то мысль верная? Что тут, собственно, оспаривать? Рыночные отношения, как правильно В. В. Зверев говорил, вовсе не панацея. А у нас опять: а давайте рынок, он сейчас все нам в норму приведет, все наладит. Я думаю, что, наверное, задача подобных семинаров не самим себе что-то рассказать новое, мы все почти это все знаем, но как-то вывести это во внешнюю сферу.

A. M. Никулин: Современной проблематике мы посвятим отдельное обсуждение.

В. В. Бабашкин: Я убежден, что принципиальные черты того общественно-политического устройства, которое сложилось в нашей стране ко второй половине 1930-х гг. в результате индустриализации, коллективизации, партийных чисток, имели свои глубинные предпосылки, были жестко предопределены всей логикой эволюции России в пореформенный период. Значительно более жестко, нежели это представляется сторонникам чрезвычайно популярной в недавнем прошлом идеи бухаринской альтернативы сталинской коллективизации. В этой связи отрадно видеть, насколько органично вытекает из сугубо экономической аналитики А. В. Островского тот вывод, который автор облек в форму цитаты из доклада, подготовленного тремя российскими общественными организациями еще в 1917 г.: объективные условия толкают Россию на путь национализации, «кооператизации» сельскохозяйственного производства. В душе, наверное, все мы остаемся в той или иной мере марксистами, поскольку нам с юных лет внушали резонную в общем-то мысль: материальное – первично, экономические аргументы – главные.

Хотя когда в 1973 г. американский историк-экономист Г. Хантер выступил с экономико-статистической моделью развития советской экономики в 1928–1940 гг. без коллективизации, но на основе последовательного развития частной и кооперативной собственности в сельском хозяйстве, его же соотечественники, специалисты по советской истории, решительно критиковали этот подход за недоучет политических и социально-психологических факторов реального исторического процесса. Их советские коллеги не могли участвовать в той полемике по известной причине. Они были втянуты в это в начале 1990-х, когда Хантер успел уже опубликовать целую монографию, в которой довел свою умозрительную экономическую альтернативу до совершенства. Дискуссия имела место 6 мая 1993 г. на четвертом заседании теоретического семинара «Современные концепции аграрного развития», проходившего под руководством выдающегося историка-аграрника В. П. Данилова[192]. Я тогда ознакомил присутствующих с содержанием тех возражений, которые высказывались на страницах «Слэвик ревью» в 1973 г. Однако многие выступавшие развивали тему нереализованных возможностей.

В. П. Данилов считал кооперативную альтернативу реально осуществившейся политики в области реформирования аграрных отношений, о которой тогда писали и говорили А. В. Чаянов и Н. И. Бухарин, вполне научно обоснованной и имевшей в ретроспективе все шансы на реализацию. Эту позицию, как известно, подвергал критике С. П. Трапезников, полагая, что в рамках общины сложилась система предпосылок коллективизации, и никакой кооперативный социализм не предполагался объективным ходом развития событий. Интересный вопрос о том, что в данном случае обе спорящие стороны обозначали термином «социализм», здесь, видимо придется оставить в стороне. Отмечу лишь, что один из любимых учеников Данилова, глубокий знаток проблематики крестьянской кооперации 1920-х гг. В. В. Кабанов полагал, что в этом принципиальном методологическом споре Трапезников был ближе к истине. Такие участники других заседаний упомянутого теоретического семинара, как А. П. Корелин, П. Н. Зырянов, говорили о коллективной запашке, принудительном севообороте, системе открытых полей, выпасе скота по жнивью как о каких-то предпосылках коллективизации. А это уже впрямую перекликается с содержанием обсуждаемого доклада.

Что касается кооперации как потенциальной альтернативы коллективизации, к позиции Кабанова близок нью-йоркский профессор Я. Коцонис, чья монография «Как крестьян делали отсталыми» содержит новое понимание проблематики русской крестьянской кооперации по сравнению с идиллическими воззрениями народников и ученых организационно-производственного направления[193]. Много писал о том, что у крестьянской кооперации нэповской поры изначально не было перспектив, замечательный тамбовский историк С. А. Есиков, полемизируя с В. П. Даниловым, которого заслуженно считал своим учителем и старшим другом[194]. Сходных позиций придерживается известный новосибирский историк-аграрник В. А. Ильиных. К детерминизму в воззрениях на коллективизацию приходит в своих последних монографиях и такой авторитетный историк, начинавший свой путь в науке под руководством В. П. Данилова, как В. В. Кондрашин. В монографии по голоду 1933 г. он систематизирует этот, в общем-то новый, для себя взгляд в последнем параграфе последней главы, который называется «А была ли альтернатива трагедии?»[195].

И. А. Кузнецов: В основе концепции А. В. Островского лежит социалистическая парадигма в аграрном вопросе, которую я не разделяю. Суть концепции состоит в том, что Россия после отмены крепостного права переживала аграрный кризис (хотя этого слова автор избегает), проблемы копились десятилетиями и в итоге привели к социальному взрыву. Экономической подоплекой аграрного кризиса видится исчерпание возможностей экстенсивного развития, революционный выход из кризиса – в обобществлении сельскохозяйственного производства. Симпатии автора на стороне именно этого пути, а для иного, по его убеждению, не было условий. С моей точки зрения, опыт XX в. показывает, что путь коллективного земледелия, не только в СССР, но и во всех странах, которые ставили социалистические эксперименты, привел к провалу. В итоге везде произошел или происходит возврат к другой модели, в которой сельское хозяйство развивается на основе индивидуального, товарно-ориентированного хозяйства при частной собственности на землю. Вопреки убеждениям социалистов эта модель оказалась успешной.

После 1861 г. на этот путь вступила и Россия. Сельскому хозяйству, которое при крепостничестве было, в сущности, натуральным, предстояло встроиться в рынок, помещичьи и крестьянские хозяйства постепенно превращались бы в фермерские. Конечно, этот путь открыт не для всех, рынок подразумевает конкуренцию, в результате которой побеждают экономически сильнейшие, т. е. более эффективные хозяйства. Проигравшие должны из деревни уходить, как говорил упоминавшийся здесь С. Н. Булгаков, «таков железный закон развития». Уходить из сферы сельхозпроизводства, в город. Такую возможность для них открывает индустриализация, развитие общественного разделения труда (иначе, откуда же рынок-то берется). В этом и состоит, в сущности, проблема аграрного перенаселения и нормальный, с точки зрения логики экономического развития, способ ее решения. Вопрос о том, почему этот вариант не реализовался в России, думается, вполне правомерен.

Есть ряд фактов, которые, мне кажется, не вполне укладываются в предложенную концепцию. Существуют работы А. Л. Вайиштейна и В. М. Обухова, вышедшие еще в 1927 г., анализирующие динамику урожайности зерновых в России: по так называемому ряду Михайловского с 1801 по 1914 г. в относительных единицах (самах), и по статистике Центрального статистического комитета за 1883–1915 гг. в пудах с десятины[196]. В первом случае урожайность показывает четкую тенденцию к росту начиная именно с 1860-х гг. Если до реформы урожайность колебалась в диапазоне сам-3 – сам-4, то перед революцией уже в диапазоне сам-5 – сам 6. Во втором случае четко видны а) рост нормы чистого сбора, опережавший рост населения, б) рост нормы чистой урожайности и, как следствие, в) рост чистых сборов на душу населения.

Далее. Статистика ввоза земледельческих машин в Россию за 1881–1913 г. демонстрирует резкий рост с самого конца XIX в. Ту же картину дает статистика внутреннего потребления машин (импорт плюс внутреннее производство). За этим стоит рост спроса на машины и сельхозорудия в России. Я связываю его с выходом из того мирового аграрного кризиса, который был в последней четверти XIX в.

Импорт минеральных удобрений показывает позитивную динамику начиная со столыпинской реформы, примерно с 1906 г.

При этом и рост урожайности, и потребление сельхозмашин и удобрений были четко локализованы. Так, по подсчетам Вайиштейна, в некоторых губерниях (Киевской, Подольской) урожайность в 1883–1915 гг. росла более чем на 1,0 пуд с десятины ежегодно, в других же (Ярославской) практически не росла. Подсчеты М. А. Давыдова показали, что в начале XX в. более трети всего объема перевезенных по железным дорогам машин и орудий приходилось на первую пятерку губерний-лидеров[197]. Их состав в разные годы менялся, но это были многоземельные, южные, юго-восточные губернии. То есть там, где шла распашка новых земель, где расширялись площади посевов, там рос спрос на сельхозмашины. Искусственные удобрения применялись в других районах, главным образом в Нечерноземье, это был другой тип развития сельского хозяйства.

О чем говорят эти факты? Во-первых, о прогрессе сельского хозяйства России, особенно в начале XX в. Во-вторых, о том, что прогресс носил очаговый характер, и средние показатели по стране мало что показывают. А. В. Островский в своей работе использует интересную, остроумную классификацию регионов по периодам их земледельческой колонизации. Но, мне кажется, для более серьезного анализа эта классификация слишком крупна, надо переходить на погубернский уровень. В-третьих, что не было единого пореформенного периода. Внутри него были свои циклы, связанные, я думаю, с конъюнктурой мирового рынка. В-четвертых, надо учитывать дифференциацию крестьянства. Она шла, может быть, медленно и, опять-таки, по регионам по-разному, но, несомненно, выделялся слой «крепких хозяев». Они-то и были носителями прогресса, они олицетворяли тенденцию прогрессивного развития сельского хозяйства рыночного типа.

Соответственно, были регионы застойные, и среди них выделяется самый проблемный регион – Центрально-Черноземные губернии, где концентрировалось аграрное перенаселение. Были районы, где вовсе не знали сельхозмашин, не говоря уже о минеральных удобрениях.

Таким образом, картина была разнообразная, но развитие сельского хозяйства России в целом откликалось на импульсы рынка.

Несколько слов о категориях, которыми оперирует исследователь.

Вы, Александр Владимирович, выделяете три системы земледелия – переложно-залежную, трехпольную, многопольную. Скажу, что здесь смешиваются понятия системы земледелия и севооборота. Российские дореволюционные агрономы предпочитали говорить о паровой (а не о трехпольной) и о плодосменной (а не о многопольной) системах. При этом паровая система в принципе может иметь и 2-, и 3-, и 4-, и даже 5-польный севооборот, и существовать без удобрения. Поэтому ни количество полей, ни вид удобрения не являются определяющими признаками для системы земледелия.

Интенсивное и экстенсивное развитие. Экстенсивным Вы называете развитие, которое идет за счет расширения площадей, а интенсивное, цитирую: «за счет повышения производительности земли». На мой взгляд, здесь логическая ошибка. Чтобы увидеть ее, представим, что расширение посевной площади идет за счет более плодородных земель. Тогда у нас будет одновременно расти и площадь, и производительность земли (как и производительность труда и других факторов производства на этой земле), и станет непонятным: это экстенсивный путь или интенсивный, и как отделить одно от другого? Ошибка в том, что здесь в одном понятии совмещены два принципиально разных – затратность и эффективность, а их надо развести. Для этого российские аграрники пользовались определением А. П. Людоговского: интенсивностью называлось количество затрат труда и капитала на единицу земельной площади. То есть интенсивность показывает затратность хозяйства, но не показывает его эффективность.

Соответственно, вопрос о типе развития сельского хозяйства не сводится к тому, был ли исчерпан резерв свободных земель или нет. Вопрос в том, является ли в тот или иной момент, в том или ином месте дальнейшая интенсификация хозяйства эффективной, рентабельной или нет? Почему крестьяне или помещики шли тем или иным путем? Что препятствовало интенсификации, повышению затрат? И т. д.

Площадь пашни. Неизменные 120 млн десятин пашни на протяжении почти всей первой половины XX в. – это статистический эффект, возникающий, если включать в пашню перелоги и залежи. Сомневаюсь, правомерно ли это? Если же считать пашней собственно землю, которую пашут, регулярную пашню, то в указанный период, безусловно, ее площадь увеличивалась за счет сокращения перелогов и залежей в степных регионах. Внутри этих 120 млн десятин шло расширение пашни.

Государственная эксплуатация крестьянства? Не совсем понимаю. Считать взимание налогов эксплуатацией можно, полагаю, лишь если стоять на позициях анархизма. Ибо налоги – это то, за счет чего существует государство. Уберите «эксплуатацию» в виде налогов, и государство исчезнет.

Крестьянские аренды как форма эксплуатации. Есть работы Г. А. Студенского 1925 г., где он высчитывал ренту в крестьянском хозяйстве перед революцией и доказывал, что у крестьян не только была рента, но получалось, что средняя по Европейской России рента с десятины в крестьянском хозяйстве примерно равна арендной цене за десятину земли[198]. Если это так, о какой эксплуатации может идти речь? Расчет надо проверять, но в любом случае, я думаю, эти работы надо учесть.

Расчеты кормовых норм. Мне кажется, Вы недоучитываете мякину в качестве корма для скота. И. А. Стебут в 1882 г. принимал такие соотношения: для ржи – на 6400 пудов соломы 800 пудов мякины, для овса – на 3400 пудов соломы 600 пудов мякины. Думаю, и это стоит учесть в расчетах.

В целом я считаю, что работы Александра Владимировича ценны уже тем, что поднимают действительно слабо изученные в нашей историографии вопросы истории сельскохозяйственного производства. Отрадно, что обращение (или возвращение) к этой проблематике происходит на широком круге источников, на серьезном статистическом фундаменте, ставится смелая задача представить общероссийскую картину. Сама заостренность и дискуссионность выводов кажется мне также важной для развития науки.

А. М. Никулин: Пожалуйста, Александр Владимирович, ответное слово докладчика.

А. В. Островский: Как я уже сказал, предлагая вашему вниманию свой доклад, я преследовал одну цель – проверить прочность своих представлений по затронутым в нем проблемам, а поэтому готовился к самой острой полемике. Однако мои ожидания не оправдались. Поскольку наиболее предметные замечания прозвучали из уст И. А. Кузнецова, начну отвечать с них.

Прежде всего, несколько слов насчет «социалистической парадигмы», в чем упрекнул меня и А. В. Гордон. Должен признаться, что я закончил свой доклад прогнозами современников по поводу коллективизации сельского хозяйства специально. Это была сделано для того, чтобы спровоцировать обсуждение этой проблемы.

Несмотря на то что по своим научным взглядам я марксист, а по политическим убеждениям коммунист, на мой взгляд, советское общество не было социалистическим, и колхозы не имели к социализму никакого отношения. Более того, коллективизация означала возрождение внеэкономических методов перераспределения создаваемого в деревне национального продукта, не переход к социализму, а возрождение феодализма. В результате этого работа колхозника на колхозном поле напоминала барщину, а сдаваемые государству за бесценок продукты – оброк.

Насчет альтернатив этому и оправдания того, что произошло. Я детерминист, поэтому вслед за Гегелем и Марксом считаю, что все, что происходит в обществе, объективно обусловлено. И свою задачу как историка вижу в объяснении того, почему события развивались так, а не иначе. Разумеется, в обществе сталкиваются разные силы, действуют разные тенденции, но поскольку побеждает одна из них, мы и должны проследить, как эта тенденция зарождается и развивается, понять, почему именно она в конце концов победила. А поскольку после революции 1917 г. в нашей стране произошла коллективизация сельского хозяйства, я и считаю необходимым обратить внимание на простейшие формы производственной кооперации, в том числе на крестьянскую общину. Да, до революции существовали и другие виды кооперации (сбытовая, потребительская, ссудо-сберегательная), и они были распространены во много раз больше, чем простейшие формы производственной кооперации, но именно производственная кооперация с 1930 г. стала определять облик советской деревни. И хотя она зародилась задолго до этого, ее до сих пор почти никто не изучает.

Здесь упоминались земледельческие артели. Но многие ли знают, что после голода 1891–1892 гг., видимо, по инициативе Министерства финансов, во всяком случае при поддержке великой княгини Елизаветы Федоровны (жены московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича) были осуществлены два опыта коллективизации – один в Пермской губернии, другой – в Херсонской. Было создано более сотни земледельческих артелей. Опыт, правда, оказался неудачным, и артели вскоре распались. Но главное в другом. Оказывается, уже в конце XIX в. в правящих верхах России задумывались о возможности внедрения в деревне простейших форм производственной кооперации.

Сейчас уже много написано об Особом совещании о нуждах сельскохозяйственной промышленности 1902 г. Однако при этом почему-то никто не обращает внимания на то, что в программу совещания был включен и специально вынесен на обсуждение этот же самый вопрос – о производственной кооперации в деревне. И хотя в пользу последней тогда высказалось всего несколько уездных комитетов, важно, что вопрос этот уже привлекал к себе внимание и обсуждался. А в 1913 г. Первый сельскохозяйственный съезд в Киеве, на котором собрались те самые агрономы и землемеры, которые проводили столыпинскую аграрную реформу в жизнь, уже ратовал за необходимость создания в деревне коллективных хозяйств. Разве можно игнорировать этот факт? И уже тем более нельзя игнорировать доклад Совета съезда представителей промышленности и торговли. Когда я впервые его прочел, у меня сложилось впечатление, будто бы я читаю советские газеты конца 1920-х – начала 1930-х гг.

Почему же вопрос о коллективизации был поднят еще до революции? А потому, что при том уровне цен, который существовал тогда в России, ни механизация, ни интенсификация сельского хозяйства не могли успешно развиваться на основе крупного капиталистически организованного хозяйства. Что касается упоминаемого И. А. Кузнецовым расчета доходности крестьянского хозяйства, сделанного Студенским, то нужно посмотреть, что лежит в его основе. Если это материалы правительственного обследования 1912 г., то они позволяют судить о доходности только самых передовых помещичьих и крестьянских хозяйств, составлявших ничтожную долю процента. Что же касается большинства крестьянских хозяйств, то они с капиталистической точки зрения являлись убыточными. В этом и заключалась заманчивость коллективных хозяйств, которые позволяли не только изымать у них всю прибавочную стоимость, но и до предела понижать заработную плату.

Одним из инструментов этого стали МТС. А на какой основе возникали МТС? На основе прокатных пунктов. А когда появились первые прокатные пункты? Еще до революции. Причем активную роль в их создании играло правительство. К 1917 г. они существовали почти во всех губерниях. Имеются инструкции, в которых говорится, что цель прокатного пункта – не только знакомить крестьянина с новейшими техническими достижениями, но и приучать их к коллективному пользованию сельскохозяйственными машинами. Подавляющее большинство крестьян не могли купить ни сеялку, ни жнейку, так как для этого у них не было денег. Но дело заключалось не только в этом. Использование машинной техники требовало двух-трех рабочих лошадей и несколько десятков десятин посева, что делало ее недоступной для большинства крестьян. Прокатный пункт позволял выйти из этого положения.

Теперь о некоторых частных замечаниях И. А. Кузнецова. Я уже прислушался к ним и во многом сделал соответствующие выводы. Их можно найти в моей книге о зерновом производстве, которая была издана в прошлом году. Там есть сведения и об импорте сельскохозяйственной техники, и о ее территориальном размещении, и об урожаях, и об урожайности, и по некоторым другим вопросам. В связи с этим хочу обратить внимание на то, что сборы хлеба с десятины посева находились в обратной пропорциональной зависимости от урожайности в самах. Самая высокая урожайность в самах была на черноземном юге, самые высокие сборы зерна с десятины посева в нечерноземных губерниях.

По поводу трехполья. В том, что Вы говорите, Игорь Анатольевич, есть рациональное зерно. Вопрос действительно непростой. Однако если отвлечься от частностей, можно выделить три системы. Для переложно-залежной системы характерно то, что засевается менее половины пашни и пашня эксплуатируется до тех пор, пока дает удовлетворительный урожай. При трехполье (возможно, ее действительно правильнее назвать паровой) под посевом находятся 2/3 пашни, а ее плодородие регулируется с помощью удобрения. При многополье под посевом находится вся пашня, а ее плодородие регулируется не только с помощью удобрения, но и рационального чередования высеваемых культур.

О преимуществах многопольной или плодосменной системы в Трудах Вольного экономического общества писали уже во второй половине XVIII в. Почему же тогда не переходили к ней? Одна из причин заключалась в том, что при переходе к многополью исчезал черный пар, который наряду со жнивьем использовался под выгоны. Между тем на протяжении XVIII и XIX вв. площадь выгонов и сенокосов сокращалась, а значит, происходило расширение использования под выгоны пара и жнивья.

Что касается остальных замечаний, то после ознакомления со стенограммой сегодняшнего обсуждения я их проанализирую и, возможно, сделаю для себя соответствующие выводы.

Пойду дальше в обратном порядке. Андрей Александрович, Вы упомянули споры, имевшие место в середине XIX в. по поводу использования минеральных удобрений. На мой взгляд, ничего удивительного в этом нет, так как немецкий химик Либих доказал, что растения берут из почвы не органические, как считалось до этого, а минеральные вещества, только в 1840-е гг. Его главный труд на эту тему сравнительно быстро был переведен на русский язык. Но далеко не сразу получил признание. Шутка ли сказать, до сих пор все использовали для удобрения навоз, а тут предлагают использовать неизвестно что. Я думаю, не учитывать этого нельзя.

Насчет Вильямса. Вильямс ничего оригинального не изобрел. Та многопольная, или травопольная, система, которую он пропагандировал, была известна уже в Древнем Риме (смотрите труды римских агрономов) и в древнем Китае, только потом она появилась в Западной Европе. И уже отсюда перешла в Россию. Но если в XIX в. ее внедрение означало шаг вперед, то в XX в., когда разворачивается замена органического удобрения химическим, это уже был шаг назад.

Идем дальше. Сергей Александрович, учитываю ли я, рассматривая системы земледелия, специфику отдельных губерний? Может быть, это сделано слишком грубо, но в своей книге о зерновом производстве я постарался найти сведения о системах земледелия по всем 50 губерниям Европейской России на три временные точки – вторую половину XVIII в., середину XIX в. и конец XIX в. Это топографические, камеральные, военно-статистические и другие описания отдельных губерний и провинций, статьи в Трудах Вольного экономического общества, записки путешественников и т. д., а на конец XIX в. – материалы двух специальных обследований систем земледелия, проведенных Департаментом земледелия. Из этих материалов мною по каждой губернии сделаны извлечения, а затем на их основе составлены сводные таблицы. Рассматривать этот вопрос более детально, к чему призываете Вы, это значит писать другую книгу.

О статистике урожаев и урожайности. В моей книге приводятся сведения о динамике урожаев и урожайности и по данным Михайловского, и по данным Нефедова, и по данным Департамента окладных сборов, и по данным Центрального статистического комитета. Все они демонстрируют одну и ту же картину – рост урожаев и урожайности. Расхождение только в темпах динамики и в уровне зернового производства. То, что губернаторские отчеты занижали сборы урожая, сомнений не вызывает. Точно так же мне кажется бесспорным и то, что наиболее точными являются сведения ЦСК.

Что я понимаю, Василий Васильевич, под экстенсивным и интенсивным развитием земледелия? Экстенсивное развитие – это рост производства за счет расширения площади посевов, интенсивное – за счет роста урожаев, т. е. за счет повышения производительности земли. Именно из этого я и исходил, когда определял роль интенсивного и экстенсивного факторов в развитии зернового производства Европейской России на рубеже XIX–XX вв. На 40 % прирост сборов зерна в эти годы был получен за счет расширения площади посевов и на 60 % – за счет роста сборов зерна с десятины посева.

Можно спорить, насколько губернаторские отчеты занижали данные о зерновом производстве во второй половине XIX в., но общую тенденцию, на мой взгляд, они отражали верно. А эта тенденция заключалась не только в росте сборов зерна, но и небольшом увеличении сборов в расчете на душу населения.

Александр Владимирович Гордон выразил несогласие с моим мнением, будто бы развитие России вообще и сельского хозяйства в частности имело к началу XX в. тупиковый характер. К его позиции близка позиция Игоря Анатольевича, который поставил под сомнение мои слова о кризисе сельского хозяйства на рубеже XIX–XX вв. Однако в моем докладе нет ни первого, ни второго. Главная мысль моего доклада сводится к тому, что в условиях, когда на территории Европейской России были исчерпаны возможности экстенсивного развития и происходил его переход на путь интенсивного развития, имело место сокращение возможностей для такого развития. С этой точки зрения с конца XIX в. в развитии аграрного сектора начинается поворот, который был чреват для страны серьезными последствиями. Под кризисом понимается или падение показателей производства (то, что мы называем рецессией), или падение производимой продукции на душу населения. Ни того, ни другого пока еще не было. Но такая угроза создавалась. Часто говорят, если бы не было войны, не было бы революции. Но даже если бы не было войны, продолжали бы действовать названные мною факторы: рост эксплуатации деревни, снижение доходности сельского хозяйства, сокращение численности хозяйств, способных быть носителями агро- и зоотехнического прогресса, продолжалось бы сужение возможностей интенсивного развития. Можно ли было переломить эту тенденцию? Сказать сложно. Но ее развитие действительно вело к обострению социальной напряженности в деревне и создавало угрозу возникновения кризиса сельскохозяйственного производства.

Насчет принудительной товарности. Я употреблял несколько другой термин – вынужденная товарность. На мой взгляд, это не совсем одно и то же. Вынужденная товарность крестьянского хозяйства была в дореволюционной литературе общепризнанной, поэтому я не вижу необходимости в ее доказательстве.

А. В. Гордон упрекнул меня, будто бы я отрицаю развитие кулачества. Я такого не говорил. Что такое «кулак»? В. В. Корнеев написал на эту тему специальную книгу. Кулак – это «мироед», ростовщик и торговец. Именно в сферу торговли и ростовщичества, по моему мнению, прежде всего и главным образом устремлялся накапливаемый в деревне капитал. Поэтому кулачество в пореформенной России как раз росло и богатело. Иначе обстояло дело с тем, что принято называть фермерством. С одной стороны, если взять материалы земельных обследований 1877 и 1905 гг., мы увидим увеличение не только численности крестьянских хозяйств, приобретавших землю, но и расширение купчего крестьянского землевладения. Однако это была ничтожная доля не только крестьянских хозяйств, но и хозяйств, которых можно отнести к зажиточным, так как, повторяю, богатеющие крестьяне предпочитали вкладывать деньги не в сельское хозяйство, а в торговлю и ростовщичество. Я не отрицаю существования и даже роста численности хозяйств, которые расширяли свое землевладение за счет покупки земли и использовали наемную рабочую силу. Однако этот процесс не определял того, что происходило в деревенских верхах.

В заключение несколько слов по поводу замечаний Штефана Мерля. Что касается сравнения с другими странами – полностью принимаю Ваш упрек. По поводу кооперации. Хотя сейчас у нас уже много написано на эту тему, она далеко не исчерпана. Однако в своей работе, исходя из поставленных в ней задач, я концентрирую свое внимание только на вопросе о производственной сельскохозяйственной кооперации. Возможно, я несколько упрощаю и облик крестьянского хозяйства, и те процессы, которые происходили в деревне, особенно с учетом региональной специфики, однако это связано с тем, что я пытаюсь дать в своей работе обобщающую картину и по этой причине вынужден отвлечься от целого ряда частных, с моей точки зрения, проблем.

Спасибо всем за то, что вы взяли на себя труд ознакомиться с моим докладом и принять участие в его обсуждении.

A. M. Никулин: В заключение нашего семинара я хотел бы особо поблагодарить докладчика, который своим замечательным выступлением, безусловно, заставил нас вновь окунуться в споры народников, марксистов и либералов о судьбах сельской России. Между прочим, в таких дискуссиях спор часто концентрируется вокруг предопределения двух понятий: масштабы «эксплуатации» и степень «коллективизма».

Так и на сегодняшнем семинаре для нашего докладчика и многих его коллег, разделявших в целом марксистко-народнические взгляды, факт эксплуатации крестьянства со стороны государства и различных форм капитала являлся фактически само собой разумеющимся. В то время как с точки зрения либеральной фактор «эксплуатации» является, по крайней мере, не столь очевидным и проблематичным.

От себя здесь замечу, что меня всегда несколько смущали двойные стандарты либерализма по отношению к проявлению «эксплуатации» в разных социально-экономических системах. Когда, например, историки либерального направления пишут о рабстве негров на плантациях США, крепостничестве в русских помещичьих хозяйствах или, как Шейла Фицпатрик, о тяготах колхозного крестьянства при Сталине, то тут у либеральных историков не возникает проблем с очевидностью эксплуатации крестьян государством, помещиками или рабовладельцами, а также уместностью морального осуждения этой самой «эксплуатации».

Но как только ставится вопрос об «эксплуатации» крестьянства в условиях рыночной экономики, то либеральное мышление переходит к оговоркам такого типа: ежели крестьяне налоги государству не платят, это же анархизм; рынок он ведь и кнут, и пряник; российское крестьянство в конце XIX в. скорее страдало не от эксплуатации, а от ее отсутствия. Подобного рода либеральный релятивизм в вопросах эксплуатации трудно объяснить этически. Впрочем, политэкономически это осуществить можно. В марксизме понятие эксплуатации выводится из факта присвоения прибавочной стоимости. Но если вы не разделяете трудовую теорию стоимости Маркса, тогда для вас не доказан и феномен эксплуатации. В докапиталистических и некапиталистических формациях всем очевидно внеэкономическое, часто насильственное принуждение к труду, а значит, и видна эксплуатация во всей ее неприглядности. В рыночной маржиналистской игре спроса и предложения, отставляя трудовую теорию стоимости, возможно если не игнорировать саму «эксплуатацию», то, по крайней мере, ставить под сомнение ее значение.

Впрочем, А. В. Чаянов в своих политико-экономических этюдах по гибридизации маржиналистской и марксисткой теории, а также эмпирических аграрных исследованиях отнюдь не отрицал «эксплуатацию», а, на мой взгляд, демонстрировал, в том числе и через введенное им понятие «самоэксплуатации», всю социальную сложность этого феномена.

Теперь о «коллективизме». Александр Владимирович Островский привел целый ряд примеров того, как, кажется, сами интеллектуальные и властные элиты страны подталкивали российское крестьянство на путь коллективного земледелия. Тут и земледельческие артели после голода 1891–1892 гг., создаваемые по инициативе Министерства финансов, при поддержке великой княгини Елизаветы, и мнения Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности 1902 г., и идеи Первого сельскохозяйственный съезда в Киеве 1913 г., и, наконец, идеи кооперации образца 1917 г.

Но здесь можно отметить, что Российское государство испокон веков увлекалось коллективистскими проектами в земледелии и не только. Достаточно упомянуть обширные военные поселения графа Аракчеева – формально это идеальные сталинские совхозы! А императору Николаю I при посещении Англии британский парламент не понравился, зато от кооперативных фабрик Роберта Оуэна он пришел в полный восторг. Из этого ведь не следует, что уже аракчеевско-николаевская Россия была беременна социализмом. С другой стороны, левая интеллигенция уже с середины XIX в. увлеклась сельским коллективизмом, тут и Петрашевский и, далее, хождение в народ с соответствующими проповедями и проектами.

Тогда в чем же специфика именно перелома XIX–XX вв. для перспектив коллективного земледелия? В конце XIX – начале XX в. казенно-бюрократические и радикально-интеллигентские проекты производственного кооперирования земледелия во многом идут навстречу друг другу, вплоть до сталинской коллективизации. Но, на мой взгляд, они отражают не столько объективные потребности развития производительных сил в аграрной сфере, сколько субъективный дух своего времени, чрезвычайно симпатизирующий кооперативизму и социализму.

Замечательный либеральный историк и публицист Марк Алданов как-то пошутил: человечеству свойственно в собственных грезах периодически поворачиваться с «правого» бока на «левый» и с «левого» на «правый». В начале XX в. человечество в авангарде с Россией определенно поворачивалось на «левый» бок. А к концу XX в. на наших глазах мир и Россия перевернулись, в основном, на «правый» бок.

И вот такие прихотливые право-левые кульбиты общественного поведения, да еще во всем их региональном и локальном своеобразии, периодически сбрасывают в металлолом истории любые «железные законы развития», надуманные хоть Мальтусом и Булгаковым, хоть Троцким и Сталиным.

Публикацию подготовил И. А. Кузнецов

Современность

А. А. Куракин. «Кулундар»: роль сельскохозяйственных предприятий в жизни сельских сообществ[199]

Проводя полевые исследования в сельской России, сотрудники Центра аграрных исследований РАНХиГС при Президенте РФ (и автор в их числе) постоянно сталкивались со следующей ситуацией: наиболее крупное сельскохозяйственное предприятие в сельском поселении (или нескольких близлежащих поселений) оказывает всяческую поддержку местному сообществу по решению каждодневных насущных проблем. Эта помощь может быть значительной или небольшой, но в ответ предприятие не получает ничего, так что мы можем назвать такую помощь даром, спонсорством, альтруизмом и т. п.

Истоки таких взаимоотношений предприятий и сообществ уходят своими корнями в советское прошлое, которое по-прежнему заметно в сельской жизни современной России. Несмотря на распад Советского Союза и маркетизацию сельского хозяйства, патерналистские отношения между наследниками коллективных хозяйств и сельскими сообществами сохраняются до сих пор. Эти отношения позволяют защитить сельскую социальную сферу от враждебной среды рыночных отношений и противоречивой государственной политики.

Термином «патерналистский» можно обозначить самые разные практики, и поэтому он не позволяет получить детального описания того, что же на самом деле происходит. Как мы увидим далее, отношения предприятий и сообществ в российском селе заключают в себе сложное переплетение мотивов, расчетов, оправданий и моральных суждений.

Если коротко, то мы обнаружили два основных решения социальных проблем сельской местности: первое можно назвать государственническим, а второе – низовым, или «естественным». В данной статье мы сконцентрируемся на втором варианте и приведем эмпирические свидетельства из Алтайского края района Кулундинской степи. Отсюда и странное слово «кулундар» в названии статьи: в нем обыгрываются слова «Кулунда» и «дар», т. е. весьма специфические отношения дара в районе Кулундинской степи.

Оставим в стороне теоретические построения, хотя рано или поздно они должны быть рассмотрены. Обширная антропологическая литература по дарообменным отношениям, заложенная Марселем Моссом[200] и Брониславом Малиновским[201], богатая современная литература по корпоративной социальной ответственности[202] и концепция моральной экономики, введенная Эдвардом Томпсоном[203] и Джеймсом Скоттом[204], предполагают, что отношения предприятий и сообществ в современном российском селе можно плодотворно включить в этот дискурс. Мы же остановимся на эмпирических результатах нашей полевой работы в Кулундинской степи Алтайского края и Белгородской области. Таким образом, статья выстроена на интервью с участниками взаимоотношений предприятий и сообществ.

Экономические и социальные предпосылки

Прежде всего, кратко опишем новейшую историю сельской России, акцентируя внимание на социальной инфраструктуре, которая во многом определяет качество жизни. Хотя это лишь набросок, уяснение базовых фактов постсоветского сельскохозяйственного развития необходимо для понимания того, как советское наследие влияет на сегодняшнюю сельскую жизнь.

Социальная инфраструктура села в Советском Союзе

В Советском Союзе была создана специфическая система сельского социального обеспечения, при котором вся социальная инфраструктура поддерживалась за счет коллективных предприятий. Последние, конечно, получали за это субсидии от государства, но это не влияло на характер взаимоотношений между коллективным предприятием (колхозом или совхозом) и сельсоветом, где председатель колхоза или директор совхоза был больше чем просто руководителем предприятия. Он отвечал не только за экономические показатели предприятия, но и за благополучие сельских поселений, относившихся к предприятию. Как правило, коллективное предприятие включало в себя несколько соседних поселений, жители которых на нем работали.

Кроме работы на коллективном предприятии, каждое домохозяйство имело (и имеет теперь) собственный приусадебный участок, который обеспечивал существенную часть общего дохода домохозяйства. Такая двойная занятость создала феномен своего рода симбиоза: коллективное хозяйство использовалось работниками как ресурсная база для своего домашнего хозяйства, которое благодаря этому было довольно эффективным[205]. Логику этих взаимоотношений можно кратко описать словами известной советской песни: «Все вокруг колхозное, все вокруг мое»[206].

Таким образом, в советском сельском хозяйстве развились патерналистские отношения двух видов: отношения между предприятиями и местными администрациями и отношения между предприятиями и домохозяйствами их работников.

Постсоветская эволюция сельскохозяйственных производителей

В ходе ельцинской деколлективизации советская аграрная структура, державшаяся на двух столпах (коллективных предприятиях и ЛПХ), была дополнена третьим сельхозпроизводителем – частными индивидуальными фермерами. Кроме того, коллективные предприятия были реорганизованы в частные фирмы различных организационных форм (СПК, ООО, ЗАО, ОАО и т. п.). Нередко (особенно в самом начале реформ) организационная форма была всего лишь вывеской, ничего не говорящей о действительных внутриорганизационных отношениях.

Наследников советских коллективных хозяйств часто называют просто сельхозпредприятиями (в том числе в официальной статистике), которые остаются на сегодняшний день одним из ключевых типов сельхозпроизводителей в стране, несмотря на все чаяния реформаторов, рассчитывавших, что ядром российского сельского хозяйства станут индивидуальные фермеры. Роль последних по-прежнему крайне скромна, и для роста их значимости нет серьезных предпосылок. Напротив, в ходе рыночных реформ значительно возросла роль ЛПХ, поскольку они стали главным средством выживания обедневшего сельского населения[207]. Таким образом, чисто внешне советская бимодальная структура сельскохозяйственного производства в целом сохранилась, несмотря на радикальные рыночные реформы. Однако среди сельхозпредприятий происходит все нарастающее расслоение, как с точки зрения экономической эффективности, так и по их отношению к местным сельским сообществам.

Упадок сельской социальной инфраструктуры и сельское расслоение

Упомянутое выше расслоение привело к поляризации сельхозпредприятий. На дне можно видеть медленно умирающие бывшие коллективные хозяйства, а наверху – быстро растущие предприятия[208]. На первых порах ведущую роль в трансформации сельхозпредприятий играли бывшие главы коллективных хозяйств вместе с колхозно-совхозными элитами, которые пытались собрать у себя земельные паи и взять под контроль хозяйства. Позднее на земельный рынок вошли несельскохозяйственные инвесторы, включая зарубежные компании. Это привело к образованию агроходдингов, которые стали доминировать в некоторых регионах.

Практики советского симбиоза также претерпели изменения[209]. Упадочные хозяйства сохранили и усилили свою прежнюю функцию ресурсной базы для работников. Неспособность вести эффективное производство и, как следствие, обеспечить своих работников приемлемым уровнем доходов, привела к негласному неформальному соглашению: ресурсы в обмен на лояльность. Напротив, руководство успешных хозяйств старалось прекратить патерналистский симбиоз (в том числе мелкое воровство, которое было так распространено еще в коллективных хозяйствах) и перейти на новые капиталистические рельсы.

Немецкий социальный географ Петер Линднер описал этот процесс расслоения с помощью понятия «репродуктивные круги», введенного Энтони Гидденсом[210]. Он считает, что экономический успех или неудача усиливаются соответствующей логикой акторов (которую можно грубо разделить на два типа: патерналистскую и капиталистическую), мотивами и действиями руководства, что приводит лишь к усилению расслоения между успешными и проигравшими или, по крайней мере, к его воспроизводству. Тем не менее бескомпромиссная логика свободного рынка может угрожать социальной стороне сельской жизни.

Муниципальная сфера полностью перешла на баланс местных сельских администраций. Большинство только что реорганизованных в ходе реформ сельхозпредприятий были рады избавиться от социальной инфраструктуры, чтобы уменьшить нагрузку на свой бюджет. Тогда многие хозяйства находились в кризисе, так что они пытались урезать любые издержки. Это обозначило очевидную и острую проблему: у большинства местных администраций банально не было денег на поддержание социальной сферы.

Неэффективные хозяйства сохранили советскую патерналистскую логику во взаимоотношениях с домохозяйствами и муниципальными администрациями. Проблема этих предприятий состоит в том, что у них не хватает ресурсов для выполнения своих социальных обязательств. А что можно сказать об успешных предприятиях? Переключились ли они на рыночную логику и, следовательно, перестали замечать нужды сельских сообществ? Мы утверждаем, что этого не произошло. Но в отличие от отсталых хозяйств, чья функция состоит в том, чтобы служить ресурсной базой для своих членов, развитые хозяйства ориентированы на экономические результаты и устанавливают иные формы взаимоотношений с сельскими сообществами.

Итак, процесс расслоения в постсоветском селе играет роль естественного отбора со всеми его «за» и «против». Поляризация сельхозпредприятий привела к поляризации соответствующих сельских районов. Независимо от успешности предприятий, сельская социальная инфраструктура сильно обветшала. Сегодня она поддерживается как отсталыми, так и успешными хозяйствами, хотя в каждом из этих случаев с муниципалитетами установились разные отношения. Рассмотрим относительно успешные хозяйства, так как их мотивация менее очевидна и изучена, нежели мотивация хозяйств, находящихся в режиме выживания.

Эмпирические свидетельства из Белгородской области и Алтайского края представляют два варианта решения задачи по спасению сельской социальной сферы. Вначале кратко рассмотрим Белгородскую область как пример решения проблемы с помощью государства.

Белгородский вариант: государственная модель

Эта глава основана на результатах полевых исследований в Белгородской области, проведенных в 2010 и 2011 гг. Были собраны неформализованные интервью, групповые дискуссии, проведены наблюдения. Мы охватили максимально широкий спектр информантов: фермеров, менеджеров и работников сельхозпредприятий, чиновников, рядовых сельских жителей, работников социальных организаций (школ, поликлиник, детских садов, домов культуры и даже местных музеев).

Наша коллега из Новосибирска, Ольга Фадеева, которая принимала участие в этих исследованиях, была впечатлена белгородской моделью и в своей статье особо выделила ее нацеленность на диверсифицированное сельское хозяйство и успешную координацию разнообразных (и нередко разнонаправленных) интересов: государства, крупных агроходдингов, мелких семейных хозяйств и сельских сообществ[211].

Общее впечатление от этих поездок сложилось однозначное: это очень централизованный регион с жесткой вертикалью власти. Местное руководство стремится стать чем-то вроде государства развития и уже добилось определенных успехов. Белгородская область демонстрирует прекрасные экономические результаты в сельском хозяйстве (в сравнении с другими российскими регионами), а главным локомотивом такого роста являются гигантские агрохолдинги. Правительство также уделяет пристальное внимание развитию социальной сферы села. Для этой цели в области работают разнообразные региональные программы.

Региональные программы

Областные социальные программы можно разделить на три типа: программы для домохозяйств, инфраструктурные проекты и программы для развития муниципальной сферы.

Примером первого типа может служить программа сельского жилищного строительства. Она подразумевает субсидии из областного бюджета тем, кто решит построить собственный дом в сельской местности. Областное правительство рассчитывает, что этот проект будет стимулировать людей переезжать из городских квартир в частные сельские дома и тем самым поспособствует популяризации сельского образа жизни и ослабит процессы урбанизации и сельской депопуляции.

Также нужно упомянуть о проектах сельской газификации и дорожного строительства. Белгородская сельская местность полностью газифицирована, что далеко не всегда можно встретить в России. Относительно хорошие (по российским меркам) дороги доходят до каждого сельского поселения, даже до самых маленьких и удаленных. Это тоже нетипично для российского села.

Программы развития муниципальной сферы села включают в себя строительство (или капитальную реконструкцию) ключевых социальных объектов. В Белгородской области это называют кластерным подходом. Типичный сельский кластер включает школу, детский сад (в деревнях они часто находятся в одном здании), церковь, кладбище, оздоровительный центр, дом культуры и т. п. Конкретный набор социальных организаций зависит от статуса поселения. Другой особенностью этого подхода является стандартизация: здания имеют типовой план и возводятся, что называется серийно. Это дешевле, но приводит к потере индивидуальности.

Все областные социальные программы идеологически подкреплены гранд-проектом «солидарного общества», сформулированного самим губернатором[212]. Под «солидарным обществом» он понимает сплоченное общество, объединенное общими целями, традиционными ценностями (т. е. традиционной семьей, религией и т. п.), доверием, сочувствием, патриотизмом, ответственностью. Эта общественная модель противопоставляется обществу потребления. Будучи идеологически романтичной, эта концепция тем не менее заключает в себе ряд конкретных политических инициатив и направляет мировоззрение бюрократии (мы видели эту губернаторскую брошюру на столах многих чиновников).

Эта концепция интересна, прежде всего, из-за ее акцента на социальной ответственности, в том числе во взаимоотношениях предприятий и сельских сообществ. Помимо социальных программ, осуществляемых непосредственно правительством, белгородское руководство старается вовлекать в сельское развитие бизнес. Местному бизнесу довольно трудно избежать участия в решении социальных проблем. Для мобилизации ресурсов частных предприятий местные власти используют стратегии торга (переговоров) и принуждения.

Отношения государства и бизнеса: принуждение и торг

Местные власти имеют весомый «дипломатический» рычаг при переговорах с бизнесом – землю, которую они в свое время скупили у населения, а теперь сдают в аренду местным агрохолдингам. Поэтому белгородское правительство может выдавить из области тех, кто уклоняется от социальных обязательств. Кроме того, правительство предоставляет частному бизнесу множество программ субсидирования и может исключить из них тех, кто нарушает местные правила игры. Тем не менее прямое принуждение применяется редко: правила понимают все. Поэтому принуждение дополняется торгом. Мы приведем живой пример того, как это работает.

Летом 2011 г. нам удалось присутствовать на еженедельном районном совещании глав населенных пунктов, которые отчитывались перед районным главой о текущей ситуации. Обсуждались наиболее острые проблемы. Все вроде как обычно, но вот присутствия там представителей местного бизнеса мы не ожидали. Причем они приходят на эти совещания каждый раз, еженедельно, в рабочем порядке. Возможны самые разные оценки такой практики (как негативные, так и позитивные). Мы не будем выдвигать оценочных суждений, а этим примером мы показываем переплетение интересов деловых и властных кругов и демонстрируем один из механизмов координации этих интересов.

Итак, неформальные правила гласят, что участвовать должен каждый. Местные власти ожидают от бизнеса определенного уровня социальной ответственности. Действительно, когда мы посещали различные муниципальные организации (школы, детские сады, спорткомплексы, парки, пункты врачей общей практики и т. п.), то наблюдали присутствие местного бизнеса (крупного и мелкого, сельскохозяйственного и иного) в повседневной жизни этих учреждений.

В итоге, мы можем сказать, что белгородская модель предполагает широкое государственное участие в отношениях между предприятиями и сообществами. Государство не просто является посредником в этих отношениях, но в значительной степени конструирует их. Совсем иные свидетельства мы получили из Алтайского края, где влияние государства заметно слабее. Здесь местные сообщества вынуждены искать иные пути выживания.

Алтайский край: путь снизу

Данные, собранные на Алтае, представляют то, что можно назвать «естественным» дарообменом в отношениях предприятий и сообществ. Это значит, что отношения выросли снизу, из взаимодействий между сельхозпроизводителями и местными сообществами без вмешательства внешних сил, в том числе государства.

Мы посетили все типы сельхозпроизводителей: крупные предприятия и мелких семейных фермеров, наследников советских коллективных хозяйств и тех, кто попал под управление внешних собственников, никак не привязанных к местным сообществам – везде они оказывают местным сообществам помощь.

Полевой этап в Алтайском крае проходил весной и осенью 2013 г. Здесь мы используем данные из одного района, собранные автором. Ниже мы рассмотрим пять случаев: неприватизированное государственное предприятие (бывший совхоз), ЗАО (приватизированный совхоз), агрохолдинг, сельскохозяйственный кооператив (приватизированный колхоз) и семейные фермеры.

Мотивы «спонсорства» со стороны менеджмента сельхозпредприятий можно грубо разделить на два типа.

1. Мотив заботы о работниках, которые являются соседями, друзьями, бывшими одноклассниками и т. п. Как правило, большинство работников на этих предприятиях жители близлежащих поселений. Часто руководство состоит из выходцев из тех же самых деревень, что и работники. Менеджеры считают работников «своими» (в противоположность «чужим»), поэтому увольнения случаются редко. Этот мотив не основан на экономическом расчете (к примеру, борьбой за квалифицированный персонал), но, напротив, аргументируется самими акторами исключительно социальными причинами.

2. Мотив заботы о поселении в целом. Менеджеры помогают поселку, в котором они обычно сами живут, и поэтому считают его своим домом. Даже если они родились в другом месте, но живут здесь уже давно, они идентифицируют себя с этим местом, чувствуют ответственность за людей. Нередко менеджеры помнят советские практики отношений предприятий и сообществ и высоко их ценят. Таким образом, можно сказать, что советское наследие еще живо и помогает сельским муниципалитетам получать дополнительную помощь от местных сельскохозяйственных предприятий.

Теперь мы покажем, как эти мотивы работают на практике и как они меняются в зависимости от внешних условий. Каждый случай, рассмотренный ниже, представляет особое сочетание экономических и социальных обстоятельств, определяющих природу и отличительные черты отношений между предприятием и сообществом. Все названия и фамилии мы изменили в целях анонимности. Мы также скрыли многие детали о наших респондентах, предприятиях и муниципалитетах.

Случай 1. Государственное предприятие в новых условиях

Первый случай описывает взаимоотношения между государственным хозяйством и муниципалитетом, который был создан как придаток хозяйства во время советской целинной кампании. Хозяйство сначала было совхозом и сумело избежать приватизации. Сегодня многие по-прежнему называют его совхозом. С самого начала предприятие замысливалось как научно-производственное, опытное хозяйство и до сих пор оно контролируется московской государственной организацией, которая нанимает директора предприятия как наемного работника. С другой стороны, доход управленческого звена и работников теперь напрямую зависит от полученной прибыли, т. е. от успешности хозяйствования. Поэтому, если сравнивать с советским временем, можно сказать, что статус хозяйства и внешняя среда частично сохранились, а частично изменились. Мы оставим в стороне многие темы и сфокусируемся на центральном для нас вопросе: природе отношений предприятия и сообщества в современных условиях.

Наиболее драматичная перемена в этих отношениях произошла из-за того, что вся сельская социальная инфраструктура перешла в собственность муниципалитета. Теперь муниципалитет вынужден нести дополнительные расходы для поддержания ее в надлежащем состоянии. Но, подобно многим другим сельским муниципалитетам, у него нет на это средств.

Работа социальной сферы в значительной степени зависит от спонсоров, которыми являются предприятия в поселении. Они помогают в расчистке и ремонте дорог, водоснабжении, выделяют деньги на текущие нужды, организуют праздники. Иногда спонсоры жертвуют довольно крупные суммы. Например, церковь в поселке построена полностью на деньги одного уроженца села, бывшего главы района, а теперь довольно крупного предпринимателя.

Социальные организации сталкиваются с разнообразными трудностями, вызванными недостатком средств. Например дом культуры в поселке, построенный в 1960-х гг. В настоящее время часть помещений сдается в аренду (фотоателье, магазинчик). В клубе проходят дискотеки (основная статья доходов), кружки пения, есть театральный кружок. Работают в клубе 4 человека. Руководство постоянно ищет спонсоров и иногда находит. Например, их главный спонсор (тот, что построил в поселке церковь) недавно организовал концерт (с приглашенными звездами) на центральной площади. Это довольно крупный предприниматель, владелец завода по производству подсолнечного масла; в поселке ему принадлежат магазин и кафе (единственное в поселке). Недавно он подарил клубу киноаппаратуру, вскоре планируется начать показ фильмов. Клуб смог даже в трудные годы реформ зарабатывать на дискотеках, когда по личным связям пригласили умельца, который бесплатно реанимировал музыкальную аппаратуру. Они до сих пор ее используют, хотя и планируют купить новую.

Ряд местных предпринимателей помогают сельской социальной сфере, но главным спонсором остается крупнейшее предприятие – бывший совхоз. Для любого сельского муниципалитета жизненно важно иметь «свое» крупное предприятие. Например, в деревне из соседнего района бывший колхоз в конце концов обанкротился и раздробился на несколько семейных фермерских хозяйств, которые тоже находятся на грани выживания. Это означает, что муниципалитет потерял все более-менее надежные источники средств: фермеры слишком малы, чтобы предоставлять помощь в достаточном объеме, да к тому же исчезла ресурсная база бывшего колхоза. В результате, социальная инфраструктура там намного хуже, чем в данном поселке.

Бывший совхоз является социально ответственным в двух смыслах: он заботится о своих работниках и о поселке в целом.

Несмотря на текучку кадров, менеджмент предприятия старается избегать массовых увольнений. Например, предприятие держит дойное стадо, которое не приносит прибыли. Хозяйство обзавелось им еще в советские времена и сохранило его в непростые времена перестройки и рыночных реформ. Не сократили даже численность поголовья.

Стадо сохраняется по нескольким причинам. Во-первых, это требование московского начальства, которое хочет, чтобы хозяйство сохраняло статус «опытного». Во-вторых, это политика краевой администрации, которая выдает субсидии тем хозяйствам, которые держат дойное стадо. Однако, кроме указанных административных и финансовых причин, руководство просто не хочет выкидывать на улицу своих работников.

– Но Вы его (стадо. – А.К.) держите почему? Потому что должны?

– Потому что должны (смеется). Потому что все-таки рабочие там у нас, 420 человек сейчас работают. В животноводстве много занято. Это (значит. – А.К.) – оставить людей без работы. Ну и все-таки в зимний период какой-то доход дает, хоть какой-никакой.

Тем не менее численность занятых постепенно уменьшается. Основная причина – переход на зарубежную эффективную сельскохозяйственную технику. Любая европейская или американская машина или агрегат может заменить несколько (а порой и десяток) российских аналогов. Несмотря на это, увольнений на предприятии не наблюдается. Вот отрывок интервью с агрономом.

– Вот если не брать вынужденное сокращение из-за техники, Вы часто увольняли, увольняете работников?

– Работников мы, так скажем, стараемся не увольнять. Это, скорее, происходит естественным путем.

Под словом «естественный» агроном подразумевает, что текучка кадров происходит, в основном, по собственному желанию. Значительная часть тех, кто покидает хозяйство, стараются найти работу в Барнауле. Это общая тенденция: несельскохозяйственная занятость в городе, как правило, более предпочтительна, чем сельскохозяйственная занятость в деревне. С другой стороны, предприятие привлекает рабочую силу из депрессивных сельских поселений, где сельхозпредприятия обанкротились, и люди вынуждены искать работу за пределами поселка (а иногда и района), и поэтому предъявляют меньшие запросы к условиям труда и зарплате. Таким образом, наше поселение оказывается как бы в середине трудового потока, берущего начало в депрессивных сельских районах и заканчивающегося в привлекательном региональном центре – Барнауле. Агроном так описал эту ситуацию.

«Ну, текучка кадров у нас как бы есть, потому что близость к городу сказывается. Понятно, что зарплата у нас (уровень зарплаты) все равно ниже, чем в Барнауле. Есть желающие, которые увольняются. Такой костяк механизаторов, он у нас сохранился. Были отдельные, которые уехали, там поработали, потом вернулись. В общем, сейчас у нас более или менее постоянный (состав. – А.К.) <…> С новичками <…> молодых очень мало приходит, т. е. все равно постепенно этот состав механизаторов <…> старший возраст повышается <…> Близость города очень сказывается. Все равно ищут они, что полегче, где полегче, где зарплата повыше. У нас много сейчас работников, которые приезжают из отдаленных районов <…> Особенно на животноводстве сейчас работают. Наших работников эта работа уже не устраивает».

Описанная ситуация является примером российской модели трудовых отношений, которая была широко распространена в кризисные 1990-е гг.[213] Помимо прочего, она подразумевает скрытую безработицу, совмещенную с задержками зарплат и вынужденными отпусками, нежеланием предприятий увольнять излишнюю рабочую силу даже в период жесткого кризиса и т. п. Здесь мы можем видеть, что и после кризиса, данная модель частично сохраняется (с учетом сельской специфики).

Другая социальная забота предприятия состоит в предоставлении муниципалитету ресурсов для поддержания в рабочем состоянии социальной сферы. Как мы упомянули выше, такая форма взаимоотношений возникла в советской колхозно-совхозной системе. Тем не менее сегодня она претерпела некоторые изменения.

С одной стороны, руководство хозяйства осознает, что муниципальные власти сталкиваются с множеством проблем, которые в одиночку им не решить. У них просто нет на это средств. С другой стороны, менеджмент понимает, что предприятие не может помогать поселку в том же объеме, как в Советском Союзе, когда государственные субсидии были намного больше. К тому же, в отличие от совхозных времен, сейчас хозяйство спонсирует муниципалитет из своего кармана.

Менеджеры также отдают себе отчет, что в переговорах с муниципалитетом они являются сильной стороной. Муниципалитет может только просить и не способен дать что-либо взамен. Поэтому помощь со стороны хозяйства можно назвать даром (весьма условно, так как отсутствует ответный дар) или благотворительностью. Тем не менее эта помощь содержит элементы обязательства, потому что менеджмент понимает, что эти подарки являются скорее их моральной ответственностью, нежели абсолютно добровольным жестом. Ниже приведен отрывок разговора, где перемешаны все эти разнообразные мотивы.

– Понятно, что от социальной сферы мы избавились когда-то, и сейчас муниципальным органам намного тяжелее. Помогаем, чем можем.

– А что просят в основном?

– Деньги просят, что еще просят.

– Они просят деньги на что-то или просто приходят: «Дядя, дай денег»?

– Допустим, на водоснабжение в поселке, в основном на водоснабжение.

– А что-то сделано было для водоснабжения?

– Таких кардинальных, допустим, чтобы там заменить водопровод <…> насосную скважину поменять <…> Латаем дыры, таких масштабных средств у нас, конечно, нет, чтобы там…

– Эта помощь получается добровольная или, скорее, вынужденно-принудительная? Как Вы ее оцениваете?

– Ну, наши же работники все-таки в поселке живут, поэтому стараемся.

– Хорошо. А муниципалитет как-то поощряет Вас за то, что Вы участвуете в социальной жизни таким образом?

– Как они нас поощрят? «Спасибо» и всё. Где-то на каком-то мероприятии, если доброе слово скажут в пользу…

– То есть в ваших взаимоотношениях они просители, а Вы более сильная сторона? Можете дать (а можете не дать. – АК).

– Да, мы более сильная сторона.

Теперь посмотрим на эти же самые взаимоотношения, но с другой стороны – со стороны реципиента. Мы смогли побеседовать с недавно избранным главой муниципалитета. Одной из его первых после избрания задач было налаживание отношений с местными предпринимателями.

«У нас со всеми договоренность есть, магазины отвечают за что-то. Мы вот таким образом определились сразу с начала моей работы, т. е. определенную территорию они убирают, т. е. на определенные объекты они делают отчисления свои, кто-то там помогает тому же клубу краской или еще чем-то. Другие вот магазины помогают детсаду, тот же снег с крыши счистить».

Можно видеть, что упомянутая помощь крайне невелика, так что вряд ли можно рассматривать эту ситуацию как непомерное давление на бизнес. Из всех проблем наиболее важной для местной администрации является проблема водоснабжения, и обе стороны дарообменных отношений одинаково оценивают главную проблему поселка. Приведем слова главы муниципалитета.

«На наш поселок по всем технологиям должно быть минимум 4 скважины, у нас в наличии осталась одна в прошлом году, и та в аварийном режиме работала <…> Вот, благодаря помощи совхоза <…> они 400 тысяч выделили, районная администрация – там определенный процент, значит, и сельсовет. Ой, задолженность еще большая, не знаю, когда полностью рассчитаюсь <…> Система вся изношена, надо все менять».

Проблемы с оборудованием возникают постоянно и непредвиденно. Глава администрации сказал нам, что месяц назад в одном из поселков вышла из строя единственная скважина. Поселок на целую неделю остался без источника питьевой воды. Муниципалитет получил помощь от пожарных и МЧС, которые на своем транспорте подвозили питьевую воду в поселок. В конце концов, администрация нашла деньги на ремонт. В другом поселении скважина тоже может сломаться в любое время.

Так что муниципальная администрация живет в ситуации нависшей угрозы. Изношенное оборудование может отказать в любое время. Администрация должна быть всегда готова отреагировать на вероятные происшествия. И они делают все возможное. Они ищут помощь от любого, кто готов чем-то помочь. Поэтому привлечение пожарных и МЧС вполне естественно в сложившейся ситуации.

Кроме решения неотложных проблем, местная администрация старается улучшить общую ситуацию. К сожалению, они могут себе позволить лишь небольшой ремонт для поддержания оборудования в более-менее рабочем состоянии. Но даже для этого они обращаются за помощью к местным предпринимателям, а в первую очередь к крупнейшему из них – бывшему совхозу. Глава муниципалитета понимает, что это не решение проблемы.

– И как выкручиваетесь?

– Как выкручиваемся? Где-то с предпринимателями, где-то своими силами, но это не решение проблемы, понимаете?

– Вам по-прежнему помогает хозяйство?

– Да, хозяйство помогает, предприниматели помогают. Помогают, ну понимаете, нужна комплексная программа для того, чтобы вложить один раз деньги, сделать подключение.

Помимо главной проблемы водоснабжения администрация сталкивается с мелкими ежедневными проблемами. Тем не менее их тоже надо решать, какими бы незначительными они ни были. А бюджет настолько мал, что не дает решить своими силами даже такие вопросы. И опять приходится обращаться к местному бизнесу.

– Буквально, сейчас вот перед Вами, приходила, значит, директор школы № 1, и в субботу надо детей везти на выступление <…> района. А у меня обе машины стоят на приколе, в сельсовете нет денег, негде денег взять.

– То есть они исправны, на бензин нет денег?

– Заправить нечем. Вот она приходила, надо детей везти каким-то способом, ну вот сейчас буду обращаться либо в совхоз, либо к предпринимателям. Где-то надо 1,5 тысячи найти, чтобы проплатить и увезти ребятишек.

Способность жертвовать на социальные нужды зависит от экономического состояния местных предприятий. Муниципальное руководство четко это понимает. Например, в 2012 г. для местных предприятий было тяжелое время. Это там общеизвестно, так что бизнес мог снизить свою социальную нагрузку, и это было бы оправдано в глазах окружающих. Действительно, есть неявная, неформально определенная доля ресурсов, которую предприятие тратит на социальные нужды. Обе стороны взаимоотношений знают ее или лучше сказать – чувствуют. Например, если поселковый глава попросит существенные ресурсы, то в будущем он будет стараться просить меньше. Кроме того, он постарается разделить бремя между всеми местными предприятиями согласно их возможностям. В разговоре глава муниципалитета использовал слово «совесть», когда описывал пределы оказываемой помощи.

«Но иной раз, знаете, из-за того, что взял сегодня, например, К700, завтра идти просить тысячу, уже иногда даже и совесть не позволяет. По предпринимателям идешь, еще где-то, как-то, что-то находим, решаем эти проблемы».

Итак, отношения между предприятием и муниципалитетом состоят из сложной смеси разнообразных мотивов, расчетов и чувств. Их трудно описать с помощью какого-либо одного термина. Перейдем ко второму примеру.

Случай 2. Приватизация с советским хвостом

Здесь мы остановимся на интервью с директором приватизированного совхоза (сейчас это ЗАО). Предприятие – преемник зерносовхоза, который просуществовал до 1999 г. Держался он долго, и даже сейчас нынешний директор ЗАО отрицательно относится к тому, как прошло акционирование. Он до сих пор является сторонником государственной собственности на землю.

«Я на сегодняшний день уверен и убежден и никто меня не переубедит, потому, как я ну на себе это испытывал, земля должна принадлежать государству, не нужно никому раздавать. Аренда – столько-то лет, пожалуйста, но только принадлежать она должна государству».

Несмотря на приватизацию, предприятие сохранило производственные мощности и землю, т. е. никто не выделился. Собственность также значительно распылена, несмотря на некоторое перераспределение паев. Чаще всего, перераспределение происходит за счет пенсионеров, которые хотят получить более-менее приличные деньги за землю, а не крохотные дивиденды. Кто-то из пенсионеров уезжает в город к детям, а свой пай продает.

Чем плохо перераспределение собственности, по мнению директора? Во-первых, выделения означают дробление хозяйства и снижение его устойчивости. Хотя выделиться довольно трудно[214]. Во-вторых, есть опасность прихода чужих собственников, которые перестанут заботиться о работниках и о селе. Помимо прочего это может изменить отношения между предприятием и сообществом. Директор ЗАО сомневается в готовности внешних акционеров сохранить существующий уровень социальных обязательств. Освобождение от них будет тяжелым ударом для муниципалитета, так как это означает полную разруху всей социальной сферы, что в ближайшем будущем приведет к депопуляции и деградации сельского поселения.

По словам директора ЗАО, его предприятие ответственно за всю коммунальную и социальную инфраструктуру трех поселков, входящих в сельский административный округ. Отопление, вода, газ и т. п. – все на плечах предприятия. Отапливают как частные дома (так называемую старую часть села, которая не подключена к центральному отоплению), так и учреждения социальной сферы – школу, дом культуры, сельсовет, магазины. Мощности для оказания коммунальных услуг достались с советских времен (с совхоза). Сегодня ЗАО их ремонтирует, поддерживает в рабочем состоянии.

В районе такая ситуация, где бы вся социалка оставалась на балансе предприятия, нетипична. Большинство предприятий в трудные постсоветские годы сбросили ее на муниципалитеты. Другой пример подобных сверхобязательств мы приведем ниже.

Поддержание коммунальной инфраструктуры не является единственным социальным обязательством основного сельхозпроизводителя. Недостаток средств вынуждает руководство местных социальных объектов (школа, дом культуры) обращаться за помощью к предприятию. Типичные просьбы все те же: мелкий ремонт зданий, бензин, ремонт оборудования, услуги специалистов предприятия (например, электрика) и т. п.

Нужно отметить, что оказание коммунальных услуг не приносит прибыли предприятию, а иногда даже убыточно. Например, водоснабжение прибыли не приносит, а отопление убыточно. Основная причина убыточности отопления – старое и неэффективное оборудование, но предприятие не может себе позволить его модернизацию. Поэтому директор признает, что коммунальные услуги являются довольно тяжелым, хотя и не смертельным, бременем для хозяйства. Во-первых, как мы уже отметили, они не приносят прибыли. Во-вторых, коммунальные услуги не являются профильной деятельностью для сельскохозяйственного предприятия и, тем самым, отвлекают, распыляют ресурсы.

«Потому что для нас это тоже сложности. Во-первых, это не наше производство как бы мы держим там людей, содержим. Это отвлечение средств от основного производства. Ни для кого не секрет, я не буду таить, что нам не хватает для развития средств».

«Вода да, на воде мы где-то в пределах ноль, чуть в плюс, ну мы это как бы, не считаем целью. Мы стараемся, чтобы все-таки, чтобы жители наши, работники в основном наши. Тут других предприятий нет. Мы пытаемся, чтобы цены были на эти услуги как можно пониже. Канализацией занимаемся то же самое, ну я еще раз говорю, это тоже мы стараемся, чтобы все это было пониже».

Из приведенной цитаты становится понятным, что предприятие не рассматривает коммунальные услуги как бизнес-проект. Так что эта деятельность не приносит прибыли во многом потому, что предприятие само не хочет зарабатывать на этом. Более того, предприятие готово снизить тарифы за коммуналку, но правила этого не позволяют.

– А как тарифы устанавливаете?

– На сегодняшний день мы тарифы не устанавливаем, то есть мы готовим, нам утверждают, как и везде в крае. Как правило, одни и те же, как для всех теплоснабжающих организаций. Кончено же то же, может быть это и не для записи, но для нас это не совсем понятно. Почему? Частное предприятие, мы производим тепло. Мы захотели, продаем его подешевле, нам это позволяет наше производство, потому что доля этого направления очень небольшая в нашем производстве…

– То есть вы готовы дешевле (продавать. – А.К)?

– Мы готовы делать это дешевле, но мы этого не можем делать. Потому что тарифы установлены, будьте добры. Иначе тут же налоговая инспекция – вы, ребята, не доплачиваете, и пошло и поехало. Имея меньшую прибыль с этого направления, следовательно, мы не доплачиваем налоги. Все, будьте добры…

Здесь налоги перевешивают соображения об общественном благе, а добрая воля наталкивается на формальное регулирование. Ситуация парадоксальна: предприятие, которое является ключевым фактором общественного благосостояния, никак не стимулируют для расширения его общественной деятельности, но, напротив, государство создает препятствия для социально ответственного поведения.

Почему же предприятие не хочет зарабатывать на оказании коммунальных услуг? Почему не хочет воспользоваться своим монопольным положением? Более того, его поведение прямо противоположно поведению монополиста. Здесь мы видим противостояние экономической логики и логики социальной ответственности. Тем не менее будет неверным рассматривать это поведение как абсолютно альтруистическое.

«Ну да, конечно, если подходить с точки зрения бизнеса, то конечно, если имеется производство оно должно быть прибыльное <…> Но не нужно исключать тот факт (его мало кто учитывает), что все-таки мы живем в деревне. Деревня это немножко другое, тут нужно учитывать, что это, во-первых, все-таки это люди, которым больше некуда идти – это первое. Второй момент – это все-таки, как бы ну не хочется этим словом называть, но мы монополисты. Больше это никто не будет делать. Если даже мы прекратим этим заниматься – вряд ли кто-то будет этим заниматься».

Кроме альтруистических мотивов, мы видим здесь долгосрочный расчет, который учитывает взаимозависимость между хозяйством и поселком. Еще одна причина состоит в том, что акционерами являются, в основном, местные жители, которые понимают важность поддержания социальной сферы и голосуют соответствующим образом. Помогает и распыленная собственность, она позволяет учитывать множество голосов местных жителей, что было бы невозможно при концентрированной собственности.

После всего сказанного можно лучше понять, почему директор предприятия является противником привлечения любых внешних акционеров, особенно когда они могут захватить контрольный пакет акций. Дело не только в возможной несправедливости в отношении местных акционеров. По словам директора, главная опасность состоит в том, что чужаки могут угрожать поселку, привнеся с собой рыночную логику.

Случай 3. Приручение агрохолдинга

В третьем примере показана ситуация, когда рассмотренные выше опасения становятся явью. Ключевое предприятие в данном поселении – сахарный завод. В советское время вокруг него возникла так называемая новая часть поселения. Позднее завод был приватизирован, причем изначально акции распределялись среди трудового коллектива. Однако недавно сахарный завод был захвачен московским агрохолдингом, который назначил нового директора.

Для описания гигантских частных сельскохозяйственных предприятий, возникших на месте бывших колхозов или совхозов, Александр Никулин использует термин «олигархоз»[215]. Многие постсоветские коллективные хозяйства, которые Никулин называет «постколхозами», вошли в состав новообразованных агрохолдингов, зачастую основанных несельскохозяйственным капиталом. Этот капитал может иметь олигархическую природу. В своей статье Никулин утверждает, что одной из ключевых слабостей олигархозов является недостаточная укорененность в жизни сельских сообществ, что может привести к негативным экономическим последствиям для самого олигархоза. Вместе с землей и собственностью олигарх «покупает» и проблемы местного сообщества. Их игнорирование неизбежно ведет к коллапсу социальной сферы. Кроме того, стоит учесть, что сельская социальная сфера страдала от недофинансирования весь постсоветский период и, как правило, уже находится в полуразрушенном состоянии.

В описываемом нами поселке многие социальные объекты, построенные в советское время, заметно обветшали. В советский период здесь была больница и поликлиника с довольно хорошим оборудованием, в том числе машинами скорой помощи и широким спектром специалистов (терапевты, педиатры, гинекологи, дантисты и т. п.). В 1990-х гг. в социальные объекты ничего не вкладывали, не проводили даже косметического ремонта.

В 2000-х гг. начался процесс так называемой оптимизации. Он подразумевал, что сельские поселения должны были урезать свои расходы, закрывая «ненужные» или «излишние» социальные объекты. Этот процесс затронул многие области социальной сферы: медицину, образование, культуру. В результате больницу закрыли, и здание постепенно разрушается. Сейчас ради экономии на отоплении используется только половина здания поликлиники, доступны только самые простые виды врачебной помощи; за более сложным лечением надо ехать в Барнаул. Упомянутый процесс оптимизации затронул и другие области. Например, библиотека переехала в дом культуры, чтобы уменьшить коммунальные расходы.

Общее ощущение упадка социальной сферы выразила заместитель главы местной администрации. Она приехала туда в середине 1980-х гг. с мужем-горожанином, который был по-настоящему впечатлен условиями жизни на селе. По ее словам, село сильно деградировало по сравнению с советским периодом. Тем не менее поселок нельзя назвать депрессивным, его экономика развивается, ключевые предприятия находятся в хорошей форме. Получается своего рода парадокс: экономическое развитие происходит наряду с социальным упадком.

Упадок социальной сферы села усугубила смена собственника на сахарном заводе. Как мы сказали выше, завод перешел под контроль агрохолдинга со штаб-квартирой в Москве. Процесс концентрации собственности не прошел безболезненно для предыдущих собственников, т. е. для рабочего коллектива. Это был самый настоящий захват, когда завод был доведен до грани банкротства: он работал несколько месяцев в году, а работники соответственно не получали зарплату. Таким образом, работников вынудили продать свои акции новому собственнику. Смена собственности повлияла и на интенсивность социальных отчислений предприятия, хотя это и произошло с некоторой задержкой, только после прихода нового директора. Заместитель главы администрации так описала ситуацию.

– Хуже стало. Раньше все держалось на этих предприятиях: сахарный завод и птицефабрика. Мы были «в шоколаде». Перелом наступил года три назад. Нам стали выставлять счета по очистке дорог, за электроосвещение.

– Это вам их на баланс передали?

– Нет. Сахарный завод уже был «под Москвой» (принадлежал москвичам. – А.К.) <…> Но (название агрохолдинга скрыто. – А.К.) закрывала на это глаза. Возможно, зависит от руководителя. Руководитель, который проработал здесь больше 20 лет, и, видимо, ему было доверие, и в финансовых вопросах ему было дано больше полномочий, поэтому он очень много помогал. Даже мало сказать, что «много».

– Сейчас другой руководитель?

– Сейчас другой, молодой руководитель, он третий год.

– А они все приезжие, что предыдущий, что этот, они не местные?

– Тот был местный. Этот приезжий. У него супруга – наша местная, выросла здесь, родилась, (по направлению. – А. К.) от завода получила образование и вернулась на завод и привезла с собой мужа, он был специалистом, потом мастером, начальник смены, главным инженером, замом, а потом его утвердили на главу. Другой подход: молодой.

Здесь мы можем видеть сочетание организационных и личных факторов. Наиболее опасная комбинация для сельского сообщества – это внешний собственник плюс директор-чужак. Как раз это здесь и случилось, хотя и не сразу, а постепенно. Тем не менее оказалось, что ситуация не столь драматична, как ее описали в муниципалитете. Действительно, социальная сфера в селе не в лучшем состоянии, но и полной разрухи мы тоже не видели (бывает и хуже). Оказалось, что даже новый директор не отвернулся от нужд муниципалитета.

Как и в первом примере, нам удалось поговорить с представителем другой стороны дарообменных отношений – новым директором сахарного завода. Действительно, он оказался человеком, который в своем стиле управления, речи и манерах пытается быть похожим на современного бизнесмена (или на свои представления о таковом). После разговора с ним мы отчетливо поняли, почему заместителю главы столь не просто найти с ним общий язык. Кроме того, несмотря на все его усилия, он больше напоминал русского помещика, нежели западного делового человека.

Однако его мотивы оказались сложнее, чем о нем рассказывали в муниципалитете. Он без сомнения привязан к поселку и считает его своим домом. В самом деле, он живет там уже довольно долго, карьеру свою он сделал на сахарном заводе, а его жена местная уроженка. В разговоре он старался скрыть свои чувства, но они все равно были видны.

– Вы уже считаете это родным селом?

– Ну, да, конечно, а как же, где живешь…

С другой стороны, что касается помощи муниципалитету, то здесь у него связаны руки, так как за непомерные траты придется отчитываться перед руководством (завод – член холдинга, где, по-видимому, довольно жесткая дисциплина). Отсюда его жалобы, что лично ему хотелось бы помогать больше, да никак. И тут же, как водится, он «переводит стрелки» на государство (он хочет налоговых послаблений).

– Жители – половина наших работников, во-вторых, мы живем тут в селе, какая помощь? Хотелось бы побольше.

– Обращается администрация?

– Нет, как, обращается, конечно, администрация, куда ей обращаться еще? Не в полном объеме, вы же видите, вы же ехали, видели, как кругом все запущено.

– Была бы возможность, вы бы больше помогали, да?

– Конечно.

Даже при наиболее неблагоприятном для сельского сообщества случае – приходе чужого собственника и чужого директора – возможности для социального партнерства все равно остаются. Наши данные подтверждают утверждение Никулина, что зарождающимся агроходдингам (олигархозам в его терминологии) волей-неволей приходится иметь дело с сельской социалкой. Иначе им будет трудно добиваться экономических результатов.

Случай 4. Фермеры: пределы личных интересов

Четвертый пример касается семейных фермеров. Мы провели групповую дискуссию с фермерами по теме, не связанной с взаимоотношениями предприятий и местных сообществ. Поскольку были затронуты вопросы государственной политики в сельском хозяйстве, фермеры стали раздражительными (это всегда случается, когда разговор заходит о государственной политике) и резко критиковали российское правительство. Тем не менее вопросы взаимоотношений фермеров и сообществ мы не обошли стороной, так как они возникли сами собой. Оказалось, что фермеры также оказывают помощь муниципалитетам и простым жителям.

Российские фермеры обычно считаются крайне индивидуалистичными, эгоистичными и не склонными к сотрудничеству. Глава одного сельхозпредприятия на Алтае сказал, что если у одного фермера будет плуг, а у другого трактор, то поле не будет вспахано ни у одного из них (они просто не смогут договориться). Кроме того, у фермеров меньше ресурсов и они менее устойчивы, чем крупные хозяйства. Выше мы описали ситуацию, когда распад бывшего коллективного хозяйства на несколько фермерских хозяйств привел к разрушению социальной инфраструктуры села. Так что от фермеров не особенно ждут, что они будут нести на себе социальные обязательства. На самом деле, они это делают.

Как и крупным хозяйствам, фермерам нужно приспособиться к окружающей среде; иначе им будет трудно преуспеть. Ключевыми являются отношения с властью и рыночными контрагентами, но и с местным сообществом также важны. Отношение сообщества к индивидуальным предпринимателям является очень важным фактором делового успеха. Фадеева считает, что изначально враждебное отношение сельчан к вновь возникшему классу индивидуальных предпринимателей потихоньку улучшается[216]. Согласно ее исследованию, сельские жители начали понимать, что они зависят от успеха фермеров, особенно если бывшее коллективное хозяйство приказало долго жить. Фермеры, со своей стороны, понимают, что они должны нести на себе социальную нагрузку обанкротившихся крупхозов, чтобы избежать проблем в своем собственном хозяйстве. Время от времени им приходится совершать экономически невыгодные поступки.

Собранная нами информация подтверждает выводы Фадеевой. Несмотря на экономические проблемы и бесконечную борьбу за выживание, фермеры жертвуют часть ресурсов сельским сообществам. Местные администрации постоянно просят их о помощи, и они стараются ее оказать. «А потому что в селе никого не осталось», – говорят фермеры, имея в виду, что не осталось никого, кто бы мог помочь. Они подписывают договоры социального партнерства и стараются их выполнять[217]. «Заключаем договоры и выполняем эти обязанности», – говорят фермеры.

Просьбы муниципалитетов в целом такие же, как и в предыдущих примерах: чистка снега, содержание кладбищ и т. п. Объяснение фермеров, почему они оказывают помощь, широко распространено в сельской местности.

– А как же, т. е. вы и так все в кредитах и тут еще (помогаете)?

– А как это же? Это же своя деревня.

Другая сторона социального поведения фермеров – это их взаимоотношения с пайщиками, у кого они арендуют землю. «Мы им поставляем солому там, вспашка огородов, кормов, отходов, зерноотходов. Много чего». И все это бесплатно. Таким способом они поддерживают сельские домохозяйства. Эти отношения также имеют социальную сторону, хотя у фермеров здесь есть очевидный экономический интерес: сохранить за собой арендованную землю. В ситуации жесткой конкуренции за землю между фермерами можно ожидать с их стороны бо́льшую помощь владельцам паев.

Как уже было сказано, большинство фермеров не способны предоставить помощь в том же объеме, что и крупные хозяйства. Они просто меньше и менее устойчивы по отношению к рыночным колебаниям. Тем не менее они, как и крупные хозяйства, не могут избежать социальных обязательств. Они предоставляют помощь муниципалитетам и домохозяйствам, особенно владельцам арендуемой ими земли. Таким образом, здесь мы наблюдаем пределы пресловутого фермерского эгоизма.

Случай 5. Административные барьеры

Последний пример напоминает второй, где вся социальная сфера поддерживается местным сельхозпроизводителем. В этом аспекте они похожи, хотя во втором речь шла о ЗАО, а здесь о кооперативе (СПК). Кооператив образовался на месте колхоза в 2000 г. Сейчас в хозяйстве около 100 учредителей и 200 работников (большинство – жители поселка).

Будучи кооперативом, хозяйство предрасположено принимать в расчет интересы сельских жителей, так как многие из них являются членами кооператива. Так что здесь можно ожидать естественное переплетение интересов сообщества и предприятия. Наши ожидания подтвердились, когда мы поговорили с председателем кооператива и с рядовыми членами.

Этот случай интересен для нас, потому что он показывает, как местные чиновники и формальные правила могут подрывать отношения между предприятием и сообществом и становиться препятствием для проявлений доброй воли местных сельхозпроизводителей. Ключевым здесь стал разговор с председателем кооператива. Оказалось, что помимо прочего кооператив за свой счет отапливает администрацию, дом культуры и школу. В ходе разговора обнаружилось, что недавно им запретили начинать отопление, пока не будут оформлены какие-то документы, хотя до этого они отапливали эти помещения 12 лет.

«Вот на сегодняшний день, да, вот до чего дошло наше федеральное законодательство. У нас есть реальная возможность заморозить школу и клуб. В этом году федеральное законодательство вышло, закон вернее, что у нас лицензия есть на пожароопасные эти объекты. В этом году она закончилась, чтобы ее продлить, надо представить правоустанавливающие документы на клуб, на школу, на контору, на все помещения, которые отапливаются. Надо установить право собственности. То есть строил это все Иван Петрович, да. Хозспособом, никаких проектов, ничего нету, теперь, чтобы это восстановить, надо заплатить бешеные деньги. Вот из-за одной бумажки, да, чтобы нам продлили лицензию, мы сейчас должны выкинуть массу денег, которые можно было бы людям отдать. Сейчас платим за техническую экспертизу клуба и школы 60 000 рублей. Все это на плечах СПК».

Председатель был действительно в замешательстве от такого абсурда. Он думал, что хозяйство все делает правильно, по совести, но его добрая воля наталкивается на странные требования. Возможно, сами требования и не являются абсурдными, но никто не пожелал помочь им с ними справиться, выйти из ситуации. Бюрократическая машина оказалась глуха.

«Вот в <…> вся социальная сфера передана администрации района. Они за это дело платят. А нам не платят ничего, мы вот топим школу и клуб, нам никто копейки не заплатил. А сегодня еще дайте нам денег, чтобы мы разрешили вам топиться».

Заключение: нерыночный ответ на рыночные угрозы

К процессу маркетизации отношений в постсоветском селе ученые проявляют определенный интерес. Например, О'Брайен с соавторами утверждает, что новые рыночные институты ослабили вовлеченность в коллективные действия[218]. Мы же рассмотрели другой аспект маркетизации – трансформацию социально ориентированных коллективных хозяйств в рыночно ориентированные частные предприятия. Мы показали, что, несмотря на рыночные реформы, местные сельхозпроизводители по-прежнему оказывают покровительство местным сельским сообществам. Эта практика имеет свои плюсы и минусы.

С одной стороны, она сковывает экономическое развитие предприятия, так как отнимает ресурсы. С другой стороны, она является, возможно, последним средством сохранить жизнь в сельской местности в отсутствие государственной поддержки. В этом смысле мы рассматриваем «устаревшее» советское наследие как способ смягчить слабости как государственной политики, так и рыночного саморегулирования.

Советские отношения между предприятиями и сельскими сообществами претерпели огромные изменения, но их морально-этическое ядро сохранилось, хотя мы должны отметить, что оно может сильно варьировать от случая к случаю. Отношения предприятий и местных сообществ в современном российском селе лежат между традиционной моральной экономикой и спонсорством рыночного типа. Их можно описать как смесь дара, пожертвования, расчета, эгоистического интереса и обязательства.

Как сказал один успешный и богатый фермер в Алтайском крае: «Попы жалеют и отпевают, хирурги безжалостно и цинично вырезают, сам стремлюсь находиться посередине – меж этими двумя методами»[219].

А. Е. Карпов. Pro et contra модели родового поместья с точки зрения общественного мнения

Идея родового поместья как модели сельского расселения для обеспечения максимально благоприятных условий жизнедеятельности и развития человека была предложена российским писателем В. Н. Мегре в серии книг «Звенящие кедры России»[220]. Сущность модели заключается в том, что на земельном участке площадью около 1 га семья формирует сбалансированную экосистему, устойчиво развивающуюся в соответствии с естественными законами природы. Для этого предлагается использовать многообразие многолетних древесных и однолетних растений, сформировать водный ландшафт, организовать пасеку и т. д. Планировка родового поместья – это серьезная научно-творческая задача, при решении которой необходимо учесть множество факторов, таких как состав почвы, водный баланс, рельеф ландшафта, роза ветров, климатическая зона, окружающий ландшафт, расположение относительно транспортной и энергетической инфраструктуры и многие другие. Для создания активных местных сообществ предлагается формировать объединения родовых поместий, расположенных в непосредственной близости, которые называются «поселения родовых поместий».

Модель родового поместья получила серьезную общественно-политическую поддержку. 2–3 млн жителей России знакомы с идеей родового поместья, около 300–500 тыс. человек являются ее сторонниками, сформированы и развиваются примерно 250 таких поселений, в общей сложности 30–50 тыс. человек принимают непосредственное участие в их создании и развитии. Инициатива была поддержана премьер-министром РФ Д. А. Медведевым и губернаторами Е. С. Савченко, А. Г. Тулеевым, А. А. Жилкиным, Р. 3. Хамитовым, Н. В. Дениным. В Белгородской области принят и действует региональный закон «О родовых поместьях Белгородской области»[221], в Госдуме РФ разработан проект федерального закона «О родовых усадьбах»[222].

Однако, как и всё новое, идея родового поместья воспринимается обществом неоднозначно. Мы проанализировали около 2500 сообщений нескольких крупных интернет-площадок, касающитхся этой идеи, и выделили аргументы pro et contra[223]. В основном это контраргументы, что не удивительно: как известно, пользователи Интернета чаще всего высказывают критические замечания.

Аргументы можно объединить в четыре основные группы: общая адекватность идеи, сельское хозяйство и сельский образ жизни, юридические и технические аспекты реализации, общественно-политическое жизнеустройство страны.

К первой группе, касающейся адекватности идеи, можно отнести следующие тезисы.

Религиозная секта. Это очень распространенное мнение, которое связано с особенностями движения родовых поместий. Во-первых, местные сельские жители не понимают, как можно по собственной воле уехать из Москвы или другого крупного города, где, по их мнению, более высокое качество жизни. Во-вторых, поселенцы обычно не употребляют алкоголь, не курят и не едят мяса, что с точки зрения жителей окружающих деревень выглядит подозрительно. В-третьих, инициативные группы и сообщества жителей поселений родовых поместий обычно очень консолидированы, что наводит на мысль о жестком руководящем начале. В-четвертых, книги В. Н. Мегре формируют собственную картину создания и развития Вселенной и человечества, в чем также можно усмотреть сходство движения создателей родовых поместий с религией. Однако неизвестно ни одного случая ограничения свободы вероисповедания в поселениях родовых поместий и не существует единого управляющего центра, есть лишь инициативные группы и сообщества, построенные на принципах самоуправления.

Цитата одного из интернет-пользователей, критиков идеи: «Похоже, мы имеем дело с какой-то сектой. А у них один аргумент: почитайте такую-то книгу…». Есть мнения и в поддержку: «Для сравнения можно посмотреть на загородные поместья в Европе и США <…> они считают это прогрессом (планета-сад), экспериментом <…> а мы почему-то видим только сектантов» и «Самой мне тоже смешна наивная идеология анастасийцев, но дело хорошее – и флаг всем в руки, люди бьются за свою счастливую жизнь».

Происки спецслужб. Некоторые видят руку российских, а некоторые – иностранных секретных служб. В последнее время это очень популярный аргумент, которым объясняют все негативные или просто непонятные явления. «Все эти экодвижения курируют вечные «друзья» России англосаксы <…> после установления первобытнообщинного строя на территории бывшей России <…> будут ведрусы в резервациях-делянках <…> выменивать у богатых новых господ англосаксов бусы за клюкву, берестяные поделки и прочие экологические продукты».

Романтики и дауншифтеры. Один из вариантов мнения о неадекватности сторонников идеи родового поместья, впрочем, более мягкий, чем обвинение в сектантстве. К сторонникам этой точки зрения присоединяются те, кто считает создателей родовых поместий наивными романтиками или эскапистами, т. е. беглецами от цивилизации. «Но, конечно, много среди анастасийцев романтиков и дауншифтеров. Но они (поселения) потихоньку взрослеют. Находят баланс между цивилизацией и единением с природой. Читал статью с обзором этапов становления таких поселений (романтика, разочарование, взросление)».

Противоречивость идеи. Этот тезис включает в себя целый спектр мнений о противоречиях идеи родового поместья и планируемого закона о родовых поместьях: «Если землю раздавать бесплатно, то начнут хватать и кому надо, и кому не надо…», «Нельзя допустить бесплатной раздачи земли кому попало. Черт те чем потом начнут на этой земле заниматься…» и «Новорожденным сразу по поместью? Или надо заявку подавать? Девочки и мальчики равны?»

Земли не хватит. Россия обладает огромными территориями, но некоторые интернет-пользователи справедливо замечают: многие захотят жить в регионах с благоприятным климатом: «Оно бы и неплохо получить гектар, но… Мне вот надо на берегу теплого моря. Живу в Сибири, и морозы осточертели. Но ведь около Сочи никак не наберется столько участков земли, чтобы поселить всех желающих». Если представить гипотетическую ситуацию, что все российские семьи будут жить в родовых поместьях, то это возможно лишь в том случае, если будут задействованы малозаселенные регионы Сибири, Урала и Дальнего Востока.

Плотное расселение более эффективно. Данный тезис по праву можно считать основополагающим в объяснении продолжающейся урбанизации. Спорное, но, к сожалению, очень распространенное мнение об эффективной модели жизнеустройства современного социума: «Не предполагал, что у такого большого количества комментаторов кулацкие замашки. Дом в 3–4 комнаты, небольшой приусадебный участок – это и есть разумный достаток <…> так проще и коммуникацию к каждому дому подвести, и меньше энергоресурсов надо»; «локальные канализации и водоснабжения по всем параметрам хуже центральных».

Только для единомышленников Мегре. По словам одного из интернет-пользователей, «получить землю в поселении могут лишь те, кто разделяет принципы, изложенные в книгах Мегре». Этот тезис не вполне соответствует истине, в поселениях нередко обустраиваются люди, не читавшие книг Мегре, но поддерживающие идею жизни в сельской местности в форме родового поместья. Для многих инициативных групп это важный критерий отбора будущих соседей, бывает и так, что это необходимое условие. Есть и те, кто поддерживает разборчивость создателей родовых поместий: «Люди, принимаемые в сообщество, обязуются следовать уставу, если он не противоречит Конституции. Это закрепляется договором. Это законно. Общество может не принимать к себе людей, не желающих следовать договору. Это законно».

Сначала нужно спасать существующие деревни. Этот тезис был озвучен одним из пользователей: «на данный момент существующие села в упадке, закрываются существующие школы, больницы, проблемы с водой, газом продукты привозятся не первой свежести. Для начала надо научиться решать существующие проблемы, а не создавать новые». А вот высказывание в поддержку развития поселений родовых поместий: «У родовых поместий есть некий плюс по сравнению с деревней. Там, по крайней мере, пока, собираются не потомственные алкоголики».

Многие интернет-пользователи рассматривают идею родового поместья через призму ведения сельского хозяйства и сельского образа жизни – это составляет вторую группу тезисов.

Неэффективность малых хозяйств. Некоторые пользователи, рассматривая родовое поместье как малое домашнее хозяйство, считают эту модель жизнеустройства неэффективной: «в сельском хозяйстве лучше всего себя зарекомендовали коллективные хозяйства»; «в России не так много людских ресурсов, распылять их на родовые поместья и даже на мелкое фермерство просто недопустимо. Селъхозпроизводство в России обязано ориентироваться на крупные механизированные хозяйства».

Сельское хозяйство малорентабельно. Этот тезис отчасти пересекается по смыслу с предыдущим, но все-таки его основная суть в другом. В России достаточно популярна мысль о том, что сельское хозяйство означает прозябание того, кто им занимается. В этом же ключе рассуждают и некоторые интернет-пользователи: «сельское хозяйство мало рентабельно или вообще не рентабельно <…> кто будет дотировать родовые поместья в России?»; «Рентабельность на таких участках будет очень низкой, если вообще о ней можно говорить. Выращенного хватит только на еду да на одежду в лучшем случае».

Отсутствие сельскохозяйственного опыта. Создатели родовых поместий в большинстве своем городские жители, у которых, как правило, недостаточно опыта в сельскохозяйственной деятельности. С точки зрения общественности, это может привести к фиаско: «Идею эту продвигают энтузиасты в основном горожане, не знающие сельского труда и связанных с ним сейчас проблем». С другой стороны, существует иная позиция: «идея-то состоит в том, чтобы посадить как можно больше самых разнообразных растений, например, плодовых, косточковых, орехов, просто красивых деревьев, деревьев с хорошей древесиной, деревьев, под которыми растут грибы и ягоды, и т. д. <…> В итоге должна получиться самодостаточная экосистема, не требующая особого ухода, но дающая множество самых разнообразных плодов».

Вывод сельскохозяйственных земель из оборота. Поселения родовых поместий формируются в основном на землях сельскохозяйственного назначения, потому что найти свободный участок земли на территории населенного пункта, достаточный для того, чтобы организовать поселение хотя бы из 10–20 родовых поместий (15–30 га), практически невозможно. В связи с этим некоторые интернет-пользователи критикуют создателей родовых поместий: «Ваши живые изгороди и саманные домаубивают ПОТЕНЦИАЛЬНУЮ возможность возвращения этой земли в оборот», «в СССР вам никто бы не позволил на 1 га сельхозугодий березы и бурьян выращивать <…> Земля – общенародное достояние, а не игрушка для экспериментов всяких эльфов-ведру сов», «Какая урожайность зерновых у вас с га и сколько крупного (мелкого) рогатого скота у вас выращено, сколько и какой молочки вы производите <…> вывод ценной земли из сельхозоборота, преднамеренная порча ее».

Развитие сельского самоуправления. Единственный позитивный тезис, озвученный в поддержку движения создателей родовых поместий: «Здесь есть бусинка идеи. Люди, которые начинают строить жизнь самостоятельно, принимать решения коллективно, становятся более активными во всем. Дети, наблюдая за окружающими, также растут более самостоятельными <…> Вполне алгоритм взращивания активных граждан. В городе для реализации такого алгоритма слишком много соблазнов, и общая масса вокруг достаточно инертна, что также не помогает».

Достаточно 4-10 соток. В России очень много дачников, те из них, кто пережил 1990-е гг., знают, что при правильном подходе дача может обеспечить семью овощами, фруктами и ягодами. Именно дачи спасали тогда миллионы городских российских семей. Приусадебные участки в сельской местности размером 10–30 соток также позволяют многим сельским семьям обеспечивать себя продуктами. Поэтому некоторые интернет-пользователи считают, что земельный участок размером с гектар и более избыточен для домашнего хозяйства: «Для того чтобы поставить дом, заниматься огородничеством и садоводством, достаточно и 10 соток», «Скромнее надо быть! <…> На даче на четырех сотках можно вырастить овощей и фруктов столько, что потом семье хватит на всю зиму. А уж на 10 сотках – тем более». А например одиозный фермер Герман Стерлигов критикует идею родового поместья, доказывая, что площадь полноценного сельского семейного хозяйства, включающего животноводство, должна составлять несколько десятков гектаров.

К третьей группе тезисов мы относим юридические и технические аспекты формирования и развития поселений родовых поместий.

Несоответствие юридическим нормам. Данный тезис в большей степени касается проекта федерального закона «О родовых усадьбах», подготовленного Госдумой: «если рассмотреть эту инициативу с точки зрения существующей нормативно правовой базы, то инициатива и не состоятельна. Она ОЧЕНЬ сырая. Конкретно непонятны принципы определения достойных и недостойных. Принципы передачи от одного хозяина другому (продавать нельзя). Что делать с заброшенными участками, заброшенными участками со строениями? Что делать с поселением, которое на 2/3 заброшено: дороги, коммуникации и пр.? Потому что в первое время по принятии закона нахватают. Насколько я знаю, ряд тех, кто изначально брал поместья, потом просто их бросили или продали». Разумные и вполне адекватные вопросы, но в проекте закона предусмотрено решение по крайней мере части из них.

Освобождение от налогов. Идею о бесплатном предоставлении земельного участка под родовое поместье и освобождение от налогов на землю и ведение хозяйственной деятельности в родовом поместье от налогов при продаже продуктов, выращенных на своем участке, некоторые пользователи оспаривают: «…насчет отмены любых налогов это слишком. Это ведь значит – человек хочет жить на своей земле и при этом пользоваться услугами: милиции, военных, пограничников, медицины и т. д. – по сути, государства, и все это нахаляву <…> хочешь чтобы тебя защищали пограничники и армия от китайцев – нужно платить НАЛОГИ»; «затеяли вы это все, чтобы налоги не платить <…> А вы не оборзели часом?». Но есть и поддержка: «Это плохо? Вполне неплохой стимул, чтобы разгрузить города и отправить часть людей жить загородом. Поскольку общепризнанно, что проживание загородом несет ряд неудобств, освобождение от налогов (небольших, к слову) – вполне нормально».

Власть имущие. Этот и два последующих тезиса касаются угроз и злоупотреблений, которые могут возникнуть при масштабном внедрении модели родового поместья. Некоторые пользователи считают, что властная элита может использовать идею в своих корыстных целях: «Родовое поместье, хах. Да это же не для людей и сект, это для властъпредержащей элиты, касты „новых помещиков на Руси“»; «Никто сегодня вам землю не даст, а получат ее только приближенные к власти и богатые воры с уголовниками, китайцы и проч.»; «Этот закон также могут использовать власть имущие для того, чтобы взять себе участки земли в престижных местах и не платить за них, да еще если они не будут подлежать конфискации – вообще замечательно. А рядовые граждане как всегда останутся с носом…»

Секты. Интересная позиция у одного из пользователей: «… по этому закону любое сектантское поселение сможет получить статус родового поместья или группа адептов любой секты сможет получить от государства землю бесплатно и организовать свое поселение в вышеприведенном правовом режиме. В результате мы получим практически сектантские автономии по всей России, и секты с территорий этих поместий уже никак не ликвидируешь. Для большинства деструктивных культов этот закон просто царский подарок».

Этнические анклавы. И еще одна угроза с точки зрения общественности: «…кто будет эти участки распределять, и кто где их будет получать? Дагестанцы тоже граждане РФ, и что? Нам мало Москвы, где они себя ведут сами знаете как? А если они еще будут в средней полосе России гектары получать, что будет?» и «Азеры и прочий Кавказ, но граждане РФ, с помощью диаспор быстро договорятся и заберут себе самые интересные земли. Образуют этнический анклав <…> Попутно разведут криминал и будут терроризировать все окрестное население. Возможно, и рабские производства поставят типа дагестанских кирпичных заводиков. Многодетные цыгане опять-таки землю обрабатывать не будут, но лобби у них сильное, землю получат, из «поместья» будут наркотой торговать».

Четвертая группа тезисов включает анализ последствий широкого распространения модели родового поместья на общественно-политическое устройство государства.

Антигосударственная идея. До сих пор в России процветает марксистско-ленинская идеология, согласно которой: «…введение в оборот понятия «малая родина» разрушает Россию. Так же как народ, разбиваясь на множество родов, перестает существовать, так и государство, граждане которого интересы своей делянки-огорода ставят выше интересов одной на всех Родины, перестает существовать», «ЗЕМЛЯ – общенародное достояние. Понимаете? Принадлежит тому, кто на ней работает. Не улучшают среду обитания, выводя земли из сельхозоборота, а РАБОТАЕТ» и «Я больше согласен с большевиками. На тот момент (20-30-е годы) они были правы. Да и вообще правы, считая даже мелких землевладельцев косным элементом, не видящим ничего дальше своего двора или, как максимум, общины. И неспособным вникнуть в нужды всего общества». Есть и альтернативная точка зрения: «В Штатах постоянно удивляешься, насколько по-разному могут жить люди. Каких только форм жизни не увидишь. Общины, коммуны, трейлеры, кемпинги, острова хиппарей, острова миллионеров, лофты, студии, домики на деревьях, купола эти геодезические – удивительное разнообразие <…> Извлекайте позитив из новых веяний, а не поносите».

Возвращение в Средневековье. Многие пользователи уверены, что широкое распространение модели родового поместья означает деградацию и возвращение к феодальному строю: «…это трансформация страны из постиндустриальной (хотя далеко не факт, что мы с индустриальной то вышли, где-то на стадии советской индустриализации застряли) в аграрную. Условное форматирование РФ в Средний век и игра в инновации и технологии без какой-либо научной мысли, зато с духовными скрепами. Рай для мистики, эзотерики, сект, межрелигиозных конфликтов с полностью подкупной силовой и судебной системой» и «А случится беда с человеком, потеряет трудоспособность. Будет его ваше экопоселение кормить? Или на помойку? Ни налогов, ни социальной стабильности. Каждый для себя. Это неорганизованность общества, феодализм».

Технологическая деградация. «Эстетизация архаики», которую как одну из характерных черт идеологии родовых поместий отмечали исследователи группы «Циркон»[224], является, с точки зрения некоторых интернет-пользователей, угрозой технологической деградации: «То, куда нас они зовут, – это прошлое. Ты имеешь в виду совершенно другое. Нам нужна технологическая революция, а не родоплеменной строй. Нам нужны футурополисы, а не «родовые» поместья. Нам космос нужен, а не купольные дома из смеси кала и соплей». Однако не все думают так же: «А в чем уж такая ценность современных технологий? Да, они делают жизнь человека удобнее, комфортнее. И в общем это всё. Но абсолютно не делают человека ни добрее, ни умнее, ни – и это самое главное! – счастливее. Как были обезьянами – так обезьянами и остались. Только с мобилой, компом и за рулем престижной тачки».

Ю. А. Крашенинникова. Неформальное здравоохранение в сельской местности (на материалах Пермского края)

Неравенство в доступности медицинской помощи у жителей сельской местности и крупных городов в России – явление не новое, его нельзя назвать постсоветским феноменом[225]. Советский крестьянин, как и житель современной российской глубинки, обладал меньшими возможностями обратиться к нужному ему врачу без дополнительных временных и денежных затрат, чем горожанин, поскольку узкоспециализированная и высокотехнологичная медицина концентрировалась в крупных городах. Однако в последние десятилетия это неравенство еще более усугубилось[226].

Основные причины этого следует искать, во-первых, в недостатке инвестиций в здания и медицинское оборудование. Отсутствие средств приводит к тому, что обветшалые сельские больницы и фельдшерско-акушерские пункты (ФАП) не могут пройти очередное лицензирование и закрываются. Во-вторых, переход на подушевое финансирование учреждений социальной сферы автоматически уменьшает возможности доступа жителям небольших населенных пунктов к государственным услугам в сфере образования, здравоохранения и т. д. Наконец, государственная политика модернизации здравоохранения в последние годы направлена на концентрацию ресурсов здравоохранения в крупных городах: инвестиции «закачиваются» прежде всего в верхний сегмент – высокотехнологичную медицину, а также в создание межрайонных медицинских центров. Это в общем-то соответствует и представлениям врачебного сообщества о том, как должна быть устроена система организации медицинской помощи[227].

В целом применительно к сельской местности сегодня в России можно говорить о том, что она является «заброшенной» с точки зрения развития государственной системы здравоохранения и инфраструктуры охраны здоровья граждан.

Что же заменяет государственную систему здравоохранения, когда она минимизируется или вовсе исчезает из российских сел, деревень и поселков? На этот вопрос попытаемся ответить, используя материалы полевых исследований, проводившихся в 2013 г. в Пермском крае при поддержке фонда «Хамовники»[228]. В рамках проекта «Экономика неформального здравоохранения в современной России (пилотное исследование)» мы искали и описывали деятельность тех альтернативных агентов, к которым обращаются люди для поддержания здоровья или в случае проблем с ним.

Для обозначения этих агентов мы использовали метафору «неформальное здравоохранение». Слово «неформальное» в данном случае подразумевает, что деятельность этих агентов не признается официальной медициной и (или) является в той или иной степени нелегальной с точки зрения государства (в диапазоне от случаев прямого мошенничества до уклонения от уплаты налогов и статистического учета). Пространство неформального здравоохранения очень неоднородно, поскольку степень признания тех или иных оздоровительных услуг со стороны государства и медицины может быть различной.

Изначально мы исходили из предположения, что именно отсутствие качественной и доступной медицинской помощи в рамках официальной системы здравоохранения служит стимулом для развития неформального здравоохранения. Дело в том, что в населенных пунктах, являющихся центрами сельских поселений или входящих в них, у людей есть возможность получить на месте лишь первичную медицинскую помощь в участковой больнице, сельской врачебной амбулатории или фельдшерско-акушерском пункте. Для консультаций узких специалистов, точной постановки диагноза, лечения сложных случаев им необходимо ехать в лучшем случае в районный центр. Центральные районные больницы (ЦРБ) в сельской местности далеко не всегда имеют возможность оказать все эти услуги, опять же из-за дефицита ресурсов, и пациенту приходится ехать в соседний город или региональный центр.

Если говорить о местах нашего исследования, то жители Ординского, Кишертского, Суксунского и Кунгурского районов при необходимости ездят за 20–50 км в Кунгур, где есть какие-то предложения на рынке частной медицины, или в Пермь (еще плюс 100 км). Иными словами, получение адекватного лечения во многих случаях для сельского жителя сопряжено с дополнительными временными и финансовыми затратами, на которые он не всегда готов пойти. Вот, например, как жительница районного центра объясняет, почему она интересуется народной медициной:

Р.: Отношение к официальной медицине у меня не очень хорошее. Во-первых, у нас нет специалистов. Поэтому приходится ездить в Кунгур, а там очень длинные очереди.

И.: Как Вы лечитесь в таких случаях?

Р.: Идем к нашему терапевту. Она назначает какие-нибудь компрессы. А потом опять – кто что слышал, кто как лечился (с. Усть-Кишерть, Кишертский район).

Для жителей небольших сел и деревень существует дополнительный барьер при доступе к ресурсам государственной системы здравоохранения: прием в ЦРБ или вызов скорой помощи нередко возможен только по направлению местного фельдшера. С одной стороны, это выглядит логично, поскольку сотрудник ФАПа находится ближе, и он более оперативно окажет необходимую помощь, чем врач в районном центре. С другой стороны, получается, что на средний медицинский персонал возлагается задача оценки состояния больных, хотя постановка диагноза и определение лечения – это компетенция врача.

В таких условиях был бы логичным повышенный спрос на услуги агентов неформального здравоохранения в сельской местности. Однако наблюдения в Пермском крае показали, что это не совсем так. На селе диапазон возможностей для решения проблем со здоровьем вне официальной медицины существенно уже, чем в средних и крупных городах.

В рамках исследовательского проекта мы изучали ситуацию в четырех городах (Пермь, Лысьва, Чусовой, Кунгур). В сопоставлении с ними в сельской местности не развиты услуги специалистов традиционной/альтернативной медицины (биорезонансная терапия, гомеопатия, гирудотерапия и т. п.). Здесь не популярны восточные оздоровительные практики (йога, цигун). Нет рынков услуг поддержания здоровья на базе физкультурно-оздоровительной инфраструктуры и индустрии красоты[229] по причине того, что сама эта база минимальна. Наконец, слабо представлены сети маркетинга товаров для здоровья[230].

Если же мы обратимся к тому, что происходит вне центров муниципальных районов, то увидим еще более однообразную картину. В райцентрах далеко не последнюю роль в неформальном здравоохранении играют «гастролеры» – приезжающие раз в неделю, в месяц или в полгода торговцы целебными средствами, оздоровительными устройствами, слуховыми аппаратами, а также специалисты по компьютерной диагностике всего организма и избавлению от алкоголизма и других недугов с помощью психотерапии. Да и там частота их появлений зависит от близости населенного пункта к крупным автомобильным трассам. В небольших селах и деревнях они регулярно не появляются, видимо потому, что нет достаточного числа потребителей их товаров и услуг. Конечно, и здесь есть исключения. Например, в обследованных поселениях местные жители говорили о приезжавших продавцах физиотерапевтических аппаратов, которые обходили дома и пытались продать сомнительные дорогостоящие устройства.

Частично медиков на селе замещают местные знахарки, которые занимаются костоправством, «правят голову» и лечат определенный перечень детских заболеваний с помощью заговоров и других магических методов[231]. В небольшом населенном пункте такой бабушки может и не быть (частые ответы респондентов – «была, но уже умерла», «давно о ней ничего не слышно», «ушла и дар свой никому не передала»), но те местные жители, кто интересуется своим здоровьем, могут подсказать, где её поискать в ближайшей округе. Однако к целительницам обращаются лишь в определенных случаях, т. е. целиком компенсировать отсутствие врачей они не могут. Например, так отзываются об одной знахарке из села Спасо-Барда (Кишертский район): «Есть бабушка, но к ней в основном обращаются с вывихами, сотрясения лечит <…> Ну редко к ней ходят, если сотрясения тяжелые. Или дерматиты лечит, типа «летучего огня» заговаривает <…> Она еще детей маленьких лечит от кочерги». Некоторые респонденты отмечали, что сегодня знахарство вымирает вместе с деревнями.

Интересно, что наряду с даром, переданным от предков, многие из целителей, с которыми удалось пообщаться нашей исследовательской группе в Пермском крае, используют знание, почерпнутое из популярной литературы о народной медицине, «Вестника ЗОЖ» или из посещения специальных курсов для целителей и экстрасенсов. Особый феномен – известные целители, которые не пользуются доверием у местных жителей и обслуживают в основном приезжих пациентов. Об этих знахарях можно услышать такие комментарии:

«Ну, местные, прямо скажу, к ней не ходили, но вот приезжали. Дак вообще: в день она принимала по 40 машин» (с. Спасо-Барда, Кишертский район).

«Шарлатан самый настоящий, местные к нему не ходят, у любого спросите. У него даже медицинского образования нету, 10 классов, работал водителем всю жизнь. Лечит он аппаратами какими-то, что с него взять» (с. Красный Ясыл, Ординский район).

«Да была у нас тут такая, к ней из местных никто не ходит, с других мест приезжают. Она контактер. <…> Вот она нам рассказывала, что у них организация, когда была засуха, они ездили своей группой дождь вызывали. У нее нет медицинского образования. Торговлей занималась по молодости» (пгт. Кормовище, Лысьенский г. о.).

К кому же еще обращаются сельские жители в случае недугов? Наиболее массовые практики поддержания здоровья вне системы здравоохранения, по нашим наблюдениям, связаны с самолечением с помощью как лекарственных препаратов, так и народных средств. И здесь центральную роль среди агентов неформального здравоохранения играют аптеки и различные поставщики информации о том, как избавиться от болезней и сохранить здоровье: СМИ, Интернет, книжные магазины, библиотеки и т. д.

Следует оговориться, что деятельность фармацевтов можно причислять к неформальному здравоохранению лишь в той мере, в какой они замещают врача: предоставляют лекарства для неконтролируемого самолечения, стимулируют потребление БАДов вместо лекарств, назначают те или иные препараты. Последнее происходит весьма часто. Так, с просьбой подобрать что-нибудь в соответствии с симптомами, по словам опрошенных в рамках проекта аптекарей, обращается где-то каждый четвертый посетитель, а где-то и каждый второй. Однако в районных центрах аптек немного, а в деревнях за лекарствами нужно ездить в райцентр или заказывать их. БАДы особым спросом в сельской местности не пользуются. В ФАПах, которым не так давно разрешили продавать лекарства, есть в наличии только самые ходовые препараты:

«А аптеки у нас нет, вот в районном центре, в Кишерти. Ну когда заказывают фельдшеру лекарства бабушки, которые ходить не могут, а так аптеки у нас нет» (работник культуры, Кишертский район, с. Спасо-Барда).

«Сами привозим из Суксуна, что необходимо для первой помощи: парацетомол, анальгин, аспирин, противовирусные препараты, от кашля. Самые востребованные»[232] (фельдшер ФАПа, Суксунский район, д. Каменка).

Если говорить о самолечении не с помощью лекарств, а природных оздоровительных ресурсов, то на первый взгляд кажется, что оно представляет естественную альтернативу официальному здравоохранению в сельской местности. Село традиционно является поставщиком полезных для здоровья плодов приусадебного хозяйства, собирательства и охоты. Заготовка лекарственных растений для собственных нужд – повседневная и широко распространенная практика:

«Ну, трав ведь много здесь собирают. Кто на травах, если, например, спина болит» (д. Каменка, Суксунский район).

«Все мы сами травники. Вот у меня муж веники вяжет, он туда завязывает зверобой, душицу, мяту. Мята у нас везде растет, нужно дышать ей обязательно. Веник березовый вообще напряжение снимает. <…> Вот у меня внуки заболеют, я их мать-и-мачехой, подорожником лечу» (с. Орда, Ординский район).

«Чтобы кто-то конкретно собирает травы, я вам конкретно не скажу, таких нет. Сами мы всегда всё. От кашля или там подорожник и мать-и-мачеха, таволга, липовый цвет и так далее. Это почти у всех. У детей низкий гемоглобин, попили, например, крапивы. Если кашель – сосновые шишки. Если прибегают, то вот это всегда было» (с. Спасо-Барда, Кишертский район).

Однако развитого рынка травничества в деревнях не возникает. Профессионалов, которые составляют лекарственные сборы и хорошо разбираются в свойствах растений, очень немного. Торговцы травами на базарах в районных центрах и в местах скопления иногородних (у монастырей, санаториев, на автомобильных трассах) в лучшем случае черпают знания о действии растений из прессы и популярных брошюр о народной медицине и авторских системах оздоровления. Системный подход к организации «лекарственного огорода» на своем участке нам встречался не у деревенских жителей, а у горожан-дачников или живущих в частном секторе в небольших городах.

При этом из интервью с фармацевтами складывается впечатление, что наряду с самостоятельной заготовкой лекарственных растений люди охотно покупают готовые сборы. Традиционное травничество, основанное на передаваемом из поколения в поколении знании о нюансах собирательства, сменяется комбинацией идей, почерпнутых из массмедиа, и продукции, приобретенной в аптеке: «У нас в селе выписывают „Вестник ЗОЖ“. По нему у нас, конечно, травки просят. Ну там в составе [рецептов], естественно, очень много трав, которые у нас в [официальной] медицине не используют, в отличие от народной медицины» (аптекарь, с. Орда, Ординский район).

Интересно, что даже при наличии развитого рынка сбыта продуктов собирательства уровень знаний о свойствах растений остается низким. С этим мы столкнулись в 2011 г. в Чарышском районе Алтайского края[233]. Местные браконьеры, продающие туристам и перекупщикам редкие лекарственные растения, плохо разбирались в том, какое именно воздействие на организм они оказывают. На вопрос, для чего применяется, например, красный корень, нам отвечали в лучшем случае, что это «очень полезно для мужчин».

То, что производители и поставщики природных оздоровительных ресурсов далеко не всегда сами ими пользуются, показывает и пример пчеловодства. Людей, которые разводят пчел в личном подсобном хозяйстве, в обследованных деревнях и селах Пермского края много. Большинство из них мёд продают, а не только используют для личного потребления. Однако среди опрошенных пасечников тех, кто детально знает целебные свойства различных продуктов пчеловодства (перга, прополис, пчелиный яд) и системно использует их для лечения своей семьи и знакомых – буквально единицы. Причем наличие медицинского образования у пасечника на ситуацию не влияет. Так, одна из респондентов говорит: «Отец у меня использовал только мед и прополис, а я как бывший фельдшер использую и другие продукты». Другая, также фельдшер, продуктами пчеловодства не лечится: «Ну, мне кажется, что если я таблетки выпью, больше эффекта будет».

Рынок информации о способах поддержания здоровья, благодаря телевидению и Интернету, сегодня имеет общероссийский характер, что сглаживает различия между селом и городом. Однако сегмент печатной продукции, безусловно, более развит в городах: и по числу торговых точек, и по ассортименту литературы на темы здоровья в книжных магазинах. В сельской местности, вне районных центров, в лучшем случае единственная точка продажи – это отделение Почты России. Дефицит информации компенсируют муниципальные библиотеки. Определенную роль играет и почтовая подписка: «Сейчас ведь много литературы пишется, как лечиться. Многие ЗОЖ выписывают и следуют его советам. Поэтому по журналам очень много лечатся» (пгт. Кормовище, Лысьвенский городской округ).

Наиболее интересной структурой неформального здравоохранения в рамках наших наблюдений в сельской местности оказались, пожалуй, общественные объединения. На фоне общего безразличия людей к собственному здоровью в небольших населенных пунктах всегда находится группа от 5 до 20 человек, которые самоорганизуются во имя здорового образа жизни и совместного культурного досуга. В основном это женщины предпенсионного и пенсионного возраста. По словам руководительницы одного из таких клубов, к ним ходят «люди, которые хотят себя активно чувствовать в любом возрасте». Инициаторами объединения могут быть руководители местного совета ветеранов, врачи на пенсии, библиотекари – словом, представители сельской интеллигенции. Такие клубы или группы здоровья собираются при культурно-досуговых учреждениях или библиотеках. Их деятельность, как и всё на селе, подчинена ритму сельскохозяйственных работ: «Летом некогда, у нас огороды. В основном у нас занятия с осени до весны» (Кишертский район, с. Молебка).

Нам встречались два варианта. В первом, «библиотечном» варианте клубы возникали как площадки для тематического обсуждения литературы и проведения досуга. Так, в районном центре Орда с 1996 г. при библиотеке действует клуб «Общение и здоровье». По словам участницы, «его открывали не столько для физического лечения, сколько для духовного. Это было в конце 90-х годов, тяжелое экономическое положение. Мы рассчитывали на людей среднего возраста, чтобы им была помощь, поддержка. Средний возраст – походили немножко, получили и не стали ходить. Сейчас в основном ходят пенсионеры, потому что они ходят больше для общения».

Создание клубов для пожилых – распространенная форма общественной работы сельских библиотек. И даже если эти кружки посвящены рукоделию или просто общению, все равно они становятся центрами распространения информации об альтернативных методах лечения, знакомства с модными системами оздоровления организма и духовными учениями. Вот как комментирует ситуацию сотрудница центральной библиотечной сети в одном из районных центров: «Знаю, что в некоторых филиалах были клубы, но больше направленность на рукоделие[234]. Они ведь как перед нами отчитываются: мы провели за год то-то и то-то, обзор журналов, например. <…> Если интересная статья публиковалась про здоровье, то скорее всего, эта статья и была представлена на обсуждение. А там как раз нетрадиционная медицина и есть. Гимнастика дыхательная или еще как. Поэтому для бабушек нетрадиционная медицина сто процентов продвигается через обзоры периодических изданий на таких вот клубах».

Во втором варианте группа формировалась вокруг совместных занятий физкультурой (упражнения в спортзале и недавно вошедшая в моду скандинавская ходьба). «Мы сами были инициаторами. Хотелось немного самим заняться спортом и здоровьем. Сами звонили и людей подняли», – рассказывает участница такой группы в селе Спасо-Барда.

Создание групп здоровья происходило не без участия муниципальных властей, которым в последние годы приходится заниматься в том числе пропагандой ЗОЖ среди населения. Например, в Суксунском районе выделяются бюджетные средства на поддержку работы групп и гранты на закупку оборудования для них. По словам представителя администрации района, группы здоровья возникают в тех населенных пунктах, где есть инициативные пенсионеры, а также люди, имеющие «корочки» для проведения занятий физкультурой: «В Суксуне у нас такая общественная организация – Союз пенсионеров. <…> Они проклевали нам все мозги, что называется, и мы им обеспечиваем специального тренера за счет программы «Старшее поколение», оплачиваем его работу».

В том и другом варианте смысл работе клубов придает обмен между участниками информацией о поддержании здоровья и психологическая помощь друг другу:

«Рецептами обмениваемся различными, упражнениями, которыми нужно. Кому для коленей, кому для разных заболеваний. Все в Интернете находим» (Кишертский район, с. Спасо-Барда).

«В нашей группе есть врач, ну она работала врачом, пенсионерка. Она командует у нас, упражнения придумывает. Когда придем – просто позанимаемся, когда посидим, чай попьем, когда песенку споем, когда мероприятие отметим, день рождения или еще что-нибудь» (Суксунский район, с. Ключи).

«Человек, когда сидит дома, начинает придумывать себе разные болячки. А в клубе они пообщаются, делятся секретами, советами, рецептами» (Ординский район, с. Орда).

Для крупных городов такой тип общественных объединений, основанных на безвозмездном обмене информацией и общении пожилых людей, не характерен. «Вот к нам недавно приезжала женщина из Перми, она очень сожалеет о том, что в Перми нет такого клуба. Человек, когда пообщается, расскажет о своих болячках, придет домой немножко здоровый. Духовное лечение – это очень важно», – рассказывает участница одного из клубов (Ординский район, с. Орда).

Картина неформального здравоохранения в сельской местности была бы неполной без упоминания о роли религиозных организаций. Для верующих людей они замещают или дополняют систему здравоохранения как минимум в двух аспектах: задают особые правила образа жизни и предлагают обряды и ритуалы, направленные на избавление от физических недугов. В обследованных поселениях работают в основном приходы Русской Православной Церкви, хотя кое-где есть также мусульманские, протестантские (пятидесятнические и неопятидесятнические) и старообрядческие общины. Уровни вовлеченности в приходскую жизнь у православных, живущих в деревне и в городе, не слишком различаются: люди приходят в храм лишь по большим праздникам или по необходимости (крещение, венчание, отпевание, болезнь).

В беседах священники и работницы при храмах отмечали, что обращение местных жителей к религии за решением конкретных проблем со здоровьем – нередкая практика. Сами священнослужители при этом делают акцент на покаянии и праведной жизни как способе исцеления: «В духовной среде всегда причиной болезни рассматриваются в первую очередь грехи» (пгт. Суксун, Суксунский район). Однако для многих «захожан» молитвы, записки за здравие, соборование, покупка освященных товаров за фиксированное пожертвование – способ заключить контракт с Богом, в котором просматриваются элементы язычества. Эта мотивация, вероятно, отчасти влияет на то, что услуги неформального здравоохранения[235] в большей степени развиты в крупных религиозных центрах, где есть известные православные святыни, чем в маленьких сельских церквях.

В целом те места в сельской местности, которые посещает большое число приезжих, выделяются на общем фоне разнообразием альтернативных практик поддержания здоровья. Это могут быть места паломничества (монастыри), лечебные грязи и источники (на базе которых работают санаторно-курортные учреждения) или просто природные достопримечательности, которые привлекают людей, увлекающихся эзотерикой. Причем рынки неформального здравоохранения, здесь возникающие (от продажи лекарственных трав до услуг специалистов различных альтернативных «терапий» и «семинаров по самопознанию»), ориентированы в первую очередь на горожан, туристов. Местные жители в лучшем случае на этих рынках зарабатывают, но сами не являются активными потребителями.

Итак, на примере Пермского края видно, что в сельской местности полноценной альтернативы «заброшенной» государственной системе здравоохранения не возникает. То, что в населенном пункте нет возможности получить качественные медицинские услуги, люди частично компенсируют. Они занимаются самолечением при помощи рецептов народной медицины, почерпнутых из популярной прессы, и аптечных лекарств; обращаются к знахаркам, идут в церковь. Кто-то использует практики самооздоровления в группе немногочисленных энтузиасток, ценящих свое здоровье. Однако того многообразия форм неформального здравоохранения, которое существует в крупных городах, на селе не наблюдается.

Причины, возможно, стоит искать в низком уровне доходов деревенских жителей и отсутствии привычки инвестировать время и деньги в свое здоровье, а также в сохраняющемся доверии к знанию врача. Это, в сочетании с тяжелым физическим трудом и высоким уровнем распространения вредных привычек, приводит к тому, что ожидаемая продолжительность жизни при рождении у городских жителей в России выше, чем у сельских. Согласно официальным данным Росстата в последнее десятилетие разница составляла более двух лет (в 2012 г. – 2,22 года)[236].

В заключение приведем две цитаты из интервью в Молёбке (Кишертский район), в которой, по официальным данным, проживают 317 человек. Это село находится рядом с Пермской аномальной зоной, хорошо известной уфологам и любителям паранормальных явлений. Поэтому здесь часто бывают туристы и некоторые даже «оседают» надолго, привнося свои практики оздоровления. «Местные не прибегают к нетрадиционной медицине. Я считаю, что приезжие к ней прибегают. Вот они желают, чтобы скорее вылечиться, а местные ходят к врачам», – убежден представитель сельской администрации. При этом в селе нет ФАПа, а врач-терапевт, обслуживающий данную территорию, приезжает раз в месяц. Горожанин, переехавший сюда несколько лет назад, видит ситуацию иначе: «Местные никак не относятся к своему здоровью, у них здоровья нет, следовательно, они потихоньку вымирают».

С. Вегрен, А. М. Никулин, И. В. Троцук, С. Г. Головина. Сельская Россия: гендерные особенности неформальной экономики

С 1992 г. российское общество, включая его сельские поселения, сотрясали серьезные институциональные потрясения[237]. Важнейшие элементы советской сельскохозяйственной сис темы утратили свое значение: обязательные для исполнения планы и производственные показатели, регулирование продовольственного и трудового рынков, огромные государственные предприятия, ограничения уровня доходов, жесткий контроль над предпринимательской деятельностью. Институциональные реформы способствовали нарастанию разрыва в доходах и социальной дифференциации сел, домохозяйств и индивидов, в том числе вследствие введения частной собственности. Сфера рыночного регулирования расширилась настолько, что для выживания крупные хозяйства были вынуждены добиваться коммерческого успеха. Иными словами, столь значительные институциональные изменения не могли не сказаться на экономическом поведении в сельской формальной экономике, хотя это влияние совершенно необязательно должно было проявиться и в гендерных отношениях.

Распад Советского Союза и обусловленные им институциональные преобразования привели к краху административно-командной системы. Регулируемые цены, планируемые показатели, гарантированное трудоустройство и относительное равенство канули в историю. Экономическая безопасность прошлых десятилетий уступила позиции экономической незащищенности, ставшей новой социальной нормой. В аграрном секторе отсутствие экономических гарантий повлекло за собой формирование разнообразных стратегий и механизмов выживания на уровне сельскохозяйственных предприятий, домохозяйств и отдельных индивидов[238]. Экономический спад не только способствовал распространению практик выживания, но и стимулировал развитие частной инициативы и малого предпринимательства. Доход домохозяйств стал меньше зависеть от заработной платы на сельскохозяйственных предприятиях и трансферных платежей, все в большей степени формируясь в неформальном секторе[239].

Отказ от коммунистической модели породил не только новые экономические возможности, но и вопросы о роли женщин в российском обществе. Некоторые авторы полагают, что именно женщины оказались в проигрыше в результате реформ 1990-х гг. Многие виды социальной защиты, существовавшие в советский период, постепенно исчезли вследствие недофинансирования или прекращения финансирования ряда направлений социальной политики; на женщин пришелся основной удар безработицы; уровень заработной платы женщин существенно отставал от аналогичных показателей мужских доходов, и этот разрыв нарастал; среди женщин была более высокая доля живших на грани нищеты; женщины чаще подвергались сексуальным домогательствам; открытая дискриминация женщин стала повсеместной; возможности вертикальной мобильности для женщин были крайне ограничены[240]. Женщины столкнулись с резким ухудшением медицинского обслуживания, испытывали негативное воздействие хронических задолженностей по заработной плате, что крайне ограничивало их возможности заботиться о семье. Осложнилось и положение женщин в семье, где нарастала напряженность во взаимоотношениях с мужчинами, боровшихся за сохранение своего неуклонно снижающегося экономического статуса и прежнего уровня жизни своих семей, за которые чувствовали ответственность. Многие мужчины не выдерживали давления и впадали в алкогольную зависимость, в результате чего вырос уровень домашнего насилия[241]. Не лучше была и жизнь сельских женщин в 1990-х гг.: уровень женской безработицы был непропорционально высок – женщины составляли 60–70 % безработных, хотя формировали чуть больше половины населения[242]. «Шоковая терапия» породила стратегии выживания и механизмы преодоления повседневных проблем не только в экономике в целом, но и в ее сельском секторе – вопрос в том, насколько эти стратегии и механизмы изменили гендерные роли.

Одним из ключевых аспектов адаптации к рыночным реформам в России стал поворот к неформальной экономике – первоначально она играла роль механизма выживания, позже стала источником дохода, поэтому важно проанализировать соотношение гендерных ролей в неформальном секторе. В статье будут рассмот рены три основных вопроса: (1) каковы особенности гендерного неравенства в российской неформальной экономике сегодня; (2) можно ли говорить о заметном изменении гендерных ролей и их соотношения по сравнению с прошлыми десятилетиями, т. е. насколько сильным оказалось воздействие институциональных трансформаций на гендерные аспекты экономических отношений; (3) в какой степени нынешние экономические роли отражают традиционные российские модели разделения труда в неформальном секторе сельской экономики. Чтобы ответить на эти вопросы, мы обратимся к данным официальной государственной статистики, к результатам ряда обследований домохозяйств, реализованных в период с 1995 по 2013 г., и проведенных нами фокус-групп. Опросы домохозяйств проводились в разных регионах в разное время, поэтому предоставляют крайне интересные и полезные «моментальные снимки» происходящего; фокус-группы были проведены в Курганской области в 2013 г.

Предлагаемая статья основана на данных целого ряда обследований домохозяйств. (1) Результаты панельного опроса трех российских деревень, реализованного в 1995, 1997, 1999 и 2003 гг. при финансовой поддержке РАН, РГНФ, МОНФ, Фонда Форда и Университета Миссури. В опросах участвовали одни и те же домохозяйства (или респонденты) через определенные промежутки времени, что позволило провести лонгитюдный анализ. Данные 1995 и 1997 гг. в свободном доступе размещены на сайте ICPSR (Межуниверситетского консорциума политических и социальных исследований) Университета Мичигана. Данные за 1999 и 2003 гг. были предоставлены профессором Университета Миссури Дэвидом О'Брайаном. Обследования 1995–2003 гг. проводились в трех деревнях Белгородской, Ростовской и Тверской области. Белгородская и Ростовская области расположены на юге России, где земельные и климатические условия благоприятны для сельскохозяйственной деятельности; Тверская область – севернее, в Нечерноземье, которое не особенно пригодно для растениеводства. В каждом регионе была выбрана одна деревня, где проводились неоднократные опросы населения. В первой волне были опрошены 508 человек, затем, вследствие естественного и миграционного сокращения населения, размер выборки уменьшался, в 2003 г. она составила 382 человека, т. е. именно это число респондентов было опрошено и в каждой волне. В 2003 г. в это число вошли 132 респондента из Ростовской области, 131 из Белгородской и 119 из Тверской. Опрос проводился методом личного интервью исследователями из Москвы. Доля отказов не превысила 4 %. Длительность интервью составляла примерно один час. Опрашивался человек, который открывал дверь в ответ на звонок интервьюера, но собиралась и информация обо всех членах домохозяйства.

(2) Обследование 800 домохозяйств в пяти регионах России в 2001 г., профинансированное Национальным советом по евразийским и восточно-европейским исследованиям (NCEEER). В число регионов вошли Белгородская и Волгоградская области, Краснодарский край, Новгородская область и Республика Чувашия. В каждом регионе было отобрано четыре деревни, в каждой обследовано 40 домохозяйств – в итоге выборка составила пять регионов, 20 деревень и 800 домохозяйств (160 в каждом регионе). Личные интервью проводились исследователями из Москвы. Доля отказов не превысила 4 %. Длительность интервью составляла примерно один час. Опрашивался человек, который открывал дверь в ответ на звонок интервьюера, хотя собиралась и информация о не менее чем пяти взрослых членах домохозяйства и не менее чем трех детях (1858 взрослых). Вопросник состоял из 100 вопросов по разным экономическим, политическим, социальным и демографическим аспектам.

(3) Результаты реализованного в 2006 г. обследования 900 домохозяйств в девяти регионах, также профинансированного Национальным советом по евразийским и восточно-европейским исследованиям (NCEEER). Регионы были отобраны в каждом из семи федеральных округов – на севере, юге, востоке и западе страны, охватив более 10 % регионов Российской Федерации. В число регионов вошли Алтайский край, Амурская область, Краснодарский край, Воронежская, Московская, Ленинградская, Курганская области, Красноярский край и Республика Татарстан. Апробация инструментария и разведывательное исследование были проведены в Калужской области. В результате было обследовано 10 районов и 34 деревни, выборка домохозяйств в каждом регионе составила 100 домохозяйств. Личные интервью проводились исследователями из Москвы. Доля отказов не превысила 4 %. Длительность интервью составляла примерно один час. Опрашивался человек, который открывал дверь в ответ на звонок интервьюера, хотя собиралась и информация о не менее чем пяти взрослых членах домохозяйства и не менее чем трех детях (2235 взрослых). Вопросник состоял из 100 вопросов по разным экономическим, политическим, социальным и демографическим аспектам.

(4) Результаты опроса в двух южных регионах России в начале 2013 г. (89 человек в Ростовской области и 80 в Краснодарском крае) при финансовой поддержке OXFAM. Данные регионы были выбраны как благоприятные для сельскохозяйственной деятельности. Была использована целевая выборка респондентов – они отбирались по результатам консультаций с местными властями. Личные интервью проводились исследователями из Москвы. Доля согласий на участие в опросе составила более 97 %, длительность интервью – примерно один час. Вопросник включал в себя 51 вопрос по разным экономическим, социальным и демографическим аспектам.

Помимо количественных данных в статье также приводятся результаты двух фокус-групп, проведенных в Курганской области в мае 2013 г. Область расположена к юго-востоку от Москвы в регионе, который принято называть «за Уралом». Это основная зерновая область к востоку от Уральских гор, где примерно 40 % населения составляют сельские жители. Фокус-группы были проведены в 20–60 км от Кургана, в сельских районах, что дает основания полагать, что мы получили оценки негородского населения. В двух фокус-группах приняли участие женщины, незанятые на сельскохозяйственных предприятиях и имеющие личные подсобные хозяйства, а также эксперты из Курганской государственной сельскохозяйственной академии. В статье мы учитываем высказывания примерно 15 женщин из 25 принявших участие в фокус-группах, поскольку мнения данной подвыборки наиболее релевантны. Каждое фокус-групповое интервью продолжалось примерно один час, имена участников не записывались в целях сохранения анонимности. Фокус-групповые дискуссии записывались на аудионосители, затем транскрибировались, и отдельные высказывания из транскриптов приводятся в статье.

Работы западных авторов, посвященные сельской России, делятся на две группы. Первая сфокусирована на неформальном секторе сельской экономики и изучает деятельность членов домохозяйств на земельных участках, т. е. так называемое личное подсобное хозяйство, не придавая значения гендерному распределению ролей в неформальной экономике[243]. Вторая группа работ рассматривает формальную экономику, изучая крупные сельскохозяйственные предприятия и фермерские хозяйства, но также не принимает во внимание гендерные вопросы[244]. Гендерное неравенство является предметом интереса группы работ, которые не имеют отношения к сельской России, поскольку обсуждают проблемы формального и неформального секторов несельской экономики[245].

В данной статье мы рассмотрим российскую сельскую неформальную экономику, используя сочетание двух теоретических подходов. Первый концептуальный «фрейм» формирует новый институционализм, утверждающий, что институты играют главную роль в формировании и изменении поведения. Поскольку постсоциалистическая трансформация имела беспрецедентный характер, новый институционализм обладает необходимым потенциалом для объяснения попыток стимулировать поведенческие практики, способствующие становлению капиталистического общества[246]. Во главе нового институционализма стоит Дуглас Норт, согласно которому «именно институты задают параметры любого человеческого взаимодействия. Прекрасной аналогией функционированию институтов выступает любой командный вид спорта <…> где есть как формальные писаные правила, так и неписаный кодекс поведения»[247]. Институциональные изменения оказались весьма значительны в сельской формальной экономике: статус хозяйств, вся их деятельность и внешние экономические связи были переведены на капиталистическую основу. Реформирование формальной экономики представляло собой сложнейшую задачу, которая потребовала от экономических субъектов изменить свою психологию, мировоззренческие принципы принятия решений, подходы к оценке соотношения затрат и прибыли, реальное экономическое поведение. Формальный и неформальный сектора сельской экономики существуют бок о бок, однако институциональные преобразования в неформальной экономике не имели столь радикального характера, хотя и повлекли за собой изменения в поведении сельских жителей, на которых мы остановимся чуть позже.

Второй концептуальный подход сфокусирован на соотношении экономического роста и трансформации ценностей. Р. Инглхарт и П. Норрис обнаружили тенденцию постепенного нарастания гендерного равенства в тех странах, которые можно охарактеризовать как светские и постмодернистские, т. е. не разделяющие традиционные культурные ценности. Что касается импорта экономического роста, который, согласно теориям модернизации, влечет за собой изменение культурных ценностей, то Р. Инглхарт и В. Бейкер полагают, что «экономическое развитие способно определить трансформацию конкретного общества в предсказуемом направлении, но ни сам процесс, ни его траектория не являются неизбежными. В него вовлечено множество факторов, а потому любые прогнозы должны учитывать конкретный исторический и культурный контекст»[248]. Позже Р. Инглхарт и Р. Вельцель подтвердили приверженность любого общества своему историко-культурному наследию даже в ситуации жесткого контроля структуры трудовых ресурсов и уровня ВВП на душу населения. Они пришли к выводу, что «несмотря на повсеместные разговоры о глобализации культуры, национальная принадлежность остается ключевым элементом совместного опыта, образовательные и культурные институты сохраняют принципиальное значение для формирования ценностей членов общества»[249]. Что касается гендерного равенства, то Р. Инглхарт и П. Норрис выразились вполне прямолинейно: «культура имеет значение, действительно огромное значение» для гендерных ролей: «культурные традиции демонстрируют удивительную устойчивость в определении мировоззрения мужчин и женщин; тем не менее и здесь происходят тектонические сдвиги, систематически смещая ценности от традиционных к более эгалитарным гендерным ролям»[250].

Наша статья выступает своеобразным кейс-стади, призванным проверить две гипотезы, альтернативные обозначенным теоретическим подходам: (1) культура и традиции продолжают определять отношение к гендерному равенству и экономические роли в неформальной экономике; (2) институты, в случае России – западные неолиберальные институты, формируют восприятие гендерного равенства и экономических ролей в неформальной экономике. Если первая гипотеза верна, мы обнаружим преемственность в воспроизводстве гендерных ролей в неформальной экономике и сохранение здесь гендерного неравенства. Если вторая гипотеза верна, мы зафиксируем продвижение к западной модели – постмодернистскому набору культурных ценностей, способствующих нарастанию гендерного равенства. Предпринимаемый нами анализ гендерных ролей в российской неформальной экономике восполнит существенный пробел в соответствующей литературе: сначала мы представим обзор состояния российского неформального сектора, затем рассмотрим эмпирические данные, которые позволят проверить обозначенные гипотезы.

В постсоветский период масштабы и значение неформального сектора существенно возросли. Следует отметить, что оценки его размеров варьируют в зависимости от того, как именно мы определяем неформальную экономику[251]. Официальная государственная статистика утверждает, что доля ВВП, производимого в неформальном секторе, выросла с 13 % в 1993 г. до 23 % в 1996 г., а затем до 25 % в 2000-х[252]. Ряд авторов полагают, что размеры неформальной экономики существенно больше и достигали 40 % ВВП уже в 1995 г., сохранив этот уровень в 2006-м[253]. Сегодня оценки масштабов российской неформальной экономики колеблются от 40 % экономического оборота до 50–65 % объема национального производства[254]. По мере роста размеров неформальной экономики, согласно данным российского правительства, неуклонно повышались и масштабы участия населения в ее легальных видах. В 2001 г. примерно 9,1 млн человек были задействованы в неформальном секторе (порядка 14 % занятого населения[255]); к 2012 г. этот показатель вырос до 13,6 млн (19 %[256]).

Что собой представляет российская неформальная экономика? Концептуальные определения неформального сектора в России, как и в других посткоммунистических странах, весьма размыты. В одних случаях под таковым понимается система взаимных услуг, неоплачиваемый труд или оплачиваемый труд в домохозяйстве[257]; в других – так называемая теневая экономика. В легальном секторе неформальной экономики самозанятые должны регистрироваться, но предпочитают этого не делать. Официальный неформальный сектор включает в себя разнообразные виды экономической деятельности: сельскохозяйственное производство и рыболовецкий промысел, мелкие частные предприятия, строительные и ремонтные услуги, торговлю, гостиничный и ресторанный бизнес, транспортные, образовательные и медицинские услуги, сдачу жилья в наем[258]. В неформальный сектор входит и нелегальная рабочая сила теневой экономики, хотя аналогичные виды деятельности осуществляются и в формальном секторе. Нелегальный сегмент неформальной экономики характеризуется тем, что не может пройти государственную регистрацию[259]. Например, нелегальные мигранты или рабочие без документов могут быть задействованы в торговле, строительстве как наемные сельскохозяйственные рабочие, но формально не являются сотрудниками соответствующих организаций. Вот почему, независимо от степени легальности, неформальный сектор остается за пределами государственного регулирования, наблюдения и контроля[260]. Поскольку неформальная экономика опирается на неформальные отношения – взаимные обязательства, родственные и социальные сети поддержки – ее часто характеризуют как досовременную (архаичную) и даже антисовременную и препятствующую накоплению капитала. Впрочем, есть и противники подобной трактовки, утверждающие, что неформальные отношения «тесно связаны с возникновением рыночных отношений»[261]. В любом случае неформальная экономика – антипод формальной с ее безличными сделками, обменами и взаимодействиями.

Обозначим кратко основные черты, которые отличают неформальный сектор экономики от формального. Во-первых, доход в неформальной экономике не облагается налогами, находится вне системы социальных отчислений. Во-вторых, предприятия неформального сектора невелики по размерам, состоят из пяти и менее сотрудников. В-третьих, работники здесь не считаются официально трудоустроенными, не регистрируются в соответствующих органах и не подписывают трудовые договоры, определяющие их права, обязанности и обязательства[262]. В-четвертых, неформальная экономика выполняет функцию социальной защиты: занятость здесь небезопасна и предоставляет меньше гарантий, условия труда хуже, но неформальный сектор «обеспечивает трудоустройство, позволяющее удовлетворить потребности и повысить благосостояние»[263]. Поскольку многие работающие в неформальном секторе делают это вынужденно, потеряв работу в формальном, неформальная экономика фактически возвращает возможность трудоустройства, снижая показатели безработицы и бедности.

В советский период неформальную экономику называли черным рынком, параллельной, или теневой экономикой, потому что она состояла из сложного сочетания легальных, полулегальных и нелегальных видов деятельности[264]. Советская власть была категорически против неформального сектора, но «была вынуждена пойти на уступки экономическим реалиям <…> советское государство признало неэффективность запретов применительно к ряду видов частной экономической инициативы, особенно в сфере производства продуктов питания и бытового обслуживания»[265]. Сложно достоверно оценить масштабы советского черного рынка, но можно не сомневаться в том, что существовала «надежная» теневая экономика, стабильно обеспечивающая население потребительскими товарами, включая автомобили, бензин, продукты питания, рыбной ловли и охоты, а также алкоголь[266]. Кроме того, неформальная экономика часто действует по принципу известного русского блата, под которым понимается «использование личных связей для получения дефицитных товаров и услуг в обход формальных процедур»[267]. Блат был «валютой» неформальных обменов благами, поэтому часто рассматривается как форма коррупции, хотя А. Леденева с этим категорически не согласна[268]. Блат – особое ноу-хау советской системы, в постсоветский период он стал реже упоминаться, хотя продолжал существовать в виде обменов благами[269] и сохранил свое значение в качестве неотъемлемой характеристики российской неформальной экономики.

Главной отличительной чертой сельской неформальной экономики было наличие личного подсобного хозяйства. Земельные участки обрабатывались в свободное время или после выхода на пенсию, гарантируя преимущественно неденежный доход – продукты питания для собственного потребления, и ассортимент продукции не регулировался государством. Практически все сельские домохозяйства имели огороды, доля их была максимально высока среди колхозников. Члены совхозов также имели право обрабатывать свои огороды, но их вовлеченность в этот тип деятельность была ниже. Индивиды и семьи, не занимавшиеся сельскохозяйственным производством, но жившие в сельских поселениях, как и городские жители, тоже могли вести личное подсобное хозяйство[270]. Его максимальный размер регулировался законодательно, но фактическое количество выделенной земли зависело от профессии[271]. Размер приусадебного участка находился в обратной зависимости от численности населения деревни: чем больше человек проживало в поселении, тем меньше был размер участка в связи с высоким спросом на землю. Размер участка зависел и от уровня благосостояния совхоза или колхоза: чем последний был выше, тем выше был уровень заработной платы, и спрос на участки сокращался[272].

Хотя в личных подсобных хозяйствах было задействовано лишь 3 % земель сельскохозяйственного назначения, они производили около 30 % всей сельскохозяйственной продукции, в основном молока, мяса, картофеля и овощей, несмотря на низкую производительность труда[273], которая различалась по республикам, зависела от профессиональной принадлежности и состава семьи[274]. Примерно 80 % продукции потреблялось членами домохозяйств, но реальное соотношение потребляемого и идущего на продажу зависело от вида продукции[275]. Как правило, на рынок отправлялись шерсть, овощи и мясо; почти полностью потреблялись молоко, яйца и картофель. Домохозяйства использовали три основных канала продажи продукции: совхоз/колхоз, потребительский кооператив или городской сельскохозяйственный рынок. Самым выгодным был рынок, потому что цены на нем в среднем в два раза превышали закупочные цены государственных продуктовых магазинов[276].

Советское руководство не устраивал факт существования частных хозяйств за пределами плановой экономики, оно высказывалось против подобных пережитков капитализма. В конце 1950-х гг. при Н. С. Хрущеве были предприняты шаги по сокращению «частного сельского хозяйства»[277]. Но в 1964 г. советское руководство сняло ряд ограничений – продукция личных подсобных хозяйств была необходима для обеспечения продуктами питания городского населения. В конце 1970 – начале 1980-х гг., когда показатели социалистического сельского хозяйства упали, правительство приняло дополнительные меры для стимулирования производительности личных подсобных хозяйств[278]. Когда магазинные полки зимой 1990/1991 г. опустели, продукция личных подсобных хозяйств стала играть жизненно важную роль в обеспечении городского населения мясом, овощами и фруктами.

Несмотря на их важное экономическое значение, выживание личных подсобных хозяйств зависело от поддержки, официальной и неофициальной, совхозов и колхозов, и эта ситуация не изменилась до сих пор[279]. В советский период неформальные обмены между руководителем и работниками были одним из основных рычагов управления совхозами и колхозами: работники получали корма, молодняк, органические одобрения и доступ к пастбищам; иногда заработную плату сотрудники сельскохозяйственных предприятий получали в той натуральной форме, что могли использовать в своих хозяйствах, например сеном, чтобы кормить домашнюю скотину. Работники крупных хозяйств подворовывали в них корма, удобрения, семена и инструменты, необходимые для работы на собственных огородах. Крупные хозяйства были жизненно необходимы своим работникам, потому что помогали им вспахивать участки, оказывали ветеринарную помощь и обеспечивали рынок для продажи продуктов питания.

С точки зрения распределения гендерных ролей в неформальной экономике ответственность за приусадебный участок почти полностью ложилась на плечи женщин: «основные трудовые ресурсы семьи составляют женщины, потому что выполняют большую часть самых обременительных обязанностей на круглогодичной основе»[280]. Безусловно, прослеживались региональные различия, но в целом женщины посвящали больше времени, чем мужчины, работе на приусадебных участках и выполняли больше обязанностей в личных подсобных хозяйствах. Так, в середине 1960-х гг. в Российской СФСР мужчины в сельских поселениях тратили примерно 9 % своего рабочего времени на обработку земельного участка, тогда как женщины – около 35 %[281]. Данные 1965 г. демонстрируют огромные различия в том, сколько времени женщины и мужчины тратили на работу в личных подсобных хозяйствах: первые проводили 589 часов в заботах об огороде и домашней скотине, вторые – лишь 112[282].

Женская нагрузка измерялась не только количеством часов, затраченных на обработку приусадебных участков, но и тем, насколько физически тяжелым был этот труд. Женщины отвечали за кормление, доение, уборку и медицинскую помощь домашнему скоту, причем все это приходилось делать вручную – доить коров, перелопачивать навоз; воду для животных приходилось носить из колодца, который мог располагаться как близко, так и далеко от хозяйства. Все работы на домашнем огороде – вспашка, посадка, прополка, полив и сбор урожая – выполнялись вручную и, как правило, женщинами[283]. «Большая часть работ, необходимых для получения более чем четверти советской сельскохозяйственной продукции, осуществлялась вручную женщинами и рассматривалась как продолжение их домашних обязанностей»[284]. Но, конечно, обработка приусадебного участка не была единственной обязанностью женщин: они отвечали за ведение домашнего хозяйства, готовку, уборку, заботу о детях и покупки. Л. Н. Денисова называет это сочетание трудовой занятости, ведения домашнего хозяйства и ответственности за личное подсобное хозяйство «тройной нагрузкой» женщины[285].

Современные личные подсобные хозяйства отвечают всем критериям неформальной экономики, перечисленным выше: доходы с них не облагаются налогами, «штат» состоит из менее чем пяти работников, трудовая занятость не регистрируется, хозяйство встроено в сетевые отношения, обеспечивающие экономическую безопасность. Примерно 16 млн домохозяйств имеют приусадебные участки (50 млн человек, не все они сельские жители), которые занимают более 7,4 млн гектар земель сельскохозяйственного назначения. Как правило, домашние огороды небольшие по размеру, 82 % составляют менее четверти гектара[286]. Наименования их продукции отличаются от частных фермерских хозяйств, но общая производительность весьма высока – составила в рублевом эквиваленте 41 % совокупного сельскохозяйственного производства в 2013 г. Продукция личных подсобных хозяйств преимущественно идет на собственное потребление, но некоторые домохозяйства производят ее на продажу[287].

Таким образом, основной характеристикой личного подсобного хозяйства остается никем не регулируемое производство продуктов питания, которые могут потребляться домохозяйством или идти на продажу. Институциональные реформы предоставили людям право приватизировать приусадебный участок, т. е. сменить право пользования на право собственности. Ограничения на размер прибыли с личного подсобного хозяйства были сняты, как и все прочие федеральные ограничения на содержание домашнего скота (региональные власти их сохраняют, чтобы предотвратить сокрытие фактов использования личных подсобных хозяйств как фермерских), что существенно расширило рыночные перспективы домохозяйств. В силе осталось ограничение максимального размера приусадебного участка согласно региональному земельному законодательству: оно весьма вариативно, но, как правило, размер участка не может превышать три гектара, – большинство частных огородов меньше. Кроме того, прослеживается явная преемственность отношения населения к приусадебным участкам: эти пережитки капитализма и частной инициативы были популярны в советское время и сохраняют свое значение в постсоветский период.

Влияние институциональных реформ обнаруживается в высоких показателях приватизации приусадебных участков. В 2011 г. более 72 % земель под домашними огородами находились в частной собственности[288]. Личные подсобные хозяйства оставались основным источником продуктов питания в постсоветской сельской неформальной экономике. В кризисные 1990-е они были главным средством выживания, поэтому в первой половине 1990-х гг. число семей, обрабатывающих огороды, возросло (за счет жителей городов), размер используемых под эти цели земель вырос вдвое, объемы производства подскочили[289]. Так, в 1992 г. производство продуктов питания в личных подсобных хозяйствах в рублевом эквиваленте составило чуть меньше трети всей продовольственной продукции и выросло до половины к 1995 г.[290] Институциональные перемены повлекли за собой рост числа несельскохозяйственных частных предприятий, мелкого бизнеса и видов деятельности, связанных с извлечением прибыли из земли[291].

Для оценки гендерного неравенства в сельской неформальной экономике мы рассмотрим четыре основных показателя: распределение ответственности за обработку приусадебного участка и времени, на нее затрачиваемого; распределение обязанностей по продаже продуктов питания; гендерное измерение отношений собственности и гендерные различия в доходах от предпринимательской деятельности. Исторически сложившееся распределение гендерных ролей состоит в том, что ответственность за домашний огород лежит на плечах женщин. Так, в 1973–1974 гг. женщины тратили в 2,5 раза больше времени на домашний огород, чем мужчины[292]. В 1975 г. женщины-колхозницы тратили более 30 % своего времени на огород, тогда как мужчины – менее 12 %[293]. В 1989 г. мужчины-колхозники проводили 19 % своего времени на домашних огородах, женщины – 29 %[294]. Количество времени, затрачиваемое мужчинами и женщинами на домашние огороды, представлено в табл. 1.

Данные говорят об исторической преемственности гендерных ролей: в 1975 г. женщины тратили на домашние огороды почти в три раза больше времени, чем мужчины; в 1980 г. – почти в два раза больше; в 1985 и 1988 гг. время, затрачиваемое мужчинами на домашние огороды, составило примерно две трети аналогичного показателя женщин. Иными словами, до конца советской эпохи женщины несли на себе почти весь груз ответственности за личное подсобное хозяйство, хотя вклад мужчин понемногу увеличивался[295]. В середине 1990-х гг. женщины все еще отвечали за большую часть работ по огороду, не говоря уже о прочих обязанностях по ведению домашнего хозяйства и решению массы воп росов за его пределами[296]. Утрата сельскими женщинами к 2008 г. гарантий экономической безопасности и высокий уровень женской безработицы в сельских поселениях означали, что женщины были вынуждены посвящать значительное количество времени домашним огородам. Согласно данным официальной статистики, в 2008 г. мужчины (в возрасте 18 лет и старше) тратили на личное подсобное хозяйство менее 16 часов в неделю, а женщины почти в два раза больше – 29 часов. Оптимистически настроенный читатель мог бы сказать, что, судя по этим цифрам, в жизни женщин произошли радикальные перемены – в 1970-х гг. они проводили на домашних огородах в три раза больше времени, чем мужчины, спустя сорок лет этот разрыв сократился до двух раз. Пессимист бы отметил, что в два раза больше – это именно в два раза больше, а потому тройная нагрузка женщин никуда не делась.

Таблица 1

Доли времени, затрачиваемого на работу на домашнем огороде, 1975–2008 гг.

Источники: Бюджет рабочих, служащих и колхозников в 1975–1988 гг. М.: Госкомстат, 1989. С. 212; Итоги пилотного выборочного обследования использования (бюджета) времени населением. М.: Росстат, 2010. С. 26–27; расчеты авторов.

Возрастание значения неформальной экономики говорит о том, что нагрузка женщин, наоборот, возросла. Эксперт из Курганской государственной сельскохозяйственной академии полагает, что прежде главной обязанностью женщины был уход за домашней скотиной, а сегодня спектр ее обязанностей расширился: она выращивает множество продуктов, например, томаты, огурцы, и цветы на продажу. Один из наших респондентов отметил, что с советского периода этот труд не стал легче, потому что техника в личных подсобных хозяйствах, как правило, не используется в силу дороговизны: существует самое разнообразное оборудование, включая импортное, но доходы в сельской местности столь низки, что «мужчины выделяют слишком мало средств на покупку инвентаря», поэтому труд женщин остается по преимуществу ручным. Другой респондент уточнил, что и кредиты чрезмерно дороги (проценты по выплатам высоки), и сельские жители просто не могут получить займы[297]. Таким образом, в постсоветский период на женщинах все еще лежит основной груз ответственности и доля работ в личном подсобном хозяйстве.

Результаты обследования домохозяйств в 2013 г. показывают особенности гендерного распределения ролей в сельской неформальной экономике – в табл. 2 оно проиллюстрировано на примере видов деятельности в личном подсобном хозяйстве. Конечно, реальная жизнь намного разнообразнее: например, другие взрослые (разной степени родства и соседи) и дети могут оказывать женщинам значительную помощь, мужчины и женщины могут договариваться о распределении временных затрат на работу в личном подсобном хозяйстве и т. д., тем не менее больший груз ответственности, очевидно, лежит на плечах женщин. Возможны три базовые модели гендерного распределения ролей: (1) мужчины чаще склонны мало что или вообще ничего не делать по хозяйству за исключением ухода за домашней скотиной; (2) женщинам реже удается мало что или вообще ничего не делать по хозяйству; (3) женщины чаще несут полную ответственность за продажу продукции личного подсобного хозяйства, закупку семян и удобрений, ведение необходимой документации. Кроме того, исключительно женщины отвечают за переработку продукции личного подсобного хозяйства, что считается продолжением женских обязанностей по приготовлению пищи. Сохранение традиционного распределения гендерных ролей свидетельствует о воспроизводстве гендерных стереотипов в российском обществе, которые мало изменились после начала рыночных реформ.

Поскольку продуктивность личного подсобного хозяйства всегда зависела от поддержки ближайшего крупного хозяйства, необходимо оценить гендерные различия в том, какую именно поддержку и в каких объемах получали мужчины и женщины. Можно предположить, что, скорее всего, у мужчин складываются более приятельские отношения с руководителем предприятия, который в подавляющем большинстве случаев тоже является мужчиной, а потому мужчины должны получать больше помощи в личном подсобном хозяйстве от сельскохозяйственного предприятия в своем поселении. Проверить это предположение позволяют результаты обследований домохозяйств в 2001 и 2006 гг. В 2001 г. 85 % опрошенных женщин и 81 % мужчин сообщили, что получали «незначительную» или «вообще никакой поддержки» от крупного хозяйства (в исследовании приняли участие 665 домохозяйств). В 2006 г. 78 % мужчин и женщин аналогичным образом – «незначительная» или «никакая» – оценили поддержку со стороны крупного хозяйства (выборка в 703 домохозяйства). В каждом опросе менее 1 % мужчин и женщин отметили, что получали «значительную» поддержку, т. е. помощь домохозяйствам со стороны крупного хозяйства не имеет гендерного измерения, в большинстве случаев не оказывается, а потому основная нагрузка по ведению личного подсобного хозяйства продолжает лежать на плечах женщин.

Таблица 2

Распределение труда в личном подсобном хозяйстве, 2013 г., %

Примечания:

a. В таблице приведены не все варианты ответов, поэтому итоговые суммы не равны 100 %.

b. «Мало или почти неучастие» мы определяем в 0–19 % участия по самооценкам респондентов.

c. «Вся работа» – примерно 100 % выполнения работы по самооценкам респондентов.

Источник: Результаты исследования авторов в 2013 г., выборка в 169 человек.

Сложно представить общую картину распределения труда членов домохозяйств по продаже продуктов питания – те данные, которыми мы располагаем, весьма путаны. Согласно им сельские жители – важный экономический актор, прямо и опосредованно включенный в продовольственный рынок через множество ролей, которые женщины выполняют в домохозяйстве, тем самым освобождая мужчин для работы за его пределами. Поскольку прибыль от продажи продуктов питания физическими лицами не облагается налогом по закону 2002 г. о личном подсобном хозяйстве, правительство финансово не заинтересовано в оценке того, что сегодня продается на рынке частными лицами. В результате государственная статистика не предоставляет информацию о том, кто в домохозяйствах отвечает за реализацию продуктов питания на рынке. Правительство оценивает только количество домохозяйств, включенных в данную деятельность, но официальные цифры, скорее всего, занижены[298]. Так, в 2001 г., согласно статистическим данным, примерно 8 % домохозяйств продавали на рынке несколько видов продовольственной продукции, этот показатель вырос до 21 % в 2007 г. и снизился до 18 % в 2012-м[299]. Российские ученые предпринимали попытки рассчитать степень коммерционализации домохозяйств, но подтвердили только то, что очень небольшая их часть ориентирована на производство продуктов питания на продажу[300].

Вследствие отсутствия официальных данных о распределении гендерных ролей в реализации продуктов питания наши утверждения о нем имеют характер предположений. Как показывает наш повседневный опыт, в основном женщины продают домашнюю продукцию на городских рынках. Результаты обследований домохозяйств показывают, что ответственность за реализацию продукции личного подсобного хозяйства ложится поровну на мужчин и женщин (табл. 2), однако нас интересует, кто же несет основной груз ответственности. В ходе обследования домохозяйств в 2006 г. респондентам задавался вопрос «Кто в вашей семье отвечает за продажу сельскохозяйственной продукции?»: 84 % мужчин сказали, что именно они, 11 % назвали своих жен; мнения женщин оказались менее консолидированными, но 45 % из них назвали себя. Иными словами, прослеживаются радикальные гендерные различия в оценках распределения ответственности за реализацию продуктов питания на рынке[301].

Данные о доходах сельских домохозяйств интересны, но в конечном счете неубедительны. В табл. 3 представлены сведения о доходах от продажи продовольственной продукции отдельно для жен и мужей: данные за 1995, 1997, 1999 и 2003 гг. получены в ходе панельных обследований и сопоставимы; данные за 2001 и 2006 гг. заимствованы из широкомасштабных опросов в ряде регионов, где изучались разные домохозяйства.

Таблица 3

Гендерная дифференциация среднемесячного дохода от продажи продуктов питания, 1995–2006 гг., в рублях

Примечание: цифры были округлены.

Источник: Результаты исследований авторов за 1995–2006 гг.

В двух из шести временных точек жены получали более высокий доход от продажи продуктов питания[302]. В 1997 г. продуктивность личных подсобных хозяйств выросла по сравнению с 1995 г., но продажи упали[303]: причина в том, что личные подсобные хозяйства стали ключевым фактором выживания – падение продаж отражало рост потребления своих продуктов питания домохозяйствами. Тем не менее данные табл. 3 свидетельствуют о том, что мужчины вносили значимый вклад в продажу продуктов питания. Однако делать однозначные выводы сложно, потому что за данными о продажах скрывается множество переменных: местоположение деревни и его пригодность для сельскохозяйственной деятельности, экономическое и финансовое состояние домохозяйств, их демографическая структура, региональная (и локальная) экономическая ситуация в конкретный момент времени. Кроме того, данные отражают только стоимость реализованной продукции, но не время, которое было затрачено, поэтому если, например, женщины продавали картофель, а мужчины мясо, то первым требовалось провести намного больше времени на рынке, чтобы достичь сопоставимого с мужчинами уровня доходов. Таким образом, сложно делать выводы из имеющихся данных, тем более что реальное распределение ендерных ролей зависит и от типа семьи, и от особенностей конкретного домохозяйства.

Результаты фокус-групповых дискуссий также показывают противоречивую картину, потому что респонденты-женщины не склонны соглашаться друг с другом: одни утверждают, что в советское время было проще продавать производимые в личном подсобном хозяйстве продукты питания; другие считают, что в прошлом крупные хозяйства были естественным рынком для закупок молодняка и продажи собственной продукции – «это было удобно и хорошо, и никаких проблем», а сегодня доступ на рынок для частников усложнился. Эксперт из Курганской государственной сельскохозяйственной академии полагает, что сегодня для выхода на рынок необходимо преодолеть столько препятствий, что многие предпочитают выращивать ограниченное количество скота только для собственного потребления, – это относится и к мужчинам, и к женщинам. Аналогичного мнения придерживается и другой эксперт, утверждающий, что одной из базовых проблем выхода на рынок стал пространственный фактор: сельскохозяйственные предприятия, районные и областные центры расположены очень далеко от сельских поселений. И хотя сегодня намного больше женщин, чем раньше, умеют водить машину, довезти свою продукцию до рынка сложно, особенно если речь идет о мясе: общественный транспорт для этих целей не подходит; женщинам физически сложнее заниматься доставкой и продажей продуктов питания. С другой стороны, как отметил эксперт, женщины – хорошие продавцы: к продавщице-женщине как-то проще подойти и что-то у нее купить, чем у мужчины.

Другой блок аргументов экспертов сложился вокруг утверждения, что в советский период было сложно реализовывать продукты питания, и ситуация с тех пор не улучшилась – изменились лишь проблемы на пути продукции личных подсобных хозяйств на рынок. Скажем, один эксперт полагает, что прежде не хватало машин и мало кто из женщин умел водить, а сегодня на продовольственном рынке выше конкуренция и уровень коррупции. Второй эксперт убежден, что сегодня продавцам продуктов питания, будь то мужчины или женщины, необходимы сертификаты, разрешения и другие документы, подтверждающие соответствие их продукции санитарным требованиям, но для их получения приходится давать взятки. В том же ключе рассуждает и третий эксперт, отмечая, что мужчины и женщины сталкиваются с одинаковыми трудностями, поэтому нельзя рассматривать возникающие в поисках выхода на продовольственный рынок проблемы как обусловленные гендерными различиями – здесь работают совершенно иные факторы. Так, в советский период было проще выращивать скотину, потому что человек мог раздобыть сено, зерно и другие корма через тех, кто работал на сельскохозяйственном предприятии и получал зарплату в натуральной форме, – комбайнеры и трактористы продавали излишки частным хозяйствам за выгодную им цену. Сегодня излишки в виде сена и кормов как натуральных выплат за работу на крупных сельскохозяйственных предприятиях стали редкостью, а закупать их по рыночной стоимости слишком дорого для личных подсобных хозяйств. Мужчины и женщины, столкнувшись с подобными трудностями и оценив финансовые затраты, отказываются держать скотину, особенно если домохозяйство расположено близко к городу – проще покупать мясо, чем обеспечивать свое потребление самостоятельно.

В советском обществе разрешение иметь личное подсобное хозяйство получала семья: по сути, существовало коллективное «владение» землей и домашней скотиной, хотя о реальной собственности на землю речь не шла. Если на земельном участке строился небольшой сарай, где хранились инструменты, семена и проч., то и он расценивался как часть общей собственности. Конечно, для взаимодействия с внешним миром выбирался представитель – глава личного подсобного хозяйства, выступавший от лица всех членов домохозяйства: никаких уточнений относительно того, что им должен был быть мужчина или самый старший, не было, но, как правило, главой личного подсобного хозяйства становился именно самый старший мужчина в семье.

Постсоветские институциональные реформы ввели частную собственность на землю, но превращение совместной собственности в частную осложнено массой административных препон и пространственных ограничений, на которых мы не будем останавливаться подробно[304]. Ограничимся уточнением, что, как правило, сельские женщины не являются владельцами личных подсобных хозяйств, что отражает патриархальный уклад большинства семей. Почти половина опрошенных женщин в выборке 2013 г. отметили, что земельный участок записан на мужа, на имя жены зарегистрировали землю лишь 15 % домохозяйств. 26 % женщин сообщили, что земельный участок записан на их имя, среди мужчин этот показатель достигает 53 % (остальные участки зарегистрированы как совместная собственность). Эти данные говорят о том, что традиция передачи собственности (дома, земельного участка) по мужской линии сохранилась и после проведения рыночных реформ по либерализации законодательства в отношении прав собственности[305].

Распределение прав собственности на землю не только отражает особенности властных отношений в российских домохозяйствах, но и влечет за собой важные экономические последствия. Так, возможности женщин получать доход в неформальном секторе лимитированы гендерной спецификой землевладения. Личное подсобное хозяйство на частной земле может стать источником дополнительного дохода, повысив продуктивность: например, владелец может использовать земельный участок в качестве залога под кредит на закупку механизированного оборудования или скота, может заложить участок, чтобы получить финансовые средства и взять в аренду еще землю для выращивания или выпаса скота. Иными словами, землевладельцы имеют массу преимуществ и возможностей для получения капитала, которыми не обладают не-землевладельцы.

Среди частных землевладельцев собственниками самых крупных по площади участков являются мужчины. Число наших респондентов в 2013 г. было небольшим, но и здесь размеры участков мужчин оказались намного больше, чем женщин (в среднем в девять раз), мужчины арендовали и большие по площади земли. Владельцы и арендаторы крупных участков, как правило, держат больше скотины, потому что арендуют землю в целях ее выпаса и прокорма, а количество животных статистически коррелирует с более высокими показателями производства и дохода[306]. Мужчины чаще увеличивают земельные владения: в опросе 2001 г. они увеличили свои участки в среднем на 2,2 гектара с 1991 г., тогда как женщины – только на 0,82 (рост землевладений обычно сопровождается увеличением размеров арендуемой земли); в опросе 2006 г. мужчины отмечали увеличение своих земельных участков в среднем на 1,2 гектара с 1991 г., а женщины – только на 0,23. Таким образом, владение землей оказывается в значительной степени мужской прерогативой, а поскольку обладание землей сельскохозяйственного назначения обеспечивает более высокий доход и уровень жизни, то можно говорить об обладании мужчинами в этом отношении несомненными преимуществами.

Под предпринимательством мы понимаем экономическую деятельность, приносящую доход за пределами основного места работы (за исключением личного подсобного хозяйства). Для большинства сельчан доход от предпринимательства является дополнительным по отношению к основному месту работы, очень немногие получают от предпринимательства значительный доход, что упрощает дифференциацию сельских жителей по уровню дохода. Предпринимательская активность включает в себя виды деятельности как связанные с сельским хозяйством, так и не имеющие отношения к нему. Для мужчин характерны оба типа услуг, скажем, ремонт, строительство, доставка, приложение механизированного или ручного труда; женщины получают гендерно специфичный дополнительный доход, занимаясь шитьем, оказанием парикмахерских услуг, продуктовыми заготовками, изготовлением различных поделок или работая нянями. Гендерные различия в доходах от предпринимательской деятельности показывают, сколь по-разному оценивается и оплачивается женский и мужской труд: среднемесячный доход от предпринимательства в 1995–2006 гг. представлен в табл. 4.

Приведенные в табл. 4 данные наглядно демонстрируют, что мужчины зарабатывают намного больше, чем женщины, что, несомненно, является результатом тройной нагрузки на женщин и более низкой оценки их труда. В каждой временной точке мы видим, что доходы женщин просто крохотны в сравнении с заработками мужей (в 7 раз). Данные 2013 г. позволяют корректнее сопоставить участие в предпринимательской деятельности и оценку предоставляемых здесь услуг, исходя из распределения доходов (табл. 5).

Таблица 4

Среднемесячный доход от предпринимательской деятельности, 1995–2006 гг., в рублях

Примечания: цифры были округлены; данные за 1995 и 1997 гг. представлены в неденоминированных рублях (деноминация прошла в 1998 г.).

Источники: Результаты исследований авторов за 1995–2006 гг.

Таблица 5

Гендерное распределение доходов от предпринимательской деятельности, 2013 г.

Источник: Результаты исследования авторов в 2013 г., выборка в 169 человек.

Согласно приведенным в таблице данным, количество участников предпринимательской деятельности среди мужчин и женщин одинаково (28 и 27 человек соответственно), хотя доля предпринимателей среди женщин в целом по выборке ниже, чем среди мужчин. 44 % вовлеченных в предпринимательство мужчин получают от него доход менее 500 руб. в месяц, среди женщин – 14 респондентов из 24. Доход более 4000 руб. в месяц получают 25 опрошенных (15 мужчин и 10 женщин), 19 респондентов – более 5000 руб. Среди самых финансово успешных предпринимателей 12 мужчин (64 %) и 7 женщин (37 %), что свидетельствует о гендерно неравномерном распределении времени и перспектив: женщины активно участвуют в предпринимательской деятельности, но их гендерные роли и связанные с ними экономические возможности определяют низкий уровень дохода. Тем не менее мы наблюдаем ростки изменений в сложившемся тендерном дисбалансе в неформальной экономике. Приведем тому лишь один пример, обнаруженный нами в ходе полевых исследований: в Ростовской области и Краснодарском крае сельские женщины начали активнее участвовать в сетевых форматах торговли, используя Интернет; многие стали подрабатывать бухгалтерами и документоведами. Конечно, это крайне незначительный набор доступных женщинам ролей в неформальной экономике, но это только начало.

Таким образом, в статье мы показали воспроизводство гендерного неравенства в российской сельской неформальной экономике, проверив две гипотезы об институциональном воздействии реформ и сохранении устойчивых культурных традиций. Первая гипотеза была подтверждена особенностями макроэкономического поведения: институциональное влияние рыночных реформ прослеживается в росте продуктивности личных подсобных хозяйств в первой половине 1990-х гг., расширении земельных участков под продовольственные нужды домохозяйств и увеличении производства продуктов питания с домашних огородов. Неолиберальные реформы закрепили права собственности на землю, и сегодня почти три четверти домохозяйств являются частными землевладельцами. Вторая гипотеза касалась проблемы гендерного неравенства в экономике в целом: «складывается впечатление, что советские нормы воспроизводятся в постсоветской России <…> Соотношение позиций мужчин и женщин на рынке труда почти не изменилось после падения коммунистического режима, несмотря на произошедшие радикальные перемены. В России сохраняется гендерное разделение труда, согласно которому „женщина делает все, а мужчина – все остальное“, и именно женщина продолжает играть главную роль в жизни домохозяйства»[307].

Воспроизводство гендерного неравенства в личном подсобном хозяйстве свидетельствует о том, что в неформальном секторе сельской экономики традиции и обычаи удивительно сильны. Гендерные различия во временных затратах на личное подсобное хозяйство значительны, как и в распределении домашних обязанностей, что создает препятствия для профессионального развития женщин. Кроме того, опросные данные говорят о том, что право собственности на землю остается прерогативой мужчин, женщины и сегодня редко обладают статусом землевладельцев, и эта тенденция была заложена еще в первые годы рыночных реформ. Мужчины получают больший доход от предпринимательской деятельности, потому что оказываемые ими и женщинами услуги по-разному оцениваются и оплачиваются. Единственная область предпринимательства, где мужчины и женщины примерно поровну делят обязанности, – продажа на рынке продуктов питания, произведенных в личном подсобном хозяйстве, но данные по этому вопросу неоднозначны. Иными словами, воздействие институциональных реформ оказалось весьма разнообразным, но мы не исключаем возможности, что в итоге они приведут к значительным изменениям экономического поведения, как было предсказано новым институционализмом. В то же время статья наглядно показывает, что институциональные реформы наталкиваются на серьезные препятствия в виде традиций и обычаев, связанных с гендерным распределением ролей. Учитывая, сколь они сильны и устойчивы, следует ожидать воспроизводства гендерного неравенства в неформальном секторе российской сельской экономики.

Архив

Доклад товарища Чаянова о поездке по Америке

До недавнего времени считалось, что А. В. Чаянов, неоднократно в своих научных командировках посещавший западноевропейские страны, никогда не бывал в США[308]. Обнаруженная в Российском государственном архиве экономики немецким ученым К. Бруиш и любезно переданная в редакцию «Крестьяноведения» стенограмма «Доклад товарища Чаянова о поездке по Америке. Заседание Коллегии Наркомата Земледелия от 02.02.1924», является чрезвычайно ценным документом, дающим яркую характеристику дотоле неизвестным фактам интеллектуальной деятельности выдающегося русского ученого на американском континенте.

В докладе Чаянова сжато и емко характеризуются основные вопросы международных аграрно-экономических отношений, прежде всего в треугольнике СССР – Германия – США; даются системные характеристики взаимодействия промышленности и сельского хозяйства, фермерства и рынка, государства и аграрной науки в Америке; проводятся любопытные сравнения деловой и интеллектуальной культуры российских и американских аграрников.

В самом начале своего доклада Чаянов упоминает, что является вторым или третьим лицом, посетившим Америку. В связи с этим надо отметить, что, даже еще не установив с США дипломатических отношений, советское правительство в начале 1920-х гг. предприняло ряд энергичных мер по изучению и усвоению именно аграрного опыта США, как страны самого передового капитализма, с которым теперь предстояло соперничать и сотрудничать первой в мире социалистической стране. Именно в начале 1920-х гг. на американском континенте побывали в долговременных научных командировках ведущие российские профессора-аграрники Н. П. Макаров, Н. М. Тулайков, Н. И. Вавилов, Л. Н. Литошенко[309].

Завершается чаяновский доклад рекомендациями по совершенствованию «нашего Бюро в Америке», – здесь имеется в виду Нью-Йоркское отделение Бюро прикладной ботаники, во многом созданное усилиями Н. И. Вавилова[310].

В заключение отметим, что некоторые выводы чаяновского американского доклада 90-летней давности, особенно связанные с рекомендациями децентрализации в сфере управления ресурсами научного знания – преодолением бюрократизма в аграрной сфере, остаются для нас, безусловно, актуальными до сих пор.

Текст публикуется с сохранением орфографии и пунктуации автора.

A. M. Никулин

* * *

РГАЭ. Ф. 478. Оп. 1. Д. 1208. Л. 4–9 об. Публикуется с сохранением орфографии и пунктуации автора.

(пр. № 3 Заседания Коллегии от II (II-24 г.)1

Я являюсь вторым или даже третьим лицом из тех, кто посетил Америку. Я остановлю свое внимание главным образом на Америке, потому что, в отношении Германии имелось очень много докладчиков, и я интересовался в Германии только узко специальным вопросом – программой работ опытных учреждений и опытных школ.

В Америке мне пришлось пробыть 2 1/2 месяца и обратить между прочим внимание и на организацию самого департамента земледелия, и на организацию хозяйства и всех опытных учреждений и опытных ферм, которые находятся главным образом в Восточном районе Соединенных Штатов. Я не буду говорить о том, насколько Америка особенная страна, в которой все построено на машине, т. к. это вам известно. Перейду прямо к вопросу о сельском хозяйстве.

Мировая война дала Америке очень большой прилив золота и вместе с тем очень сильно расширила площадь посева, т. к. это было необходимо для прокормления армии. Между тем за последние 10 лет Америка превратилась в резко промышленную страну. Если принять за 100 количество национального дохода, получаемого страной, то на долю сельского хозяйства приходится всего 16–17 при 48 % сельского населения. Это обстоятельство дает определенный уклон всей дальнейшей организации сельского хозяйства. Американское сельское хозяйство перестраивается все для удовлетворения внутреннего рынка, имея в виду, что страна очень промышленная. Цены на рабочие руки в Америке, в том числе и в области сельского хозяйства, настолько высоки, что всякое привлечение рабочей силы в сельское хозяйство грозит высокой себестоимостью продукта. Поэтому особенностью американского хозяйства является его экстенсивность и рационализированность. Это нужно особенно подчеркнуть. Американское хозяйство никогда не было интенсивно, а было только рационализировано.

Высота заработной платы в сельском хозяйстве с одной стороны, требование хлеба и мяса со стороны армии с другой стороны, заставили фермера идти в те районы, которые экономически не выгодны для нормального ведения хозяйства. Если мы имеем предел выгодности – 20 верст от ж. д., то благодаря увеличению цен на продукты сельского хозяйства втрое (от 70 центов до 2-х долларов) мы имеем уже фермы в 30—35-ти верстах от ж. д.) Это движение развивалось под влиянием высоких цен на хлеб очень сильно. На этой почве развилась колоссальная спекуляция. Ведь в Америке реклама поставлена так, чтобы заставить вас все время думать о данном предприятии. Там мы видим такую картину: земли были странно быстро скуплены банками, которые выдавали колоссальные ссуды фермерам, чтобы те могли работать. В результате получилось следующее явление: если средняя стоимость земли в западных штатах 25.000 долларов, то 18.000 из них падает на стоимость земли. Это обстоятельство настолько давит на фермера, не купившего, а приобретшего только в ссуду землю (а за ссуду нужно платить проценты), что фактически американский фермер есть батрак капиталистической организации. Несмотря на то, что средний заработок фермера 500 долларов и даже около 1000 долларов, эта цифра сравнительно с заработком рабочего в 2–3 раза ниже. Надо заметить, что фермерская организация построена на принципе специализации и рыночности. В силу этого наблюдается такая картина: нет нормального севооборота, нет достаточного восстановления плодородия почвы, имеется хищническая утилизация всей земли. Это между прочим породило невероятный кризис хлопкового хозяйства южного района. Усиленный посев хлопка привел к увеличению вредителей, и мы имеем кризис в смысле распространения площади посева хлопка даже и в этом районе.

Поскольку Америка является промышленной страной кризис в конце концов выразился в 2-х районах: пшеничном, о чем доклад давал […] и в области свиного откорма, о чем добавлю я. Оказывается, что откорм свиней не является выгодным. Причина этого, не только в том, что сократился вывоз в Европу, но и в том обстоятельстве, что американское хозяйство является типичным капиталистическим хозяйством. Фермер – подставное лицо, он является батраком крупного капитала. Отсюда соответствующие последствия. Большой вклад капитала в землю при высокой заработной плате влечет высокий процент на капитал. Поэтому не только уменьшение покупательной способности Европы подействовало (покупательная способность Европы по американским данным понизилась вдвое по сравнению с довоенной), но и то обстоятельство, что капитал внедрился в землю. Все это породило кризис. Уничтожьте 18.000 долларов, падающие на стоимость земли, не платите процентов, и будет другая картина. Таким образом внедрение капитала в сельское хозяйство породило кризис.

В настоящее время Америка рассчитывает исключительно на внутренний рынок. До войны Америка состояла на втором месте по снабжению мира продуктами сельского хозяйства, имея 7/8 для внутреннего потребления сельскохозяйственной продукции. Сейчас внутреннее потребление увеличилось значительно и вызов равен только 7 % продукции. Американцы в своих расчетах указывают, что они двигаются в направлении индустриализации, а сельское хозяйство рассматривают только как такую область, которая дает устойчивость и снабжение индустриальных рабочих и всех контингентов населения Америки соответствующими продуктами. Они, поэтому, не видят катастрофы в том, что производство сельскохозяйственных продуктов на вывоз стало невыгодным. Они спокойно смотрят на то, что Россия займет то место, которое она занимала до войны и из которого обстоятельства заставили ее выйти.

Это определяет и нашу политику. Поскольку мы очень сильно нуждаемся в активном торговом балансе с тем, чтобы иметь достаточное количество золота, нам нужно развитие более рыночных продуктов на вывоз, зная, что Америка выпадает из международного рынка, и мы смело можем занять это место.

Я бы обратил еще внимание не только на роль Наркомзема, но и на роль Внешторга. Несомненно, вопрос удешевления и эластичности организации Внешторга должен быть поставлен. Я сгорел от стыда, когда я ехал из Нью-Йорка на Литву и в Данциге мы стояли 5 дней – мы выгружали 25.000 пуд пшеницы, которую возили в Данциг прямо из Нью-Йорка. Для меня стал вопрос о том, что у нас очень большие накладные расходы, и мы плохие торговцы. Нужно, однако, сказать, что накладные расходы очень велики и в Америке. Но по подсчетам, которые пришлось мне сделать совместно с Веккером (Председателем Комиссии по восстановлению сельского хозяйства), выяснилось, что фермер получает только 35 % стоимость продукта в Нью-Йорке, остальные 67 % составляют накладные расходы. Они выражаются главным образом в стоимости ж. д. транспорта, который там очень дорог и в обилии различного рода посредников. Элеваторная система вся в руках крупного капитала и в торговле есть целый ряд моментов, требующих специального навыка. Вы там ничего не продадите помимо установленного русла. Весь торговый аппарат находится в определенных руках, в руках крупного частного капитала. (В Америке хозяйство не государственное, а частное. Даже жел. дороги частные). Зависимость всякого купца от торгового аппарата очень велика. Отсюда – обилие накладных расходов. Следовательно обилие накладных расходов не есть только функция государственности (в чем нас упрекают), но функция капитализма, если хотите.

Обстоятельства, которые я обрисовал, заставляют поставить другой вопрос. Если мы имеем возможность выступить на международном рынке (а ведь международный рынок для России это главным образом Европа), то спрашивается, какие взаимоотношения могут быть у нас с Америкой вообще. И тут нужно сказать, что наличность капитала в Америке настолько велика, что капитал естественно ищет приложения. В настоящее время Америка исключительно занята Китаем. Япония трясется, конкурент на время выбыл, и Америка с большой поспешностью занимает китайский рынок. Дальше она думает перейти к нам. Интерес, который приобрела Америка по отношению к России, невероятен. Я направился в департамент торговли и промышленности. Меня направили оттуда к Дюрану, ведающему внешней торговлей. Дюран направил меня в русский отдел. Когда я зашел туда, я увидел там и «Правду» и «Экономическую жизнь» и все материалы о России. Мне там объяснили, что она рассматривают Россию, как ближайший рынок. Они говорят, что об Америке они знают гораздо меньше, чем о нас. То же самое и в департаменте земледелия: когда я зашел к Беккеру, я увидел у него самые последние издания ЦСУ, увидел карту РСФСР в новых границах без Польши, Латвии и Литвы и др. отошедших областей. Конечно, Америка интересуется нами не только в плоскости снабжения нас капиталом, но и в плоскости получения от нас чего-нибудь. Надо заметить, что в настоящее время мы могли бы вывозить в Америку семена сахарной свеклы в огромном количестве. Все нетрудоемкие культуры мы можем легко вывозить. Трудоемкие культуры американцы не могут разводить. Американское хозяйство перестраивается не в направление подгородного хозяйства корнеплодов, а в направление пастбищного хозяйства. Концентрированные корма получаются из отрубей или зерна, которое можно купить. Это чрезвычайно ярко выявляется в Америке. В отношении вывоза нужно сказать, что семена всех нетрудоемких культур, а также как и лекарственных растений мы можем вывозить. Между прочим, мы можем вывозить и лесные товары и продукты пушного промысла. Оказывается, Дальний Восток чрезвычайно много вывозил в Америку. Несмотря на то, что Америка очень богата лесом, она находит более выгодным ввозить его, а отделку производить у себя вследствие большой дороговизны рабочих рук.

Теперь расскажу об организации ведомства земледелия. Остановлюсь на основном принципе: департамент земледелия всю работу строит на доверии к местам. Там нет центральной работы в большом масштабе – полное доверие к местам и вовлечение местных фермеров к своим работам. Если обратиться к низовой ячейке, к агрономической организации, то мы увидим, что агроном ничего не организует, а только помогает. Помимо агронома вы на агрономическом участке видите, так называемое фермерское бюро. Фермеры, собираясь, избирают бюро в 4–5 человек. Членом бюро состоит агроном. В большинстве случаев, или даже всегда агроном не является председателем. Бюро определяет, какие вопросы интересуют фермеров данного района на данный год. Например, можно выяснить вопрос об откорме, о том, как выгоднее продать пшеницу, как культивировать кукурузу, если ли лучшие сорта и т. д. Между членами Бюро распределяются роли. Председатель должен заботиться, чтобы найти участок для посева кукурузы. Агроном должен найти семена и т. д. Таким образом, агроном старается вовлечь в работу местное население, а сам является только консультантом, будирующим элементом. Фермеры вносят по 10–15 долларов в год. Это дает им право получить определенную сумму от штата и от федерации. 500 долларов вкладывают фермеры, 1500 дает Штат и 1000 долларов – Федерация. Получается 3.000 долларов – сумма вполне достаточная для того, чтобы содержать агрономический участок в течение года. Агронома выбирают или сами фермеры или обязательно сельскохозяйственный колледж (училище). Функции наших Губземотделов в отношении агрикультурном переданы высшим школам. Ректор высшей школы обязательно назначенное штатом (именно штатом, а не центром) лицо, и является ответственным за сельскохозяйственное образование, опытное дело и агрономическую помощь. Там очень модный термин такой: департамент земледелия кооперирует с местным колледжем и фермерами штата. Когда департамент проводит какое-нибудь начинание, он – делает доклад ректору местной школы, и указывает, какую сумму тот должен дать. Ректор может и не согласиться. И обратно: когда ректору нужна известная сумма от департамента земледелия он предоставляет доклад в департамент и департамент, если согласится, отпускает соответствующую сумму. Поэтому, когда я спросил в департаменте земледелия – какие у вас опытные станции, мне сказали: никаких опытных станций у нас нет. Опытные станции только в штатах. – Какова же ваша роль? – Очень простая: помогать штатам вести работу, распределять соответствующие кредиты, собирать съезды, составлять те или иные отчеты и наблюдать за правильностью расходования федеральных сумм. Это не исключает возможности наличия опытных станций специального характера – по сухому земледелию, по борьбе с вредителями и т. д.: по борьбе с вредителями растений 300 станций у департамента земледелия и 150 у штатов. Это понятно: у штатов есть стремление заниматься местной энтомологией, а с другой стороны есть и общие вопросы, потому что, если вредители размножатся, то границы штатов будут уничтожены. Тут необходим общегосударственный масштаб работы.

Опытные станции очень быстро и хорошо осведомляют департамент земледелия. У меня в рукописных листах есть программа опытных станций. По темам распределены вопросы и указано, какой штат, чем должен заниматься. Американцы столь любезны, что рукописные материалы, отпечатанные на пишущей машинке, выдали иностранцу. Вообще нужно заметить, что американцы очень любезно и внимательно принимают. Никакого антагонизма не чувствуется. Этот антагонизм чувствуется только при вступлении на территорию Соединенных Штатов. Советский паспорт является таким документом, который нужно сильно раскритиковать. Но когда вы уже вступили на территорию Соединенных Штатов, Вас принимают очень любезно и дают все справки, хотя и с некоторой хитрецой.

Такая организация агрономической помощи дает возможность увязать все вопросы и быть ближе к жизни. Это отражается на опытном деле. Опытное дело ведет штат на свои средства при некоторой дотации со стороны центра. Работа получает большую практичность. Я бы не сказал, что американцы в учености выше нас. Американская нация не является выдающейся с этой стороны. Существенно то, что эта нация очень аккуратна, очень жестка и умеет добиваться своего, устранять все препятствия. Отсутствие разгильдяйства, отсутствие расхлябанности в противоположность нам, бросается в глаза. Но если не принимать во внимание нашего разгильдяйства, то нужно Российскую нацию поставить выше. Американцы не так образованы, как мы, не так вообще думают. Я даже чувствовал, несмотря на плохое знание английского языка, что значительно выше стою многих американских профессоров. Это отмечалось и прежде и нужно это учесть и сказать: если мы хотим наше опытное дело поставить так, чтобы оно отвечало интересам мест, нужно его связать с местами. Я сказал бы, что нужно увязать не только так, как мы увязали в отношении уполномоченных, но я бы заставил местные Губисполкомы тратить известные суммы на опытное дело. В противном случае опытные станции будут вертеться в безвоздушном пространстве, не будут иметь органической связи. Эта органическая связь резко бросается в глаза в Америке. Особенно резко это заметно в области сел. хоз. образования. По этому вопросу имеется специальная литература Н. Тулайкова, и я только скажу, что там очень распространен показательный метод. Когда я был в Нью-Джерси, меня просили зайти в комнату, где читают лекции фермерам. Я обратил внимание, что комната темная. Затем я заметил, что происходит демонстрация с помощью кинематографии. Я видел, как корень рос. Такой способ демонстрации позволяет фермеру не читать книг. Благодаря наглядной демонстрации польза опытных станций очень сильно ощущается. Вы никогда не услышите от фермера, что опытная станция не нужна. Всякий фермер говорит, что опытная станция нужна. Она наша и мы всегда можем заставить ее разрешать те вопросы, которые ставит жизнь.

Еще есть один вопрос, на котором я хочу остановиться. Это о нашем Бюро в Америке. Наше Бюро, работавшее исключительно по заданиям прикладной ботаники (проф. Вавилов и Оара) несколько расширило свои функции. Но когда я смотрел на работу Бюро, то я думал, что нужно или закрыть его или поставить, как следует. На этот вопрос нужно будет обратить внимание. Поскольку Америка страна пульсирующая, нужно иметь барометр, учитывающий каждый данный момент. Поэтому я считал бы, что Бюро нужно поставить, как следует, увеличив соответствующее ассигнование, а не то получается: копеечное ассигнование и копеечная работа.

И. П. Басалаева. «А к городу двигались очень медленно…»: история жизни алтайского крестьянина

К автобиографии Петра Петровича Чешуина (1925–2002) «Мое детство. Воспоминание» мне уже приходилось обра щаться в ранее опубликованных работах[311]. Собственно, сам текст провоцирует на такое «возвращение»: внешне компактный (чуть менее полутора печатных листов), он, как и почти всякий биографический нарратив, может быть развернут во многих тематических горизонтах. В данном очерке, предваряющем первую публикацию полного текста рукописи, хотелось бы обозначить некоторые исследовательские сюжеты, которые еще не становились предметом специального рассмотрения.

«Детство, которое можеть быть дас урок…»

Воспоминания концентрируются на описании пути автора как человека, чего-то в жизни добившегося. Нельзя сказать, чтобы этот авторский статус настойчиво подчеркивался, и все же должная тональность и соответственно система оценок прожитого намечены уже начальными фразами текста: …И все к чему стремился и чего достиг, стоновится как бы неверным, и не прочным[312].

Кем становится автор по мере разворачивания истории прожитой жизни?.. Кем-то настоящим, из чего можно заключить, что исходная ситуация собственной индивидуации (детство) рассматривается нарратором как зыбкая, неопределенная в статусном отношении. Петру Чешуину придется пройти серию восхождений к чему-то определенному, надежному в себе. Сначала он испробует статус настоящего охотника, сопряженный со статусом настоящего музчины. Это случится в четвертом классе, когда он заработает свои первые «большие» деньги: Вот типерь я настоящий музчина – думал я потому что уминя были деньги, новая рубашка, новые штаны. Это сказано полушутя, однако с долей правды. Существенным дискурсивным маркером здесь является «городское» слово мужчина, не замененное на «крестьянское» мужик. О себе семнадцатилетнем пожилому Петру Чешуину важно сказать, что в тот момент он уже был настояшим рабочим, притом называли настоящим рабочим, потому, старался работал, да еще и называли Стахановцем. Заметим это настойчивое «считали». Быть рабочим, или тесаком, или переправшиком, или еще кем-то означает не только выполнять определенную работу и получать за нее хотя бы обеды и ужины (а лучше зароботок), но и считаться таковым с точки зрения кого-то сверху, то есть начальства.

Перечень надежно-определенных социальных состояний замыкается позицией настоящего солдата. Этот статус Петр Чешуин примеряет вместе с формой настоящего солдата. Даруемое форменной одеждой превращение настолько необычно, что побуждает обряженных в нее мальчишек к дурачеству: только мы смеялись друг над другом, без привычки, были все разные, а тут стали все одинаковые… Унификация – один из властных инструментов, которыми «обтесывается» крестьянский парнишка на своем пути к месту в жизни.

«Своя деревня»

Мы имеем дело с выраженным топоцентрическим повествованием: как только автор справляется с исходной задачей всякого пишущего (как начать?), в чем ему помогают беллетристические штампы, он первым делом фокусирует внимание на точке отсчета собственной истории жизни. Ею становится своя деревня, название которой в тексте поразительным образом не воспроизведено. Это тем более удивительно, что в разных местах воспоминаний П. П. Чешуин трижды обращается к теме своей деревни, причем два раза – в «патриотическом» контексте, однако соответствующий ойконим мы узнаем только из документов автора. В них фиксируется факт рождения Петра Чешуина в деревне Верх-Коптелка Тогульского района Алтайского края. Район этот расположен на Бийско-Чумышской возвышенности и прилегает в Салаирскому кряжу, поэтому севернее реки Уксунай (по тексту Оксунай) лежат места крайне мало населенные[313]. Деревня Верх-Коптелка находится практически на границе таежной зоны с лесостепью. Классический медвежий угол.

Текст подробно протоколирует перемещения семьи Чешуиных по этой довольно небольшой, если локализовать ее на карте, территории в поисках нового счастья. Однако действительным местом поисков выступает пространство вовсе не географическое, которое можно положить на карту, но социоментальное. Хронометраж здесь инструментально-вспомогателен и лишь уточняет координаты непрестанных передвижений семьи. Для этого герметичного повествования, разворачиваемого из замкнутого в сугубой локальности мира, «большая история» сюжетной рамкой не является в принципе. В лучшем случае она – неясный фон, который в прямом смысле слова фонит во внешних обстоятельствах жизни героя, «привходящих» в текст. Вот несколько примеров. Организация колхозов – центральное событие, конституирующее (или калечащее?) судьбы и Петра Чешуина, и его семьи, и миллионов подобных семей – совершенно не оценивается рассказчиком как событие «травматическое». Оно лишь внешний повод стронуться с места и оказаться в череде дорог и путей. Далее, война на мгновение входит в этот размеренный рассказ через упоминание работы по вытесыванию заготовок для ложа винтовки (конец главы 4, описывающий события 1939 г.) – и тут же выходит из него, потому что в фокусе внимания пишущего – сама эта работа, а не развитие темы войны. Даже когда последняя станет центральным предметом соответствующей главы, все равно автор не изменит своему видению мира: он будет сосредоточен на том, как война обустроена для солдата, начиная с момента получения им повестки. В этой оптике обустройства жизни как ближнего круга вещей и действий хорошая погода, например, гораздо важнее сводок с фронта, потому что до призывного пункта нужно отмахать по тайге несколько десятков километров на лыжах.

Отец и сын: инверсии ролей

Публикуемый текст не является историей семьи. Не случайно члены даже самого близкого семейного круга в нем не поименованы. Почти отсутствуют сведения о родственниках старше родителей (мельком упомянутая бабушка вызывает сомнения, бабушка ли она Петру Чешуину в прямом смысле слова или же просто пожилая женщина, которая взяла в свой дом мальчика, чтобы тот мог ходить в школу, отсутствующую в его деревне). Не семья является смысловым центром этого биографического нарратива, а история успешно прожитой – несмотря на все изнурительные трудности – жизни. Автор текста уже выполнил определенную рефлексивную работу, достаточную для того, чтобы индивидуализировать себя, и в этом смысле его воспоминания, скорее, могут интерпретироваться как история персонализации, выделения себя из семьи. К такой диспозиции располагал уже сам статус старшего сына. Не случайно бротишки и сестренки фигурируют в тексте в качестве некоторого недифференцированного множества, и лишь специальное внимание к этому сюжету позволяет отследить постепенное прибавление членов семьи.

Семейные роли в очерченном текстом пространстве распределяются просто: кто добывает[314] (кормит семью) – тот и главный, у того и голос, у того и право принимать решения за других. К этому статусу парнишка Петр Чешуин, отец которого ушел на фронт, а у матери еще пятеро детей помимо старшего, приходит рано. Постепенно, еще до того как отец уходит на войну (см. описание успешной охоты на зайчиков в главе 6), и уже совершенно точно в 1942 г. семнадцатилетний Петр становится для матери главным в доме (ведь она плакала и сщитала я ее был единственным кормилицем в своей семье). Не удивительно, что прошедший сначала этот опыт, а потом фронт и плен 25-летний парень обретает моральное право сделать наказ отцу. Отныне он лучше понимает, как именно надо жить, точнее, где именно: Я скозал отцу – сестренки и бротишки уже большие им нужна работа, и учеба, здесь ее в этой Каре нет, – и жить здесь с токой семьей трудно бросай все и переезжай в город типерь тибе добратся до города осталось не далеко, – вот это был мой наказ перед проводами, при возрощении из отпуска, вскором времени я получил письмо, отец писал, – переехал в город, ждем тибя возрощения не вдеревню, а в город. Этот рефрен – в город – свидетельствует о крайней значимости концепта город в универсуме данного текста. Вспоминающий свое детство Петр Чешуин вновь и вновь, с видимым удовольствием вписывает это магическое слово в историю жизни.

Рельефно вылеплена фигура отца, классический типаж крестьянина-отходника. Старший Петр Чешуин – очень мобильный человек, который в ситуации крушения традиционного миропорядка находится в бегах, в активных поисках какого-то непонятного (ни себе, ни своей семье) нового счастья, которое глубинно связано с новым, место жительством. Сын пишет: Отец конечно непривык сидеть и выжидать. Поиски ведутся, разумеется, в интересах семьи, не в собственных. Органичными для образа отца штрихами являются следующие: Отца я почему-то дома не видел; отец куда-то исчес. Отец остается плотно вписанным в традиционное общество. Он религиозен, и соответствующие ритуалы естественны для него, тогда как в восприятии сына они остранены (см. описание молитвы отца посреди пустого поля в главе 3). Он применяет стратегию бегства (знаменитое «оружие слабых»), когда обстоятельства сильнее него, но движение, предпринимаемое им с энтузиазмом – хаотичное, ненаправленное и потому бессмысленное, с точки зрения пишущего об этом состарившегося сына.

В какой степени человеком «традиционного» мира остается его сын? Не преследуя задачи четко эту степень определить (да и располагаем ли мы для этого методологическим инструментарием?..), отмечу, что в данном социальном типе спаяно многое. Для этого человека могозин, продукты (слово-маркер некрестьянского уже быта, см. фрагмент о молоке от коровы как о необходимом продукте), деньги, на которые можно купить нужный в хозяйстве дефицыт (например, тонкую проволоку для изготовления петель на зайцев) – это надежные ориентиры и одновременно операторы правильной жизни. Для этого человека вся сложная цепь его професий – это изначально работа, но не в том значении, в котором мог бы это слово употребить его крестьянин-отец (работа по хозяйству, по дому), а в том, который предполагает занятость в городском смысле слова. Разумеется, крестьянствование в этой системе координат професией считаться не может – и это штрих, свидетельствующий как раз о том, что текст написан человеком, габитус которого замешан на «крестьянственности». И в то же время крестьянский сын Петр Чешуин находит возможным давать по ходу дела этнографические экскурсы, поясняющие (кому?) способы обращения с серпом и молотилом, к примеру. Фраза корчевали поле требует в его тексте избыточного в общем-то пояснения потому что оно было новое, и т. д.

Между тем автор сохраняет важные для приспособления к «данностям» жизни компетенции, которые городскими явно не назовешь и которые он умеет грамотно пускать в ход в соответствующих ситуациях. Так, в учебке он, лишенный возможности получить хоть какую-то еду от своей семьи и отчаянно голодающий, вспомнит свой детский опыт хождения «по кусочки» и сумеет обратиться ради бога к теткам, приезжающим к своим сыновьям. В лиминальной ситуации (после проводов на фронт, но до отправки в бийскую учебку) герой умело применяет типичную крестьянскую практику длительного гощения у родственников, которые – Бог знает! – может быть, больше его и не увидят, ведь на войну идет. Он начинает понимать, что имеет право даже на некоторую ленцу (что вряд ли пришло бы ему в голову на какой-нибудь из его работ), и не торопится в военкомат. Он мобилизует «социальные сети», сформированные еще во времена, когда подростком наезжал в город с отцом; теперь Петр вправе полагать, что ему как идущему на фронт те люди поди не откажут и дадут переночевать… Кстати, особого внимания заслуживает плотно вплетенная в текст сметливая прикидка героя к каждой ситуации, требующей оценки на ее пригодность для жизни. Одним взглядом он умеет охватить и моментально оценить любое поле предстоящей деятельности: В Апреле месице мы переехали в другой дом – долг мне понравился было две колгноты, хороший сарай для коровы и баня, этот домик стоял на склоне горе, это для лгиня была большая радость, главное нитоскать дрова на гору. Сравним: домик мне сразу пондравился просто дворцом, две комнаты, сенки, клодовка, хороший сорай, баня, – рядом река, кругом лес, тут я сразу подумал, когда мы ехали присмотрел хорошие места, пойду на охоту, ловить зайчиков, так оно и получилось сново вернулся к своей професии, занилгатся охотой…

Приобретает он и новые практики: в теплушке, идущей на фронт и набитой голодными новобранцами, у них вызревает идея, как можно поправить свое бедственное положение. И вот на одном из полустанков родненькие наши бабушки становятся охающими и ахающими невольными жертвами оголодавших солдат. Зато в вагоне оказывается много всяких разных овощей и даже поевились горячие блинчики, так-что на этом базаре не редились, сколько стоит, потому что унас небыло денег ни копейки. Мы брали все бесплатно, все для победы! Это, конечно, какая-то новая тональность в спектре житейской мудрости автора, возможная только как результат вынужденных действий, описанных в трагикомическом ключе ритуально-молодеческих выходок.

Голоса текста

Единственное дискурсивно-определенное лицо ближнего семейного круга повествователя – мать Петра Чешуина. Имя этой русской женщины не названо (в тексте она – мама). Она ничего не решает, на крутые повороты собственной жизни ей нечем ответить, кроме как причитаниями, молитвами и слезами (указания конечно мама плакала частотны в тексте), – но голос ее узнаваем: Мама одно твердила, прости ты меня душу грешную да кокие-же грехи то миня мучеют, да от кокого-же бога то они комне липнут, и кокому богу молится…; ср.: Мать плакала и говорила одно и тоже, – как жить-то типерь. что делать то будем не в поле не в огороде… Речь матери, воспроизведенная, судя по всему, точно и, безусловно, убедительно, – это дискурсивный код, с которым нарратор довольно легко может самоотождествиться интонационно, лексически и фабульно. Так, он рассыпает по тексту ремарки, что плакал и молился, а также изредка приговаривает вполне «материнским» речитативом (ету работу я сщитал так, – за кокие грехи миня бог наказывает, и выхода из этого я ненаходил). Слова и страхи матери становятся его собственными словами и страхами (см. описание приезда в охотничью избушку в главе 1).

«Посторонние» дискурсивные стратегии, точнее, «тактики» вплетаются в текст в тех случаях, когда повествование превращается в подобие сцены, предполагающей зрителя. Это очевидно в зачине, организуемом в ориентации на «высокую литературу» и изобилующем риторическим клише (в каждого мыслещего человека наступает время, когда он оглядывается на прошлое и спрашивает сибя, чего оке он стоит и в умственном и в нравственном матириалъном отношении это происходит тогда, когда бесрассудные юношеские порывы уже позади…). Действительно, начать надо подобающим образом, как того требует сам жанр мемуара. И начав, т. е. решив проблему «инициализации» текста, автор больше не вернется к этому дискурсивному регистру.

Интересны вставки в стиле натуралистических природоведческих зарисовок, возможно, навеянные какими-то передачами позднего советского времени по телевидению или радио: К этой охоте я готовился упорно, улов на них (зайцев. – И. Б.) начинается с декобря по февраль м-ц в эту пору в сибири стоят сильные морозы, в это время лесной заяц делает сибе тропы по кустам лесного зарошего осинника в поисках сибе пищи вот его лесная жизнь. Повествователь настолько увлекается этим новым для себя кодом, что не замечает, как занимает некую вынесенную за пределы собственного реального местоположения условную точку, из которой можно констатировать, как и что бывает в сибири.

В тексте можно усмотреть следы и иных дискурсивных стратегий – фольклорных, официально-бюрократических, патриотических, военно-специальных, производственных, даже санаторно-курортных. Сплетаясь, они формируют диапазон контекстов и язык повествования, который вовсе не является одномерно-плоским.

«Он как соскочит этот начальник да как на миня закричит»

Власть в виде разного рода начальников для автора текста – сюжет не то чтобы центральный, но «уважительный». Вышестоящее начальство в тексте – что-то непонятное, как и все внешнеисторическое. Его, собственно, и не нужно понимать, как и прочие заведомые данности жизни, – к ним надо применяться. Так, например, о смысле собственной армейской службы в 1945–1950 гг., когда война уже закончена и вроде бы пора домой, Петр Чешуин роняет только краткое: После отечественной войны я продолжал служить, а кокую службу, мне было непонятно.

Начальство нужно в мире для того, чтобы ставить задачи (начальник леспромхоза Макаров […] дал нам два бригодира. и поставил задачу), т. е. давать работу. Задачи ставятся трудные, но это обсуждать нет смысла (я сейчас вспоминаю, как это было чежело, а кому пойдеш что скажеш, был один дисятник, этот дисятник был всему голова). Вторая важная функция начальства – платить за хорошо выполненную работу. При этом плата может быть натуральной, особенно первое время, пока ты еще не стал специолистом[315] (я конечно не имел понятия о деньгах, мне некто нечево неплотил, восновном я сосвоей задачей спровлялся и хорошо кушал, вот и все).

Платой может быть и что-то из одежды или обуви; например, хорошие валенки, заработанные на лесоповале на бораке Дресвянка, становятся символическим предметом, свидетельствующим о том, что в то время их обладатель был рабочим, (глава 5). Расчет с работником является простым и убедительным критерием «хорошего начальника». Это хорошо видно по эпизоду на призывном пункте в Тогуле (глава «Отечественная война»), где Петр Чешуин рассказывает о своей первой встрече с формализованным миром военной бюрократии. Начальник военкомата предстает почти в салтыков-щедринских тонах: он костерит почем свет стоит призывника, который на несколько дней опоздал явиться по повестке, поскольку добирался до призывного пункта почти сорок километров на лыжах по тайге. Если бы не некий сторичек, попавшийся тут же, в прохожей (кстати, не сенках, и это важно), и описанный в явно фольклорном ключе, герою пришлось бы совсем худо.

Но что примечательно, свой второй визит в тот же военкомат, визит по сути еще более жесткий, Чешуин описывает гораздо оптимистичнее: На этот раз сомной обошлись совсем подругому […] захожу к начальнику и не успел что либо скозать, как слышу, – нуу опять опоздал! сукин ты сын! И подоет мне бумашки, – и говорит, толоны будеш ходить в столовую. и не куда не шагу понял!.. – Тот-же сторичек, что в прихожей сидел, – отвел миня – да так накозал. – кулак под нос покозал и ушел. В действительности работникам военкомата важно было «привязать» призывника к месту, чтобы не сбежал и вообще не мельтешил по окрестностям, что они и делают. Но для парнишки из деревни ситуация выдачи талонов на посещение столовой означает нечто иное, а именно – благоволение начальства. В реальности, где начальник необходим для постановки задач, будет хорошо, если он останется доволен тем, как задача выполнена.

Иерархия вообще ценится в этом мире, а не просто принимается как данность. Когда автор описывает свою настоящую работу по вытесыванию каких-то очень нужных родине болванок на бораке Кормак, он, предварительно изложив технологию этого дела, сообщает читателю важную информацию: норму в семь болванок шестнадцатилетний Петр Чешуин перекрывал тем, что вытясывал десять, и уже сщитался как хороший рабочий специолист, называли меня Стахановец. И дальше с удовольствием перечисляет привилегии этого статуса: отдельный топчан с соломенным матрацем и байковым одеялом для каждого стахановца, непроходная комната, печка в ней, возможность пить чай и т. п. К этой теме автор вернется, когда через год на том же таежном Кормаке будет продолжено тесание болванки: он с помощником будет снова жить в Комноте Стахановцев и уточнит: Мы нетолько выполняли норму кроме того что унас всегда было свежее мясо, нам, хвотало нетолько сибе, и своим товарищем по работе. Автор воспоминаний демонстрирует характерную для человека традиционного общества[316] установку на подозрительное отношение к бюрократически-формализованным процедурам, результируемым документами. Последние именуются бумашками. Бумашки – это и боны, в которых непонятно что написано, и талоны, которые, вопреки чаяниям, не отоваривают в столовой, и повестка на фронт. Не бумашки – деньги, которые напрямую связаны с особым топосом этого текста и этой судьбы – городом.

«…бросай все и переезжай в город типерь тибе добратся до города осталось не далеко»

Выше мы указывали на эмоциональную нейтральность упоминаний о колхозе, хотя он и стал тем исходным обстоятельством, которое стронуло семью Чешуиных с места и запустило сюжетный мотор истории жизни Петра Чешуина, крестьянского сына. Ничего против колхоза, равно как и против власти, создавшей колхозы, мы в тексте не найдем, хотя есть основания полагать, что отец «наивного мемуариста» в житейской оценке колхозов был достаточно радикален, а сын слышал от него эти оценки. Это очень важная деталь, сигнализирующая о действительно «нерассуждающем», по определению Р. Редфилда, типе нарративного мышления. Жизнь и все наполняющие ее события принимаются этим сознанием как данность, не нуждающаяся – именно потому, что она данность – в умственной работе по ее достраиванию, осмыслению. Думать надо не над этим, думать надо над тем, как в этих данных (Богом ли, советской властью ли) обстоятельствах выжить. Что значит выжить? Слово это не употребляется, однако соответствующий императив задан нехитрыми задачами «маленького» человека, стоящего перед лицом «больших» обстоятельств его жизни: надо быть сытым (отсюда настойчивая тема «продуктов»), надо быть обутым-одетым. Как этого достичь? Надо иметь работу. Что есть работа? Занятие, если оно позволяет быть сытым, а в идеале еще и обутым-одетым, – вот оно и есть работа, професия. И уж совсем хорошо, если во время отдыха от такой работы можно еще и поработать на себя: Потом отцу дали отдых мы городили огород, косили сено для коровы, загатавлеволи дрова на зиму. Попутно отметим, что иерархия занятий в тексте очевидна: сначала возделывание огорода, заготовка дров, ношение воды и т. п. и лишь потом – выполнение уроков и аналогичные праздные вещи вроде катания на лыжах с деревенскими мальчишками или игры в бабки.

Путь к работе, дающей заработок, – вот главный двигатель сюжета воспоминаний. Возможно, именно поэтому в тексте напрочь отсутствует хоть какой-то намек на любовную линию. Жизнь – это прежде всего работа.

Внутренний нерв текста – это обретение повествователем своего места в жизни. Таким местом становится город. Город – слово-ключ к истории жизни алтайского крестьянского сына. Текст последовательно ведет читателя (но в первую очередь самого повествователя!) к данной точке символического пространства. Город появляется в тексте как бы случайно (кочали мед, возили в город на базар); затем так же мимоходом упоминается, что с города приезжает скупшик, благодаря деловому контакту с которым наш герой впервые чувствует себя настоящим музчиной; далее в составе плывучей деревни Петр Чешуин впервые попадает в город Толменку (городом здесь торжественно поименован рабочий поселок Тальменка на р. Уксунай). Потом сказано нечто существенное: Да и в деревне этой, было несладко. В могозин не привозили почти ничево, с товаров, обуви, нужно это было все ехать в город и приобретать. Это очень далеко! Обратим внимание на эту отнюдь не географическую, а ментальную и символическую удаленность города в начале текста, до момента, когда становится понятно, куда именно надо двигаться. И снова: уминя небыло проволоки для петель, за етим нужно было ехать в город, и нужны были деньги, а не боны! и т. д.

Что такое город? Место, где есть работа, где в ходу деньги, а не боны, где есть магазины, а в них – продукты и всякий нужный дефицыт, где, наконец, есть радио и газеты, а не слух с раиона. Отец жил не совсем верно с точки зрения этой линейной логики: он двигался, искал, бегал от колхоза – но он не двигался в направлении К, его траектория была движением ОТ. В логике же сына следует двигаться в конкретном направлении: к городу.

Судя по всему, текст не был завершен (в семье наследников П. П. Чешуина ничего не известно о существовании других тетрадей воспоминаний, продолжающих эту). Текст обрывается почти на полуслове. Однако он внутренне вполне закончен. Прожитую автором долгую жизнь «собирает» фрейм детства. Но случившееся превращается в событие не столько благодаря этому тематическому обрамлению, сколько за счет дополнительного кадрирования памяти лейтмотивной темой движения к городу: Да: тут можно скозать ездили по деревням многие годы, – а к городу двигались очень медленно. Чем кончается трудовое детство Петра Чешуина? Демобилизацией и возвращением уже не в деревню Каро-Чумыш, а в город Прокопьевск, мои сестренки и бротишки уже все работали, вот Так закончилось мое детство. Отнесение себя 25-летнего к разряду вышедших из детства не следует считать странным. Взрослость вообще оценивается в этой системе координат не с точки зрения достижения какого-то возраста, а в логике обретения определенного места в жизни. Этот статус – «городская» работа.

Текстологическая информация

Публикуемая впервые рукопись П. П. Чешуина (1925–2002) «Мое детство. Воспоминание» стала доступной для научного прочтения в 2007 г., когда в рамках изучения университетского курса «История Кузбасса» студентка Новокузнецкого института (филиала) Кемеровского университета Олеся Анатольевна Илюшина сообщила публикатору о существовании этого документа в ее семейном архиве, а через некоторое время передала подлинник для ознакомления. В мае 2007 г. О. А. Илюшина дала письменное разрешение на фотокопирование рукописи и ее дальнейшую публикацию. Подлинник хранится по-прежнему в семейном архиве Илюшиных, живущих в городе Новокузнецке.

Археографическое предисловие

Рукопись представляет собой стандартную общую тетрадь советского производства («96 л., Ленинград») с клеенчатой обложкой, листы разлинованы в клеточку. Текст написан от руки через клеточку шариковой ручкой синими чернилами одного оттенка (за исключением последней главы «На фронт», написанной другой пастой). Бумага не пожелтела. В местах соприкосновения с металлическими скрепками на бумаге ржавчина. Последние несколько листов вырваны. На форзаце тетради тем же почерком, но другими чернилами записаны слова «галстена» и «климус». Авторская датировка рукописи отсутствует. Можно предположить, что написание текста относится к 1990-м гг. (на это указывает сохранность бумаги, а также приписанные названия лекарств). Но оговорка автора текста на с. 53 «хотя я уже дедушка» (слово уже здесь значимо) может свидетельствовать и в пользу 1980-х гг.

Текст источника воспроизводится в полном соответствии с оригиналом (сохранены орфография, пунктуация, стилистика, деление текста на абзацы, а также пробелы между частями текста). Рукопись не несет следов большой авторской работы: в ней почти отсутствуют вставки, зачеркивания и приписки. Текст писали набело. Паратекстовыми включениями являются указания П. П. Чешуина на последовательность глав, при этом лишь с шестой главы само название «глова [такая-то]» становится устойчивым: перед первыми пятью слово «глова» было приписано позже. Авторская пагинация указывается во внешнем нижнем углу каждой страницы – до с. 74, т. е. до раздела, названного «Отечественная война»; далее нумерация П. П. Чешуиным не проставлена, хотя сама рукопись насчитывает 98 страниц. В публикуемом документе пагинация указана в квадратных скобках в начале соответствующего фрагмента источника. Устранены неисправности текста, не имеющие смыслового значения (явные описки), таковых, впрочем, мало. Возможные исправные написания, если это необходимо для понимания текста, приведены в текстуальных примечаниях. Повторы (их также немного) воспроизведены, поскольку представляются значимыми.

Автору текста свойственно оригинальное обращение со знаками препинания, особенно в тех случаях, когда очевидно его желание передать интонацию диалогов или напряженность описываемой ситуации. Частотным является употребление парного сочетания точки и тире, запятой и тире, специфическим начертанием передается двоеточие. У кавычек при передаче прямой речи обычно обозначена только первая их часть, в этих случаях мы проставили вторую.

Географические названия передаются в оригинальном написании, в том числе и в случае если приводятся в разных частях текста по-разному.

Чешуин П. П.

[1]

Воспоминание[317].

Мое детство[318].

Глова 1[319]

В жизни каждого мыслещего человека наступает время, когда он оглядывается на прошлое и спрашивает сибя, чего же он стоит и в умственном и в нравственном матириальном отношении это происходит тогда, когда бесрассудные юношеские поровы[320] уже позади, и все к чему стремился и чего достиг, стоновится как бы неверным и не прочным, вот об этой непрочности хочится посветить свое описание детсва. То детство, которое можеть быть дас урок, пусть хоть и нетак будет написано, но это правда.

[2]

Мне просто хочится вспомнить о своей деревне, на бугре, – речка в низу, она сщиталась небольшим населенным пунктом, но и веселым, прошло много лет, и она остается в памети моего детства.

Мне вто время было лет шесть или[321] семь, потому что в школу я еще не ходил, в деревне нашей ее небыло, школа находилась три километра в деревне загадново. Родители мои и несобирались чтобы я туда ходил, отец отвечал, – успеет научится, тут сейчас токая заваруха, колхоз хочут создовать, а я в него непойду.

[3]

Дом унас был хороший, кругом обнесен забором, в ограде стояло четыре пихты, осенью я собирал сних шишки для игрушек, десять ульев пчел, сорай, пригон, для коровы и лошадки, в сорае находилось сельско-хозяйственный инвентарь, вот и все хозяиство.

Спал я всегда на полатях, однажды вечером слышу крупный разговор. Отец ругается с мамкой. – Собирай все вещи! завтра уезжаем с соседом Пряженниковым, а тут пусть все забирает колхоз, как хорошо помнится, апрель м-ц. потому-что днем хорошо подогревало. Так за целый день были собраны кое-какие вещи, да и на одной лошадке много не увезеш,

[4]

Ничево, поедим[322] пораньше утречком – промолвил отец – пока дорога крепкая»

Так первый путь.

А в переди их еще очень много. Едим все потойге, долго, долго, как мне козалось. Кокой этот путь и куда?

Через много лет мне пришлось спросить отца об этом путешествии: «бежал от колхоза и думал что миня никто ненайдет»[323].

Но вот прибыли, стояла просто охотничья избушка. Кругом тойга, – Так я спросил: «здесь будем жить?» да ответил отец, – а мама как заплачет. – «Ничево», – промолвил отец,

[5]

привезу пчел, заведем пасеку за лето обживемся, для миня это было так интересно, на одной лошадке привезли кое-кокие пожитки. Что можно было привести на одной лошадке.

Потом? что было, отец куда-то уезжал потом сново возрощался, так продолжалось недели две, а может и больше, привез пчел, поставил пасеку. Наступили теплые дни земля уже подсохла, – отец мне предложил работу и работа эта была не излегких.

Корчевали поле, потому что оно было новое и потдовалось с большим трудом. Когда было поле очищено, отец его спохал и посеял, просо, пшеницу, и горох.

[6]

на этом работа была закончена. Хотя отминя и помошник был плохой а сучки я споля все стоскал и вместе с отцом ухаживал за пчелами, потом кочали мед, возили в город на базар. От вырученых денег закупали продукты.

Так на этом и закончилось лето, в мучительной трудной работе. Наступила осень нужно было убрать урожай, как отец говорил, – «на зиму хватит», за все лето я невидел чтобы кто-то поевился посторонний человек возле нашего стойбища, но однако поевились кокие-то люди, долго была биседа

[7]

с моим отцом, а мама в это время сидела и плакала я только сидел рядом спрашивал очем ты мама плачеш? – потом узнаеш сынок, – все увидиш, уехали люди, уехал и отец, а как было страшно, в этой тойге могли напасть волки, медведи, как небоялась только мама, – мне было всеровно, много было ягод, много было кедровых орех, много было меду, как будь-то так и надо Что я мок вто время мыслить и разбиратся в житейских делах я часто спрашивал маму. – зачем отец поехал сюда? в эту тойгу, – тут никто ниживет, уминя нет товарищей, нескем играть, только и знаеш одно.

[8]

принеси воды, набери ягоды сестренке, – она еще была малинькая. Страшно мне здесь, хотя когда я ехал сюда вроде было радостно, а типерь нет.

Отца небыло долго, оказывается он искал новое жительство, новое счастье. Но вот и приехал отец стали мы убирать урожай, немношко было просо, немног было гороху, потом жали серпом пшеницу и молотили палкой, как оно называлось, «молотило». – все это мы высыпали в мешки. Ну вот – скозал отец. – урожай мы убрали пчел я продал. – завтра поедем в деревню.

[9]

Глова 2

Но вот и сново в путь. Погрузили мы свой урожай тот что собрали и намолотили, кое-какие вещички, – да их и было совсем немношко, все это вошло на одну тилегу, отец мне скозал.

– содись сынок будь кучером, – рядом сомной села сестренка. Так мы ехали целый день. И вот покозалась небольшая деревушка. Называлась она «Теплая речка».

Подьезжай вот к этому, дому. – дом, этот был рубленный большой, не то что в тойге, охотничья избушка. И ребетишки здесь есть, тут я вскоре познакомился нашел сибе друзьей, собственно в семье я стал нянькой. Отца я почему-то дома не видел.

[10] приезжал отец ночью и уезжал утром рано я еще спал, я часто спрашивал маму – а где тятя? Мама отвечала, – уехал на мельницу, то на зароботки, точно я незнал, в мою обязанность в ходило нетолько няньчит, но и загатавливать дрова, возле этой деревни находилась кокая-то согра – там много было сухих деревьев, наверно был пожарь и они все посохли.

я хорошо сними справлялся с утра до обеда я готовил дрова, после обеда я два часа котался на лыжах сосвоими друзьями, это как бы за пощирение, потом водился сбротишкой и сестренкой, они были еще маленькие.

[11]

И мне в ту пору было наверно лет девять, может быть больше Когда я пишу эти строки, спросить уже не укого и сщитал сибя хорошим мальчуганом, я хорошо играл в бабки, эта была забавная игра, я так научился в них играть, что и часто обыгрывал своих сверстников, бабок этих уминя было целый мешок, один день мы котались на лыжах и один день играли в бабки в сорае.

Если я всех обыграю то бабки продовал, поетому уминя даже скопились кое какие копейки, а сколько сщитать то я их немог потому что еще в школу неходил. Но вот однажды собрались мы три друга сходить в другую деревню

[12]

до нее было километров пять, там был могозин, деревня эта называлась «вяцкий починок», наверно там жили все вяцкие, мне так хотелось купить конфет, на деньги что я выиграл в бабки, ведь токое лакомство я никогда не ел и токие подарки мне родители не дорили хотя и были праздники, иной раз приподало, только кусочек сахару ито только в кокой-то божественный праздник.

Пять километров мы пробежали быстро, в могозине я попросил продовца свешать или продать конфет на эти деньги, – продовец посщитала, и говорит – вам мало достанится, правда нам досталось

[13]

на троих по шесть конфет ито мы были радостные и пустились бежать обратно домой.

В конце деревни, нас встретили много ребят окружили, конфеты конечно все отобрали, хорошенько побили и скозали – чтоб теплореченские суда больше не приходили, да и дома я еще получил взбучку вот так полакомствал, да еще синеков нахватал, все это конечно прошло жалко, но что поделаеш. – Так наступила весна мы с мамкой и бротишкой копали огород. Игру в бабки мы типерь продолжали на поляне для этого конечно время отводилось мало нужно было целый день водится с сестренкой и бротишкой.

[14]

вечером помогать маме поливать и полоть огород за это с миня спрашивалось очень строго, отец мне говорил, – что даром должен кашу есть! да если бы кашу, ато овсянную похлебку. К концу лета я почуствовал крупные разговоры своих родителей, что дальше такая жизнь не подсилу наверно он сам понял или кто ему втолковал, что заниматся единоличным хозяиством тоже неподсилу, нужно вступать в колхоз, я понял что отец опять собирается покинуть эту теплую речку – потому что она ничево несогрела. Нет, чтобы вернутся в свою деревню, наверно совесть не позволяла.

[15]

Глова 3

Опять я ездовым, типерь уже не насанях, а на телеге, тилегу эту сноредили похоже на циганскую кибитку два дня дороги, деревня большая прибыли мы до нее на другой день кобеду, расположена на бугре, рядом речка – мельница. Называлась эта деревня Мельниково. Родители пошли работать в колхоз, миня определили в другую деревню к бабушке, чтобы я ходил в школу. Так я у бабушки за одну зиму закончил первый и второй класс, бабушка миня держала строго, за каждую самовольную отлучку я получал накозание – рубить дрова, хотя они были – вееть зерно, а поздно вечером делать уроки.

[16]

После окончания школы мне отец скозал, – что будеш болтатся лето? – поедем сомной в тойгу – все лето мы с отцом жили в тойге выкопали две ямы вроде горшков, над ямоми сорудили навес, покрыли березовой корой, – потом собирали березовую кору и складовали в эти ямы отец поджигал и получали поровой деготь, Которым мазоли телеги. Сапоги. Деготь[324] этот требовался для колхоза Через каждых две недели мы приезжали домой и привозили две бочки этого черного березового дегтя, здовали в колхоз – осенью в нашей деревне построили

[17]

школу типерь мне не нужно было ехать к бабушке, в это лето в нашей деревне был хороший урожай у нас было много хлеба, и я пошел в третий класс. Дрова мне тоскать в эту зиму непришлось. Это для миня была большая радость.

На следушее лето мы сново поехали в тойгу на свое старое стойбище гнать деготь, для колхоза.

В половине лета я заболел, отцу нужно было ехать в деревню показать миня доктору. – Когда мы подьезжали к деревне, отец часто останавливал лошадку стовал на колени молился. – я спросил – зачем ты тятя это делоеш? так ты что невидиш – ответил отец, поля то ведь пустые.

[18]

и тогда только понял, где были посеены хлеба, – то на этих местах было черное поле. Мать нас встретила с плачем – горе то ведь кокое – прошел сильный град – побил все что было посеено, посажено осталось только черная земля. Вот теленок был привязон на улице, так его убило все стекла в окнах выбило, – мать плакала и говорила одно и тоже, – как жить-то типерь.

что делать то будем не в поле не в огороде.

Отец конечно непривык сидеть и выжидать. Так отец ушел искать новое счатье. А что нам

[19]

оставалась делать, запаса дома было может быть на месяц может чуть больше все продукты были наисходе, корова молока довала мала. К молоку тоже что-то надо – конечно хлеб, а его не было, что было делать, мы с бротишкой пошли по деревням собирать милостину – это было глубокой осенью на дворе было холодно одеты мы были с бротишкой плохо на ногах лапти по верх самотканный шабур, портеные штаны вот и вся наша одежда – я как сейчас помню зайдем в хату, бротишка стоит с сумкой с зади, я перекрещусь помолюсь и говорю.

– «Подайте ради Христа милостину» – иной раз пододут кусок хлеба —

[20]

или картошки, а иной раз скажут – бог подас, что токое бог подас, стоим и ждем, – потом слышим – вам чево сказоно: – идите своей дорогой, ходят тут всякие побирушки!

Ночлег у нас был где-нибудь в сарае, заберемся в сено, а утром рано сново в путь до следуюшей деревни. – Так мы проходили за три дня три деревни.

Всеже мы были довольны, на пятый день вернулись домой с полными сумками собранных кусочков хлеба. Мама нас встретила конечно сослезами, и раскозала. – был отец принес кортошки и хлеба

[21]

находится в деревне Женихово загатавливает лес – и там-же живет твой дядя, – Олехин, на другой день пошел я искать эту деревню Женихово.

Это было наверно тридцать шестой год, мошины ни ездили, лесная дорога, ездили только на лошадках, вто время небыло еще мошин и тракторов. Для миня уже это было в привычку есть конная дорога значит она приведет миня обезательно к деревне, – но вот точно когда я увидел деревню, то мне покозалось – что она стоит на такой высокой горе – туда и залести невозможно, но окозалась не так, нужно было обойти эту гору с другой стороны, в доль реки там было совсем полого,

[22]

я еще вернусь к этой горе. Основное я окозался дествительно в деревне Женихово, типерь где мне найти отца и кого спросить, – тоже незнаю но однако я дошел домогозина. в нем было много свежего хлеба, и так хорошо пахло уминя даже разинулся рот и слюна потекла, Стоял я возле этого могозина долго, – пока миня неспросила какая-то тетка.

– ты чей мальчик будеш и что стоиш плачеш?

да не плачу я мне нужно найти тятьку. – Чешуин я —

Тут для миня открылась большая радость, эта тетя

[23]

мне дала хлеба горячего да много что я готов был действительно заплакать еще больше, я струдом спросил – где здесь живет дядя Никита Олехин. – Эта тетя мне покозала. Так я окозался в гостях у родной тетки.

Через два дня я встретил отца и он мне скозал – «пока поживи у тети а я отвезу продукты к маме, а потом мы поедем стобой в тойгу строить борак для лесорубов». Так через два дня я окозался на бораке у лесорубов и мне дали работу к обеду и ужину рубить дрова кипетить чай. Тут было все устроено, зделан навес от дождя, стол, и висел котел в котором я должен кипетить чай.

[24]

Так я выполнял эту работу каждый день, миня за это еще хволили, – Конечно есть захочеш и на пузе ползать будеш – за всю выполняемую работу я хорошо получал, главное обед и ужин, рядом с открытой столовой были устроены шалаши накрыты березовой корой для отдыха – в них было сухо и тепло, после обеда я уходил в лес, конечно было рядом, собирал колбу и лазил на кедры, сбивал кедровые шишки. Так я пробыл в тойге участвовал при строительстве борака полтора месица. – за это время я заготовил мешок кедрового ореха, и в конце октября мы вернулись в деревню Женихово.

[25]

Глова 4

я уже ранее упоминал отом что при переезде был кучером, но на этот раз мне непришлось.

У дяди Никиты в этой деревне женихово проживал его отец Герасим унего была срублена времянка, при строительстве своего дома, Герасим временно проживал в этой времянке в эту времянку и отец перевез из деревни Мельникова маму, бротишку и сестренку, – она была небольшая с руской печкой, но жить в ней можно. – но для миня Для миня это было очень плохо, на дворе то был уже снег, нужно было чем то топить, и в мою обязонность в ходило, в суботу и воскрисение готовить дрова. —

[26] на ниделю, а остольные дни я ходил в школу в четвертый класс. Дед Герасим изготовил мне нарты, на которых я приспособился возить дрова, – а дрова эти находились нетак далеко, – но зато мучительно мы жили на горе и дрова были на горе, туда я доходил и рубил те которые были под силу. Обратный путь для миня был самый мучительный – нужно было спустится с этими дровами, с крутой горы, мне несколько раз приходилось лететь кувырком в месте с нартами, я ушибался и плакал и всетоки успакаивал сибя, – тем что – дома мама ждет ей холодно.

[27]

А вот чтобы подвести эти дрова к своему дому – то что наша времянка стояла на горе, чтобы обьехать по дороге в доль реки и зайти с другого конца деревни конечно было положе, а прямо метров пятсот, а кругом километра три. чтобы стоскать дрова с одних нартов мне приходилось лазить на эту гору пять раз – так всю зиму, – как я молился, сослезами, – когда же эта кончится проклятая зима, – наконец. то Апрель!

В Апреле месице мы переехали в другой дом – дом мне понравился было две комноты, хороший сарай для коровы и баня, этот домик стоял на склоне горе, это для миня была большая радость,

[28]

главное нитоскать дрова на гору. Когда мы притощили первые вещи, то я сразу обротил внимание если в этом сорае дрова, на радость их было много.

В мае м-це миня отец стал учить новому ремеслу – быть охотником – так мне скозал отец «пошли влес» срубили два осиновых дерева толшиной в пятнадцать сантиметров, длиной в двадцать, покололи по полам, средину выбрали специальным приспособлением, так мне скозал отец, – это будет ловушка для кротов – и я за этой работой был занят целый месяц было изготовлено сорок пар!

[29]

Через несколько дней, мы с отцом пошли в лес ставить ловушки на земленных кротов. – этот крот он маленький, но очень кросивый, носик как у поросенка, коротеньки лапки – он проходит дорошку не поверху, а под-дарошку землю поднимает бугорком, поетому чтобы его поймать, нужно поставить пару ловушек с придавом по правую и левую сторону дорошки на одного крота. – Так мы за один день поставили двадцать пар ловушек. Вот так сын – типерь ты будеш настоящим охотником. И действительно чем я и гордился, да и радовался это не дрова тоскать в гору, а тут просто интересно.

Каждый день я приносил

[30]

по десять, а то и больше кротов, обдирал их и натягивал на досточку, при высыхании они получались как игровые карты черные с переливом шерсти.

Только за один месяц я их наловил более сотни штук, кнам в деревню через каждые двадцать дней приезжал с города скупшик. Каждую шкурку он оценивал по стоимости от девяносто копеек до одного рубля.

Скупшик за шкурки отоваривал часть деньгами, часть разным товаром, – вот типерь я настоящий музчина – думал я потому что уминя были деньги, новая рубашка, новые штаны, в конце Августа этот крот

[31]

куда-то уходит, охота на него кончается – кончается и моя охота как молодого таежного охотника, на этих кротов.

Начальник леспромхоза Макаров совсей деревни собрал всех ребетишек в контору, нас собралось восемнадцать человек, от тринадцати до четырнадцати лет, дал нам два бригодира. и поставил задачу. Рубить толу по берегу реки Оксунай – чтобы весной можно было спловлять лес.

Так я на этой вырубки толы по берегу реки оксунай проработал два месица без выходных дней.

[32]

В зиму я стал осваивать професию охотника, не на кротов а на зайчиков.

я хорошо ходил на лыжах, знал местность тойги, где кокая горка, как расположен лес, в кокой местности больше всего проживает лесных зайчиков.

К этой охоте я готовился упорно, улов на них начинается с декобря по февраль м-ц в эту пору в сибири стоят сильные морозы, в это время лесной заяц делает сибе тропы по кустам лесного зарошего осинника в поисках сибе пищи вот его лесная жизнь.

А чтобы мне его поймать,

[33]

я изучал его повадки, выбирал хорошую морозную погоду осторожно иду по лесу смотрю как заяц наделал свои дорошки, потом я на ети дорошки ставил петли из тонкой проволоки чтобы незодеть его дорошку. близко подходить и пересекать нельзя, это будет большим нарушением, – Заяц потом скажет – кто-то дорогу мою нарушил почуствует опастность и будет делать новую в мою уже петлю не попадет, хотя она тоже запрятана в кустах на его дорошке.

В хорошую морозную погоду я приносил домой зайчиков до пети штук. Это было хорошо: – но если пойдет буран, я не могу найти свою лыжню, ищу и плачу.

[34]

приходится это все повторять сначало, для миня эта охота была нетолько большой радостью но и большим огорчением.

Потерял петли, а где достать проволоки. Это было большим дефицытом, после бурана хожу потойге ищу по приметам где ставил петли, а сам плачу. Это не один раз зазиму, а несколько раз – как было обидно! – Иной раз после сильного бурана, мне удавалось найти несколько петель. – даже с пойманным зайцем, – много петель находил пустых, [то-то][325] для миня была радость.

[35]

Весна 1938 год, – год новых летних путешествии, так я думал, так и получалось. Отец километров в пети от деревни строил домики из тонких досок для отдыха сплавшиков, готовились для сплава леса по реке Оксунай, недаром же я ходил берега чистил от зарошей толы.

однажды я спросил отца, как это все интересно! – домики поплывут на плотах. – да сын интересно – ответил отец. – и продолжал: наверно сынок в этих будках поедеш и ты снами будеш готовить дрова топить печки, чтоб рабочим было тепло. – Я ждал этого дня с нетерпением потому что и в место миня есть помошник дома.

[36]

подрос братишка уже может копать огород. Конечно мама плакала не отпускала, но как же можно было остатся. плыть по реке в маленькой деревне, и увидеть то что я никогда не видел.

Так я окозался в это лето не охотником на кротов, а заготовителем по дровам, плывущей деревни с утепленными домиками устроеных на плотах! – каждый день мы проплывали по несколько километров и стоновились на якорь, возле кокой-нибудь деревни, нас всегда встречали, – большая вотага ребетишек на берегу мы устраиволи знакомства.

[37]

и устраиволи игры! все это для миня было интересно, вот с этим интересом и я плыл в этой плывучей деревне более двух месицев. до города Толменки, я конечно не имел понятия о деньгах, мне некто нечево неплотил, восновном я сосвоей задачей спровлялся и хорошо кушал, вот и все.

В начале июля ме-ца мы с отцом вернулись домой, какая была радость как нас встретила мама бротишка и сестренки – мы привезли много подарков, – потом отцу дали отдых мы городили огород, косили сено для коровы, загатавлеволи дрова на зиму.

Предстояли новые события в зиму – особенно для миня.

Школы в деревне другой не было чтобы учится дальше, только до 4х классов.

[38]

Прошел год – сново я окозался борак Дресвянка, когда-то я там жил готовил чай, спал в шалашах изготовленных из березовой коры, сейчас в этом бораке жили рабочие с деревни Женихово. Тесали болванку из березы, или как ее называют ложа для винтовки.

Тесоки вставали утром рано, уходили в тойгу, в мою обязонность в ходило, вставать на два часа позже, находить этих тесаков, и от них стаскивать эту проклятую болванку, в один большой склад, уминя были лыжи обшитые шкурой, вперед катятся, а назад нет.

[39]

токим образам, я накладывал на свои нарты шесть болванок и тощил на обший склад, – каждого тесока я находил по стуку топора и там где горит костер! Это был тежелый труд, по ровному месту еще хорошо а вот как в гору приходится перетаскивать по одной, я должен был за один день вытоскать сто штук. Каждая болванка вытесаная из сырой березы весила двадцать килограм, ету работу я сщитал так, – за кокие грехи миня бог наказывает, и выхода из этого я ненаходил, возрощаясь вечером в этот проклятый борак, снимал с себя одеженку вешал в сушилку, чтобы она просохла до следуюшего дня, потом ужинал и залазил на вторые нары.

[40]

Конечно не в мягкою постел, а просто накиданную солому – засыпал крепким сном. – Так каждый день всю зиму, – это был изнурительный труд, в этом бораке небыло ни гозет, никто их нечитал, небыло радио, работа точка инструмента на завтрешний день, я сейчас вспоминаю, как это было чежело, а кому пойдеш что скажеш, был один дисятник, этот дисятник был всему голова.

я вто время так и думал что жизнь так и устроена, где были деньги, где было что купить я об этом понятия не имел что даст тибе отец, то и носи, неспрашавай, а что спрашавать,

[41]

я неимел понятия где это все берется.

Наступил март месяц.

Работа тесаков закончилась: потому что, береза готовится к весне и становится вязкой расколоть ее нетак то становится, просто,

Сейчас я вспоминаю что это для миня было: – школа перевоспитания, или накозания, я был вощикам сам грузил, сам возил, на соломе спал, нечево не знал.

Возрошение в деревню женихово, – это было для миня пока единственной радостью, всеже есть друзья, товарищи. Да и в деревне этой, было несладко. В могозин не привозили почти ничево, с товаров, обуви, нужно это было все ехать в город и приобретать. Это очень далеко!

[42]

Глова 5

Так Снова дорога. – Сново место жительство, новая жизнь.

наступил апрель месяц, ночью конечно очень морозило, но днем хорошо притаевала, за ноч снег опять стоновился твердым. Вот в это время утром рано, все наши вещички были погружены на сани, нужно было проехать пока неподогрело солнце, а если подогреет, лошадка по зимней дороге уже непройдет.

Так два дня пути, – на второй день мы ехали по деревне, разбросаны домики прямо в тойге, и я спросил отца – как эта деревня называется? – отец ответил,

[43]

золотые прииски, здесь будем жить и добывать золото, конечно я был уставши и тихонько плелся за санями, хотя так хотелось сесть в сани. Но там были меньше миня, две сестренки и бротишка, они были моложе миня, хотя бротишка и мог бы тоже бежать в месте сомной, – так у него небыло валенок, – и одет то был слобовато. А у миня были хорошие валенки, мне их дали – когда я работал на бораке Дресвянка, вто время я был рабочим, тоскал и возил болванку – за что и мне дали валенки —

Вот наша временная хата: скозал отец: – в мае будем строить новую. Лесу тут много и все рядом – посмотрел я кругом, лог – речка, домики коегде разбросаны, лес.

[44]

где-же тут добывают золото? по одну сторону бораки, по другую частные домики, вот и все!

– Мама посмотрела хату в которой мы должны жить – да как заплачет – Черт ты! дьявол ты! да где же жить то! – ведь это просто какая-то баня!

– Ничево как нибудь до мая м-ца – А там и на улице можно. – промолвил отец.

прошли многие годы стех пор а я все споминаю: пятое место жительство, началось новая непонятная жизнь, мама одно твердила, прости ты меня душу грешную да кокие-же грехи то миня

[45]

мучеют, да от кокого-же бога то они комне липнут, и кокому богу молится, так она молилась каждый день, и от этого лучше небыло.

Наконец прожили мы до теплых дней, стало конечно легше, теплее, возле нашей избушки я всегда жек хороший костер, на нем мы готовили пищу – и кипетили чай, для миня было первое лакомство печ кортошку – печенки были вкусные, отец устроился на шахту, по добыче золото, после работы мы с отцом загатавливоли лес, для постройки нового дома, выбрали место. Не долеко от речки. Строить частные домики, по одну сторону лога по другую сторону, лога строить частные домики неразрешалось.

[46]

Там было построено два борака в которых жили шахтеры, могозин, Столовая, Контора, дом лоболотория, в котором принималось золото, нетолько что добудут шахты, но и от золотопромышленников.

– Так этим промышленником стал заниматся и я – мечта была добыть золото, – много-много. Мечтал сам выкопать яму и из нее буду тоскать песок, притом золотой, вот будет денег уминя, – эх мечта!

В мае месице мы с отцом начали строить домик, навозили лесу, выброли участок, и строительство началось.

Свободного времени уминя оставалось очень мало,

[47]

чтобы осуществить свою мечту занятся мыть Песок.

за месяц как мы прибыли на эти прииски, я узнал что токое золото, кокое оно, как его можно отличить для миня это был большой интерес, мне пришлось несколько раз збегать в лоболаторию где его здают, посмотреть и даже пощупать: – Когда отец уходил на работу в шахту, – мне довал задание по строительству дома, я сторался его выполнить так, чтобы найти время сходить на шахту принести песка, при-том золотого, так я думал, приносил я его по пять ведер и сыпал в одну кучу не долеко от речки, в один день, на другой день я его промывал, в специальном корыте.

[48]

Корыто это мне подарил сосед, я его называл просто дядя Гриша.

Потом этот песок я делил на десять порции, каждую порцию я ложил в корыто, отпускал в воду и трес до тех пор, пока промытый песок постепенно нескатится с корыта, а на дне корыта оставалось золото. Из всех моих десети порции промытого песка я намывал столько – сколько весить, две спички.

Эту работу я продолжал два месица и об этом никто незнал кроме моего соседа дяди Гриши. За два месица летнего периода мы построили однокомнотный домик, более просторный

[49]

с руской печкой, в доль стен прибили доски чтобы на них сидеть, потом зделоли полати, там спали две сестренки и бротишка, это было хотя не так уютно, нозато тепло. Мое место было на печи, так всем было распределены места и обязонности. И вот тут я открыл свою тайну, сколько я перетоскал песку, и сколько я намыл золото. Это было настояшее золото, направился я лаболоторию. там сидели дятька и тетка, они уминя свешали и выписали мне бону, токие там были деньги, – потом скозали: – «типерь иди в могозин, там купиш что тибе надо», с кокой я радостью бежал в могозин. Это да… – Тетя продавец! – крикнул я —

[50]

мне нужно сапоги! Это я сам намыл золото. – Два месеца старался! Сейчас посмотрим что ты тут заработал, и действительно заработал, я купил сибе, сопоги, матириалу на рубашку, потом что-то продовец вырезала с моей боны и говорит, – «а вот с этой боной иди в продуктовый могозин, и там купиш конфет и пряников своим сестренкам». Какая-же у миня была радость! – Когда я вернулся домой, да еще и с подарками, миня окружили, а я адаривал бротишку и сестренок, конфетами да пряниками, а тут мама миня спросила: – «где же ты мог достать столько гостинцев» – и я маме все раскозал, – как ходил на шахту,

[51]

тоскал песок к речке, а потом промывал. – да когда же это ты успел то – выговорила мама – на этом уминя и кончился мой зароботок, мое развлечение по добыче золотых крупиц.

Мы с бротишкой приступили к уборке огорода, приготовку – к зиме, резали дрова, и на это уминя ушло целый месяц, – да человек редко чуствует сибя счесливым, откуда-то из-за спины, от самого сердца, нет да и отзовется, что-то новое – которое ты не ожидаеш.

В октябре ме-це нас наняли пилить дрова для конторы и лаболотории, в которую мы здовали золото, и сказали – «плотить мы вам будем хорошо».

[52]

Так мы весь октябрь занимались заготовкой дров и здавали их приемшику, с сыном дяди Гриши, Вовкой он тоже был в моих годах, в ноябре месице мы закончили работу по заготовке дров, и получили расщет.

Тут конечно мне было обидно, денег я получил много, на эти деньги что я заработал, можно было купить, корову – или лошадь. Но это были не боны, токого могозина на приисках небыло чтобы можно было на эти деньги что-то купить.

вот я похволился перед отцом скоко я получил денег, конечно он миня похволил, – и скозал, – правильно мне их и надо. —

[53]

Прошло два месеца: новый год новые заботы, хочится вспомнить, подарков для нас небыло, неимели мы никокого понятия, встречать новый год. Мама мне говорила, – вот доживем до рождества христова, хоть богу можно помолится, а когда оно было, я досих пор не помню хотя я уже дедушка.

После этого рождества христова, – отец куда-то изчес. я спросил маму, мне мама скозала, – отец расщитался пошел искать новое место жительство к черту эти прииски здесь очень плохо! – плохо очень с продуктами жди эту бону, которую дают один раз в месяц, что в ней написано никто неимел понятия, одна бумашка с номерками, а как ее делить не я, не мама, не имели понятия.

[54]

Прошло много лет, я вспоминаю слова отца, – почему недано было богом – жить человеку так как ему вздумается? как ему хочится. Что это за проклятое счастье и где его можно найти!

Зима миня в этот раз застала в токой неразберихе, если в деревне Женихово, я ловил зайчиков, то здесь на золотых приисках, я сидел и пек картошку, уминя небыло лыж, уминя небыло проволоки для петель, за етим нужно было ехать в город, и нужны были деньги, а не боны! Но вот встреча отца: радость, подарки, приехал на лошадке, и снова дорога, дорога.

[55]

Глова 6

Так отец наверно почуствовал что токое золото, и я его тоже посмотрел и оно сильно нерадовало. Утром рано мы уложили все свои пожитки, которые уместились в одни сани, посодили сестренок и в путь, ехали мы целый день, к вечеру прибыли в небольшой хутор, домиков стояло около двенадцати, назывался этот хутор, Томь-Чумыш, остоновились мы у домика, построен на берегу реки Чумыш, домик мне сразу пондравился просто дворцом, две комнаты, сенки, клодовка, хороший сорай, баня, – рядом река, кругом лес, тут я сразу подумал, когда мы ехали присмотрел хорошие места, пойду на охоту,

[56] ловить зайчиков, так оно и получилось сново вернулся к своей професии, заниматся охотой как это было в деревне женихово. Приобрел я сибе хорошие лыжи, охотнечие, на них было хорошо ходить по тойге, в мою обязанность в ходило, и другие заботы, оних потом.

любимым занятием для миня было, – это заниматся охотой на зайчиков, я целыми днями ходил по тойге искал тропы зайчинные и ставил петли, Каждый день приносил по Три[326] иной раз и четыре зайчика, мясо хвотало. Мама только радовалась,

[57]

всегда говорила, – вот сынок если бы не ты, нам бы было очень голодно – А вот о другой заботе когда мы переехали в эту деревню отец купил корову, вот чем ее было кормить, сена небыло, мне приходилось ходить по дорогам и собирать крошки, она же ведь довала молоко и это был необходимый продукт, я конечно ухитрялся с нартами уходить до другой деревни за несколько километров, приходилось просить или даже воровать, так проходило мое трудовое детство, и наконец наступила весна тысеча девятсот сорок первого года. Охота на зайцев кончилась, и кончился мой адский труд, кончилось все то что, собирать и воровать сено

[58]

ловить зайчиков: отец конец этой зимы работал где-то в тойге на бораке Кормак, как и было на деревне Женихово тесал болванку, сново вернулся к своей профессии – Тесока! – во время лета мы с отцом ходили по со грам и рубили кривые корневище из березы и отпровляли их в город. Отец мне расказывал, – их них делоют хомут для лошади, или еще клещи, – так эти клещи держали миня, в клещах, плотили за них не большую сумму, хвотало только на продукты и сводить кое-кокие концы с концами, лето – оно есть лето,

[59]

долго ждеш, но оно быстро проходит нам нужно было проделать большую работу, зоготовить овощи, наносить сено, заготовить дрова, на зиму да еще и рубить клещи! мне приходилось вставать рано и работать до самого позднего вечера, чтобы не повторилось то: что было в прошедшей зиме.

В этой деревне Томь-Чумыш не в одном доме небыло ни радио ни гозет – пользовались тем слухом, что принесут с раиона, как сейчас помню двадцать пятого июня сорок первого года нас всех собрали в контору на общее собрание, – председатель сообшил плохую весть, – на нашу страну напал немец: – началась великая отечественная война

[60]

и были вручены повестки.

евится в военкомат.

Моему отцу еще посчесливилось пробыть сосвоей семьей до мая месица сорок второго года, хотя ждали повестку каждый день. До глубокой осени мы рубили клещи, и вот наступили первые заморозки, выпал снег, мне предстояла другая работа, новая професия, поехали с отцом в тойгу на барак, это в десяти километров от деревни,

Так называли этот борак – Кормак – и в месте с отцом всю зиму тесал болванку, я хорошо овладел этой професией, научился разбиратся в березах.

[61]

Какая годна или негодна, некаждую можно было срезать, вних тоже есть дефекты, отец мне говорил, – винтовая ее нерасколеш, или мало бели, или много блох и челнока, такая береза негодится, и все это я овлодел стал хорошо разбиратся в березах, за день каждому тесаку была устоновлена норма, вытесать семь штук, я вытясывал до десяти штук в день. И уже сщитался как хороший рабочий специолист, называли меня Стахановец…

В этом бораке находилась отдельная комната, для стахановцев, вот в ней я и находился, в этой комнате на каждого был отдельный топчан с соломенным матрасом и соломенной подушкой, байковое одеяло.

[62]

посреди комнаты стоял обший стол для принятия пищи, и железная печка, – печку как мы сщитали – Наша ударница. – она нам помогала, подогреть чай, погредца вокруг ее – и послушать сказку, а сказки расказывал дядя Рудометов. Столько он их знал много хвотало на всю зиму.

в общим помещении этого небыло нужно было идти за чаем, што в столовую через холодную дверь, А это было неприятно, как я думал тогда, что значит быть стахановцем, в шестнадцать лет. Этим я еще и гордился.

Так и проработал всю зиму до самой весны, Тесаком!

[63]

Весна 1942 год.

в мае месице мы проводили отца на фронт. Это для миня было конечно неприятно, все сестренки и братишка, мама, очень плакали, я почему стоял, молчал, смотрел на это все равнодушно, в скором времени нужно было и готовится мне. и ето время придет скоро… Деревня Том-чумыш находилось в реки был мост через реку, дружной весны он окозался ветхим, река разлилась, и вышла из берегов своего русла, и ветхого моста как небыло, река слезнула. Так я заделолся переправшиком. Люди шли с олтайского края в город Прокопьевск и обратно и я перевозил их на лодке, и опять моя новая работа. Более двух месицев я работал перевощиком, через реку Чумыш

[64]

Мое это лето было необычное я ходил на всякие разные работы помогал строить мост через реку Чумыш, уминя много было свободного времени, мы хорошо спровлялись с мамой по хозяиству,

Косил сено, загатавливал дрова, ходил за ягодой, собирал грибы, А в сентябре месице я уходил сосвоими товарищами в тойгу загатавливоли кедровые орехи. Мама их продовала прямо на дому, много проходило народу через нашу деревню с города – много было и покупателей.

Через каждые четыре дня я приходил с тойги приносил чистый кедровый орех, и сново уходил.

[65]

Это было мое занятие до самой глубокой осени.

После октябриских праздников, миня приглосили в контору, дисятник лесхоза скозал, – так Петрович, поедеш на борак Кормак там будеш его ремонтировать, борак нужно подготовить, скоро будем опять тесать болванку. – На этом бораке я познакомился с товарищем, Мортыненко Федор. Мы за один месяц отремонтировали кухню, баню, сушилку, и комноту для стахановцев, мы знали что нам придется, снова тесать болванку. Так мы с Федей в ноябре месице приступили тесать болванку, дело унас снем шло хорошо.

[66]

Мы были оба с одного года, правда я месяца на три наверно был по старше.

Мы нетолько с нем тесали болванку но и успевали ставить петли на зайчиков, в этом я имел большой опыт.

Жили в Комноте Стахановцев, мы нетолько выполняли норму кроме того что унас всегда было свежее мясо, нам хвотало нетолько сибе, и своим товарищем по работе.

Вот и вся наша работа Кончилась наступил день растования в Декабре я получил повестку, пришла пора и мне пойти на фронт, мне исполнилось семнадцать споловиной лет: —

[67]

Глова 7 Прошло три года.

С декобря 1942 года, как я ушел на фронт, я остался чудом жив, так-же остался и жив мой отец

В конце тысеча девятсот сорок пятого года, отец вернулся с фронта домой, в свою деревню Том-чумыш. На этом хуторе за годы войны много изменилось, многие жильцы этого хутора покинули свои жилище. – так что болванку больше не тесали она была снята с производства. Как мне потом раскозал отец – жизнь складывалась в плохую сторону, необходимо было и покинуть этот хутор, чтобы тут достать, кое-какие продукты нужно было поехать

[68] в город, – а это двадцать пять километров, была корова, давала молоко, ито нанее был наложен налог, хоть сам не еш, а масло здай!

Так пришлось отцу покинуть и этот хутор, переехать на основную базу – Каро-чумыш в петнадцати километров от города Прокопьевска. Хутор том-чумыш был приписан Алтайского края, а село Каро-чумыш был приписан к городу Прокопьевска.

Да: тут можно скозать ездили по деревням многие годы, – а к городу двигались очень медленно, отец сщитал и отсибя довал оценку по своему.

[69]

– учится, необезательно.

– можно неграмотному жить.

– бог всему поможет.

Однако не бог не черт не помогал, в этом хуторе школы не было: – сестренкам и бротишкам, нужно было хоть кокое нибудь получить оброзование и это довалось с большим трудом, кроме двух или трех классов сельской школы, я уже получил семилетнее оброзование[327] до отечественной войны в вечерней школы, всеровно программа уже не та работать, учится, токого знания уже не получиш, как в школе за партой, жизнь миня учила понимать другую школу – школу жизни – школу горикого испытания.

[70]

Вот эта была школа: —

ловить кротов,

ловить зайцев,

ловить рябчиков,

выгонять деготь,

Тесать болванку,

Косить сено,

Плести лапти,

быть поберушкой.

много и много кое-что.

Токое оно было детство, и всю жизнь оно ушемляет, мое сердце!

Печальная весть!

После отечественной войны я продолжал служить, а кокую службу, мне было непонятно:

в сорок седьмом году я получил телеграмму: —

[71]

отец – извещал отом что: при чежелой операции мама скончалась. – разве это для миня не печальная весть? думаю печально. Кокие годы она пережила – сколько натерпелась всяких невзгод, всякой печали – в этом хуторе, отца дождалась с фронта, а миня нет, как старшего сына, писала в письмах: как ей хотелось миня повидать.

Обротился я с этой телеграммой к начальнику части, и мне дали десять суток отпуска не сщитая дороги, на похороны матери.

А служил я вто время в закорпатской облости город хуст. и как мне эта дорога далась. – очень трудно.

[72]

Самолетов вто время, гражданской овиации небыло, как сейчас, Шесть суток дороги до города Прокопьевска, да еще несколько часов нужно было потратить, пешком чтобы дойти до деревни Каро-Чумыш.

Это было зимой, был сильный мороз, не то что в закорпатье – но ничево: нестрашно: от тыргана до деревни Каро-чумыш я добежал за три часа, это может быть километров семнадцать, с гаком.

Но вот и встреча: – с одной стороны была радостна, – с другой стороны и печальна. Я опоздал участвовать в похоронах:

[73]

Мама больше всех мечтала о встрече сомной, как она горько писала это все в письмах, Так маме непришлось встретить миня – мне непришлось ее больше увидеть…

Мой наказ отцу:

Прожил я в деревне Каро-чумыш десять дней своего отпуска, нужно было возрощатся в свою воинскую часть дослуживать свою воинскую службу, сколько я еще буду служить мне было пока неизвестно.

– я скозал отцу – сестренки и бротишки уже большие им нужна работа, и учеба, здесь ее в этой Каре нет, – и жить здесь с токой семьей трудно

[74]

бросай все и переезжай в город типерь тибе добратся до города осталось не далеко, – вот это был мой наказ перед проводами, при возрощении из отпуска, вскором времени я получил письмо, отец писал, – переехал в город, ждем тибя возрощения не вдеревню, а в город с 1947 года мне еще пришлось служить до 1950 года.

В 1950 году я домобилизовался и возротился уже не в деревню Каро-Чумыш, а в город Прокопьевск, мои сестренки и бротишки уже все работали, вот Так закончилось мое детство, – о войне и службе потом?

[75]

Отечественная война

1.

Прощание с домом.

Содня рождения мне наверно пошел восемнадцатый год, я уже был настояшим рабочим, притом называли настоящим рабочим, потому, старался работал, да еще и называли Стахановцем, – работал я в тойге тесал болванку из березы и хороший уминя был помошник. Мартыненко Федор, мы сним были хорошие товарищи. Это было в декабре 1942 года. Вот в этот декабриский месяц я и получил повестку евится военкомат, проживал я тогда и мои родители в поселке том-Чумыш Алтайского края, от этого поселка я работал в тайге назывался там борак Кормак в котором мы проживали.

[76]

Это от поселка Том-Чумыш километрах в десяти.

Повестка с раиона Тогул шла комне четыре дня, а может быть и больше я в этот документ дату не смотрел, когда она была послана и когда я должен евится, в кокое время, об этом мне никто не говорил а для [меня] и[328] это было так, всеровно я только думал одно была бы хорошая погода, мне нужно было добратся до дому на лыжах и по тойге, сердце стучало одно. Надо простится с мамой с бротишками с сестренкоми ведь я иду на войну – немец на нашей земле, так я думал вто время.

[77]

Мои зборы и проводы продолжались два дня, мне жалко было оставлять маму, – ведь она плакала и сщитала я ее был единственным кормилицем в своей семье, – отец был уже как год на фронте.

Но что-же мог скозать, – только одно – досвидания мама я пошел.

До раиона добратся еще было далеко более тридцати пети километров это нужно было пройти токой путь, два дня. была у нас в поселке вто время одна лошадка, но в это время ее не было. Мне нужно было преодолеть путь через поселок Золотые прииски – хочится напомнить на которых когда-то я жил. А в деревне Степной Чумыш ночевать. На другой день я только мог добратся до раиона Тогул.

[78]

да и было вечер поздно я очень уставший, в военкомат я не пошел. Когда-то в детстве мы часто суда ездили с отцом по праздникам на базар, поетому я знал где можно будет ночевать, поди не откажут, всетоки на войну иду.

На другой день я евился в военкомат кругом было тихо, вот думою одного вызвали. Только в прохожей сидел один сторичек – я его спросил – мне вот по повестке к кокому начальнику можно зайти? – «а вот суда – ответил сторичек»

Захожу и подою ему повестку этому начальнику. – и что тут было. – мне покозалось очень страшно он как соскочит этот начальник да как на миня закричит. —

[79]

Сукин ты сын! – почему опоздал на десять дней! где был! Судить буду! Отвечай! Сукин сын! ты знаешь военное время что я с тобой зделаю, знаеш отвечай! я весь сморшился и сьежился и еле вымолвил. Так далеко-же тов. Начальник. – А он опять как закричит. – марш от судова! и жди повестку! – так я выбежал, а что делать дальше – незнаю. – помог сторичек, – Мне говорит – «иди домой сынок и жди повестку» Так я подался домой, дальше я незнал что мне делать, долго я стоял и думал и всеже решил, – домой значит домой. – На обратном пути, мне что-то захотелось зайти в свою деревню Это было немношко встороне, да и пусть – Когда типерь придет эта повестка,

[80]

всеже в этой деревне я родился. Там уминя дядя и две тети и много лет я там не был и их не видел надо погостить, что может сомной случится, может быть больше не увидимся, так думал я. вот и зашел погостил три дня, а сколько было радости, слез – и печали Как бы небыло хорошо, а к маме надо шагать, – когда придет эта повестка, кто знает, помогу маме по дому! – Нет так не получилось как думал, встреча и сново проводы, обидно но что поделоеш, – война есть война. —

На этот раз три дня я шел до раионного военкомата, собственно я просто устал, и не торопился хотя опять с большим опозданием

[81]

ведь за два моих похода, мне нужно было преодолеть около, да нет даже верных сто пятдесят километров. На этот раз сомной обошлись совсем подругому. Начальник военкомата наверно понял, на коком растоянии я живу, от раиона, и допустил большую ошибку, захожу к начальнику и не успел что либо скозать, как слышу, – нуу опять опоздал! сукин ты сын! И подоет мне бумашки, – и говорит, толоны будеш ходить в столовую, и не куда не шагу понял!.. – Тот-же сторичек, что в прихожей сидел, – отвел миня – да так накозал. – кулак под нос покозал и ушел. Недолго мне пришлось в этом заезжем домике по быть, всего три дня. – но вот, типерь

[82]

уже без повестки, пришел за мной. – тот-же сторичек. и спрашивает, – ну как неубежал? – да нет говорю.

Нас собрали при военкомате человек петнадцать таких молоденьких ребят, и отправили, на лошадях в город Бииск.

Началась моя первая служба – и немогу скозать, что в этом городе она окажется для[329] миня «легкой», нераз я плакал по ночам.

ну ладно, об этом потом: —[330]

[83]

Город Бииск.

Это было в декобре 1942 года на зборном Пункте в городе Бииск, всех нас собралось много, молодых ребят, подолась Команда построится! Конечно мы построились, одеты были кто как мок, я конечно был одет в телогрейку и ватные брюки, валенки, больше сомной ничево небыло, и повели нас в баню, с одной стороны мы заходили раздевались, конечно хорошо мылись, на это довали время 15 минут, потом мы выходили с другой стороны, уже в форме настоящего солдата, только мы смеялись друг над другом, без привычки, были все разные, а тут стали все одинаковые, к вечеру нас привели в лесной бор, перед нами

[84]

выступил офицер, – и скозал – вы будите здесь учится на младший Командный состав, после учебы мы вас направим на фронт, будите там Командироми отделения, а может быть Комондирам взвода, смотря по военной обстоновке.

Вот я стоял и смотрел кругом, где же мы будем спать, жить, питатся, не было видно ни домов и ни кокого строения, только снеговые бугры, значит землянки, а уминя ноги тресутся, еле стою, два дня я ничего не ел, Тогульская столовая мне ничево не дала, там уминя были толоны на них на дорогу не отоварили.

Хотя у ребят кое что было, а было просить, не удобно

[85]

нас много было токих толоньшиков не мешка, не сумки и денег не копья. Пока мы шли по лесному сосновому бору, пожалуй тут и деньги не нужны.

Настала минута ожидания, мы пошли в столовую, прежде чем войти в зал где принимают еду, – нам прочитали инструкцию, или как мы должны сибя вести в этой столовой – вот эта инструкция: что потом мы увидели сами, в зале столовой столы были устроены по десять метров длиной, больше метра высотой, Ножки в копоны в землю, сидения не было, нужно было принимать пищу только стоя на ногах, а что подовали на стол,

[86]

оцинкованный тазик супа на пять человек, миска каши на пять человек, кусок хлеба на Пять человек, ложки каждому По одной, все это должны разделить между собой, в токой ситуации вовремя приема еды содного тазика, супа и содной миски каши, кто как может быстрей проглотить тут нужна была хорошая тронировка. Лошки должны забрать с собой и всегда насить при сибе, потеряеш, – будеш пальцем хлебать… Так мы должны знать и помнить свое стоило. Так я его помню, а вот после двух дневной голодовки я не помню, толи я наелся или нет но обед закончился…

[87]

последовала команда, – строится. – подвели нас к большому бугру и поеснил офицер. – здесь будите спать, отдыхать, жить и учится, это был большой длинный бугор земли, длиной метров тридцать, стояли мы перед в ходом, был спуск в низ под этот бугор, стали нас заводить по два человека, когда я зашел, то увидел посредине небольшой проход, в самом конце виднелось небольшое окно, чуть чуть в него падал свет, посреди одна горела лампочка, по обе стороны двух этажные нары, зделаны из сосновых жардей, обтянуты брезентом положен слой соломы, потом в месте сшитые одеяло и натянуты сверх соломы, где я должен спать, прибита бирка.

[88]

Мое место окозалось на верху, Так мы были все распределены в головах была зделана полочка, куда я должен ставить ботинки, а в ботинки обмотки, гимнастерку и брюки под сибя, Шинель должна висеть на крючке возле бирки, крючек был приделан в потолке. Так последовала команда, – типерь спать до шести часов утра, – Понятно всем —? На подьем две минуты запомните! Подьем!!!

И что тут было, – пока я одевал гимнастерку и брюки, потом начал наматывать портянки, размотались мои обмотки, а в них каждой по три метра, свету мало, – нужно привыкать и действовать на ощуп потом одну обмотку нашел,

[89]

вторая потерялась, а где же шапка, наверно укотилась, да и бог с ней, надо хоть шинель одеть, вот и время кончилось. Последовала Команда, – выходить строится! Ну что-же надо бежать, а что будет потом увидим, наверно я не один токой:

– шапки нет

– обмотку потерял

– шинель не застегнул

– Ремень в руках

– Ботинки не зашнурены

Долго ходил офицер в доль строя смотрел на нас думал что снами делать, – а потом скомандовал. – отбой! – спать… и найти все свои вещи. Токие тронировки продолжались каждое утро по два часа, через шесть дней

[90]

нас спросили? но как научились одеватся и обуватся? – мы ответили – пока нет, – «Продолжать тронировки еще на 5 дней», – скозал офицер – А что-же днем: изучали оружия, броски бегом до шести километров, Полигон отлагеря находился шесть километров, после завтрака, мы обезательно бежали на полигон, ускоренным маршем, проводили учения, потом обратно бегом, на обед Это было изнурительно, так это продолжалось каждый день.

Кроме – конечно суботы и воскрисения. Эти два дня, мы находились в лагере изучали, оружия, делоли уборку, это уже для нас был

[91]

настоящий отдых.

В эти дни, как в суботу и воскрисения к многим товарищем приезжали родители, с ближаюших раионов, проведовать своих сыновей и привозили им кое-какие продукты. Многие из нас были с отдоленных раионов, и родители немогли приехать по разным причинам, Ко мне так-же не кто не мог приехать, отец был на фронте, а у мамы, кроме миня еще осталось пять ребетишек оставить их одних было трудно, да и что было мне вести, кроме как только, картошки.

Можно скозать, что солдатская кармешка была слабоватая, нехвотало, я все время мечтал как-бы поесть, приходилось

[92]

просить, ради бога, утех, тетак[331] хоть немношко уделить что-нибудь, которые приезжали к своим сынкам.

к тем товарищам, к кому привозили продукты, мамы, многие делились, совсеми, и говорили, так – хоть раз поесть, а там что будет, а те которые не делились, так уних всеровно укродут, ночью, – в токой учебе мы все мечтали – скорей бы на фронт, в мае и июне месице изнас болыненство ухитрялись в мертвый час збегать в лес, в лесу в это время рос слезун, кондык, Пикан, щавель, хотя от этой добавки многие поподали в сан-часть, или на гупвахту.

[93]

Ито это сщиталось за большое удовольствие, – можно хоть день два отдохнуть и выспотся, основное поспать, тут уже не доеды, дважды мне приходилось попасть в сан-часть, по пять дней я там побывал, конечно лечили, а после лечения строго наказывали еще по три наряда в неочереди.

Однажды в июне месице мы зделоли десети километровый бросок, думаю куда так бежим, а когда прибыли на место, это было большое поле кортофеля, его нужно было полоть, а чем полоть? окозалось своей саперной лопатой, нужно было выдернуть трову и подкучить, так я и приступил к работе.

[94]

в этот день погода была солнечная, полило[332] – жарой, так что нечем было дышать, в это время я думал только ободном, скорее бы на фронт в голову лезли всякие мысли, а потом что-то, так закружилась голова и я упал, не помню как окозался в кустах, облит водой окозалось, солнечная радиация: через два часа я был на ногах, возрощались в лагерь тихим шагом, после этого, что-то в лагере происходило, мы не ходили на занятия наверно дней шесть, и на конец, в конце июня нас подняли по боевой тревоге, Типерь уже наверняка, кончилось наше мучительное занятие.

[95]

через два часа мы шли на станцию города Бииск… в городе нас одели в новое обмундирование, с присвоением звания «Сержант»[333] целый день шла подготовка к отпровлению на фронт, и наконец – Команда, – Повагонам!!

Через много лет я узнал, что комне приезжала мама. Но я уже был в пути, и больше мне с живой Мамой встретится не пришлось.

На фронт.

Погрузились мы в теплушки, крытый 2х осный вагон.

В каждый вагон было распределено по тридцать пять человек, или молодые солдаты защитники родины. Которым от роду

[96]

семнадцать чуть более лет. Кто из нас, и как думал встретить этого фашиста, Немца, почему-то и разговоров никто не заводил, уминя была одна мечта, прощай моя родина сибирь, моя деревня, мои родные, больше я никогда не вернусь. В каждом вагоне мы должны избрать из числа своих товарищей два человек старших по вагону которым входила обязанность, на стоянках нашего эшелона получать продукты на свой вагон и производить делешку. Это было самое трудное поручение и выполнить его удавалось с большим трудом.

[97]

старшие по вагону, получали паек с утра на целый день, Так он назывался сухой поек и его хватало поесть один раз и то чуть, – чуть утолить голод Среди нас стали поговаривать так: если мы будем ехать десять суток на током пойке, то мы пожалуй несможем убить не одного немца, силы унас нехватит, нужно искать другие меры, и они нашлись, остановили наш эшелон на станции видим хороший базарчик, родненькие наши бабушки, как я их сейчас вспоминаю, продают кто что мог. Картошка вареная, жареная, огурчики.

[98]

Все эти продукты на этом базарчике мы раскупили за петнадцать минут.

Только было слышно от этих родненьких бабок, оханье да аханье, мне удалось забрать у одной бабушки забрать кострулю с горячей картошкой, дачего же она была вкусной. В вагоне у нас окозалось всяких разных овощей и даже поевились горячие блинчики, так-что на этом базаре не редились, сколько стоит, потому что унас небыло денег ни копейки.

Мы брали все бесплатно, все для победы![334]

«В полк я приехал с не весьма хорошим настроением…»

Воспоминания бывшего комиссара 263-го Красноуфимского полка тов. Глушкова

Публикуемый ниже текст был обнаружен нами в Российском государственном военном архиве в фонде 30-й стрелковой дивизии. Первым начдивом ее был В. К. Блюхер.

263-й (2-й Красноуфимский) стрелковый полк составили различные отряды, которые в июне – июле 1918 г. вели бои в Красноуфимском уезде в районе Артей, Манчажа и Бисертского завода. Вместе с ними на базе отряда Якова Семеновича Анфалова был создан 2-й Красноуфимский полк. Командиром его был назначен Я. С. Анфалов. Уже в период своего формирования полк выдержал один из тяжелых боев под Бисертским заводом у деревни Киргишаны на тракте Екатеринбург – Красноуфимск.

С образованием 4-й Уральской дивизии полк был влит в ее состав, затем действовал в составе 30-й стрелковой дивизии. С января 1919 г. полком командовал И. К. Смирнов. Приказом по армии от 19 декабря 1918 г. полку был присвоен общевойсковой номер 263. «Образовавшийся из 2-го Красноуфимского полка 263-й полк еще с июня 1918 г. твердо и мужественно стоял на своем боевом посту, доблестно защищая интересы трудящихся от посягательств белогвардейцев сначала на Восточном фронте, затем на Южном. Участвуя во многих боях с упорным и ожесточенным противником, 263-й стрелковый полк неизменно проявлял стойкость, выносливость и прочную революционную спайку. В бою под селом Марайским 21 октября 1919 г. на Восточном фронте полку пришлось наступать по совершенно открытой местности, лишенной каких-либо естественных прикрытий. Под ураганным огнем части полка, поднявшись из окопов, быстро, без выстрелов и перебежек прошли трехверстное расстояние и, сохраняя порядок, ринулись на колчаковцев, которые, не выдержав удара, обратились в паническое бегство. При занятии села Марайского полком захвачено оружие, патроны и пленные. Преследуя противника, полк форсировал реку Ишим и, пройдя города Колывань и Канск, вышел на железнодорожную ветку Томск – Тайга в районе села Косогорово и деревни Мануйловка, где вступил в бой с превосходящим противником. Неприятель оказывал упорное сопротивление и несколько раз переходил в контратаку, причем благодаря численному перевесу ему удалось окружить один из батальонов полка. Другие части полка дружно и смело бросились на выручку товарищей и после четырехчасового ожесточенного боя противник был обращен в беспорядочное бегство. Полку снова достались богатые трофеи. После этого боя полк следовал в авангарде всей 30-й дивизии и явился одним из лучших участников полного разгрома колчаковской армии. Им были последовательно взяты Боготол, Ачинск и Красноярск. 29 января 1920 г. 263-й стрелковый полк после упорных авангардных боев с чехами под Нижне-Удинском принял участие в окончательном разгроме чешских войск. Последние бои были особенно тяжелы ввиду того, что происходили среди глубоких снегов и в сильные морозы»[335].

В сентябре 1920 г. 263-й стрелковый полк был переброшен на Южный фронт, где участвовал в одном из ожесточенных боев под станцией Джимбулук в ночь со 2 на 3 ноября. В этом бою полк под ураганным огнем атаковал позиции противника, бойцы полка смело ринулись на позиции, разрушая заграждения, затем густыми цепями двинулись на укрепления и выбили врага из окопов. Приказом от 12 сентября 1921 г. 263-й Красноуфимский полк за бои на Восточном и Южном фронтах награжден Почетным революционным Красным Знаменем.

В 1933 г. в связи с 15-летием 30-й стрелковой дивизии вышел «Краткий очерк истории 30-й Иркутской стрелковой дивизии» под редакцией П. П. Богданова, и В. П. Колесниченко (Издание политотдела дивизии). В дальнейшем было решено продолжить сбор свидетельств. В газете «Известия» от 1 февраля 1936 г. был опубликован призыв к бойцам и командирам Красной армии присылать свои воспоминания, которые аккумулировались в местных Истпартах. Однако книга так и не была составлена. И это понятно: первый командир дивизии В. К. Блюхер был репрессирован вместе со многими своими соратниками в 1938 г.

Публикуемые ниже воспоминания Глушкова частично цитируются в упомянутом «Кратком очерке» в разделе VII «Политотдел – большевистское сердце дивизии»[336]. К сожалению, ни в этом издании, ни в архиве нам не удалось выяснить его имя и отчество (в «Кратком очерке» он так и назван – «т. Глушков»). Сомнительно, был ли он комиссаром, – не удалось найти его имени среди командного состава полка, хотя там упоминаются все политработники, а в «Кратком очерке» он назван «ответственный секретарь партколлектива». Однако публикуемый нами текст вызывает интерес, в первую очередь, тем, как описаны взаимоотношения бойцов и командиров формирующейся Красной армии с местным – крестьянским – населением. Что отчасти дает ответ на вопрос о ее победе над белогвардейцами.

При публикации исправлены грамматические и пунктуационные ошибки. Стиль и написание имен собственных оставлены без изменений.

М. Г. Пугачева

* * *

РГВА. Ф. 1346. Оп. 2. Д. 1157.

Лл. 168–176.

После перехода в 263-й Красноуфимский полк, куда я пошел беспартийным, но по партийной мобилизации, я приехал с не весьма хорошим настроением, которое объяснялось разговорами при нашем отъезде. Членов партии в полку было тогда 12 человек. С нашим приездом партядро выросло до 70 человек. В боях у Перми мы потеряли около половины состава. Важное решение партийной организации, быстрое продвижение вперед за отступающим противником тормозилось отсутствием подвод для обеспечения полка боеприпасами, питанием и обмундированием. За нами шло около 200 подвод с женами. Партийная организация решила всех жен оставить в Оханске, за исключением 4-х, которые принимали непосредственное участие в боевых действиях полка.

После перехода Камы мы попали в село, где жили старообрядцы, у которых в доме курить нельзя. Партийной организацией было решено провести агитационную работу, чтобы ни один красноармеец не курил в доме старообрядца. Когда один красноармеец закурил, его расстреляли, ибо это могло вызвать большие осложнения.

Заняли мы одно село в воскресенье. Полковое бюро остановилось в доме. Ходит по дому старуха и ворчит: «Большевики, мол, против бога, и поэтому сегодня не служат в церкви». Я получил санкцию от комиссара полка, вызвал попа и сказал ему, чтобы он служил обедню. Это создало обстановку глубокого уважения и резкого перелома в отношениях населения к нам.

Третий политический момент – установление платности за продукты питания.

Парторганизация примерно в июле месяце решила создать полковой фонд при полковом бюро, а также комиссию, которая должна после ухода части из села опрашивать население о претензиях. В большинстве случаев денег не брали, но если нужно было, то мы платили. Фонд пополнялся из кассы отступающего врага, платили керенками.

Однажды, когда мы подходили к селу недалеко от Перми, из села вышел крестный ход во главе с попом (я замещал тогда комиссара полка). Впереди идет старик с караваем хлеба и поп с кропилом. «Во имя отца и сына…». Я переглянулся с командиром полка Смирновым[337], мы вынуждены были поцеловать крест, чтобы показать массе сельского населения нашу терпимость вопреки тем разговорам, которые вела кулацкая колчаковская армия.

В таких селах, как Кургайск, Красноуфимск, Ешимская, крестьяне сердились, если им не ставили на квартиру красноармейцев. В деревне Зубаревке в час ночи в штабе происходило совещание полка. Договорились о том, что отступаем в 3 часа. Связи мы ни с кем не имели. Вдруг в час ночи на нас напали белые. Просто кто в штабе разболтал. Прежде всего они напали на пулеметную команду и на штаб полка. Нас осталось очень мало, мы отступили, но когда пришли обратно, то полковое партийное собрание твердо решило больше не отступать. На передовые позиции мы послали наиболее активных работников (Тулькин, библиотекарь, Вученков Сережа, 16-летний доброволец, Уфимцев, Блюменталь. Все были на передовых позициях).

У нас не было патронов. Однажды приходит Смирнов, зовет всех ребят и говорит: «Положение серьезное, белые собираются ночью в наступление, но у нас всего по 3 патрона». Договорились, что мы переходим в наступление раньше, чем они на нас нападут. Наше нападение было так неожиданно, что мы выгнали их из села Борового по ту сторону Тобола. Несмотря на то что мы захватили массу обмундирования и продуктов, красноармейцы бросились сразу на патроны. Там мы захватили до 30 000 патронов.

Я захожу в хату. Женщина говорит мне: «Потрепали». Я им ответил, что я не офицер, а красный. Она говорит: «Я спорила с офицером, что их разобьют». В результате нашего наступления в Боровом 30 дивизия – 263, 262, 265 полки – перешли в наступление. Кроме того, в открытом бою мы взяли село Белозерское, в результате победы в Боровом.

Задачей партийной организации было оставлять за собой следы работы. В каждом селе надо было организовать Ревком по распоряжению Политотдела. В селе Заозерном я проводил собрание с крестьянами. В результате боев ряды наши ослабели. На собрании я сказал, что нам нужна помощь со стороны крестьян. В этом селе получили 650 добровольцев.

Отношение со стороны населения к бойцам и бойцов к населению было очень хорошим. Между прочим, Колчак нам очень помогал своей работой. Перед отступлением в одном селе колчаковцы немного грабили, насиловали, изнасиловали девочку 12 лет и старуху 70 лет. После долгих расспросов старуха мне рассказала, что пришедший солдат потребовал вина, которого у нее не было, тогда он потащил ее в сенцы и повалил. Девчонку изнасиловали 8 казаков и ее нашли без сознания. В борьбу за моральное воспитание красногвардейцев много сил вложила партийная организация.

О полке «Им. Иисусе Христе». В бою под Заозерном наш полк продвинулся далеко вперед, а я с группой человек в 15 оказался сзади. Вдруг по нас начали стрелять. Стрелявший оказался попом, который бежал в числе беженцев, а Колчаком было отдано распоряжение всех находившихся в числе беженцев привлечь в его армию. На погонах попа были буквы «И» и «X», а под рубашкой именной большой крест. Он сказал – во имя спасения религии пошел бороться против нас. Мы надели ему пулеметную ленту и отправили вместе со всеми пленными.

В одном селе мы проводили собрание. Председателем был избран толстый человек, фигура подозрительная. Мне сказал один, что собрание сплошь из кулаков, и действительно оказалось, что председатель был торговцем, секретарем – урядник. Мы это собрание сорвали. Потом избрали культурно-бытовую комиссию. Изъявила желание активно работать одна учительница. По целому ряду соображений мы из села отступили верст на 15, а когда вернулись, то нашли эту учительницу повешенной.

Перед нами стояла задача усиленной политико-воспитательной работы среди тех, кто приходил к нам из колчаковской армии. Из Иркутска мы вышли в мае, а к концу сентября ликвидировали неграмотность среди бойцов на 100 %. Бумаги не было, чернил не было, но мы пользовались грязью озера и писали на бересте.

Относительно роста парторганизации. В ноябре 1919 г. было дано задание увеличить парторганизацию н/полка. В результате нашей работы мы выросли от 100 человек до 750. В 1-м батальоне вступили в партию все бойцы, во 2-м батальоне процентов 60, в 3-м батальоне процентов 40.

Командный состав был на 80 % из коммунистов. В нашем полку из старой армии было всего 4 командира отделения и два унтер-офицера, из них Смирнов – командир полка. Офицеров было 3 человека, которые дрались хорошо. Перебежчиков у нас не было.

Небольшой группой мы подъехали к одному дому у ст. Тайга. С нами был командир батальона Иванов[338], рабочий Путиловского завода. К нам выбежал старик и сказал, что в доме засели офицеры. Но тут началась перестрелка. Выскочил 1 офицер и в упор выстрелил в Иванова.

В 20-градусный мороз п/организация решила снять с себя шинели и теплые гимнастерки и отдать беспартийным. Этим мы укрепили доверие к п/организации. Двинулись в наступление. Во всю дорогу у нас не было ни одного случая дезертирства и пьянства.

Борьба за авторитет Красной армии. Красноярск. Идем с Грязновым[339] по станции, слышим в вагоне нечеловеческий рев. Заходим: одной женщине красноармеец пилит палец. Узнали: 3 дня как поступил к нам. Грязнов на месте его убил.

Взаимоотношения с беспартийными были хорошие. Если полковое бюро помещалось в бедной хате и нечего было есть, то красноармейцы из лучших хат приносили нам. Не было случаев, чтобы командир оставался раненым в поле. Был такой случай: под с. Боровое мы перешли в наступление. Слышу сзади кто-то кого-то бьет, оказалось, что командир бригады Грязнов бьет командира батальона за то, что тот проявил трусость. Было раньше отдано распоряжение, чтобы все командиры были в цепи. После этого случая Грязнов в приказе перевел этого командира батальона за проявление трусости в разряд рядовых.

Мы высадились на ст. Павлоград. Начали передвижение. Около села Пецелка мы с Аронетом[340] шли лесом. В селе Андреевка в Ревкоме мне сказали: «Как вы сюда сами приехали. Вас могли партизаны убить». Председатель нас водил в шесть квартир, и только в последней оставил ночевать. Действительно, в лесу, когда полк пошел, партизаны разгромили хозчасть.

Красноармейские части на Украине не платили за продукты и поэтому, когда мы приехали с нашим постановлением, то нам начали предъявлять такие требования, которые были невыполнимы. Был случай, когда у меня крестьянка запросила десять рублей, что было очень дорого даже по базарным ценам (за питание). У меня было всего 3 рубля, но, посоветовавшись с комиссаром, мы решили все-таки уплатить.

Нас обвиняли в каком-то особом уклоне, в слишком хорошем отношении к населению. В с. Большая Михайловка Мелитопольского района мы впервые встретились с махновцами. Нам отвели квартиру, со мной был ординарец Ванюшка. Обращаюсь к хозяйке с просьбой дать поесть. «Ничего нет, все забрали». Вытащили мы с Ванюшкой кусок старого хлеба и погрызли. Через некоторое время влетают в хату двое махновцев, требуют поесть: «Давай, старая, шамовку». Говорили о курице, куске, картофеле… ничего не было. Через 10 минут махновец приносит заколотого гуся – последнего у хозяйки. «Чтобы через 40 минут гусь был готов». Я лежал и делал вид, что сплю. Когда гусь был готов, махновец будит меня. Я встал: «За кого борешься, за селянскую бедноту, последнюю куску забираешь…» Он меня обозвал контрюгой и чем хотите, но гуся есть не стал и потом снял с руки золотое кольцо и заплатил хозяйке.

Во время возведения переправы через Сиваш мы потеряли 40 партийцев, из них было 8 политруков. В один день были убиты 4 политрука и два тяжело ранены.

Когда стояли на Чонгаре, продуктов питания не было. Обоз был в Александрии. На передовых позициях я увидел, что красноармейцы едят мясо. Спрашиваю, где взяли. Мне показали место, где были зарыты убитые 4 коровы, причем эти коровы были из врангелевского карантина, где держались сыпные и чумные. Я пошел к врачу, но он сказал мне, что мясо этих коров не опасно. В первой деревне после переправы мы захватили галеты, шоколад, кухню, но красноармейцы, несмотря на голод, не остановились, а пошли вперед. После этого боя из полка в 1200 человек осталось всего 238 человек. Это от 266-го полка, так как он шел в голове колонны. Случаев трусости не было.

Питались одним печеным картофелем, хлеба не было, но энтузиазм был так велик, что делали переходы по 80 км в сутки, и когда Омск заняли 27-я дивизия, а не мы, то ругали командный состав.

Характерный момент: в Иркутске распоряжением штаба 3-й армии представлено было к награждению орденом Красного Знамени 10 командиров и 15 красноармейцев. Мне об этом сказали в штабе Смирнов и Кубецкий, мы составили список. Вызвали к себе пулеметчика Андрюшко. Узнав об этом, он стукнул по столу, крикнув: «Что, я за ордена пришел служить в Красную армию?» И убежал. Когда мы пришли в пулеметную команду, то там происходило экстренное собрание, где говорили о том, что мол нам кубики цеплять будут. Вынесли резолюцию, где категорическим образом протестовали против награждения. В Иркутске ни один человек ордена не получил.

В Джанкой приехал Фрунзе со специальным заданием вручить ордена Красного Знамени. Первым одел командир батальона. Один красноармеец бросил орден в вещевой мешок и сказал, что когда будет у него ребенок, то он ему даст поиграть. Мне тоже должны были дать орден, но я ушел.

Бандитизм. В с. Березовое я приехал вместе с 267-м полком. Предварительно получили список бандитов этого села, арестовали человек 40–45, привели их, я вышел и сказал: «Кто даст честное слово, что не будет драться против Советской власти?». Они все дали слово, и я их распустил. Этот ляпсус был мною допущен в результате незнания особенностей Украины. Получаю телеграмму из Большой Токмак явиться в Подив. Там меня хорошо взгрели, потому что отпущенные мною бандиты ограбили 35 хозяйств. Я попросил дать мне возможность исправить эту ошибку. С 267-м полком я поехал в Берестовое, арестовал там всех бандитов и расстрелял их.

Дело воспитания красноармейцев было так хорошо поставлено, что никакая агитация махновских агентов не имела успеха. Бойцов расстреливали вместе с красноармейцами. В 42-й дивизии даже говорили: «42 по домам, а 30 по бровем».

Биография

С 8 до 11 лет был беспризорным, отец был портным, пьянствовал. С 11 до 16 лет служил у разных лиц, с 16 лет перешел на службу на камский пароход, служил кочегаром, потом масленщиком. Затем работал на Сибирских пароходах до 1912 г. В 1903 г. судился за участие в забастовке и присужден к 6 месяцев, но бежал. С 1912 по 1914 г. жил в своем селе Вятской губернии, был портным, построил хатенку. В 1914 г. ушел в царскую армию, где служил до 1918 г., в январе месяце 1918 г. уехал домой, где по 1919 г. был председателем ревкома, райпродкомиссаром. Потом пошел в Красную армию.

Научная жизнь

И. В. Троцук. Энциклопедия жизни российской северной периферии, или Рецепты излечения не обреченного на бедность

Рецензия на книгу: Пилясов А. Н. И последние станут первыми: северная периферия на пути к экономике знания. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2009. 544 с.

…Где сосны древние стоят, купая в тучах

Свои закованные холодом верхи;

Где волка валит с ног дыханием пурги…

Где в желобах своих гробообразных,

Составленных из каменного льда,

Едва течет в глубинах рек прекрасных

От наших взоров скрытая вода;

Где самый воздух, острый и блестящий,

Дает нам счастье жизни настоящей,

Весь из кристаллов холода сложен…

…Где сосны в шубах и в тулупах ели, —

Несметные богатства затая,

Лежит в сугробах родина моя.

Н. А. Заболоцкий «Север»

В последние годы природно-пространственный потенциал, особенно бескрайних северных территорий, с титаническим трудом освоенных в досоветский и советский периоды, все чаще оказывается в центре общественных дискуссий о перспективах экономического развития страны. Нередко он становится и основным «адресатом» отсылок научного, официального и массмедийного дискурсов, когда речь идет об оправданности неких имперских притязаний России, – как источник всех видов необходимых стране и окружающим ее государствам сырьевых ресурсов. Конечно, подобным акцентом все нарастающая озабоченность судьбой северных территорий не исчерпывается: до объективной и дискурсивной актуализации вопросов освоения Арктики Север России привлекал внимание проблемами строительства экологически опасных объектов энергетической инфраструктуры, снижения плотности расселенческой сети и пространственного освоения, перекосов отраслевого развития и административной унификации. Впрочем, интересы российских властей на ближайшую и среднесрочную перспективу связаны именно с освоением континентального шельфа Арктики, где, по словам президента В. В. Путина, «сконцентрированы практически все аспекты национальной безопасности – военно-политический, экономический, технологический, экологический, ресурсный <…> общие запасы топливно-энергетических ресурсов превышают 1,6 трлн тонн <…> около четверти всех шельфовых запасов углеводородного сырья в мире»[341]. В частности, планируется создание единого центра ответственности за реализацию государственной программы «Социально-экономическое развитие Арктической зоны России на период до 2020 года», начало полномасштабного финансирования которой намечено на 2017 г.[342] Программа предполагает создание арктических пограничных структур и систем охраны окружающей среды, разработку крупных инвестиционных проектов (о планируемом «мультипликативном эффекте» инвестиций Роснефти в арктическую шельфовую программу уже заявил глава компании И. И. Сечин[343]), связанных с освоением ресурсов, строительством промышленных объектов и транспортных коридоров (прежде всего, возрождение Северного морского пути[344]). Основные акценты в освоении Арктики государство расставило предельно четко: вовлечение региона в хозяйственный оборот, сохранение окружающей среды и учет культурных традиций и потребностей коренных малочисленных народов Севера.

Практически те же акценты на протяжении многих десятилетий прослеживаются в большинстве экономических, географических, социологических исследований и научных работ иной дисциплинарной принадлежности, авторы которых вновь и вновь демонстрируют озабоченность негативными тенденциями развития северной периферии России при полном игнорировании ее проблем или же, наоборот, при слишком унифицированном и агрессивном внимании государства, не учитывающего ее природно-пространственные и хозяйственно-расселенческие особенности. Однако ученые используют принципиально иную, чем государство, «оптику», пытаясь обозначить общие для разных типов российских регионов траектории развития, которые учитывают особенности каждого и допускают некие «тактические» вариации в рамках базовых моделей преодоления издержек периферийности, «забытости» и гиперцентрализации, а также институциональных ловушек, порожденных реформами постсоветских десятилетий.

Так, например, Т. Г. Нефёдова[345] предложила типологию субъектов Российской Федерации по направлениям и интенсивности самозанятости населения: пригородный тип (Московская и Ленинградская области); тип с высоким потенциалом самозанятости преимущественно в сельском хозяйстве и перспективами ее диверсификации; регионы со средним потенциалом самозанятости (переходная зона от Нечерноземья к Черноземью); регионы с упадком самозанятости и неясными ее перспективами (староосвоенные нечерноземные районы с сильной депопуляцией и деградацией социальной среды); регионы традиционного хозяйства малочисленных народностей (рыболовство и оленеводство). В каждом типе, особенно в Нечерноземье, параллельно сосуществуют как бы две жизни: местная – вблизи городов относительно благополучная, но в зонах рискованного земледелия вдали от них охваченная тяжелой депрессией, и дачная – разнообразная по составу временных жителей и по их влиянию на местные ландшафты и сообщества. Отчетливое формирование и взаимодействие двух «жизней» обусловлены тем, что географический фактор структуризации российского сельского пространства по оси «пригород – периферия» оказался важнее политических, институциональных и общеэкономических детерминант. В итоге происходит пространственное хозяйственное сжатие экономики страны, которое сопровождается усилением очаговости освоения и «грозит полной потерей социального контроля над удаленными староосвоенными территориями Нечерноземья»[346]. Сравнение Севера и Северо-Запада России с Финляндией как образцом успешных способов хозяйствования в сложных природных условиях показывает: «…главными лимитирующими факторами в Нечерноземной России оказываются не столько природные, сколько экономико-организационные и социокультурные»[347]. Сколь разнообразны эти факторы, как именно они работают, насколько велика роль нематериальных причин в обеспечении устойчивой периферийности северных территорий, каковы сценарии и шансы их расставания с прежними траекториями развития – ответам на все эти вопросы и посвящена монография А. Н. Пилясова о перспективах перехода российской северной периферии с накатанной колеи на новый экономический путь.

Книга Александра Николаевича Пилясова вышла в 2009 г., но не утратила «своевременности» благодаря актуализации северной проблематики в российском государственном дискурсе и амбициозным мегапроектам развития северной периферии страны[348]. Монография сразу привлекает внимание читателя тремя мгновенно бросающимися в глаза особенностями: во-первых, своим монументальным объемом – более 500 страниц большого формата, заполненных довольно мелким шрифтом и разделенных на множество разделов, глав и параграфов. Во-вторых, столь колоссальный труд посвящен не России в целом, не неким глобальным экономическим проблемам или процессам (нередко куда более масштабные вопросы рассматриваются и в небольших брошюрах), а детальнейшему и теоретически фундированному анализу пусть и крупнейшей[349], но все же отдельной части страны, которая предельно многоаспектно – на муниципальном, региональном, зональном (Арктика) и «островном» (пространственно обособленные места проживания коренных малочисленных народов Севера) уровнях – представлена на страницах книги с привлечением обширных статистических данных, релевантных концептуальных моделей оценки траекторий экономико-пространственного развития (эндогенного экономического роста, обучаемого сообщества, перетоков знания, социального капитала, слабых связей и др.) и результатов многолетних экспедиционных обследований автором северных районов и периферийных локальных сообществ.

В-третьих, книга отличается необычным для научной литературы названием (а перед нами, несомненно, научная работа без малейших причин и предпосылок для отнесения ее к разряду научно-публицистических), повторяющим знаменитую библейскую фразу, которая в разных вариантах звучит в Евангелии и не отличается однозначностью трактовок[350]. Название книги отчасти провокационно: с одной стороны, оно однозначно фиксирует убежденность автора, что гигантские российские бездорожные периферийные пространства способны совершить прорыв в инновационную экономику; с другой стороны – отличается избыточной коннотированностью, т. е. его можно понимать по-разному, особенно если читатель склонен к мистически-религиозному восприятию особого «русского пути». Сквозящая в названии книги вера в возможность позитивных преобразований и восходящей траектории социально-экономического развития северных территорий для автора вещь явно принципиальная, а потому он повторяет библейскую фразу и в названии первой главы «И последние станут первыми», открывающей первую часть книги – «Пролог: обобщение происходящих перемен в российской периферии и видение ближайшего будущего».

Учитывая объем и насыщенность текста, оптимальной стратегией его концентрированного изложения, видимо, будет последовательная систематизация тематических акцентов каждого его содержательного блока: книга состоит из девяти частей (девятнадцати глав), они сгруппированы в четыре блока, последовательность которых соответствует логике перехода от общего к частному, от глобальных генерализаций и сложных концептуальных моделей к конкретным проявлениям северной периферийности. Первый блок не имеет собственного названия и включает в себя две главы: первая посвящена обоснованию понятийно-категориального аппарата исследования периферийности и суммировке тенденций развития российской провинции в последние десятилетия, издержек периферийности и рецептов лечения провинциальности; во второй главе приведена развернутая характеристика меняющегося социально-экономического профиля северных периферийных сообществ с учетом детерминирующих его преобразования факторов, типов локальных сообществ и свойственных им моделей саморазвития.

Второй блок книги посвящен муниципальной периферии и включает в себя три части: в первой обозначены старые и новые барьеры развития северной периферии (типичные особенности местных сообществ, их проблемы, слабости и возможности на пути модернизации); вторая часть суммирует ключевые характеристики освоения и управления пространством и природными ресурсами муниципальной периферии Севера (партнерства, поселенческая сеть, мегапроекты и др.); в третьей части представлены концептуальные основания изучения и хронология складывания внутренней структуры муниципальной периферии (сила и слабости городов-центров, механизмы и результаты трансформации от агропромысловой экономики к инновационной).

Третий блок книги раскрывает региональные особенности Севера по двум тематическим линиям: 1) сочетание традиций и инноваций в моделях организации производительных сил, структурных сдвигах, их сдерживающих факторах и катализаторах, новых формах управления и организации пространства; 2) оценка социального капитала региональной периферии – каковы выталкивающие и притягивающие местные таланты факторы, как осуществляется реорганизация экономического сектора в целях привлечения и концентрации «работников знания» и др.

В четвертом, заключительном, блоке рассмотрены особые кейсы северной периферии: 1) внутриконтинентальные таежные островные сообщества, демонстрирующие разнообразные форматы жизненных практик и стратегий выживания, а также статистические парадоксы в случае их унифицированных количественных оценок; 2) этнические сельские сообщества, различающиеся региональными условиями развития и внутренней структурой традиционной экономики, которая вынуждена адаптироваться к требованиям агломерационных и сетевых процессов; 3) арктические сообщества, постепенно осознающие новые природные, социальные и институциональные вызовы и необходимость к ним приспосабливаться.

Многие из перечисленных тематических акцентов книги обозначены в Содержании в вопросительной форме; предваряет поиск ответов на поставленные автором перед самим собой и читателями вопросы Введение, в котором схематично обозначены суть происходящих в России с начала 1990-х гг. фундаментальных экономических и социальных преобразований и приоритетные для правительства направления развития страны, призванные гарантировать ее включение в глобальную экономику знания. К сожалению, пока все они ведут к нарастающей концентрации инновационной деятельности в крупных городских агломерациях, оттягивающих ресурсы у провинциальной периферии, апеллируя к своим объективным достижениям в качестве локомотивов постиндустриальной трансформации. В итоге мы наблюдаем и «пробуксовку» периферии, и усугубление огромных разрывов в уровне и качестве жизни между крупнейшими городами («креативными центрами») и окружающими их пространствами («слабым звеном/ аутсайдерами постиндустриальной трансформации»). Вот почему «основной темой книги стало движение крупнейшей по территории северной периферии страны к экономике знания – то, что дается очень трудно, идет медленно, является важнейшим испытанием для страны, требует значительных совместных усилий власти, бизнеса и структур гражданского общества» (с. 20).

Кратко охарактеризовав библиографическую базу книги, продолжающей отечественные традиции исследований российской периферии, автор во Введении обозначает «концептуальные блоки теоретической платформы монографии»: 1) модернизационный подход – акцентирует смену социально-экономических эпох, рост открытости, темпа преобразований, роли социокультурных ценностей, значения социального и человеческого капитала; 2) модель эндогенного роста – отказывается от макроэкономической детерминации экономического роста и подчеркивает важность внутренних ресурсов составляющих регион сообществ; 3) центропериферийная дихотомия – отчетливая тенденция экономической деятельности кластеризироваться в пространстве, формируя центральные и периферийные зоны на федеральном, региональном и муниципальном уровнях, которая влечет за собой пока негативные последствия (неравенство в доходах и уровне жизни), но способна обеспечивать и позитивные эффекты (формирование новых центров в периферийных районах, агропромышленных производств в городах). Признавая внушительную теоретическую проработку моделей регионального развития, автор отмечает «острый дефицит „инструментальных“ научных работ, в которых была бы дана дорожная карта – конкретные пути северной периферии к экономике знания». Фактически для восполнения этого пробела и была написана книга, обобщающая двадцатилетний опыт изучения автором российской северной периферии и содержащая «конкретные рекомендации, что делать, как развивать, где видеть источники будущего роста северной муниципальной и региональной провинции» (с. 24).

Далее во Введении следует выраженное почти в форме девиза убеждение автора, интонационно и содержательно пронизывающее весь многостраничный текст: «…Периферия не обречена на бедность и может динамично развиваться. <…> Аутсайдеры России могут стать лидерами инновационного развития. Барьеры, недостатки развития северной периферии могут превратиться в конкурентные преимущества. Но это чудесное превращение требует труда, предприимчивости, сплоченности, креативности местного сообщества и умелого лидерства местной власти. Культурное и этническое разнообразие, интеллектуальное разномыслие, открытость на внешний мир местного сообщества являются эффективным противоядием блокировкам развития в виде, например, институциональных ловушек и укоренившихся мифов» (с. 25). Видимо, чтобы у критически настроенного читателя не возникло искушения обвинить автора в некомпетентности и абстрактном толковании предмета собственного изучения, сразу же после этого гуманистического утверждения приведены «индикаторы северной периферийности»: холодовая дискомфортность, ресурсность, зависимость от внешних центров принятия решений, низкая плотность дорожной сети, транспортная недоступность многих поселений и этническое своеобразие (особые этнические уклады).

Завершает Введение к книге весьма подробное изложение содержательных акцентов каждой из ее девятнадцати глав, последовательно проясняющих авторскую концепцию того, как можно преодолеть нынешнюю неспособность северной российской периферии генерировать технологические, институциональные и бизнес-инновации и ее социально-экономическое и инновационное отставание от центров.

Поскольку обозначение тематических линий каждой из девятнадцати глав превратит рецензию в совершенно нечитабельный текст, попробуем проследить логику выстраивания автором модели преодоления «инновационного отрыва» северной периферии от «креативных агломерационных центров» страны по частям книги, тем более что автор подчеркивает их ключевую роль в структурировании текста, отмечая, что значительная нагрузка пришлась на первую часть. Здесь, в «Прологе», обобщены концептуальные основания и эмпирический материал, развернуто представленные в последующих частях книги; дана оценка масштабным долгосрочным постиндустриальным преобразованиям в России и на Севере с акцентом на периферийных районах, фактически отрезанных от «свежих» знаний, прежде всего, по нематериальным причинам – это «дефицит предпринимательской энергии, институциональная инерция, информационный склероз и недостаток социального капитала», преодоление которых максимально эффективно на уровне местных сообществ и даст периферии «шанс на динамичное развитие, способное перебороть негативное действие транспортной удаленности, высоких издержек и малых размеров рынка» (с. 24).

Уже на данном этапе чтения у читателя может возникнуть смутное ощущение чрезмерного акцентирования роли нематериальных факторов: предлагаемый автором подход «от местных сообществ» принципиально правилен, сочетание в нем концепций обучаемого сообщества, перетоков знания, социального капитала, слабых связей, социального укоренения и проч. не вызывает возражений, однако вряд ли следует столь жестко подчеркивать необходимость «развития и улучшения качества местного человеческого капитала» без постоянных отсылок к объективным условиям и ресурсным возможностям их осуществления. В подтверждение можно привести доминирующее сегодня в социологии определение любой деятельности как разрешения ситуации, разработанное известными представителями чикагской школы У. Томасом и Ф. Знанецким в начале XX в.: ситуация включает в себя объективные условия, которые в данный момент прямо или косвенно воздействуют на сознание группы; ранее существовавшие установки группы, которые до настоящего времени активно влияли на ее поведение; а также осознание группой этих условий и установок, т. е. активную волю[351]. Будто мантру автор повторяет: «первопричина бедности нематериальна и заключена в определенном дефиците образования, организованности и дисциплины; развитие начинается не с товаров, а с людей – их образования, организованности и дисциплины» (с. 36). Никто, хотя бы раз побывавший в российской провинции, не будет спорить, что жителя города в ней угнетает «отрезанность от магистральных сетей знания, атмосфера информационной замкнутости <…> архаичность взглядов, представлений и ценностей» (с. 39), что необходимо задействовать социальный капитал местных общностей в целях локального развития «снизу», что провинциальность нельзя воспринимать как стигму и данность (поскольку «когорта исключенных» динамична по составу), но все же столь радикально отказываться от учета материальных – ресурсных и инфраструктурных – факторов в детерминации периферийности вряд ли корректно.

Видимо, осознавая некоторую избыточность внимания к нематериальным факторам, автор разрабатывает типологию российских провинциальных сообществ, исходя из «генезиса самой провинциальности, масштабов ее территориального распространения и соотношения внешнего, формального, мобильного знания и внутреннего, „неявного“, более „клейкого“ и менее мобильного местного (часто традиционного) знания» (с. 42–43): 1) периферийные (не-центральные), удаленные, сезонно доступные поселения Севера, Сибири и Дальнего Востока (отчасти зоны природной и социальной экстремальности), где доля местного знания невелика по причине недавнего освоения территории; 2) точечная анклавная провинциальность (поселения нечерноземной европейской России, возникающие в результате быстрого старения населения или случайно); 3) этнические, конфессиональные изоляты, расположенные в пространстве точечно, компактно, или зонально (национальные села, села староверов), где традиционное знание имеет приоритетный характер. Впрочем, и здесь учет объективных социально-экономических и демографических параметров мог существенно увеличить количество типов и повысить эвристичность всей типологии.

Рассматривая динамику состояния российской провинции с середины 1990-х гг., автор отмечает как количественные (увеличение масштабов северной зоны и числа анклавов в центральной России), так и качественные изменения ареалов провинциальности (прежде всего, отток «работников знания», квалифицированных кадров в центр), понять которые помогает концепция социального капитала – «клея, который скрепляет атомарные кирпичики сообщества в единую целостность <…> через сеть формальных и неформальных отношений и <…> нормы доверия, разделяемых ценностей <…> и играет роль катализатора информационных обменов» (с. 47–48). Исходя из особенностей «информационной блокировки» разных типов периферии, автор предлагает создавать в каждом «свои» коммуникационные сети, способствующие местному развитию: в случае северной ареальной провинциальности, где региональные и районные центры зачастую не могут быть информационными донорами периферии, это должны быть многочисленные межрегиональные коммуникации с сообществами европейского центра России (например, базы данных вакансий); в этнических и конфессиональных сообществах-изолятах более оптимальны местные «лидеры». Объединяет «рецепты» развития разных типов провинциальности неизменный акцент на необходимости наращивания социального капитала как условия экономического роста, управлять которым должны «планировщики локального развития, <…> костоправы, которые обеспечивают местному сообществу новый взгляд на привычные феномены и факты развития их села или поселка» (с. 54). В агроиндустриальную эпоху в качестве «костоправов» выступали представители рабочего класса, в процессе постиндустриальной трансформации их должны сменить талантливые, квалифицированные творческие работники, которые пока концентрируются в крупных городских агломерациях.

Как справедливо отмечает автор, отечественные и зарубежные ученые давно исследуют процессы заселения северных территорий и поведение местных сообществ, но советская школа фокусировалась на объективных показателях расселения и его материально-технической базе, тогда как зарубежные традиции североведения складывались в ходе изучения местных сообществ через определяющие их жизненный мир институциональные и нематериальные факторы. Сегодня акценты двух исследовательских направлений, наконец, совпали в точке признания необходимости развития человеческого капитала периферийных сообществ и местных инициатив, хотя, конечно, речь не идет об отказе от поддержки северных промыслов и других видов экономической деятельности и от сохранения поселений северной периферии как таковых. Автор фиксирует вытеснение советского лозунга «стирать грани между городом и деревней» центро-периферийными и более сильными, чем прежде, контрастами реальных доходов, уровня занятости, благоустройства жилья, доступа к социальным услугам и др., что требует смены сверхзадачи, стоящей перед периферийными сообществами: в советское время это было заполучение объекта городской промышленности для встраивания в товарные цепочки «село – город», сегодня важнее «иметь доступ ко всему спектру услуг ближайшего крупного центра, быть в его телекоммуникационной, информационной сети, не быть изолированным изгоем» (с. 58).

Объективным подтверждением тому служит изменение миграционного тренда в последние десятилетия: миграционный отток с периферии в города сменил вектор в сторону постиндустриальных городских центров, которых на северной периферии явно недостаточно, поэтому происходит не перераспределение жителей северных территорий между сельскими и городскими поселениями, характерное для индустриальной эпохи, когда «сообщества северной периферии были мобилизованы превращаться в стандартные подразделения, цеха городских индустриальных фабрик» (с. 61), а отток населения в межрегиональные агломерационные центры. Изменяются и гендерные аспекты миграции – женщины более активны в центро-периферийных перемещениях, легче меняют место проживания для получения образования, овладения новой профессией, семейного обустройства, сохраняя при этом прежние связи с родным периферийным сообществом, что позволяет им в перспективе вернуться и стать его активом. В целом автор отмечает, что постиндустриальная эпоха не жалует стационарные поселения и стабильные форматы освоения пространства – ей по душе гибкие, мобильные модели, челночные миграции, вахтовый метод, хотя они плохо согласуются с интересами неповоротливой российской государственной машины, предпочитающей иметь дело с характерными для индустриальной эпохи типами расселения, признающей принципы гибкости и мобильности только в целях решения производственных задач и не отказывающейся от утилитарного восприятия обширных пространств Севера как «условия успешного выполнения промышленными структурами своих производственных функций» (с. 64).

Обозначенные автором намечающиеся и нарастающие процессы очевидны, хотя следует учитывать их пространственную локализацию и региональную дифференциацию: это использование микроклиматических конкурентных преимуществ для развития северной периферии (туризм, испытание внедорожников и пр.); рост горизонтального взаимодействия автономных хозяйственных ячеек малого добычного бизнеса (союзы, ассоциации, сетевые структуры районного, регионального и национального масштаба); размещение наукоемких производственных услуг (дизайн, брендирование, переработка и т. д.) сравнительно близко к местам добычи; сокращение стандартизованной индустрии в пользу сервиса и уникального ремесла, постоянная коммуникация с центрами, рост вариативных (временных, сезонных, добровольческих) видов трудоустройства, привилегированный статус специалистов высокой квалификации и масса предоставляемых им льгот и преимуществ, развертывание различных программ обучения и переобучения трудоспособного населения – ключевые перемены в структуре местной занятости, сочетание и роль каждой из которых зависит от характера локального развития (ресурсное, сервисное, традиционное, «бюджетное»).

Таковой, в свою очередь, определяется сложным комплексом факторов, из которых наиболее четко себя проявляют: трансформация поселкообразующей структуры (ликвидация, дробление или реструктуризация предприятий); социальная укорененность экономической деятельности – невидимая в спокойные периоды, но стержень периферийных сообществ в ситуации экономического кризиса («цемент культурных традиций, сплачивающий сообщество», может способствовать как его стабилизации за счет умеренного миграционного оборота, так и информационной закрытости); местоположение сообщества (в ресурсных и сервисных национальных селах-изолятах Арктики особенно сильна роль взаимовыручки, кооперации, общинная идентичность); демографический потенциал – одни сообщества обладают избытком трудовых ресурсов при относительной немобильности населения (на базе бурятских многодетных семей стали восстанавливаться фермерские овцеводческие хозяйства), другие высоко мобильны и нетрудоизбыточны (проще внедрять социальные инновации «сверху» – у сообщества просто недостаточно ресурсов для протеста).

В результате организационно-технологических трансформаций двух последних десятилетий в северной периферии сложились, по мнению автора, следующие типы сообществ, разнообразные форматы сочетания которых определяют особый облик каждого северного региона, хотя в целом на российском Севере доминируют ресурсные, сервисные и аграрные сообщества, а на зарубежном Севере – социально укорененные, что «отражает различие моделей освоения Севера в последние 50–70 лет» (с. 72–77).

Сообщества ресурсных поселений (рыбный, лесной промыслы, добыча полезных ископаемых), складывающиеся на протяжении столетий в основном на биологических ресурсах; их судьба зависит от степени социальной укорененности профильной экономической деятельности (превращается из источника доходов в образ жизни), но все они переживают реструктурирование – перерождение индустриальных узлов и комплексов в ресурсные кластеры на основе информационно-телекоммуникационных технологий или развития экстремального туризма.

Сообщества малых моносервисных поселков (дорожных, авторемонтных, строительных), возникших в период индустриального освоения Севера, – максимально уязвимы, поскольку их функции перетянули на себя крупные региональные города. Оптимальный вектор развития этого типа – углубление наукоемкости производственных услуг (ремонтных, слесарных, кузнечных и др.) и расширение рынка.

Сообщества национальных сел (староверов, старожилов) – укрепили свою идентичность вследствие массового оттока мигрантов, родовые общины стали поселкообразующей структурой, промыслы превратились из товарной деятельности в жизнеобеспечивающую и сезонно-вариативную. В будущем выживание сообществ этого типа будет зависеть от их способности дополнить традиционный уклад альтернативными видами деятельности, особенно в крупных селах (этнический туризм, новые виды местных и экспортируемых услуг и др.).

Сообщества агропромысловых сел – их жизнеспособность зависела от местоположения относительно рынков сельскохозяйственной продукции и возраста (социальной укорененности аграрной деятельности): прежде выживавшие за счет дотаций нерентабельные молодые пригородные села сохранились, если уцелевшие малые и средние агрохозяйства смогли использовать уникальность, специфичность своей продукции; старые изолированные села, сочетавшие аграрную деятельность с промыслами, вынуждены радикально менять экономический профиль.

Успешность адаптации сообщества к новой постиндустриальной действительности зависит не только от его типа, но и от двух дополнительных факторов: во-первых, от его размеров – они детерминируют возможности рыночной деятельности в секторе услуг и разработки природных ресурсов. «Чем крупнее сообщество, тем больше совокупный пул знания, больше размер рынка, больше шансов на товарность основной экономической деятельности и более рыночные формы организационных структур: в малых селах доминируют некоммерческие организации, кооперативы, муниципальные предприятия, в крупных – акционерные общества, общества с ограниченной ответственностью. Малые сообщества численностью менее 300 человек, наиболее удаленные от рынков сбыта и сервисных центров, обладают максимальной самобытностью, автономностью, традиционным знанием, базируются на самоценности «природной жизни» – продовольственного самообеспечения, экстенсивной эксплуатации ресурсов <…> Денежный доход здесь минимальный <…> рыночный сектор не развит, а традиционный в силу нетоварности не может его сгенерировать. <…> Эти села никогда не станут частью стандартной экономической системы, в которой все трудоспособное взрослое население работает 40 часов в неделю, озабочено приумножением своего денежного богатства, легко мигрирует в места более высокого заработка и меньшей стоимости жизни. Средние по размеру периферийные сообщества численностью 300–800 человек обычно обладают неплохой транспортной схемой <…> рыночный сектор развит слабо и значительная нагрузка в занятости падает на бюджетный сектор, а если он недостаточно развит, то высок уровень сезонной безработицы. В этих сообществах существуют социально-культурные комплексы <…> которые обеспечивают многофункциональное использование социальной инфраструктуры села. Траектории развития этих сообществ будут расходиться – часть будет развиваться по первому типу <…> другая – по третьему типу с расширяющимися возможностями малого предпринимательства, денежной занятости и товарности продукции традиционного и рыночного секторов. Сообщества размером 800—1000 человек обладают максимальным рыночным потенциалом, как правило, расположены на дорожной или речной сети <…> встроены в торговые товарные сети, имеют собственные рынки сбыта или размещены вблизи рынков сбыта крупных центров. Традиционный сектор здесь отчасти имеет товарный характер, мощное развитие получают промыслы, бюджетный сектор, появляется малый бизнес в секторе услуг» (с. 78–79).

Второй фактор успешной адаптации сообщества к новой постиндустриальной действительности, фактически гарант экономической жизнеспособности периферии – ресурсы регионального бюджета, которые на просматриваемую перспективу останутся доминирующим источником местного экономического развития прямо или косвенно (через субсидии, программы помощи малым предприятиям, подготовки кадров). В качестве не менее важных факторов развития экономики северной периферии, роль которых на российском Севере пока невелика и плохо осознается, в книге названы: некоммерческая деятельность (создание рабочих мест за счет меценатства, благотворительности корпоративных структур, добровольческих инициатив сообществ); децентрализация государственных полномочий для преодоления дискриминации периферийных сообществ в возможностях экономического развития и создания рабочих мест посредством предоставления доступа к природным, финансовым (передача доли квот, повышение подушевых реальных доходов через короткие трансфертные распределения) и информационным ресурсам, что требует формирования сетевых кооперативных структур.

Три следующие части книги посвящены муниципальному уровню северной периферии. Открывает этот тематический блок детальное описание типичных старых и новых барьеров (социальных и экономических проблем) на пути развития муниципальной периферии в свете имеющихся у нее несомненных возможностей. Эти барьеры и перспективы рассмотрены на примере проблемного (дотационность, инфраструктурная необустроенность, высокая безработица и низкие реальные доходы) и труднодоступного северного муниципалитета – Березовского района, который расположен в весьма благополучном и динамично развивающемся северном регионе – Ханты-Мансийском автономном округе (Югре). Привлекая необходимую социально-экономическую и статистическую информацию, автор показывает типичность как слабых сторон и угроз развития, так и сильных сторон и преимуществ Березовского района для муниципальной периферии Севера. Первые связаны с «качеством человеческих ресурсов (недостаточным уровнем образования и энергии местных жителей), низкими доходами многих, особенно сельских, домохозяйств, значительными разрывами в качестве местного образования и уровне жизни между газотранспортными поселками и национальными селами, отсутствием круглогодичной наземной связи у большинства поселений района, ветхостью индивидуального жилого фонда и коммунальных сетей <…> утечкой квалифицированных кадров, добытых здесь рентабельных природных ресурсов, привлекательных мобильных материальных активов» (с. 90). Вторые – с ресурсами обширных слабо освоенных пространств, ценность которых будет только повышаться и осознается в высокоурбанизированном Ханты-Мансийском автономном округе (например, ландшафтное разнообразие привлекательно для туризма, спортивной охоты и рыболовства).

Предлагаемый автором рецепт стабильного развития муниципальной периферии предельно конкретен, но вряд ли осуществим в ближайшей перспективе: установление новых партнерств с региональными структурами, соседними районами и муниципалитетами, крупными экстерриториальными корпоративными структурами в целях преодоления информационной изолированности, подпитки новым знанием и превращения в местный малый центр, для чего необходимо, в первую очередь, строительство круглогодичных автомобильных дорог, способных обеспечить агломерационный эффект. Так, выживание Березовского района после исчезновения крупных организаций советского индустриального прошлого – результат появления и возрождения малых и средних экономических форм – гибких, мобильных, сетевых (потребительские кооперативы и родовые общины) – в самых проблемных по показателям безработицы и бедности поселениях. «В специфичных условиях березовского „острова“ организации, построенные по логике „конструктора“, т. е. гибкого объединения отдельных домохозяйств для реализации общих задач, обладают экономической жизнестойкостью и способны частично решать те задачи, которые ранее выполняли советские поселкообразующие хозяйственные предприятия» (с. 97).

В зависимости от маршрутов движения к инновационной экономике автор выделяет три типа местных сообществ, различающихся размерами и численностью населения (с. 104): крупные поселки, средние монопрофильные (ведомственные) поселки и национальные села. Крупные поселки обладают разнообразной экономической структурой и хорошо развитыми рыночным, бюджетным и традиционным секторами, поэтому главная их проблема на пути к экономике знания – «конфликт между инерцией традиций и революцией инноваций», разрешению которого способствуют предприимчивость (автор подчеркивает, что таковая особенно характерна для этнически и культурно плюралистических сообществ) и формирование локальных кластеров будущего экономического роста (например, центр профессионального переобучения Газпрома и профессиональный колледж в газопромысловом поселке Игрим, опорная база освоения минерально-сырьевых узлов в селе Саранпауль).

В ведомственных монопрофильных поселках сильна инерция традиций, закрытости от внешнего мира и сохранения поселкообразующего предприятия позднесоветского времени, поэтому их движение к экономике знаний возможно только посредством преодоления монопрофильности и диверсификации и «расширения экономического фундамента и культурного разнообразия», «сохранения черт ведомственности и укрепления интеграции различных укладов» (с. 109–110). Хотя «преодоление традиционной закрытости ведомственных поселков осуществляется в каждом случае специфично <…> – инвестиционные проекты <…> строительство круглогодичной дороги <…> формирование партнерства между градообразующим промышленным предприятием, местной властью и средней школой или создание новых сетевых сообществ, включающих местные структуры и организации „внешнего“ мира <…> массовый приток мигрантов – общим результатом становится радикальное расширение совокупного пула знания местного сообщества, его интеллектуального кругозора», а соответственно, и его способности выхода на новые траектории экономического развития (с. 113–114).

Средние и малые национальные села характеризуются закрытостью от внешнего мира, преимущественно мужской безработицей и доминированием традиционного сектора, поэтому их будущее связано либо с консервацией традиционных компетенций, либо с модернизаций – выбор траектории зависит от особенностей местного сообщества (наличие лидера, моно или многоэтничный характер и др.), но обычно его четкая структура гарантирует успешность преобразований под вызовы экономики знания. Пример первой траектории – консервация традиций в национальном селе Няксимволь: предельная изоляция, с одной стороны, ограничила возможности предпринимательской деятельности, что придало местной безработице хронический характер; с другой стороны, способствовала сохранению традиций охоты, рыболовства, сбора дикоросов, изготовления изделий из бисера, строительства личных домов – местного промыслового уклада. Вторая траектория может быть осуществлена в селе Хурумпауль посредством расширения традиционных компетенций жителей по обработке бересты, в селе Усть-Манья – благодаря развитию новых компетенций в ходе разработки месторождений бетонитовых глин. Общим компонентом экономического развития всех типов местных сообществ, по мнению автора, может и должен стать туризм.

Четвертая глава книги, посвященная барьерам на пути экономики знания в муниципальной северной периферии, наиболее неоднозначна, поскольку автор «исходит из идеологии приоритета нематериальных, мягких факторов <…> делает акцент на характеристике поведенческих и ментальных барьеров» (с. 117), несколько гипертрофируя роль последних, хотя совершенно корректно называет в качестве необходимых условий развития экономики знания не только доверие (кооперативность), но и устойчивость прав собственности, регламентов хозяйственной деятельности и условий контрактации, которые только и могут породить у субъектов стимулы к инновационной, творческой деятельности. Автор категорически выступает против поисков ренты как препятствующих таковой, и в качестве примера приводит траекторию экономического развития Южно-Курильского района Сахалинской области, где «малый размер, монопрофильный характер прежде абсолютно закрытой и огосударствленной местной экономики, наличие некапиталоемкого для извлечения высоко ценного ресурса и близкого рынка для его реализации привели в период радикальных экономических преобразований к тому, что рентоискательство очень быстро стало системообразующим явлением, воздействующим на все аспекты политико-экономического устройства» (с. 119–120). Распространение ренты в рыбном промысле усугубило и продлило социально-экономический кризис, усилив сезонность хозяйственной деятельности и правовую неопределенность – оптимальную для теневой экономики, но обусловившую кризис политической системы, фрагментацию местного сообщества, отсутствие доверия и затяжные конфликты. Рентоискательство хозяйствующих субъектов во всех периферийных районах влечет за собой невозможность инноваций, утрату даже прежних профессиональных компетенций и навыков, не говоря уже о стимулах к переобучению и модернизации материальных активов и институциональных условий.

Более жестким и принципиальным барьером для экономического развития постиндустриального типа автор считает «качество местных человеческих ресурсов», показанное на примере национального села Ванзетур: сообщество имеет благоприятные объективные предпосылки для развития (расположение, транспортная доступность, сельскохозяйственные возможности и др.), но они сводятся на нет «отсутствием воли к позитивным переменам, желания взять ответственность за свою жизнь» (с. 126). Автор предлагает оценивать качество человеческих ресурсов муниципальной периферии «по уровню совокупной энергии, используя поведенческие индикаторы, характеризующие с разных аспектов трудовое поведение местной общности» (с. 127–132): социально-медицинские показатели (коллективное здоровье/нездоровье, уровень смертности, распространение социальных болезней, потребление алкогольных напитков на душу населения)[352]; показатели предпринимательской активности; показатели экономического поведения на местном рынке труда (мобильность безработных, вовлеченность местного сообщества в процессы обучения и переобучения и др.). Причем автор лишь набрасывает систему индикаторов по каждой группе показателей, уточняя, что они могут быть и иными, хотя уже применение предложенных показывает, сколь велики иногда различия даже между соседними районами.

Невзирая на все эти различия, отношения муниципальной периферии с региональными центрами, которые по определению являются катализаторами и гарантами ее экономического развития, повсеместно осложняются барьерами на путях информационных потоков: региональные власти не учитывают особенности развития своей периферии при разработке соответствующих программ, а потому они чрезмерно централизованы, бюрократизированы, негибки, неоперативны, механически копируют приоритеты региональных целевых программ, недружественны к интересам местных сообществ, непонятны, трудны, а нередко и вредны для реализации, явно способствуют сохранению информационной асимметрии между центрами и периферийными муниципалитетам, а не информационно-коммуникационному и технологическому развитию сферы образования, малого бизнеса и коммунального хозяйства. Все это усугубляет и без того серьезное «проклятие малого рынка как тормоза предпринимательской и инновационной деятельности»: в силу своего кланового характера, сезонности и негативных характеристик он блокирует формирование агломерационного эффекта на муниципальной периферии. Окончательно лишает нынешнюю дотационную муниципальную периферию шансов на экономический прорыв «проедание» региональных и федеральных трансфертов. Преодоление всех перечисленных барьеров, по мнению автора, не представляет собой гиперсложной задачи, особенно в сопоставлении с проблемами индустриального периода: главное – «целенаправленная „штучная“ работа с каждым периферийным сообществом, подбор рецептов лечения, исходя из специфического набора симптомов болезни» (с. 140)[353].

Третья часть книги[354] посвящена вопросам «умного» освоения и управления обширными пространствами муниципальной периферии Севера в последние десятилетия – они до сих пор в значительной степени остаются девственными, что составляет их принципиальное отличие от центральных регионов страны. Автор разводит два варианта модернизации пространственного ресурса Севера: узкий – развитие привычных для местных территорий видов экономической деятельности (рыбного промысла, лесного и сельского хозяйства) при одновременном расширении спектра наукоемких производственных, социальных и коммунальных направлений; широкий – «превращение всей муниципальной периферии в пилотный полигон, опытную площадку обкатки новых технологий, институтов и структур по обустройству пространства и освоению природных ресурсов» (с. 142). Широкий вариант, несомненно, позволит вовлечь в экономическую деятельность большинство проживающих здесь субъектов посредством создания новых конфигураций прав собственности с минимальными трансакционными издержками смены юридического статуса земли; введения новых форм управления – более децентрализованных и ориентированных на местный контроль; повышения мобильности жителей; четкой дифференциации задач местных властей в зависимости от типов природных ресурсов общественной собственности; формирования широкой сети государственно-муниципальных партнерств в сфере распределения и использования местных ресурсов и т. д. Впрочем, все это вряд ли возможно в обозримой перспективе, учитывая объективные ограничения государства по финансированию столь широкомасштабных проектов. Конечно, договороспособность муниципальных властей – «важнейшее условие реализации их новой функции сетевого лидера, способного формировать атмосферу сотрудничества между всеми субъектами местной экономики во имя эффективного управления пространствами в интересах местных жителей» (с. 147), но без государственной поддержки (финансовой и институциональной) «местный» и «личный» факторы вряд ли способны сработать в масштабах, принципиальных для модернизации и прорывного социально-экономического развития российского Севера.

Автор предлагает вполне реалистичный алгоритм экономического скачка северной периферии, учитывая низкую плотность и высокую дисперсность ее заселения, которые только нарастали в постсоветские десятилетия, – это форпостная, или полицентричная модель освоения пространства: муниципальная периферия состоит из нескольких почти равностатусных поселений-центров, вокруг которых сосредоточены сезонные монопрофильные ресурсные поселки; вся эта система пронизана постоянными транспортными и коммуникационными сетями; каждый ее объект получает целевую государственную поддержку и бизнес-инвестиции в зависимости от размеров, плотности заселения и базовых форм хозяйственной деятельности (с. 148–150).

Кроме того, автор подчеркивает необходимость принципиально новой «философии» ресурсного освоения необжитых пространств таежной зоны: решение частных задач реализации пусть даже крупных, но все же разрозненных инфраструктурных и инвестиционных проектов должно смениться целостным системным проектированием преобразований всей территории с учетом требований постиндустриальной эпохи – мобильности, модульности, наукоемкости производства, инновационности технологических и информационных решений, сетевых конфигураций и др. Прежде государство фокусировалось на сверхбыстром освоении территорий и выходе на пиковые объемы добычи стратегически важных ресурсов, невзирая на особенности местных сообществ. Сегодня приоритетна идеология эндогенного экономического роста: государство в реализации мегапроектов должно опираться на местные традиции, компетенции и сообщества (они подпитывают мегапроекты своим экспертным, «неявным» знанием), не забывая о социальных последствиях и экологической безопасности. По наблюдениям автора, наиболее эффективными пионерными проектами оказались глокальные, т. е. соединившие в себе глобальные экономические интересы и локальные требования (например, в Якутии на новые межрегиональные участки железной дороги Беркакит – Томмот – Якутск нанизываются местные отрезки автодорог).

В качестве общих черт новых технических и технологических решений, реализуемых в процессе нынешнего пионерного освоения северной периферии, автор называет: «легкость»/маневренность, транспортабельность и компактность; гибкость/быструю переключаемость связей с одних узлов на другие, способность к оперативному наращиванию производства за счет ввода новых технологических модулей при изменении спроса и готовность к смене технологий; совместимость с природной средой (с. 169); инновационность (использование новых материалов, источников энергии, максимально опирающихся на местные ресурсы и др.); «повсеместный отказ от иерархичности, линейности, последовательной стадийности в пространственной и временной организации освоения, что было свойственно для него как индустриального конвейера», его «сетевая, потоковая» организация с центрами не в крупных индустриальных промышленных производствах, а в научных университетах, которые могут быть расположены крайне далеко от зон пионерного освоения благодаря плотным коммуникационным сетям (с. 172); просчет рисков и социальных опасностей в целях их предотвращения и нейтрализации, в частности, разработка и внедрение системы норм по социальному укоренению мегапроектов и мегаструктур пионерного освоения (с. 184).

В четвертой части книги представлена развернутая характеристика базовых элементов северной муниципальной периферии – городов-центров и периферийных районов, рассмотрены возможные траектории их развития в инновационной экономике: укрепление существующих и выращивание новых центров (локомотивов социально-экономического развития) на периферии утверждается в качестве основного способа сокращения периферийности и решения самых острых проблем, осложняющих жизнь отдаленных территорий российского Севера. Прибегая к разнообразным примерам из отечественного и зарубежного опыта, автор показывает, что «генераторами центроформирования» в северных муниципалитетах могут и должны стать федеральные мегапроекты, поскольку они обеспечивают необходимые локальные сгущения трудовых, материальных, инвестиционных, информационных и образовательных ресурсов и возможностей.

Логика аргументации в данном разделе книги предельно прозрачна: сначала суммированы сильные и слабые стороны северных городов-центров в нынешнюю эпоху. Наибольший запас прочности, как оказалось в кризисные 1990-е гг., накопили северные столичные региональные центры, например Магадан (по сравнению с ресурсными промышленными узлами), которые смогли сохранить свой человеческий капитал и перейти от административных функций к сервисным благодаря выгодному местоположению и отсутствию сильных непромышленных конкурентов. Автор реконструирует два сценария перспективного развития Магадана (с. 199): более реалистичный (сервисный центр для своей периферии) и более долгосрочный (инновационный центр), но первый неизбежно со временем перейдет во второй, обещая в будущем превратить город в «электронный» столичный центр. «Речь не идет о том, что Магадан отказывается от вовлеченности в ресурсное освоение колымской периферии, но сама природа этой вовлеченности в постиндустриальной модели развития столичного города приобретает абсолютно иной характер, чем ранее, в индустриальной модели. Предоставляя наукоемкие бизнес-услуги, городские фирмы, весь магаданский научно-образовательный комплекс содействуют перерождению колымских индустриальных горнопромышленных узлов в интеллектуальные ресурсные кластеры» (с. 201).

Изменение функций города влечет за собой усиление внутренних факторов развития и нарастание полицентричности городской структуры, что снизит различия между центром и периферией внутри города. Этот сценарий во многом традиционен для городов Западной Европы: «от огромных площадей однотипной застройки (эффект экономии на размере) <…> – к более „пятнистой“, более точечной, атомарной, более дробной (что подчеркивает торжество малых архитектурных форм) и менее однородной застройке, с мозаикой разных собственников и разным ее качеством», с иными критериями социальной дифференциации и сегрегации городского пространства внутри и между районами (с. 203). Претерпевает изменения и система внешних отношений города: Магадан обретает все больше сервисных функций, что приводит к сокращению числа постоянных поселений вокруг него – утратив градообразующие предприятия, поддерживавшие социальную инфраструктуру, ранее обжитые неимоверными усилиями и затратами колымские поселки превращаются в места временного, вахтенного проживания. В то же время с сельской пригородной зоной у Магадана нарастает агромышленная интеграция, возникает единая социально-экономическая система «город – село». Иными словами, «вместо агломерационных эффектов в среде высокой плотности городов Западной Европы и центральной России в северной разреженной, низкой по плотности среде на устойчивое развитие работают сетевые эффекты тесного взаимодействия города-столицы и периферии» (с. 207). Конечно, достичь их невозможно без последовательной и системной реструктуризации городской экономики, промышленных предприятий (бывших градообразующих) и городского пространства (жилого фонда, инженерных сетей, транспортного сообщения, моделей управления – в направлении их все большей децентрализации и др.).

Не менее детально в книге рассмотрена эволюция северной муниципальной периферии от агропромысловой экономики к индустриальной, а затем к современной инновационной. На последнем этапе возможны три сценария будущего: инерционный, или колониальный мобилизационный (вывоз минерально-сырьевых и топливно-энергетических ресурсов с минимальным социально-экономическим эффектом для района); раскол района в результате усиливающихся внутренних контрастов; гармоничный инновационный. В книге перечислены факторы, способствующие и препятствующие переходу от одного этапа развития к другому, – на примере Березовского района внутри динамично развивающегося Ханты-Мансийского автономного округа.

Завершает четвертую часть книги суммировка структурных сдвигов в экономике северной муниципальной периферии, общая логика, этапы, катализаторы и сдерживающие факторы которых проанализированы на примере периферийного Кондинского района Ханты-Мансийского автономного округа. Здесь масштаб преобразований, произошедших за исторически очень короткий период, оказался радикальным для исключительно малой по размерам экономики района – трансформации подверглись глубинные основания всех видов деятельности (почти каждый из них детальнейшим образом рассмотрен сквозь призму происходящих в нем изменений, особенно подробно и интересно – ситуация на рынке труда и безработица).

Пятая и шестая части книги формируют региональное измерение северной периферии, которое автор считает необходимым исследовать обособленно, поскольку «при переходе от муниципального на региональный уровень начинают работать новые эффекты», в частности, «центро-периферийные, связанные с миграциями талантливых людей из региональной периферии в региональные центры <…> где созданы условия для культурного, этнического, интеллектуального разнообразия, которое не может быть обеспечено внутри муниципального контура (в силу малолюдности)» (с. 285). Региональное измерение интересует автора, прежде всего, с точки зрения сочетания традиций и инноваций и его влияния на социально-экономическое развитие: в зависимости от конкретных условий (идеологии освоения и конфигурации транспортного сообщения) сочетание традиций и инноваций может служить опорой преобразований или блокировать любые попытки модернизации. Так, в книге показана барьерная роль однородной этнической структуры для развития социального капитала местного сообщества на примере Республики Тыва в сравнении с этнически более плюралистичной Республикой Бурятия. В первом случае «закрытость местных сообществ, их необучаемость, невосприимчивость нового с неизбежностью консервирует депрессивность региональной экономики»; во втором наблюдается «позитивное экономическое действие национальных традиций как гарантов этнического и культурного разнообразия» (с. 301): сельские домохозяйства Бурятии оказались способны создавать ассоциации, союзы и кооперативы на неродственной, неклановой основе и интегрироваться с агропромышленными городскими структурами.

Автор сопоставляет исторические особенности хозяйственного освоения Магаданской области и Чукотского автономного округа как приведшие к формированию двух «сетевых конфигураций – интегральной и фрагментарной» (с. 288). Для первой характерно создание единой наземной дорожной сети из магистральных трасс и примагистральных участков, что напоминает диверсифицированную дорожную сеть в староосвоенных регионах России и обеспечивает возможность как полицентричного расселения, так и доминирования одного центра, но обязательно – тесное и постоянное взаимодействие всех элементов системы расселения, их эффективную сервисную специализацию, снижение издержек коллективного регионального действия и высокую внутрирегиональную мобильность. Вторая, фрагментарная, модель не формирует единую дорожную сеть – только короткие отрезки дорог от входных баз к местам эксплуатации ресурсов, не связанные друг с другом, а потому здесь складывается полицентричное расселение, автономные системы жизнеобеспечения у большинства сел и поселков, слабая мобильность и ее ориентированность на внешнюю миграцию, явная неспособность к региональной консолидации в социально-политических целях. Интегральная модель более жизнеспособна: тесные взаимосвязи элементов системы расселения обеспечивают сильные взаимоподдерживающие эффекты, особенно в социальной сфере; меры государственной поддержки ориентированы на поощрение внутренней мобильности и потому дополняются и взаимодействуют с институтами рынка, в том числе достаточно конкурентоспособного рынка труда. Во фрагментарной модели государство вынуждено вкладываться в конкретные места проживания, исключительно высока роль бюджетного сектора и крайне слабы институты рынка.

Завершает пятую часть книги систематизация происходящих сегодня в северной региональной периферии структурных сдвигов, которые рассмотрены на примере Республики Саха (Якутия), где все они проявляются максимально рельефно, хотя, как уверенно заявляет автор, в ближайшие 10–15 лет охватят все прочие регионы: переход от доминирования минерально-сырьевой специализации к доминированию топливно-энергетической в стоимостной структуре промышленного производства; рост капиталоемкости и инновационной оснащенности корпоративных предприятий базового сектора экономики; решение проблем занятости в секторе услуг в бюджетных учреждениях, коммерческих услуг – в малом бизнесе; демократизация общественного участия в процессах производства и распределения; повышенное внимание к безопасности человека; расширение видов деятельности, ориентированных на экспорт товаров и услуг; переход от модели прямого, директивного государственного управления к принципам индикативного управления и выстраивания широких сетевых партнерств власти, науки, бизнеса и образовательных структур; новая пространственная организация – не в целях удобства административного управления, а ради максимально полного саморазвития местных сообществ и др.

Основной катализатор такового детально описан в шестой части книги – это таланты, творческие, квалифицированные кадры, человеческое измерение экономики знания и развития региональной периферии Севера, причем именно региональной: рамки муниципальной периферии, по мнению автора, слишком узки для талантов, чувствительных к качеству жизни, инфраструктурной обустроенности, доступности социальных благ и услуг, по определению высоко мобильных – региональный контур обладает большим спектром возможностей для обеспечения их творческой самореализации и карьерного продвижения. Отдельная глава шестой части посвящена оценке общеизвестных проблем (барьеры транспортной необустроенности и физической удаленности сегодня сменились или дополнились информационной и коммуникационной изоляцией) и достоинств периферийных территорий глазами талантов как, соответственно, факторов их выталкивания («плохая» среда постсоветского Севера складывается из архаичного состояния материальных и интеллектуальных ресурсов, инерции и изношенности технологий, изолированности и слабой внутрирегиональной интеграции поселений) и притяжения (волшебная природа, дружественная социальная среда и др.).

Трансформация всех граней региональной экономики и социальной сферы под запросы, интересы и потребности творчески мыслящих, квалифицированных кадров обозначена в книге как ключевое условие и ресурс инновационного развития северной периферии: «Нет фатальной непригодности северной периферии для жизни и работы талантливых кадров. Весь вопрос в умении создать для них подходящую среду, в которой действие притягивающих факторов перевешивает действие негативных факторов, выталкивающих творческих людей» (с. 339). Искомую организацию производительных сил автор видит в контуре «таланты – агломерации («умные» региональные центры интеллектуального сервиса) – промышленная периферия – кластеры» (с. 348). Сущностное отличие современного северного кластера от индустриального территориально-производственного комплекса – в приоритетной роли творческих, квалифицированных кадров по сравнению с материальными ресурсами, что позволяет кластеру производить целый спектр постоянно меняющихся конкурентоспособных продуктовых групп, а не однородную и неизменную продукцию, но, в свою очередь, требует локализованного субконтрактинга, аутсорсинга и сетевого партнерства всех субъектов северной экономики. В частности, поддержка государством и бизнесом кластерных инициатив должна учитывать специфику типа кластера (с. 361–362): промышленных районов (совокупность множества мелких и средних близко расположенных фирм однотипной ресурсной специализации), радиальных кластеров (региональная экономика организована вокруг центра – одной или нескольких крупных ресурсных корпораций), «спутниковых» (совокупность компаний, ориентированных на поставки внешнему предприятию) и огосударствленных (муниципальные кластеры, чья экономическая активность привязана к крупному государственному предприятию). Впрочем, ключевую роль в социально-экономическом развитии северной периферии в любом кластере должен играть региональный университет, который будет выполнять одновременно «образовательную (подготовка квалифицированных кадров), исследовательскую (создание нового знания) и социальную (сотрудничество и консультирование местных сообществ) роли» (с. 369).

Седьмая и восьмая части книги формируют блок особых случаев северной периферии, в качестве которых выступают, во-первых, таежные островные сообщества (рассмотрены на примере Эвенкии и Березовского района Ханты-Мансийского автономного округа) – отдельные северные муниципальные образования, которые не имеют круглогодичной наземной связи с центрами, а потому изолированность, сезонный ритм жизни и периферийность здесь проявляются намного сильнее, чем в приморских северных сообществах с более высокой плотностью контактов. Таежные сообщества-изоляты (автор выделяет множество их типов, исходя из этнического разнообразия, доминирующих социальных проблем, интенсивности духовной жизни и др.) сохраняют традиционный агропромысловый уклад и низкую интенсивность хозяйственность деятельности; особую структуру бюджетных расходов по причине своеобразных потребностей, доходов и ценностей; особые и предельно социально нагруженные функции всех экономических институтов; своеобразную духовную жизнь; высокую степень и разнообразие форм кооперации населения и самоорганизации творческих людей.

По итогам детального описания стратегий выживания таежных островных сообществ автор уверенно заявляет, что «при благоприятном сочетании ответственного лидерства, достаточных финансовых ресурсов, отзывчивого на поставленные цели местного сообщества, малая экономика и социальная сфера северных таежных островов способны развернуться под вызовы инновационного развития очень быстро», и в подтверждение приводит «поучительный пример Эвенкии (глубоко депрессивной территории), которая из территорий – абсолютных аутсайдеров по уровню использования информационных технологий новой экономики – всего за пять лет вошла в десятку территорий-лидеров страны по этим индикаторам развития» (с. 404). В качестве обеспечивших этот рывок шагов названы: переход от бюджетирования через район-посредник к прямому финансированию местных учреждений социальной сферы; формирование поселенческого типа муниципалитетов (развитие местного самоуправления); реорганизация работы на зимних дорогах благодаря вводу в эксплуатацию новых зимников; создание бюджетных предприятий, призванных поддержать традиционные виды деятельности; активное развертывание властями новых телекоммуникационных сетей, что позволило сформировать единую образовательную и информационную среду; радикальная модернизация систем местного теплоэнергообеспечения и др.

Автор совершенно справедливо задает себе от имени читателей вопрос: «Почему же в других таежных „островах“ <…> не удалось достичь таких же впечатляющих результатов?» (с. 411). Ответ его столь же прост, сколь и предсказуем: «мало иметь бюджетные ресурсы на постиндустриальную модернизацию островной экономики; исключительно важно видение власти, отчетливость понимания критических точек местной экономики и системы жизнеобеспечения, на которые нужно направить основные усилия» (с. 411). Будущее северных таежных островов автор связывает, прежде всего, с превращением недостатков изолированности в достоинства на пути их развития «как духовных центров, как мест не технологических (для этого есть крупные городские центры), но духовных инноваций (исканий)» (с. 420).

Второй особый случай, рассмотренный в книге, – сельская периферия с этнической спецификой: коренные малочисленные народы Севера, национальные села, общины и домохозяйства. Отмечая, что в целом отток переселенцев определил численное доминирование коренных народов, рост их этнического самосознания, а потому и сохранение оленеводства и традиционных промыслов, автор все же выделяет разные типы «базирования» сельской периферии Севера: 1) с максимально сохранившимся традиционным укладом сельских аборигенных домохозяйств, что способствует самоорганизации местных сообществ и их социальному партнерству с промышленными компаниями и государством (Ямало-Ненецкий автономный округ, Якутия и др.); 2) со средней долей традиционного жизнеобеспечения в структуре реальных доходов аборигенных домохозяйств, что порождает угрозы выживания самых малочисленных этнических групп и самые высокие барьеры доступности всех видов услуг и благ (Эвенкия, Камчатский край и др.); 3) с низкой долей традиционного жизнеобеспечения в структуре доходов аборигенных домохозяйств, число которых невелико, – здесь максимально высоки риски выживания практически всех этнических групп и уровень ассимиляции, поддержку традиционного сектора в основном осуществляют негосударственные организации (Коми, Бурятия, Хакасия, Алтай, Забайкальский край и др.). Независимо от типа «сельскости», автор считает оптимальной стратегией ее выживания и социально-экономического роста «полюса, а не промежуточное состояние: сохраненный сильный традиционный уклад дает шансы найти ниши в новой творческой экономике; новые занятия <…> также созвучны вызовам инновационной экономики» (с. 427).

Завершает «кейсовый» раздел книги глава, в которой автор предпринимает попытку концептуального обобщения собранного по северной периферии эмпирического материала. Так, разводя агломерационный эффект (силы конкуренции в реалиях высокоплотностного городского пространства и экономических кластеров) и сетевой эффект (силы кооперации и взаимовыручки в реалиях низкоплотностных пространств), автор полагает, что «источниками современного экономического роста являются одновременно пространственно концентрированные агломерационные эффекты и пространственно разнесенные сетевые эффекты. Оба эффекта востребованы в новой экономике знания: агломерационный в большей степени способствует инновациям постепенным <…> сетевой – инновациям радикальным <…> когда вязкость пространства, транспортные издержки перекрываются выигрышем от креативности, основанной на природном (ландшафтном), этническом, культурном разнообразии <…> Сетевой эффект <…> – выигрыш от разнообразных человеческих, природных, финансовых ресурсов обширной территории, охваченной сетью многочисленных взаимодействующих друг с другом ядер» (с. 453–454).

Будучи убежден, что на обширных пространствах российской северной периферии сетевой эффект уже действует, автор обозначает базовые условия его проявления: быстрые каналы коммуникации; общая система ценностей и правил, в том числе закрепленная в соответствующих нормативных документах (например, права собственности); превращение федеральными и региональными властями земельного вопроса из тормоза в стимул экономического развития северной сельской периферии; способность всех субъектов к кооперации и доверие между ними и др. Последнее условие позволяет автору утверждать созвучность трудовой этики «креативных сообществ интеллектуальных территорий мира» в эпоху экономики знания (например, Силиконовой долины) «ценностям взаимовыручки, взаимопомощи, которые постоянно, просто императивно звучат в фольклоре, поэзии и прозе коренных малочисленных народов» и сельской периферии Севера (с. 462).

Последняя, девятая часть книги посвящена Арктике – особому типу северной периферии на стыке морской акватории и тундровых ландшафтов: с одной стороны, она имеет глобальный характер, представляя собой сложное сочетание специфических американской, канадской, европейской и российской арктических экономик (в европейском и американском случаях это регион с достаточно высоким уровнем жизни, динамично развивающийся, природно и социально привлекательный для талантов). С другой стороны, во всех страновых контекстах Арктика обладает общими чертами – это высокая мобильность сообществ, жизнеспособность которых базируется на принципах кооперативности и бескорыстной взаимной поддержки, универсальности компетенций и интенсивного внутрирегионального взаимодействия, гарантирующих выживание в условиях неопределенности и риска (эти черты, по мнению автора, удивительным образом совпадают с особенностями производительных сил постиндустриальной эпохи). Отмечая, что все типы арктической экономики можно сгруппировать в два блока – рентные (основной доход формируется за счет высокоприбыльного ресурсного вида деятельности) и трансфертные (базовый источник бюджетного дохода – трансферты вышестоящего уровня власти), автор полагает, что потенциальные гарантии высокой защищенности каждого блока несут в себе одновременно значительные риски неустойчивости, а потому необходим поиск новых социальных и экономических институтов, обеспечивающих оптимальный формат интеграции разных экономических укладов при сохранении традиционных форм жизнеобеспечения коренных народов, которые сегодня утрачивают свою доминирующую роль источника денежных доходов и занятости, но обретают все большее значение в качестве духовно-нравственного стержня местных сообществ (с. 484–485).

Обязательным условием успешной адаптации российских арктических сообществ к вызовам быстроменяющейся внешней среды вновь назван отказ от прежней системы индустриальных ценностей (прежде всего, от постоянного наращивания добычи природных ресурсов) в пользу идеологии «пластичной адаптации», «мягкого сосуществования» традиционного уклада и технологических новшеств. «Обретение устойчивости местными сообществами и технологическими системами будет найдено не на путях цивилизационного отступления, т. е. консервации традиционного уклада коренных малочисленных народов Севера, тотального резервирования и заповедания значительной части арктических территорий, но в результате <…> преобразования архаичных материальных активов индустриальной эры, многогранного воздействия информационно-телекоммуникационных технологий на характер производственных процессов, сектор услуг, традиционные оленеводство и промыслы аборигенных народов» (с. 523). Причем здесь «ничего более рационального, чем децентрализация полномочий и передача возможных и подъемных сфер компетенций вниз, невозможно придумать» (с. 524).

В Заключении автор отмечает позитивное значение экономического кризиса 2008 г.: «кризис неизбежно ускорит расставание России с индустриальным наследием и ментальностью – ее постиндустриальную трансформацию, движение к экономике, основанной на знаниях и инновациях» (с. 531)[355], что явно рассогласуется с доминирующим в российском официальном и научном дискурсе его негативным восприятием. В качестве фундамента долгосрочных позитивных преобразований в северной периферии автор предлагает стратегию ЛИДЕР – люди (в первую очередь, лидеры местного и регионального сообщества, способные сформировать новую среду творческого поиска), институты (новые модели экономического поведения местных сообществ), доступность (сетевой эффект внутренних и внешних экономических и социальных связей), единство (культура сотрудничества) и ресурсы (как сверхценные и легкодоступные природные, так и информационные и технологические – согласно стратегии «обучаемой северной периферии»).

Таким образом, мы можем сказать, что перед нами своеобразная энциклопедия локальных и региональных сообществ северной периферии, развитие которых в разные исторические периоды определялось приоритетами государства, но неизменно подчинялось жесткому диктату «бремени пространства» и высоких затрат на поддержание с трудом добытого статуса этих территорий как освоенных и управляемых. Автор тщательнейшим образом, апеллируя к историческим и статистическим данным, дополняя их результатами собственных наблюдений за множеством «кейсов», обрисовывает объективную, а потому весьма невеселую, даже депрессивную картину современной социально-экономической и демографической ситуации на российском Севере. Тем не менее он не впадает в пессимизм, а с удивительным оптимизмом, почти с воодушевлением и несвойственным научным работам романтизмом уверенно обрисовывает будущие траектории рывка российской северной периферии в «умную экономику», обнаруживая повсеместно множественные ростки и предпосылки подобной трансформации, но не забывая при этом отмечать и серьезнейшие преграды на ее пути.

Как того требует жанр рецензии, реферативный обзор книги следует завершать суммировкой ее достоинств и недостатков. В данном случае не подходят сами подобные номинации, поскольку в любой аналогичной работе – по масштабам территориального и исследовательского охвата, по количеству вложенного труда, по смелости автора, формулирующего рецепты преодоления издержек периферийности и ориентированные на инновационную экономику траектории развития северной периферии – неизбежно обнаружатся удачи и упущения, тесно связанные друг с другом. Так, автор корректно и уважительно проводит сопоставления нынешних российских реалий с событиями и процессами прошлого, акцентируя внимание не на столь модном сегодня выискивании советских «перекосов», а на исторической преемственности проблем и достижений, с грустью подчеркивая, что огульное открещивание от собственного прошлого приводит к тому, что отечественные подходы к работе государства с местными сообществами возвращаются к нам как западные концепции локального саморазвития (в тексте, кстати, достаточно релевантных сопоставлений российского опыта с зарубежными аналогами). Книга насыщена конкретными примерами из самых разных уголков страны и не ограничивается только северной периферийностью, поскольку многие индикаторы провинциальности, пусть и в несколько иных масштабах и формах, являются устойчивой характеристикой жизни местных сообществ и на очень отдаленных от Севера территориях.

Следует отметить и особенности авторского стиля, придающие книге своеобразие и определяющие ее читабельность, несмотря на сложную экономическую проблематику и терминологию. Авторскую манеру повествования отличает совмещение разных «оптик» (муниципального, регионального, зонального и других форматов «разговора» о северной периферии), концептуальных подходов (эндогенного экономического роста, социального капитала, взаимоотношений по модели «центр – периферия»), статистических и историографических данных, теоретических моделей и личных наблюдений, глобальных обзоров «сверху» и детальных описаний отдельных кейсов. Все это помогает увидеть происходящие на огромных территориях процессы одновременно в ракурсе схематичной региональной карты и сквозь перипетии жизни конкретных сел, в длительной исторической перспективе и в статике нынешнего момента, получая развернутое и четкое представление о ситуации, о породивших ее причинах и неизбежных последствиях. Концептуальная и эмпирическая насыщенность книги позволяют автору вновь и вновь, на разных уровнях анализа (региональном, муниципальном, даже геополитическом) совершенно правильно подчеркивать необходимость дифференцированного подхода и пагубность равнения всего и вся под одну гребенку, что так любит делать российская властная вертикаль, которой удобно мыслить единообразными громоздкими стандартами.

Другая отличительная черта авторского стиля – четкое обозначение собственной позиции, которая прописана уже в аннотации: утверждение, что «периферия не обречена на бедность и может динамично развиваться, и нематериальные причины проблем безработицы и бедности северной периферии первичны» (из аннотации к книге), явно диссонирует с доминирующими в официальном и научном дискурсе пессимистичными оценками перспектив северных территорий в случае истощения их сырьевых запасов[356]. Каждый раздел книги автор начинает с расстановки содержательных и оценочных акцентов, по сути, посвящая дальнейшее повествование внутри параграфов и глав обоснованию высказанных суждений – это позволяет ему избегать идеологизированных и стереотипных клише и действительно предлагать «конкретные рецепты преодоления издержек периферийности и новые траектории развития северной периферии в инновационной экономике» (с. 27) (в большинстве случаев речь идет о сочетании технологических инноваций и принципов децентрализации управления с развитием коммуникационных сетей, образовательного пространства, профессиональной мобильности и туризма).

Третья характерная особенность книги, заявленная уже в ее библейско-стилизованном названии, – использование ярких метафор, неологизмов («переоткрытие старых понятий»), почти притчево-былинных конструкций. Так, в тексте встречаются необычные стилизации научной терминологии: «рецепты лечения провинциальности»; «мостить слои знания»; «проклятие малого рынка»; «таежные островные сообщества (острова-изоляты)»; «пружины регионального развития»; «пул знаниевых ресурсов»; «информационная раскупорка»; «„капиллярный“ завоз»; «дизайн ядерных структур периферийных сообществ»; «„теплые“ социально укорененные промыслы и „холодное“ хозяйство, нейтральное и безразличное к месту своей дислокации»; «туризм как конвертация в экономические ценности неосязаемых достоинств девственных пространств»; «глокальный императив пионерного освоения»; «трение вязких якутских пространств» и т. д. Нередки в книге и попытки смягчения однозначных и жестких оценок: «поиск ренты как фактор, дестимулирующий инновации»; «трансферты на проедание»; «поселения муниципальной периферии как форпосты освоения пространства»; «раскрепощение потенциала местной угольной и газовой энергетики» и др. Причем и здесь следует отметить смелость автора: неоднозначные и нехарактерные для научного дискурса словосочетания он использует даже в названиях разделов книги, как бы сразу ориентируя читателя на ожидающие его данные и оценки (скажем, «Как муниципальной периферии не стать колонией?»). В целом автор очень внимательно относится к понятийно-категориальному аппарату и отмечает, например, склонность российских ученых, не говоря уже о чиновниках, «решать» проблемы за счет смены их названий: в 1990-х гг. термин «периферийные территории» был заменен на «депрессивные территории/регионы», хотя, по сути, мало что изменилось – речь все так же шла об отдаленных районах, утративших прежнюю динамику социально-экономического развития; в 2007 г. прежний вариант вернулся в научный и официальный оборот.

Каждая из обозначенных авторских особенностей текста, что вполне предсказуемо и почти неизбежно, отчасти обращается в книге в свою противоположность. Так, сочетание множества подходов, внимательный сравнительный анализ развития периферийных территорий в досоветский, советский и постсоветский периоды, сопоставление отечественного и зарубежного опыта позволяют увидеть самые разные аспекты рассматриваемой проблематики и сконструировать целостный и многогранный образ российской провинциальности на северных рубежах страны, но тем менее понятно постоянное подчеркивание автором первичности и первостепенности нематериальных факторов вместо более сбалансированной оценки их вклада в нынешнюю периферийность северных территорий наряду с материальными.

Безусловно, текст отличается структурированностью и внимательным отношением к понятийно-категориальному аппарату (постоянно даются определения понятий, уточняются их трактовки); приверженность автора нетривиальным вербальным конструкциям придает сложному и насыщенному повествованию хороший заряд живости и читабельности, но иногда они выглядят несколько чрезмерными. Например, вряд ли корректно говорить о «ментальных проблемах муниципальной периферии»: слово «ментальный», несмотря на свою выгодную для идеологических дискурсивных игр размытость, не вполне подходит для научных исследований по причине отсутствия у него однозначной теоретической и эмпирической интерпретации, поэтому, видимо, лучше использовать его содержательные эквиваленты – «ценностные ориентации» и «социальные установки».

В целом книга, несомненно, вызывает глубокое уважение не только масштабами проделанной работы, но и честностью автора – многие проблемы в тексте отражены в форме вопросов, ответы на которые автор пытается найти вместе с читателем. Далеко не на все прямо поставленные или считываемые из текста вопросы автору удалось дать однозначные ответы, но он смело предлагает конкретные траектории социально-экономического развития северной периферии, видимо, будучи убежден, что переход на новый путь – в направлении экономики знания – принципиально важен, даже если пока не все его «шаги» можно просчитать. Автор верен собственному убеждению, что «страсть и научное творчество – органично совместимые вещи» (с. 34): в книге они столь крепко переплетены, что даже у самого строгого и пессимистично настроенного скептика не может не возникнуть ощущение, что всё получится, что «последние станут первыми», – страстная вера автора, подкрепленная статистическими данными, эмпирическими наблюдениями, аналитическими выкладками, экспертными оценками и концептуальными обобщениями, почти не оставляет сомнений, что иначе и быть не может.

Е. С. Никулина. Последние старые мастера Русского Севера

Рецензия на книгу: Филева Н. А. Рассказывают мастера: из материалов экспедиций по Архангельской области в 70-80-е годы XX века: с фотографиями, комментариями и дополнениями автора. Архангельск: ОАО «ИПП „Правда Севера“», 2014. 272 с.

Зта уникальная книга содержит в себе яркие фрагменты размышлений о прожитой жизни и ремесле более сотни мастеров народных промыслов из разных регионов Архангельской области. Почти каждая страница книги проиллюстрирована замечательными черно-белыми и цветными фотографиями – портретами старых мастеров, образцами их промыслов, сельскими ландшафтами Севера.

Прежде чем перейти к обозрению книги, охарактеризуем ее автора-создателя. Нина Анатольевна Филева – искусствовед, исследователь традиционного народного искусства Русского Севера в 1960—1980-е гг. работала в экспедициях комиссии по народному искусству Союза художников России, отыскивала еще оставшихся в живых старых мастеров народных промыслов, собирала образцы их мастерства для музеев и выставок, заключала с ними договоры о стабильной промысловой работе в системе учреждений советской культуры. Одновременно она начала собирать материалы о жизни самих этих мастеров. Искусствовед Филева на свой страх и риск (это не входило в круг ее должностных обязанностей), на собственные деньги купив магнитофон и фотоаппарат, занялась также ремеслом этнографа и социолога-качественника, собирая в своих искусствоведческих экспедициях разнообразные аудио- и фотоматериалы старых сельских мастеров.

В предисловии к собственной книге Нина Анатольева воссоздает картины своего исследовательские поля: «В рассказах мастеров раскрывалась их жизнь, история поколения, заставшего закат традиционного деревенского уклада. Для кого-то из них занятие ремеслом еще было необходимой частью быта, кого-то заставила вернуться к ремеслу в трудные годы нужда, а кто-то вспоминал, живя уже в городе, то, что знал только в детстве <…> Типичная картина тех лет: огромный старинный дом конца XIX – начала XX века, родовое гнездо. Его обустраивали по традиции на всю большую крестьянскую семью, но сейчас в нем проживает лишь одинокая старая женщина. Дети, внуки, правнуки далеко в городах или в селах по соседству, а то и вовсе никого нет <…> Хозяйка еще прядет пряжу, вяжет городским внукам носки и рукавицы. Намолчавшись за дни одиночества, радуясь приезжему человеку, она начинает рассказ о своей молодости, о старых обычаях и праздниках, о переменах в жизни деревни, о своей судьбе.

В редком доме кроме хозяйки был и хозяин – старик <…> старик вязал сеть, плел корзину, шил лодку или точил веретено <…> Большинство народных ремесел сохранялись благодаря какому-нибудь одному увлеченному человеку» (с. 4–5).

Не являясь по профессии этнографом или социологом, но интуитивно идя путями этих научных дисциплин, она за четверть века собрала уникальный архив, в который вошло около трехсот биографических историй. Около ста из них в виде фрагментов опубликованы в книге.

Истории эти сгруппированы в пять разделов в соответствии с теми историко-культурными регионами, где они обнаруживались и записывались: Пинежье, Поморье, Каргополье, Поважье, Мезень. Каждому из этих разделов Филева дает краткое, но емкое культурно-региональное описание. Раздел «Пинежье» содержит 21 историю старых мастеров, раздел «Поморье» – 17; «Каргополье» – 18, «Поважье» – 31, «Мезень» – 16 историй, – итого 103 истории, рассказанные 56 женщинами и 47 мужчинами. Даты рождения большинства респондентов относятся по-преимуществу к концу XIX – началу XX в., впрочем, в книге есть несколько биографических размышлений и мастеров 1930—1960-х гг. рождения. Через эту межпоколенческую рефлексию автору удается проследить чрезвычайно важную для ее книги тему сохранения, преемственности, выживания традиционной промысловой культуры в современном мире.

Хорошо было бы снабдить книгу тематическим указателем, в рубриках которого нашли бы отражение самые многообразные понятия социальной и культурной истории Русского Севера, обсуждавшиеся Ниной Филевой с ее мастерами. Этот указатель мог бы отразить такие темы, как география и разнообразие традиционных ремесел, стиль мастера и секреты/рецепты его мастерства, календарь традиционных праздников, соотношение традиционной мужской и женской культуры, значимые события российской и локальной общественно-политической истории (войны, революция, коллективизация, послевоенный слом традиционной жизни северной деревни), сельско-городские миграции, кризис религиозной жизни в советский период, передача традиционного мастерства северной жизни современным поколениям. Предложенный набросок рубрикатора в этой рецензии хотелось бы наполнить отдельными образцами голосов собеседников Нины Филевой, создав, таким образом, своеобразный рецензионный дайджест это необычайной книги.

Начнем с пары феноменологических наблюдений филевских респондентов за тем, как на уровне звуковых и тактильных ощущений отличался мир традиционных вещей и игрушек от современного. Вот вспоминает пинежская мастерица: «Тогда в доме не было шуму-грому. Ничто не гремит. Крыночки, горшочки, лохани, ушаты, бочки <…> Теперь только железное всё – гремит да гремит…» (с. 15). А вот каргопольский мастер: «Много делали игрушек (глиняных). Игрушка жила от понедельника до понедельника – быстро ломалась детьми, потом вместе с горшками делалась новая партия» (с. 120).

Обратимся к секретам передачи мастерства на примере все той же игрушки. Размышления старого поморского мастера о деревянной игрушке: «Я делал игрушки примерно такие же, что делали наши деды – они старались сделать меньше количеством, но лучше качеством, красивее <…> Пусть у людей будут воспоминания, что вот в Койде был мастер, делал такие-то вещи. Оно уже и не так красиво и хорошо, как делали у нас старики – отцы и деды, но это от всего сердца вспомянута старина…» (с. 75). Рассказ более молодого каргопольского мастера о том, как создается им глиняная игрушка: «Для игрушки из комка глины делаю колбаску. Из нее постепенно вытягиваю конечности (если это фигурка животного. – Прим. мастера). Дальше моделирую фигурку, с помощью воды ее всю обглаживаю, чтобы была равная, не шероховатая. Анна Федоровна (жена) работает быстрее меня, привыкла в артели заказы выполнять, а я над каждой думаю долго, вживаюсь <…> Я в детстве такими игрушками играл. Вылепленные дней 5–7 сохнут, всё выше ставлю, чтобы было всё теплей им. В последний день ставлю на печь. Потом укладываю вместе с дровами в русскую печь по обе стороны пода. Пока печь топится, игрушки там и стоят, а как угли будут да зола, так игрушки зарою. Они нагреваются докрасна. Вечером достаю из остывшей печи. Игрушка готова для росписи» (с. 123).

В традиционном мире «игрушечные» и «серьезные» дела гармонично взаимопроникали друг в друга. Это особенно хорошо видно на примере мезенского воспоминания о шутках северной сельской молодежи: «33 завода» было в Тимощелье. Старики у нас рассказывали по этому поводу забавную историю. Как-то приехал один тимощел в город и расхвастался перед своей невестой – у нас в Тимощелье 33 завода, поедем туда жить! Поверила невеста и поехала за женихом в деревню. На другой день просит молодая показать заводы. И повел ее жених за деревню, а заводы-то как баенки (бани) дымят <…> Ничего не оставалось невесте, как смириться с таким «богатством» жениха. Все были гончары. У нас говорили: «Не боги горшки обжигают, а тимощелы». Своим ремеслом тимощелы гордились. Гончарили в основном зимой (с. 262).

Иной – женский, более осмысленный взгляд на выбор места создания семьи отражают воспоминания пинежских мастериц о поговорках, связанных с выбором расчетливой невестой жениха из богатой деревни: «Девушки говорили: „Хоть за подпору – да в Карпову гору“ (замуж. – Прим. авт.). А про Кевролу говорили: „Хоть без коровы – да в Кевролу“, там рыбы много, да город раньше старинный был Кевроль» (с. 19).

Современному городскому, а тем более столичному читателю может показаться несущественными различия в особенностях существования того или иного сельского поселения. Но героям книги Филевой были очевидны уникальность и особенность каждой из деревень, как, например, в этом воспоминании пинежской мастерицы о близлежащих селах: «В Шардонеми всё плотники да хороши люди были. Еркино считалось более отсталым. Вся старина там спряталась – и песни старые поют, и наряды по-старому носят…» (с. 44).

Впрочем, северные мастера отнюдь не были исключительными домоседами, в их воспоминаниях открывается история путешествий предприимчивых архангельских крестьян вплоть до столиц российских и скандинавских стран. Вот свидетельство из Каргопор и Пинежья: «Питенбуры [те кто] приехали из Питера. Карпогоры – Питера урывок, Москвы уголок, говорят здесь. Многие жили в Питере. Нанимались на работы, лакеями у немцев служили, по-городски одевались. По 30 лет жили в городе, возвращались потом в деревню совсем другими» (с. 19). Вот поморские, онежские свидетельства: «„Онежане – те же норвежане“ – была в Онеге поговорка. Дома норвежских лесопромышленников в Онеге раньше были. В Норвегию ездили часто и онежские, и деревенские. Ворзогорские возили в Норвегию картошку. Она у нас на песке растет, там ее очень ценили. Кто в Норвегию ходил, красиво одевались, не по-деревенски. В деревню привозили наряды и посуду заграничную» (с. 96).

А в деревне царил мир семейных домохозяйств, живших ритмами гендерного разделения труда. Вот мужской взгляд из Пинеги на соотношение мужского и женского труда в деревне: «Корзиныто из дранки у нас каждый сплетет. Если не сплетет, дак уж и не мужик. Надо, чтобы сосна была прямослойной, но главное, чтобы частослойная. Так и дерево ищешь – своей дорогой. Корзины разные из сарги (сосновая дранка. – Прим. авт.) сейчас плету. Мужик больше в лесу. Он для хозяйства всякую вещь сделает. Для мужика это главное дело. Не зря говорят: „Кабы не лыко да бересто, и мужик бы развалился“. И дом, и бабы – все на мужике держится! Все бабье хозяйство – дело рук мужика» (с. 33).

А вот женский взгляд из Поморья: «У нас в деревнюшке мужики-то неплохи были. Этта рыбачили – от моря жили, да и всё. По своему календарю жили – как море покажет <…> Зверя да семгу бьют – сколько надо. У кого смекалки побольше, тот и заживней будет жить. Мужики в море, бабы – по дому <…> А муж с женой, что мука с водой: сболтаешь – не разболтаешь!» (с. 79).

И в этот мир суровой северной сельской идиллии ворвался XX век со своими войнами, революциями, модернизациями, фатальным образом определив слом и исчезновение традиционного деревенского уклада. В голосах филевских мастеров можно обнаружить яркие и трагические (хотя порой и трагикомические) характеристики историко-политических изменений, свидетелями, а часто и участниками которых они были сами.

В книге Филевой зафиксированы даже воспоминания о взаимоотношениях интеллигенции и народа в Поморье до революции с их своеобразным послереволюционным продолжением: «Дом был у нас большой – двухэтажный. На 1-м этаже жили политические ссыльные. На горе Высочихе они встречали 1 Мая. Жгли костры, чай с рыбниками пили. Отец всё с ними дружил. В доме была этажерка с книгами. Себя называл „толстовцем“, много читал и рубаху носил, как у Толстого, справедливый очень был. В председатели его выбрали. Успел умереть от туберкулеза до расстрелов» (с. 97).

А вот характерное поморское воспоминание о восстании крестьян времен Гражданской войны: «В 1920 году было Ворзогорское восстание. Сюда послали 3 рабочих с Поньги, и Вологин, учитель, был с ними. Они пошли масло отбирать у деревни. Поп послал вооруженных людей. Ворзогоры стреляли по рабочим <…> А воевать некогда, мужики пошли сено косить. Потом всех восставших, когда раскулачивать стали, увезли в море и расстреляли» (с. 93).

В иронических воспоминаниях старика с Мезени незатейливым образом его рана германской войны находит успокоение в советском детском милитаристском стишке: «Кровь-то из меня в Первую войну вылили, а больше и не наливали. Немцы-то на меня идут и как снопы валятся. А винтовка сама стрелять стала, я только целюсь <…> а пуля-то и попала в меня, я шинелью накрылся – вот тут у меня вся кровь и вытекла, на границе с Германией. С этих пор и стал я легкий, как лоскут на ветру. За то и крестом меня наградили <…> Дак сейчас-то я хорошо живу: „Все в порядке, все в порядке – Ворошилов на лошадке!“» (с. 231).

Интересны размышления старого поморского столяра о значении экзотического трофейного музыкального инструмента в его жизни: «Мое дело столярное и резное. Резал иконостас, делал мебель <…> Клавесин привезли в деревню как трофей. Я играю каждый день на нем. Утром до завтрака – без него не будет настроения. Глаза стали плохо видеть, дак надеваю хирургический бинокль, он хорошо увеличивает. Мне уж девятый десяток идет…» (с. 181).

В воспоминаниях шенкурского мастера его промысловые умения естественно перетекают в мастерство военного дела времен Великой Отечественной войны: «Я себя называю „разных дел мастер“ – столяр, стекольщик, кузнец, слесарь, санник, колесник, смолокур, корзинщик, печник, маляр <…> Могу на факте показать все. Без работы жить не могу, все чего-нибудь выдумываю, что-нибудь да делаю: то корзинку сплету, то пестерь, то фигуру сплету из бересты <…> Три раза был рядом со смертью. Обе войны был сапером. На Северном фронте прошел от Мурманска до Норвегии, от Польши до Ленинграда. Меня зря и не пускали в опасное – берегли. Я ведь и тогда уж все придумывал» (с. 152–153).

В книге зафиксированы и характерные женские воспоминания о невернувшихся с войны, одно из самых пронзительных сопровождается фотографией огромного и красивого дерева, стоящего рядом со старинным пинежским домом: «Древо жизни растет у дома. Муж ушел на фронт, посадил дерево и сказал: если я не вернусь, оно вырастет большое. Но его нельзя трогать, а как только его срубят или погибнет оно, так другая война начнется. Вот оно и стоит, большое стало, много уж лет прошло…» (с. 49).

Войны войнами, но у северных мастеров сохранилось много трагических воспоминаний о советских методах преобразования мирной действительности, порушивших устои вековечного сельского быта. Вот вельский мастер в своей краткой пословице характеризует коллективизацию: «„Так, – сказал бедняк, – хорош колхоз!“ А сам заплакал…» (с. 177). А вот более развернутые соображения пинежского мастера о результатах советской борьбы с религией и насаждением прогресса: «Церкви все „абрестованы“ (разоренные. – Прим. авт.) стоят. Оно ведь не нами всё создано, люди-то ведь неглупы были. И как у людей совесть есть – в церкви всё портить. Это все равно как-нибудь скажется <…> По Божьему закону не давали продвигаться, а только технику развивали – вот все и развалили. И это есть еще только начало. Все равно Бога надо, без Бога-то все дети растут беспутные <…> Когда-то люди освободили, начистили землю от леса, а мы, дураки, запустили все земли, теперь все кустарником зарастает» (с. 27).

В хоре голосов мастеров, собранных Ниной Филевой, невозможно обнаружить никакой массовости, шаблонности мышления и речи. Все они по-своему глубоко индивидуальны, возможно, потому, что настоящему мастеру присущ свой собственный почерк, стиль, знак, что и отражает, например, такое воспоминание пинежской мастерицы: «У каждого раньше было свое «огородное знамя» (семейные знаки собственности. – Прим. авт.). Раньше везде были изгороди, и «знамена» на них ставили. На верхней жерди – огородное клеймо поместят: углубления в бревне вырубят, как лодочки. На сосенках в лесу, чтобы свой лес найти – у каждого свое «знамя». Даже овец своих на ухе «знаменем» метили. Клеймо имела каждая семья. Ставили на любом предмете – на лопате, на горшке, на поленнице дров, туески метили» (с. 11).

Так было в прошлом… А в том времени, когда Нина Филева записывала беседы со старыми мастерами на диктофон, одной из главных заключительных тем ее бесед являлось обсуждение: как старым мастерицам и мастерам передать свое индивидуальное ремесло будущим поколениям. Череда озабоченных стариков в этой книге размышляют об одном и том же…

Пинежская мастерица: «Я-то сама уж почти одна в деревне осталась. Всю деревню выселили в 70-е годы <…> Таки земли и скот бросили, таки дома пусты стоят <…> А сейчас и людей нет, и нет даже и магазина. Вот тку сижу или вяжу – нитки путаю да свою тоску думаю…» (с. 37) (этот монолог в книге сопровождается печальным фото опустевшей деревни Кучкас).

Каргопольская мастерица: «В деревне-то все боле отступились от дела <…> А теперь ведь не прядут, не ткут – худо-то хватили <…> А я тку „память дочерям“. Умру, дак пусть помнят» (с. 39).

Опять голоса пинежских мастериц: «Я умру, ведь молодые и ничего знать не будут. Надо бы научить петь песни…» (с. 41).

«Скоро в землю уйдем, никому не оставим, надо бы оставить-то. Никто учится дак, я бы с удовольствием поучила. Что толку учить такое же старье, как мы, надо бы лет 30, чтобы она просуществовала тоже, да еще последствие оставила кому-нибудь. У старых-то поучились бы, дак скорей изловчились бы ткать» (с. 66).

Старикам иногда удавалось передавать свой опыт новым поколениям, как этому вельскому мастеру: «А с глиной я с детства умел <…> Сейчас 8 часов в неделю хожу в художественную школу, учу ребят игрушки делать. Они делают, а я поправляю. Помог в школе гончарную печь оборудовать, там и обжигаем» (с. 163).

Иногда сами молодые устремлялись изучать позабытые истории ремесел, как это сделала одна из самых молодых мастериц книги Филевой, открывшей для себя и людей мир ремесла набивных тканей: «Интересно проживать историю заново, набивать и красить ткани, как это делали мастера два века назад. Сначала был исследовательский период…» (с. 149).

Чрезвычайно плодотворным оказался исследовательский период работы и самой Нины Филевой. Усилиями ее и ряда других ее коллег-искусствоведов в 1970—1980-е гг. удалось реанимировать искусство сельских старых мастеров и «подживить» его в промыслово-ремесленную культуру фактически уже новой городской жизни.

Надо признать, что сейчас в архангельской деревне фактические не осталось ни старых мастеров, ни их традиционных промыслов. Но мастерство «первичных (традиционных сельских) мастеров», по выражению Нины Филевой, в конце XX в. усилиями подвижников изучалось, сохранялось, благодаря чему народные промыслы удалось трансформировать в мастерство «вторичных (современных городских) мастеров» (с. 269).

В позднесоветский период заказы музеев, выставки и публикации, поездки в города на фестивали, встречи с учениками все-таки дали возможность многим старым сельским мастерам передать свое умение молодым, уже городским поколениям.

В конце своей книги Нина Филева приводит впечатляющую хронику участия народных мастеров Архангельской области в художественных выставках народных промыслов 1970—1990-х гг. Она заключает свою книгу следующим, неоднозначно обобщающим выводом: «На смену быстро исчезающей традиционной среде бытования народных ремесел пришли фестивали и праздники. Это „омолодило“ народное искусство, дало ему новые направления для развития. Многие, чаще всего это жители городов, ориентируются на туристический спрос. Все больше разница между произведениями старых мастеров и сувенирными – „измельченными“ – изделиями массовой культуры. Тем ценней сегодня память о последних мастерах – хранителях культурного опыта прошлого».

Это авторское заключение хотелось бы усилить цитатой из повести Андрея Платонова «Происхождение мастера», где главный герой – старый мастер, мучимый тревожными предчувствиями наступающих перемен, предрекает: «…когда труд из безотчетной бесплатной натуры станет одной денежной нуждой, тогда наступит конец света, даже хуже конца: после смерти последнего мастера оживут последние сволочи, чтобы пожирать растения солнца и портить изделия старых мастеров»[357].

В наше время работа Нины Филевой, спасшая от порчи не только изделия, но и саму память о жизни старых мастеров, дает жизнь новым направлениям исследования секретов рукодельного и интеллектуального, традиционного и современного мастерства.

В. В. Бабашкин. «Валенки Хрущёва»

Рецензия на книгу: Кедров Н. Г. Лапти сталинизма. Политическое сознание крестьянства Русского Севера в 1930-е годы. М.: Политическая энциклопедия, 2013. 280 с.

Есть не так уж много вещей, которые бы меня действительно раздражали. Среди них – употребление коллегами-обществоведами слова «дискурс», причем, в отличие от английского (а тем более французского) discourse, с ударением на первом слоге. И это ударение (наверное, чтобы подальше уйти от незамысловатого в общем-то значения иностранных исходников) почему-то особенно раздражает. В феврале 2003 г. на пленарном заседании ежегодного симпозиума «Пути России» мне довелось сидеть рядом с В. П. Даниловым. И как нарочно, в двух подряд докладах это жуткое слово звучало назойливым рефреном. В какой-то момент у меня даже возникло странное ощущение, что других слов в докладах и нет – ну, разве что, еще «гендер». Я спросил Данилова: «Виктор Петрович, что такое „дискурс“?». Мэтр словно ждал этот вопрос, повернулся ко мне и жестко произнес: «Не знаю, и знать не хочу!»

Заинтриговавшую книгу Н. Г. Кедрова «Лапти сталинизма» я, как водится, собрался сперва бегло пролистать, чтобы определиться, насколько внимательное и неторопливое чтение здесь потребуется. И уже через минуту читал следующее: «Нам все же представляется, что конформистский акт, который лежал в основе механизма политической коммуникации в эпоху Сталина, представлял собой скорее не индивидуализацию, а соотнесение себя с какой-то общностью, обращение к общим местам политического дискурса» (с. 255). В фильме «Москва слезам не верит» Коля был огорошен Гошиной фразой о соотнесении его личного статуса с ее социальным статусом и, подумав, попросил: «Переведи». Теперь я уже могу перевести для себя и «конформистский акт», и «политическую коммуникацию», и даже «политический дискурс», потому что самым внимательным образом книгу прочитал. А сделал я это потому, что еще через минуту получил эстетическое удовольствие, читая заключительные строчки монографии, и понял: такой вывод, да еще и сформулированный с таким изяществом просто обязывает ознакомиться с материалами книги самым добросовестным образом.

Цитирую: «Со времен Николая I о могуществе российского Левиафана было принято судить по состоянию нижних конечностей. К 1930-м годам колосс, разумеется, приобулся, однако обувкой этой оказались старые и порядком изношенные крестьянские лапти» (с. 256). Хорошо написано, с вызовом. И автор неплохо отдает себе отчет, в какой непростой историографической ситуации он бросает этот вызов. Рамки дискуссий на тему заданы четко: эти самые «лапти» скорее отторгали сталинизм или же склонны были к его восприятию? А может быть, они сами являлись важной и неотъемлемой частью сталинизма? Собственно говоря, такие дискуссии давно уже вовсю полыхают. Позволю себе подлить несколько капель масла.

Глагол «приобулся» в данном контексте подразумевает, что глиняные ноги российского колосса дотоле были в обувке еще худшего качества. Утверждаю, что и при Николае I, и при Николае II это были все те же лапти. Просто ноги эти были совсем не глиняными и стояли на земле очень прочно. Теоретикам модернизации, убежденным, что крестьянство обречено «железной поступью прогресса», казалось: военно-бюрократическая махина России вот-вот рухнет, а она устояла. Под тяжестью Мировой и Гражданской войн лишь подогнулись колени – М. Л. Левин писал об этом как об «архаизации деревни». Однако колосс устоял. Вопрос, мог ли он, подымаясь во весь рост, оказаться чем-то принципиально иным, нежели сталинизмом, – это вопрос методологический, вопрос исторической эрудиции и теоретических предпочтений тех, кто об этом профессионально писал и пишет.

В. П. Данилов обладал редкостной исторической эрудицией вообще и по коллективизации, в частности. Теоретически же он исповедовал антисталинизм – но ни в коем случае не тот, что наши сегодняшние доморощенные либералы восприняли у западной советологии. Это был его собственный антисталинизм как моральное возмущение множеством фактов, которые были собраны им и его группой к 1965 г. для двухтомной «Истории коллективизации» и которые просто в голову не укладывались в качестве «исторической нормы». Возникало представление о том, что колхозно-совхозный вариант аграрной эволюции СССР, реализованный на практике, не был фатально предопределен, что на основе последовательной поддержки со стороны государства разнообразных форм нэповской крестьянской кооперации все могло пойти принципиально иначе. Готовый типографский набор «Истории коллективизации» пролежал в издательстве «Мысль» до 1967 г., когда «ползучий сталинизм» вернулся в ранг государственной идеологии страны Советов. Это были прежние идейно-теоретические схемы и исполнительская дисциплина – только с минимальным упоминанием имени «отца народов». Типографский набор монографии был рассыпан[358]. А у Данилова осталось убеждение, что необходимо опубликовать как можно больше документальных сведений о коллективизации, чтобы под давлением фактов правота его и его соратников стала очевидной[359]. Мысль о том, что все могло быть иначе, отпечаталась в названии масштабного документального проекта по истории коллективизации под его научным руководством: «Трагедия советской деревни».

Н. Г. Кедрова многое из того, что теперь пишут о коллективизации и колхозах, не устраивает категорически. «Среди российских историков-аграрников, – полагает он, – наибольшее признание получила концепция коллективизации, изложенная в трудах B. П. Данилова[360]. По мысли ученого, „проведение коллективизации было обусловлено поисками политическим руководством Советского Союза материальных и людских ресурсов для осуществления форсированной индустриализации страны. <…> О социальной базе коллективизации в такой схеме говорить и вовсе не приходится. В. П. Данилов по этому поводу однозначно утверждал: „Сталинизм по своей природе антисоциален, и поэтому бессмысленно искать в рабочем классе, крестьянстве и интеллигенции социальный слой, интересы и настроения которого требовали создания и в конце концов создали сталинскую диктатуру““[361] (с. 59–60). Признаю, что автор „Лаптей сталинизма“ точно определил слабое звено критикуемой им концепции коллективизации, и это очень важно – на доказательстве того, что есть смысл искать такой социальный слой, базируется его собственная трактовка событий. Но, по-моему, в современной историографической ситуации говорить о „наибольшем признании“ даниловской концепции „великого перелома“, раскулачивания и т. д. уже неправильно. Конечно, гораздо интереснее критиковать то, что общепризнано. Но уж чего-чего, а критики В. П. Данилову и его единомышленникам всегда было не занимать.

Вспомним хотя бы острую полемику между Даниловым и завотделом науки ЦК КПСС С. П. Трапезниковым по вопросу о месте и роли крестьянской общины в бурных событиях начала 1930-х. Первый утверждал, что общинные институты крестьянства были безжалостно раздавлены решительным и жестоким государственно-административным вмешательством в дела деревни. Последний полагал, что община исторически подготовила переход к колхозно-совхозной системе в советском сельском хозяйстве. Победа в этом теоретическом споре с соответствующими оргвыводами (в частности, рассыпанный набор «Истории коллективизации») предопределялась должностным положением одного из оппонентов. А крестьянский менталитет (в отличие от цивильного) так устроен, что кто от власти претерпевает гонение и угнетение – тот и прав. Кстати, в «Лаптях сталинизма» содержится немало свидетельств тому, что такой стереотип политического мышления в деревне бытовал. Думается, что он благополучно перекочевал и в советский город и даже в научное сообщество.

Что касается существа спора, здесь, я полагаю, поможет лучше разобраться авторитетное мнение такого эксперта по истории крестьянской кооперации в России, как В. В. Кабанов: «Большевики из тех, кто посмекалистее, видели в послушной общине плацдарм для организации будущих колхозов. Так оно и получилось. Недаром в 1960—1970-е годы среди историков возобновился старый спор русских народников с марксистами об общине и „общинном пути“ к социализму. Так, С. П. Трапезников утверждал, что община стала исходной формой развития коллективизации. Он писал, что „советская революция подготовила земельные общества для перехода в высшую форму, превратив их в опорные пункты социалистического преобразования сельского хозяйства“. В. П. Данилов отрицал это; он признавал консервативность общины и считал ее препятствием на пути коллективизации. Нам представляется позиция Трапезникова более предпочтительной»[362].

Более предпочтительной эта позиция должна представляться и Н. Г. Кедрову, поскольку главное содержание «Лаптей сталинизма» сводится к тому, как важнейшие черты общинного бытия благополучно перекочевали через «великий перелом» начала 1930-х и в каких формах стали проявляться в колхозно-совхозных условиях. Нужно просто уметь видеть эти проявления, что и помогает делать своим читателям Н. Г. Кедров. И он наверняка возразил бы в приведенной цитате против словосочетания «послушная община». Рамки ее послушания всегда определялись а) функционированием институтов общинного самоуправления и б) теми формами скрытого повседневного сопротивления властям и манипулирования властями, которые Дж. Скотт концептуализировал как «оружие слабых». На страницах книги Кедрова приводятся десятки интересных примеров того, насколько «послушными» были колхозники-северяне 1930-х гг., как они модернизировали свое «оружие слабых», вековые приемы сопротивления, приспособления и манипулирования применительно к новым политико-административным условиям. И в этом смысле, конечно, нельзя говорить о предпочтительности для автора позиции официальной советской историографии коллективизации. Там эта реальность либо просто не улавливалась, замалчивалась, либо преподносилась в духе классовой борьбы (сопротивление) и социалистического патриотизма (конформизм и манипулирование властями со стороны крестьян). Однако в смысле восприятия крестьянами новой политической реальности как чего-то знакомого и привычного, к чему можно и нужно приспособиться (известная крестьянская шутка: ВКП(б) – второе крепостное право), взгляд Кедрова, как ни парадоксально, ближе к научному коммунизму Трапезникова, нежели к либерализму советологов, «ревизионизму» Ш. Фицпатрик (с. 61) и даже «социализму с человеческим лицом» Данилова.

Среди множества документальных фактов проявления причудливого политического сознания северных крестьян в монографии приводится один, вызвавший мой особый интерес. Это анекдот, который, согласно доносу инструктора Первушина в Шенкурский районный комитет ВКП(б) 27 августа 1937 г., циркулировал среди колхозников колхоза «Новый строй» Шенкурского района: «На одном собрании слушатели задали вопрос: что такое темпы? Докладчик не мог ответить, тогда решили послать ходока к Сталину. Когда ходок спросил у товарища Сталина, что такое темпы, тогда Сталин, погладив рукой свою голову, посмотрел в окно и, увидав идущие автомобили, говорит ходоку, – вот, смотри, что такое темпы, – таких у нас скоро будут многие тысячи. Ходок вернулся домой, собрал снова собрание, чтобы сказать, что такое темпы, тоже смотрит в окно и видит, идет нищий, и говорит собравшимся, – вот, смотрите, что такое темпы, – указывая на нищего, – таких у нас скоро будут многие тысячи» (с. 119–120).

Здесь все интересно. Судя по фразеологии, в которой передан анекдот, инструктор Первушин и сам из крестьян. Судя по тому, что слово «темпы» подается без всяких комментариев, этот пропагандистский штамп к тому времени уже навяз в зубах не только у адресатов политической пропаганды, но и у адресатов доноса в райкоме. Наивность сюжета свидетельствует о том, что именно в крестьянской среде осуществлялся переход к анекдоту от столь же наивной и столь же хлесткой фольклорной формы, какой была деревенская политическая частушка. Позже в слоях более образованных по сравнению с колхозниками советских горожан политический анекдот (как, впрочем, и частушка) будет принимать более рафинированные, изощренные формы, станет смешнее[363]. И это можно рассматривать как важное свидетельство того, что первые поколения советских городских жителей весьма прочно усваивали основы политического сознания и социально-политического поведения от своих общинно-крестьянских предков. Дело в том, что скрытое и полускрытое злословие на уровне устного фольклора по адресу властей предержащих Дж. Скотт, перелопатив, как известно, огромное количество фактов из истории мирового крестьянства, с уверенностью относит к чисто крестьянским формам политической борьбы, которые в их совокупности и многообразии обозначает как «оружие слабых».

Очень интересен в этом плане и анекдот, который привела в известной своей монографии «ревизионистка» Ш. Фицпатрик. «Среди крестьян Западной области, – пишет американская исследовательница, – ходил загадочный анекдот по поводу сталинского лозунга „Социализм в одной стране“. Сталин поехал на Кавказ в отпуск и, пока был там, работал пастухом, потому что некому было пасти овец (намек на отток населения из деревень вследствие коллективизации). С горы спустился Карл Маркс и услышал, как Сталин поет: „Мы социализм в одной стране построим“. Маркс спрашивает, кому он поет. Сталин отвечает: „Пою песню своим баранам, т. е. партии“»[364]. Тут уж нет сомнения, что мы имеем дело с переходной формой от деревенской политической частушки к городскому политическому анекдоту в виде этакого народного анекдота-притчи. Во всех трех случаях – и с темпами, и с социализмом, и с коммунизмом – мне видится проявление знаменитой двойственности русской души: и в светлое будущее поверить охота, и глубокое внутреннее опытным путем приобретенное убеждение отрезвляет – опять сверху обманут, насмеются. Так давайте же мы первыми насмеемся: «валенки Хрущева» созвучны с народной поговоркой «Когда рак на горе свистнет», да и уподобление партии стаду баранов, как говорится, не в бровь, а в глаз. Между прочим, и у анекдота о построении социализма в одной стране ко времени брежневского застоя появился рафинированный городской вариант: Ленин доказал, что социализм можно построить в одной стране; Сталин доказал, что этой страной может управлять один человек; Хрущев доказал, что это может быть любой человек; Брежнев доказал, что этой страной можно вообще не управлять.

Мне не совсем понятно, за что Н. Г. Кедров обозначил научное кредо Ш. Фицпатрик таким серьезным словом «ревизионизм», что же такое было подвергнуто ею ревизии. Со времен вузовских занятий по истории КПСС помнится, что «ревизионистом» в сугубо негативном смысле этого слова будущий вождь мирового пролетариата клеймил одного европейского марксиста, который решил подменить «наша цель – коммунизм» на «движение – все, конечная цель – ничто» и, как видим сегодня, оказался прав. Если речь идет о старом убеждении советологов, что в плане аграрной эволюции наша страна должна была идти путем развития чувства хозяина, собственника на земле, а большевистский режим злокозненно и грубо прервал этот естественный для огромного большинства нашего населения путь развития, то здесь ревизию осуществляли и М. Левин, и Р. Дэвис, и Т. Шанин – да и В. П. Данилов с известным его отношением к столыпинской реформе и к формам эксплуатации односельчан нэповским кулаком. Ш. Фицпатрик имеет дело с обширнейшим документальным материалом социальной истории, отражающим повседневные размышления и линии поведения жителей советской деревни. И как добросовестный ученый она следует за материалом, порой оказываясь на опасном удалении от собственного ощущения здравого смысла. А последнее в данном случае сводится все к тому же: большинство и хотели бы быть самостоятельными собственниками, да власть не давала, давила, делала приспособленцами и иждивенцами. Поэтому складывается впечатление, что автор волей или неволей свидетельства оппозиционности крестьян, их антисталинизма подает с акцентом, в то время как «конформистские акты» – под сурдинку. Н. Г. Кедров, исходя, по-видимому, из своего знания о ментальных особенностях крестьян-общинников Русского Севера, поступает прямо противоположным образом. Готов признать: мне представляется позиция Кедрова более предпочтительной.

Почему? Ответ на этот вопрос мне помогает сформулировать сам автор рецензируемой книги. «Мои предки, – пишет он, – как и предки многих современных горожан, были крестьянами. Еще в детстве, общаясь со старшими родственниками, я так или иначе сталкивался с многими из тех представлений, которые впоследствии, в ходе работы над темой, вынесенной в заголовок, отчетливо кристаллизовались как специфические черты крестьянской ментальности. В своей работе я стремился показать крестьянский мир в его ярком многоцветии, мир – порою жестокий, не без злобы, зависти и внутренних противоречий, но по большому счету добрый и простой, жители которого, несмотря на все тяготы 1930-х, с надеждой, а иногда и с веселым задором смотрели в будущее» (с. 9). В воспоминаниях моей мамы, которая не так давно ушла из жизни и во вполне сознательном возрасте застала колхозную жизнь деревни Финеево Киржачского района Владимирской области в 1930-е гг., мелькали и злоба, и тяготы – но в основном надежда и веселый задор и какая-то особая содержательность сельской повседневности. Она любила эти свои воспоминания (кто ж не любит свою молодость?), и они больше соответствовали бравурно-пропагандистской советской историографии коллективизации, нежели мрачной публицистике 1990-х.

Но чьей бы монографии о сталинских крестьянах – Фицпартик или Кедрова – лично я ни отдавал бы предпочтение, обязан подчеркнуть следующее: оба историка сделали великое дело, предоставив читающей общественности все эти факты сопротивления и приспособления. Оба ученых существенно снизили тем самым возможность возврата к спорам о коллективизации в прежних постановках – торжество объективных законов истмата или уродливое отклонение от нормального развития. Страницы их книг населены живыми людьми – авторами писем во власть и доносчиками, передовиками и лоботрясами, ударниками и саботажниками, рядовыми колхозниками и председателями и т. д. и т. п., – и у каждого из этих людей была своя история коллективизации, воспоминания о которой под старость, наверное, слегка приукрашивались ностальгией о молодых годах.

Что это за жанр: социальная история, историческая социология, социально-историческая психология?.. Определяясь для себя с этим вопросом, Н. Г. Кедров цитирует хорошего историка из Казани Д. И. Люкшина: «Развитие дискурса отечественной аграрной истории сдерживается не столько нежеланием авторов обрести истину, сколько сложностями, возникающими в процессе ментального освоения членами научного сообщества основных категорий и традиции антропологических исследований»[365] (с. 12). Но Кедрову не по пути с такими членами научного сообщества. «Лапти» сталинизма обязывают. И с этими обязанностями Н. Г. Кедров справляется очень и очень неплохо.

В. В. Бабашкин. Морально-аморальная экономика

Рецензия на книгу: Крестьянские жизненные практики. Россия, 1991–2012: [колл. монография] / В. Г. Виноградский, О. Я. Виноградская, A. M. Никулин, О. П. Фадеева. Саратов: Изд-во Саратовского института РГТЭУ, 2013. 168 с.

Наконец-то в нашей историографии и «социографии» появилась книга, значение которой трудно переоценить. Авторы, похоже, нащупали объяснение того, что до сих пор мало кому удавалось понять и объяснить.

Ухватить и запечатлеть сложные явления общественной жизни можно лишь при помощи слов – дальше уже метафизика, неизъяснимое. Впрочем, в иных текстах о крестьянах (А. П. Чехов, Н. С. Лесков, Г. И. Успенский и др.), вроде бы тоже состоящих только из слов, безусловно, присутствует какая-то магия. Конечно, «мысль изреченная есть ложь», с Ф. И. Тютчевым не поспоришь. Но авторы «Крестьянских жизненных практик», запасшись терпением, на протяжении двух десятилетий побуждают своих респондентов изрекать свои мысли в форме воспоминаний и размышлений. Это что же: провоцируют на ложь?

Нет, тут все гораздо интереснее. Они сознательно ожидают, когда одни и те же сельские жители об одних и тех же вещах (колхозы, начальство, богатство, воровство, порядок) выскажут противоположные, даже взаимоисключающие суждения, и с грохотом сталкивают эти суждения – а вдруг получатся искорки понимания, знания. А житель российской деревни, шире – русский человек – высказывает противоположные суждения, как дышит. По-моему, одна из возможных формулировок пресловутой «загадки русской души» может выглядеть так: делать одно, говорить другое, думать третье при полном и искреннем отсутствии ощущения противоречивости такой ситуации. Правда, это свойство сохраняется у человека до тех пор, пока он не слишком изуродован политической пропагандой или не стал адептом одной из «парадигм» общественно-исторической науки. Однако таких людей, претерпевших, по фразеологии авторов, «ценностное изменение самого человеческого существа» (с. 166), в нашей сельской местности пока что не большинство, и их рассказы в книгу, кажется, не вошли.

Чтобы составилось представление о форме и содержании рецензируемой монографии, приведу большую выдержку, в которой мне и встретилось то замечательное и искрометное прилагательное к заурядному слову «экономика», вынесенное в заголовок рецензии.

«Хозяйственная жизнь колхоза начала 1990-х была основана на причудливой морально-аморальной экономике, на комбинации совести и бессовестности, на изобретательном, лихом воровстве и угрюмой бережливости и даже скряжничестве, когда речь заходит о мелких тратах на людские нужды – установку вентиляторов, обогревателей и т. п. А в итоге – на тотальном двоедушии, на социально-экономическом оборотничестве. Поэтому мы убеждены, что крестьяне – и неудобный, неуклюжий, и в то же время какой-то непонятный, можно сказать, посторонний класс. Он систематически в стороне, „в сторонке“, на обочине магистральных (или объявленных таковыми) социальных процессов. И там ему, судя по всему, удобно и комфортно. Он чужой. Чужой всему: рациональности, демократии, рынку, писаной законности, правилам среднестатистической цивилизованности. Он – хитроватый наблюдатель всего этого внешнего ему мира. И это особое место он хорошо знает и бережет, уводя от него сторонних наблюдателей, как птица уводит от гнезда озорников. Вот лукавейшие крестьянские рассуждения, записанные нами на Севере России:

– Крестьянский народ – бестолковый! Приживется, так и в аду живет. Не ищет хорошей жизни. Вот говорят: «Рыба ищет где глубже, а человек – где лучше…» Это – пустая поговорка. Человек живет, где родился! (Север, Архангельская область, Пинежский район, дер. Кобелево. Попов) (с. 52).

Приведенный отрывок дает возможность оценить прекрасный язык, которым написана книга, глубину и точность сделанного теоретического обобщения, бережное отношение авторов к форме и содержанию рассуждений респондентов. Книга содержит еще буквально россыпь таких обобщений и умозаключений, любое из которых вполне оправдало бы издание толстенного научного труда в обоснование и подтверждение. Хочется верить, что такие монографии – дело близкого будущего, когда используемый в «Крестьянских практиках» методологический подход попрочнее укоренится в наших социально-исторических исследованиях. Собственно говоря, изобилие свежих неизбитых мыслей, о котором речь, явилось результатом как раз того, что авторы в течение двух десятилетий оттачивали в своем исследовании этот очень нетривиальный методологический подход, который сами они именуют двойной рефлексивностью.

Невозможно не порадоваться, видя таковую рефлексивность в действии. Сходные эмоции я испытывал, когда в 1992 г. читал «Моральную экономику» Дж. Скотта[366], готовясь к первому заседанию теоретического семинара «Современные концепции аграрного развития»: просто какой-то конгломерат открытий, разбивавших и уходящие вульгарно-марксистские стереотипы исторического мышления, и – в еще большей степени – рыночно-либеральные стереотипы. А последние, надо отметить, тогда буквально рвались занять святое место государственной идеологии – и на какое-то время им это практически удалось. Размышляя над этим на самом семинаре, А. В. Гордон говорил: «Секрет научного долголетия этой работы в том, что, по-моему, Дж. Скотту удалось соединить несоединимое (курсив мой. – В.Б.). До него в крестьяноведении выделялось четыре основных подхода <…> Дж. Скотту, кажется, удалось нечто большее: он создал общую теорию, сумев в ней в какой-то степени соединить все эти подходы»[367].

У авторов «Крестьянских практик» несоединимое соединяется уже в самом исследовательском методе. Это сложное сочетание взглядов на проблему с макро- и микроуровней[368]. «Наблюдения сверху», оперирование экономической и социальной статистикой по регионам позволяет констатировать разнообразие тенденций эволюции аграрного производства и сельского населения, например, различие тех реальных условий, в которых сегодня оказываются крестьяне севера и средней полосы. Но сведение такой общей информации к еще более широким обобщениям – по стране в целом – не может не сопровождаться отрывом от реальности, от земли. Что и происходило с нашей общественной наукой во все времена. Авторы предлагают разрешение этого противоречия путем параллельного накопления и систематизации информации «снизу», позволяющей таки нащупать нечто общее и очень важное, несмотря на региональные различия. «Такого рода методологический подход, – пишут они, – дает великолепную возможность уловить и понять систему микроизменений, а также их процесс, их темп, их детали, степень их возможной стремительности и необратимости и, равным образом, их временные „откаты“, их торможения и холостые ходы, – то есть все то, что „сверху“ незаметно и поэтому якобы неважно» (с. 42).

Меня не перестает волновать вопрос: «наверху» полагают все это неважным из-за того, что в противном случае пострадают чистота и стройность их реформаторских теорий? Или же наоборот: лишь делают вид, что стройность и логичность теории обеспечат эффективность реформ на практике, заведомо зная, что жизнь преобразует их намерения и посулы до неузнаваемости, но желая извлечь сиюминутную корыстную выгоду? «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги» – не пустая поговорка. Добросовестно ли мы все время забываем про овраги в погоне за гладкостью бумажной версии нашей истории? Памятуя о том, как в свое время сформулировал ту же мысль В. С. Черномырдин, можно и пожестче поставить этот вопрос: действительно ли хотим, как лучше, или лишь делаем вид, заведомо зная, что получится как всегда?

С такой меркой можно подойти к крестьянской реформе 1861 г., от которой испытывают полный восторг современные либералы, воздвигнув памятник Александру Освободителю возле Храма Христа Спасителя[369]. Тогда станет лучше видно, что, может быть, и не стоило так освобождать крестьян, запрограммировав тем самым революционные события XX в.[370] Может быть, без такого реформаторства экономический потенциал страны мог бы реализоваться куда более разумно[371]. Подобный же взгляд целесообразен и на столыпинскую аграрную реформу, от которой современные либералы в еще большем восторге. В советской историографии ее провал объяснялся половинчатостью и пропомещичьим характером. За последние четверть века создана целая литература, которую знающие люди иронически именуют «столыпинианой»[372]. В ней утверждается, что она и не провалилась вовсе, а, напротив, блестяще продемонстрировала преимущества частной собственности на землю, а не какой-нибудь там общинной или, тем более, колхозной.

Анализируя впечатляющую статистику «аграрных беспорядков», которые развернулись в связи с осуществлением столыпинского земельного законодательства, П. Н. Зырянов образно писал, что эта статистика «показывает нам лишь видимую, измеряемую часть тех рифов, на которые напоролся столыпинский корабль. Рифы не казались высокими и прочными. Столыпин же и его окружение были решительными, но малоискусными лоцманами. Они плохо представляли себе то, что было скрыто под поверхностью народной жизни. И им не удалось „протаранить“ толщу крестьянства, чтобы окончательно навязать стране путь развития, выгодный горстке помещиков, но обрекающий основную часть народа на долгие годы нищеты и голодовок»[373].

Параллель между теми событиями и аграрным реформированием 1990-х гг. просматривается очень отчетливо. Об этом еще в июне 1992 г. в ходе дискуссии по книге Т. Шанина «Определяя крестьянство» прямо говорил П. Н. Зырянов: «Что касается в целом современной ситуации в деревне, то аграрная реформа, которая сейчас вырисовывается, представляется мне какой-то скверной пародией на столыпинскую реформу, и поэтому столь нервно воспринимается всякая критика Столыпина и его аграрных преобразований. Мы никуда не денем тех людей, что живут сегодня в деревне, и фермеров из Америки себе не выпишем. Поэтому, на мой взгляд, нашим реформаторам надо обратить самое пристальное внимание на приусадебное хозяйство, производительность в котором всегда была на порядок выше, чем в колхозно-совхозном производстве»[374]. На том же заседании теоретического семинара Ю. Г. Александров высказал мысль, созвучную главной теме «Крестьянских жизненных практик»: «Как бы ни была привержена часть нашего аграрного населения колхозам и совхозам, сколько бы ни утверждали консервативные политики, что колхозы и совхозы накормят страну, эти структуры обречены на какое-то перерождение. Но если иметь в виду, что значительная часть нашего аграрного населения десятилетиями привыкла использовать для личных нужд ресурсы колхозов и совхозов нелегально и даже криминально, то, наверное, заслуживает серьезной проработки идея о том, что современная реформа должна переместить акцент на подсобное крестьянское хозяйство с тем, чтобы бывший колхоз в условиях рыночного хозяйства превратился в систему снабжения и обслуживания, но осуществляемого легально»[375].

Логично и вызывающе. Вызов состоял в том, что крестьянское воровство в крупном хозяйстве, хоть и составляло важнейший фактор аграрной эволюции повсеместно и во все времена, никогда не признавалось и категорически осуждалось в официальном законодательстве, будь оно, законодательство (да и воровство тоже), капиталистическим или социалистическим. Концепция «моральной экономики крестьянства» стремится покончить с этой страусиной политикой, она затем и создавалась, чтобы не столько гладко выглядеть на бумаге, сколько «не забывать про овраги». За этим же участники авторского коллектива «Крестьянских практик» приступали тогда, в начале 1990-х, к исследованию «оврагов» и других особенностей рельефа местности.

В этой связи претензия к аннотации, сопровождающей «Крестьянские практики». Издание адресуется и социальным антропологам, и экономическим географам, и кому только не. А где историки? Причем не только историки аграрных отношений в России, но вообще историки России? В этой отрасли общественной науки до сих пор еще очень много снобизма, когда авторы толстых книг кичатся количеством проработанных архивных фондов и объемами проанализированной исторической статистики, искренне полагая, что от всего этого в прямой пропорциональной зависимости находится научность их выводов. Междисциплинарные подходы, большее внимание, к примеру, к социально-психологическим аспектам исторических проблем – все это довольно часто ограничивается лишь разговорами. Слишком уж большого мозгового напряжения требует распутывание диалектики личного и общего в душах людей, населяющих русскоязычное пространство.

Куда удобнее объявить прежние (социалистические или коммунистические) основания общественного прогресса ложными, а новые частнособственнические (они же – старые, столыпинские) – истинными. А после, когда последние неизбежно потерпят крах на российской почве, как и во времена Столыпина, уютно скатываться на салазках патриотизма и поиска новой национальной идеи к каким-то прежним «парадигмам». Но, поскольку очень уж с большим воодушевлением отрицали коммунизм, нащупать что-то вроде лозунга кронштадтских матросов: «Советская власть, но без коммунистов!». После публикации «Крестьянских практик» совестливый историк себе такого уже не позволит. Авторам книги – небольшой по объему и очень удобочитаемой – на основании предшествующей многолетней работы с огромным массивом колхозных повествований удалось сформулировать такие выводы, что обе главные вариации на темы прогресса вынуждены посторониться. Похожее чудо сотворил в 1966 г. Эрик Вульф, сумевший уместить в книжку объемом в 127 страниц всю историософию крестьяноведения[376]. «Крестьянские практики» вплотную приблизились к вечной теме двойственности русской души. В рассказах колхозников «за жизнь» буквально рефреном звучит: «Нету у нас хозяина. И никто ничего не хочет!»; «Развалили всё, продали всё! Никому тут ничего не надо» (с. 163, 165). По-английски такое в принципе сформулировать невозможно. И каким-то непостижимым образом это по сути выражает нечто обратное: всем тут всё надо – причем здесь и сейчас! За постижением авторы очень удачно обращаются к помощи хайдеггеровского «Европейского нигилизма» с его «волей к ничто» и «ничего-не-волением» и в результате получают следующее:

«На протяжении обозримой истории российского крестьянства „воля к ничто“ присутствует как сущностное событие, и поэтому не может быть изменено другим волевым действием. Достаточно вспомнить ряд волевых действий власти по реформированию крестьянства в России в течение последних двух столетий. Так, отмена крепостного права в России в 1861 году Манифестом, подписанным Александром II, привела к обнищанию и разорению крестьян, появлению „сельских пролетариев“, бывших крестьян, выживающих за счет случайных заработков. Принятие решения о коллективизации в СССР единоличных крестьянских хозяйств в коллективные хозяйства на XV съезде ВКП(б) в 1927 году привело к голоду 1932–1933 годов в основном среди сельского населения и смерти от него свыше 5 миллионов крестьян. Приватизация 90-х годов прошлого столетия колхозно-совхозной собственности привела к резкой „поляризации“ сельского населения России. Бывшие руководители колхозов и совхозов стали „хозяевами“ агрохолдингов и акционерных обществ со своим бюрократическим аппаратом, сосредоточив в своих руках практически все ресурсы (земельные, производственные, финансовые). Основная масса сельского населения – безработные, выживающие за счет каторжного труда в своих домохозяйствах и имеющие в собственности „виртуальные“ земельные паи» (с. 165–166).

Чисто внешне это широкое обобщение очень напоминает то, что писал В. П. Данилов в своей знаменитой статье о судьбах сельского хозяйства в России[377]. Но это лишь внешнее сходство. У В. П. Данилова все время присутствует представление об упущенных исторических возможностях. И реформы, разработанные Н. X. Бунге, имели все шансы на успешную реализацию. И кооперативная коллективизация по А. В. Чаянову и Н. И. Бухарину была вполне научно обоснованной перспективой в ретроспективе. И, наконец, в преддверие срыва в политику бездумного уничтожения колхозов во славу «невидимой руки рынка» предпринимались попытки довести до сознания политического руководства глубоко обоснованные экспертные оценки того, как должна осуществляться аграрная реформа в стране[378]. В «Крестьянских практиках» больше детерминизма: происходит то, что происходит, и в адекватном объяснении нуждается не столько почему, сколько что.

Те, кто во главу угла ставит «почему», как бы заведомо знают ответ на «что». В советской историографии коллективизация – это прорыв в новый технологический уклад в аграрном производстве – «неотехнический экотип», по Э. Вульфу[379]. В этом случае «почему», как говорится, и ежу понятно: прогресс как объективная закономерность общественного развития. В постсоветской историографии колхозы – «трагедия российской деревни», причина – «сталинизм». Авторов «Крестьянских практик» категорически не устраивают оба эти взгляда. У них свой ответ на вопрос «Что»: диалектика взаимоотношений колхоза и двора, общественного и личного хозяйства. И это обязывает их именно к тому, что они и делают: через анализ крестьянских откровений понять характер и основные этапы эволюции этой взаимосвязи. В таком ракурсе им удается увидеть, что на первых порах этого сосуществования колхоз по существу являлся филиалом двора (разумеется, не с формально-правовой, но с обычно-правовой точки зрения); в позднеколхозный период (1970-е – середина 1980-х гг.) они в этом отношении меняются местами. А на рубеже 1980-х – 1990-х начинается обвальное разрушение взаимных моральных обязательств между двумя сторонами, двумя участниками этого диалектического единства: «…двор и колхоз превратились во взаимные филиалы, взаимные „фильтры“, взаимные „угодья“, между которыми происходила ежедневная борьба и сотрудничество. И это странное состояние, похожее на бег по кругу или даже взаимное преследование, оказалось, как нам представляется, определяющим для будущих судеб аграрной России» (с. 46).

Эта агония полутысячелетнего симбиоза (если признать, что у крестьян в начале 1930-х были все основания расшифровывать ВКП(б) как «второе крепостное право») показалась ее исследователям в одно и то же время и прекрасной, и отвратительной (с. 49). С такого наблюдательного пункта, как двойная рефлексивность, этот парадокс хорошо просматривается. Колхозники проникались к колхозу презрением за нелепую комбинацию полукнута-полупряника (с. 47–48) – почти как крестьяне в чеховском рассказе «Новая дача» к новым «добреньким» барам. Но это было совершенно не то, о чем несли в эфир Ю. Д. Черниченко и его единомышленники. Это презрение очень органично сочеталось с презрением к самим себе за то, что позволили раздербанить колхоз и сами не удержались от того, чтобы поучаствовать. И тем самым осиротили двор. На время. Авторы уверены в возрождении в тех или иных формах сельского двора в новой общественной реальности: «Какой бы ни была государственная экономико-политическая машина, крестьянский двор будет стремиться занять в обществе особое место – одновременно связанное с центральным «силовым агрегатом» (политическим, экономическим, ресурсным) и, по возможности, отключенное, независимое, в меру далекое от него» (с. 51).

Под самый занавес этой восторженной рецензии, не удержусь все же если не от ложки дегтя, то буквально от капельки брюзгливого критиканства. Ну не люблю я трескучее слово «нарратив». И не убеждает меня то определение, которое авторы пытаются ему дать (с. 10), видимо, чтобы читатель ни в коем случае не подумал, что в их великолепный текст все время вклиниваются просто рассказы и повествования сельчан (от вкусноты и фразеологического разнообразия которых этот текст неимоверно выигрывает) – а вклиниваются как раз вот эти штуки, нарративы. Приходит в голову сразу куча анекдотов, но все они, как назло неприличные, и приводить их здесь нельзя. Возможно, если бы кто-то из многочисленных собеседников авторов только заподозрил, что он не рассказывает, не повествует, не беседует, а «нарративит», это спугнуло бы то откровение, ради которого всё и делалось. А может быть, я и не прав. В конце концов, и у авторов, и у их респондентов, и у поколений и поколений предков тех и других стоит на вооружении замечательная поговорка: «Хоть горшком называй – только в печку не ставь». Кстати, за особо бережное отношение к народной поговорке, в отличие от «сухой дефиниции» (с. 10), отдельное большое спасибо участникам авторского коллектива «Крестьянских жизненных практик».

Л. А. Овчинцева. Уроки оханского семинара «Проблемы развития сельской местности Нечерноземья на примере Оханского района Пермского края» с проведением конкурса «Поможем себе сами»

В двадцатых числах июня 2014 г. состоялся выездной международный исследовательский семинар «Проблемы развития сельской местности Нечерноземья на примере Оханского района Пермского края» с проведением конкурса «Поможем себе сами», организованные Центром аграрных исследований РАНХиГС при финансовой поддержке Фонда Розы Люксембург. В нем приняли участие эксперты-аграрники из Новосибирска, Саратова, Москвы, университетов Билефельда и Франкфурта-на-Майне (Германия) и Миккели (Финляндия). Оханский район был выбран пилотной территорией для проведения конкурса грантов поддержки местных сообществ. Конкурс финансируется Фондом Розы Люксембург, деятельность которого направлена на гражданское просвещение и анализ общественного развития. Фонд намеревался поддержать два проекта, направленных именно на развитие гражданского общества (сумма грантов была определена в размере до 150 тыс. руб.).

Выбор Оханского района как пилотной территории был не случаен. Оханский район – это один из многих на Русском Севере, где когда-то бурлила жизнь вдоль важных транспортных артерий – судоходных северных рек и трактов, связывавших Восток и Север России и Европы. По этим дорогам шли обозы с китайским чаем, пермской солью, сибирской пушниной, а навстречу им двигались по печально знаменитому Сибирскому тракту (где Оханск был одним из важных пересылочных пунктов) колонны каторжников. Многие сельские населенные пункты – Дуброво, Острожка, Беляевка, Казанка – старше города Перми, им по четыре сотни лет. О былом кипении жизни свидетельствуют останки огромных, рассчитанных на сотни прихожан, церквей, построенных на средства зажиточных купцов, добротные кирпичные здания гимназий, присутственных мест, купеческих лавок. К сожалению, многие исторические здания нуждаются в ремонте или почти разрушены. Население территорий сократилось в десятки раз, бюджеты сельских поселений – практически полностью дотационные.

В поздний советский период сельские территории жили и развивались за счет дотационного сельского хозяйства. После перестройки село попало в жесткие условия рыночной эффективности. Теперь сельское хозяйство развивается преимущественно в регионах с благоприятными климатическими и природными условиями. Хозяйства на территориях Северного Нечерноземья часто ищут новые виды деятельности: коневодство, разведение маралов, специализированное картофелеводство, прудовое хозяйство. Конечно, здесь есть острая потребность в специалистах, – и предприятия готовы строить жилье для молодежи, и строят. Только молодые семьи хотят жить, где лучше. А во многих сельских населенных пунктах района нет дорог с твердым покрытием, мобильной связи и возможности для подключения к сети Интернет.

Тем не менее далеко не все собираются обосноваться в городах. Сельские сообщества хоть и редеют, но активны. Более благоустроенные сельские населенные пункты расширяют площадь застройки за счет домов горожан, предпочитающих вторую половину жизни провести на природе. Понятно, что особенно много дачников летом, а зимовать в деревне из них остаются немногие. В целом в оханских селах имеются по несколько магазинов, сохранены и действуют клубы, сельские музеи, отсыпаются щебнем дороги, ведется газификация, строительство сетей водопровода и канализации, строятся новые фельдшерско-акушерские пункты, организованы группы дневного пребывания для детей на летний период, проводятся дни села, сельские фестивали и праздники.

На конкурс «Поможем себе сами» в Оханском районе было подано 10 проектов, предполагавших сооружение детских площадок, создание условий для организации спортивного досуга молодежи и лиц пожилого возраста, обустройство береговой зоны реки Кама, оснащение пожарной дружины, проведение архивных изысканий, связанных с историей Гражданской войны.

Жюри конкурса, в которое вошли представители Фонда Розы Люксембург, администрации Оханского района, ПАИ РАНХиГС, ВИАПИ, после долгих обсуждений выбрало три проекта. Фонд Розы Люксембург, проконсультировавшись с представителями администрации района и учеными, решил поддержать проекты, направленные на укрепление гражданской активности, а именно экологически ориентированный проект по очистке и обустройству берега реки Камы (Казанское сельское поселение), сельский фестиваль Андреевского сельского поселения, ориентированный на взаимодействие поколений, и восстановление исторической правды о периоде Гражданской войны в Таборском сельском поселении. Экологически ориентированный проект был поддержан целиком, а второй грант был разделен между Андреевским и Таборским сельскими поселениями.

Отбор проектов отчасти объяснялся тем, что Фонд Розы Люксембург не стал дублировать направления, которые поддерживаются со стороны Федеральной целевой программы «Устойчивое развитие сельских территорий»: строительство детских площадок, развитие спорта.

Конкурс проектов оставил благоприятное впечатление. Составители заявок из сельских администраций, культурно-досуговых центров, библиотек, очевидно, уже обладают проектной культурой. Заявки хорошо структурированы, выделены цели и задачи проектов, составлены обоснованные сметы. И это не удивительно, ведь в Пермском крае с 2005 г. работает Фонд поддержки социальных инициатив «Содействие».

Фонд был создан специально для поддержки сельских социальных инициатив. Оханский район – территория, где фонд регулярно проводит конкурсы, направленные на на улучшение качества жизни селян, стабилизацию и развитие производственной деятельности, создание условий для малого предпринимательства, фермерства, по организации новых рабочих мест для молодежи села, а также на улучшение и развитие социальных услуг и среды обитания в этих районах. Капитал фонда составлен из средств бюджета, вкладов бизнеса и граждан. Ежегодно проводится межтерриториальный конкурс поддержки социальных инициатив, конкурс «Деревенька моя» по различным номинациям[380]. Размер грантов, которые распределяет фонд «Содействие», как правило, невелик – 20–50 тыс. руб. Но конкурс весьма серьезный. Необходимо подготовить заявку, обеспечить участие местного сообщества в реализации проекта. Деревня Беляевка, например, победитель конкурса 2012 г. в номинации «Самая дружная деревня».

Кроме того, Оханский район был пилотной территорией проекта «Местное самоуправление и гражданское участие в сельской России» (2004–2006)[381]. В рамках этого проекта оказывалась методическая, правовая, консультационная помощь сельским поселениям, начавшим работать в условиях нового закона о местном самоуправлении. Конкурс показал, что на любых сельских территориях, выбранных случайным образом, возможно активное участие населения в местном самоуправлении. Вероятно, поэтому у представителей сельских муниципалитетов и сформировалась проектная культура, обеспечившая высокий уровень заявок.

Проекты, не нашедшие поддержки в рамках конкурса Фонда Розы Люксембург, вполне могут быть представлены на всероссийский конкурс грантов по поддержке инициатив сельских сообществ.

С 2014 г. начала действовать федеральная целевая программа «Устойчивое развитие сельских территорий»[382]. Поддержка осуществляется с целью активизации участия сельского населения в решении вопросов местного значения, формирования на селе институтов гражданского общества, мобилизации собственных ресурсов сельских сообществ и консолидации ресурсов всех сторон, заинтересованных в развитии территории. Программа поддерживает проекты по таким направлениям, как создание и обустройство зон отдыха, спортивных и детских площадок, сохранение и восстановление природных ландшафтов, историко-культурных памятников, национальных культурных традиций, народных промыслов и ремесел.

Поддержка осуществляется в форме субсидий из федерального и регионального бюджетов органам местного самоуправления и территориального общественного самоуправления. Порядок предоставления субсидии конкретно должен быть определен нормативным актом субъекта Российской Федерации.

В 2014 г. на грантовую поддержку предполагалось выделить 210 млн руб., в том числе из средств федерального бюджета – 95 млн руб., из средств бюджетов регионов РФ – 53 млн руб., из бюджетов муниципальных образований – 20 млн руб., из внебюджетных источников – 59 млн руб. (рис. 1). В конкурсе первоначально участвовали 23 субъекта РФ. По итогам конкурса, объявленного в конце 2013 г., было поддержано 155 проектов. Суммы грантов от 0,3 до 1,5 млн руб. В июне 2014 г. было объявлено о дополнительном распределении средств. Вероятно, диапазон регионов расширится. Пермский край пока в программе не участвует, но надеемся, что к ней он подключится в ближайшие годы.

В ходе изучения заявок участников оханского конкурса состоялись круглые столы, в которых представители Оханского района, главы сельских поселений, руководители сельскохозяйственных предприятий обсуждали с прибывшими в район учеными перспективные направления развития сельского хозяйства, особенно производства экологической продукции и продукции под региональными брендами, а также диапазоны инициатив сельских сообществ. Большой интерес вызвали сообщения об аналогичных проектах в других регионах РФ, в частности сообщение Инны Копотевой о проекте «Ладожская инициатива», в рамках которого также был проведен конкурс грантов на поддержку инициатив, направленных на устойчивость сельского развития.

Рис. 1. Ресурсы программы на грантовую поддержку, 2014 г., план, млн руб.

Рис. 2. Распределение проектов, поддержанных по состоянию на апрель 2014 г., по темам

Пилотные проекты, осуществляемые при поддержке зарубежных спонсоров, играют немалую роль даже и теперь, когда гранты на сельское развитие начали предоставлять с федерального уровня. Такие проекты, как правило, сопровождаются консультациями, технической помощью, обучением, направленным на выявление потребностей сельских сообществ, составление проектных заявок, соблюдение финансовой дисциплины. Проектная помощь более гибкая, ориентируется на перемены, на поддержку новых направлений сельского развития, например, на распространение альтернативных форм занятости на селе, создание региональных брендов, маркетинг региональной продукции.

Что касается грантов федерального уровня, то хотя теперь они стали существенны по размеру финансовой поддержки, но сомнения вызывает эффективность слишком уж централизованного механизма их распределения. При такой процедуре сотрудники федерального министерства оказываются перегруженными заявками, исполнение которых они фактически проконтролировать не могут. Было бы правильнее децентрализовать этот процесс. Федеральный бюджет мог бы выделять средства региональным фондам, таким как пермский фонд «Содействие», а те в свою очередь проводили бы конкурсы и осуществляли распределение грантов по направлениям, которые поддерживает федеральная целевая программа. Специалисты регионального фонда ближе к сельским муниципалитетам, и им легче оказать методическую поддержку, оценить целевое использование средств.

Слабое участие регионов в конкурсе грантов 2014 г. объясняется, скорее всего, тем, что не все субъекты РФ к моменту проведения конкурса приняли региональные программы сельского развития и сориентировались со сроками подачи заявок на проекты. Управление в ручном режиме гораздо менее эффективно, чем создание системы региональных фондов поддержки сельского развития, оперирующих капиталами из различных источников, приближенных к сельским муниципалитетам, способных оказать методическую и консультационную помощь при выявлении и поддержке сельских инициатив.

И. А. Кузнецов. Конференция «ГМО-агрикультура, экологическое сельское хозяйство, продовольственная безопасность»

27 ноября 2014 года в Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ состоялась конференция «ГМО-агрикультура, экологическое сельское хозяйство, продовольственная безопасность», организаторами которой выступили Центр аграрных исследований РАНХиГС и Фонд Розы Люксембург (Германия).

Центральное место занимала проблематика использования генномодифицированных организмов в сельском хозяйстве и производстве продуктов питания, однако в замысле организаторов было соединить три аспекта, которые обычно рассматриваются порознь: ГМО, экология и продовольственная безопасность России. Цель мероприятия виделась не в пропаганде какой-либо определенной позиции, и не в провоцировании столкновения позиций, но в создании площадки для общественной дискуссии, на которой можно было бы услышать аргументацию и взвесить разные позиции или, как выразилась в приветственном слове руководитель московского отделения Фонда Розы Люксембург Тина Фарни, «перевести противоречия в плоскость дискурса».

Удачным началом дискуссии послужил доклад социолога А. С. Астаховой (РАНХиГС) «Образы ГМО-продукции в СМИ: научные дискуссии vs конструирование страха», в котором анализировались способы презентации проблематики ГМО в современных российских СМИ, преимущественно в телеэфире. На ряде конкретных примеров было показано, что уровень сложности проблемы очевидным образом не соответствует уровню ее публичной презентации.

Позицию принципиальных противников ГМО раскрывали доклады представителей известных общественных организаций: Почетного президента Общенациональной Ассоциации Генетической Безопасности А. С. Баранова («Продовольственная безопасность и здоровье нации») и секретаря Альянса СНГ «За биобезопасность» В. Б. Копейкиной («ГМО – контроль над обществом или общественный контроль?»). А. С. Баранов, в частности, затронул проблему неравномерного производства и распределения продовольствия в мире, отметил негативные тенденции депопуляции и роста числа хронических заболеваний в Европе и России, которые, по его мнению, напрямую связаны с качеством продовольственных продуктов. Задача производства здоровой пищи требует «экологизации» сельского хозяйства, отказа от ГМО и химикатов, расширения производства «органической» продукции, для которого у России имеются большие потенциальные возможности. Докладчик привел примеры фермеров и крестьян в различных регионах РФ, которые видят перспективу именно в этом и выступают решительно против ГМО и иностранных компаний, распространяющих свои семена.

В. Б. Копейкина отметила негативные тенденции монополизации рынка семян в мире крупнейшими транснациональными компаниями, подробно остановилась на проблеме отсутствия в России системы мониторинга качества продовольствия, в частности, информации о содержании ГМО. Особо отмечалась недостаточность имеющейся законодательной базы для контроля качества продуктов питания и для развития экологического сельского хозяйства. Со ссылками на зарубежные исследования прозвучала информация о том, что использование генномодифицированных семян ведет к увеличению химикатов (глифосата), попадающих в растения, в пищу и в окружающую среду. В заключение докладчик остановилась на «зонах, свободных от ГМО» в мире, их юридическом статусе и особенностях функционирования в разных странах.

Противоположную, позитивную позицию в отношении ГМО отражали выступления сотрудников Института проблем передачи информации РАН, биологов А. Ю. Панчина («Научный взгляд на ГМО») и М. С. Гельфанда («Возможен ли разумный диалог ученых и противников ГМО?»). А. Ю. Панчин отметил успешное многолетнее использование ГМО в медицинской промышленности. Тезисы его доклада – о том, что методы генной инженерии по сути не отличаются от тех трансформаций, которые происходят в естественной среде («генная инженерия придумана природой»), что «натуральное» не является синонимом «полезного», что основные опасности для здоровья человека несут не ГМО, а природные патогенные организмы – иллюстрировались яркими, образными примерами. В основе отрицательного отношения широкой общественности к ГМО, по убеждению докладчика, лежит невежество и потребительская неграмотность.

Профессор М. С. Гельфанд сосредоточился на критике широко распространяемых в СМИ аргументов своих оппонентов из лагеря экологических и левых движений. В частности, было указано на безосновательность утверждений ряда исследователей о пищевой опасности ГМ-продуктов, в основе которых лежат некорректные эксперименты, на недостоверность информации о росте числа суицидов среди индийских крестьян в результате внедрения ГМ-хлопчатника, на статистику уменьшения объемов применяемых гербицидов при выращивании ГМ-семян по сравнению с обычными и др. Необъективность противников ГМО, по мнению исследователя, может быть связана и с их политической и коммерческой ангажированностью. Борьбу с предрассудками массового сознания он видит одной из актуальных задач научного сообщества.

Экономический аспект проблемы был освещен в докладе С. О. Мелик-Саркисова «Россия и аграрные биотехнологии: перспективы развития». Были проанализированы количественные показатели распространения ГМ-культур в странах мира и экономический эффект их использования. Высказан тезис, что ГМО является центральным ядром современных биотехнологий в сельском хозяйстве, причем их использование видится не дополнением к традиционным агротехнологиям и не отдельным новым элементом, а основой принципиально новых технологий, которые требуют качественной перестройки сельскохозяйственного производства. Экономические перспективы России как страны-производителя и экспортера зерна в XXI веке, по убеждению эксперта, должны быть связаны с применением ГМ-семян, в том числе пшеницы, однако для этого потребуется ряд существенных изменений на уровне законодательства и правительственной политики.

Дискуссия по теме ГМО носила характер вопросов – ответов. Утверждения об опасности и безопасности ГМО, об их полной эквивалентности или качественной разнородности с «натуральными» организмами апеллировали к разным эмпирическим данным. Научно-позитивистский, хозяйственно-практический и социально-активистский дискурсы не нашли точек соприкосновения. И. А. Кузнецов, выступивший модератором первой части конференции, высказал мнение, что объединяющим мотивом большинства выступлений, несмотря на все различия в позициях, было ощущение общей недостаточности существующей в России институциональной среды для решения проблем, которые ставит перед обществом распространение новых биотехнологий: недостаточности законодательной базы, причем и для развития научных исследований по ГМО, и для их производства и переработки, и для контроля над ними; недостаточности возможностей для полноценного функционирования общественных организаций; а также недостаточности существующей образовательной и масс-медийной среды для распространения современных научных знаний.

В докладе профессора Оане Виссера (Нидерланды) «Российский путь аграрного развития и продовольственная безопасность в глобальной перспективе» речь шла о концепции продовольственного суверенитета, возникшей в ходе движения малых фермеров развивающихся стран. Она включает в себя идеи контроля местных производителей над рынком продукции, земли и семян, с учетом как их экономических интересов, так и сохранения экологии. Концепт продовольственного суверенитета выступает основой социально-политических идей, направленных на развитие малых фермерских и крестьянских хозяйств, которые альтернативны идеям роста производства за счет новых технологий и расширения площадей. В этом контексте была поднята проблема сокращения природного многообразия, сокращения сортов используемых в сельском хозяйстве семян, которая порождается внедрением ГМО. В данной концепции технологии с использованием ГМО ассоциируются с крупным агробизнесом, тогда как биоразнообразие и производство «органического» продовольствия – с развитием мелких и средних производственных форм.

Н. И. Шагайда в докладе «Оценка продовольственной безопасности в России: санкции и помощь ЕЭП» остановилась на проблеме методологии и методики определения показателей продовольственной безопасности и продовольственной независимости. Понятие продовольственной безопасности определяется через доступность продовольствия для населения, что отличает и отчасти противопоставляет его понятию продовольственной независимости, как самообеспечения страны собственными продуктами питания. На основании имеющейся российской статистики население было стратифицировано по потреблению продуктов, выявлена региональная дифференциация по доле расходов на питание. Показателем продовольственной независимости было взято отношение сальдо импорта/экспорта продовольствия к сумме расходов населения на питание, построена динамика данного показателя за 1997–2013 гг., динамика импортозависимости России по разным группам товаров. Поставлена проблема рисков, связанных с санкциями и антисанкциями 2014 г., рассмотрены возможности импортозамещения с учетом взаимоотношений России со странами Единого экономического пространства (Белоруссии и Казахстана). По оценке исследователя, в условиях санкций в России объективен рост цен на продовольствие, что ведет к уменьшению его доступности, возможности стран ЕЭП недостаточны, чтобы компенсировать ущерб от санкций, и импортозамещение возможно лишь в качестве замещения одних внешних партнеров другими.

Профессор Штефан Мерль (Германия), выступавший как модератор второй части конференции, добавил новый аспект, поставив вопрос: почему в России не было «зеленой революции». Проблемами современного сельского хозяйства России он назвал низкую производительность труда при большом проценте занятых в отрасли и нехватке квалифицированных работников, а также диктат торговли над сельским хозяйством. Вторая проблема роднит Россию с другими странами мира, однако интересы торговли не могут быть единственным критерием развития, особенно при ориентации на экологически чистую продукцию. По мнению эксперта, нашей стране необходимо отыскать рациональную комбинацию крупных агрохолдингов и небольших хозяйственных форм.

В заключительных выступлениях от лица организаторов директор Центра аграрных исследований А. М. Никулин и Тина Фарни выразили мнение, что относительная малочисленность аудитории не снизила содержательной ценности мероприятия. По образному выражению А. М. Никулина, здесь собрались представители четырех «про»: профессионалы, профаны, проправительственные люди и те, кто против, то есть активисты, выступающие за уважение прав меньшинств. Их объединяло стремление преодолеть страхи и собственную ограниченность, понять и услышать разные точки зрения. Тина Фарни отметила, что Фонд Розы Люксембург – организация, ставящая своей задачей гражданское или социальное просвещение, и с этой точки зрения мероприятие удалось.

Памяти антрополога Константина Станиславовича Полещука

Пятого марта 2014 г. скоропостижно от разрыва сердца в возрасте 48 лет скончался Константин Станиславович Полещук, врач, в 2004–2007 гг. работавший научным сотрудником Центра крестьяноведения Интерцентра.

Полещук был врачом от Бога – нейрохирург, совершивший несколько десятков успешных операций, всегда окруженный тянущимися к нему больными, которых он часто консультировал и лечил также как терапевт и невропатолог. В начале 2000-х гг. из-за кризисных экономических и этических проблем в российской медицине он на несколько лет оставил профессию врача, занявшись социологической полевой и аналитической работой в Интерцентре.

Константин Полещук не имел базового социологического образования, хотя незадолго до смерти неожиданно пошел учиться в магистратуру в МВШСЭН на социологический факультет. Несмотря на отсутствие диплома о профессиональной обществоведческой квалификации, Полещук был не только выдающимся врачом, но и замечательным гуманитарием, глубоко интересовавшимся проблемами истории, философии, социологии и этнографии.

Когда Костя устроился на работу в Интерцентр, которым я тогда руководил, коллеги спрашивали у меня про него: «Кто это?». Я веско отвечал: «Антрополог». Почему-то сразу догадываясь о многозначительно естественнонаучном подтексте моего ответа, коллеги уточняли: «В каком смысле антрополог? Он что по черепам может работать, как академик Герасимов?» «Может и по черепам, и по мозгам…» – честно и внушительно отвечал я.

Антропологом Полещук был и в том смысле, что с молодости он регулярно ходил в походы на байдарке и на лыжах, часто в довольно удаленных и труднодоступных районах Российской Федерации, там постигая собственную и местную человеческую природу. К таким путешествиям он приобщил и свою любящую замечательную семью – жену Катю, дочь Женю и в особенности сына Илью, с которым совершил свой последний в жизни поход по реке Мезень в августе 2013 г.

Самым запоминающимся путешествием в его жизни, о котором он часто с восторгом рассказывал, была экспедиция вместе с геологами и геоботаниками на Колыму. Пару раз и мне пришлось с Полещуком побывать в походах по Северной Карелии и Архангельской области, где меня поражала не только его способность вживаться в мир неприютной дикой природы. Помню, как-то раз просыпаюсь, вылезаю из палатки на берегу северо-карельского Пяозера, июль, а температура +7 и моросящий дождь. Довольный Полещук уже стоит рядом с палаткой и говорит мне: «Хорошо, сукс крепчает». «Кто крепчает, Костя?» – спрашиваю я, поеживаясь от промозглой сырости. «Сукс – Суровые Условия Крайнего Севера!» – весело отвечает Полещук. Впрочем, он умел не только обустраиваться на природе, но и неприметно между делом опрашивать и расспрашивать встречавшихся в дороге местных жителей. В этом как раз и проявлялось спонтанное искусство Полещука как антрополога, естественно-напряженное сочувствие к собеседнику, та самая эмпатия взаимного расположения людей для откровенной беседы.

А кроме того Костя умел неброско, но ясно, четко и плотно излагать свои наблюдения и размышления на бумаге, что оказалось очень полезным в его аналитической работе.

В Интерцентре Полещук был научным сотрудником междисциплинарного спектра действия. Конечно, он участвовал в полевой работе, например, в Западной Сибири и Центральном Черноземье. К тому же он неплохо разбирался в компьютерах, конструируя для Интерцентра сайты текущих проектов и поддерживая базы данных.

Надо отметить, что характеру Кости был присущ основательный (часто иронический) скептицизм, признаем, весьма полезный в научной работе, но раздражающий своей реалистичностью окружающих. Я помню, как вместе с деканом социологического факультета Дмитрием Рогозиным мы обсуждали возможности поступления Полещука в Московскую школу. На наши предложения пойти поучиться на социолога для профессиональной переквалификации он отвечал улыбкой отказа: на всю жизнь ощущавший себя доктором-естествоиспытателем, со свойственным естествоиспытателю пониманием бескомпромиссности поступка – действия в жизни. Мне и Рогозину он неоднократно выговаривал: «Вот у вас в социологии один так провел исследование, другой этак. Вроде и у того и у другого даже чего-то достоверное получается, а может, лживое, но жизнь все равно продолжается. А у нас в медицине, если не так лечить будешь – труп получишь».

«Проблема в том, – размышлял про Полещука Рогозин, – что для Кости нет авторитетов». Действительно, для Кости авторитетов в науке не было. С усмешкой скепсиса он часто ставил под вопрос научность наследия любого социального мыслителя.

Если говорить о собственно научном вкладе Полещука в крестьяноведение, то этот вклад, безусловно, был, хотя и проработал Костя по крестьяноведческой части всего лишь три с половиной года. Здесь, прежде всего, надо отметить его полевое исследование феномена постстоветского крестьянского восстания в Муромцевском районе Омской области. Случай поразительный и, возможно, единственный в своем роде, когда в конце 1990-х гг. работники развалившегося сибирского колхоза соорганизовались в военизированную партизанскую организацию, попробовав поднять вооруженное восстание в самом Омске против существующего политического режима. Через несколько лет после этого события Полещук, при поддержке журнала «Отечественные записки», побывал в Муромцевском районе, где, беседуя с местными жителями, тщательно реконструировал тамошнюю сельскую повседневность в ее как хозяйственно-бытовых, так и культурно-религиозных подробностях, вскрыв причины, толкавшие селян на восстание, проанализировав проистекавшие из всего этого последствия, реальные и возможные[383].

Другое важное крестьяноведческое исследование Полещука связано с большим международным сельско-городским проектом «Семейно-родственные сети и социальная безопасность». В рамках этого проекта в восьми европейских странах: Швеции, Франции, Германии, Австрии, Италии, Словении, Польше и России проводились антропологические исследования семейно-родственных сельских и городских социальных сетей. От Интерцентра Константин Полещук в этом проекте занимался изучением семейно-родственных сетей села Каликино Липецкой области, собрав более 40 семейных историй и написав по результатам проекта обширный и оригинальный аналитический очерк, который был опубликован на русском и английском языках[384]. По ходу полевой социологической работы Полещуку пришлось проявить и свое медицинское мастерство, диагностировав у британского коллеги – антрополога Патрика Хедди приступ острой почечной колики, оказав ему необходимую помощь и оперативно эвакуировав его из деревни в Москву.

Впрочем, ведь главное призвание всей жизни Полещука и была медицина. Поэтому, как только предоставилась более-менее подходящая возможность, Костя при поддержке своего друга и коллеги Тиграна Арутюнова вернулся обратно к своему изначальному искусству доктора. Сам Константин страшно переживал, что в постсоветское время из-за тотально неразборчивой коммерциализации медицины в России в широких масштабах происходила деградация профессии врача[385]. По воспоминания журналиста Ольги Орловой, хорошо знавшей Полещука и написавшей о нем очерк, Костя сравнивал безудержную коммерцию в медицинской отрасли с организацией игрового притона в монастыре. Для Полещука медицина вполне была сопоставима с религиозным служением. К православному воцерковлению вдумчиво и осознанно Костя пришел уже зрелым человеком. Он выучил церковнославянский язык для самостоятельного чтения богослужебных книг, познакомился со многими священнослужителями российских церквей и монастырей.

Внезапная смерть Полещука, человека скромного, непубличного, неожиданно собрала вокруг его гроба множество самых разнообразных людей. Кроме его коллег-врачей, а также его пациентов здесь можно было увидеть жителей сельских российских провинций, приехавших попрощаться со своим доктором-другом-собеседником. Рядом с либеральным журналистом стоял офицер ФСБ, а с представителем художественной богемы соседствовал иеромонах. Здесь, казалось, собралось все российское человечество в личностной выборке антрополога Полещука, которого можно и нужно помянуть словами шекспировского «Гамлета»: «Он человек был, вот что несомненно».

A. M. Никулин

notes

Примечания

1

Записки Николая Васильевича Басаргина. М., 1872. С. 101–102.

2

Bryden J. M. Changes in Rural Policy and Governance: The Broader Context // A. K. Copus (ed.): Continuity or Transformation? Perspectives on Rural Development in the Nordic Countries. Proceedings of a 2 day Workshop hosted by Nordregio. Stockholm, October 10th and 11th 2006.

3

Bryden J. M. Changes in Rural Policy and Governance: The Broader Context // A. K. Copus (ed.): Continuity or Transformation? Perspectives on Rural Development in the Nordic Countries. Proceedings of a 2 day Workshop hosted by Nordregio, Stockholm, October 10th and 11th 2006.

4

Vihinen Н. Overview of Rural Development Policies in Finland // A. K. Copus (ed.): Continuity or Transformation? Perspectives on Rural Development in the Nordic Countries. Proceedings of a 2 day Workshop hosted by Nordregio, Stockholm, October 10th and 11th 2006.

5

Tanvig H. Rural Development and Rural Policy in Denmark – A General Overview // A. K. Copus (ed.): Continuity or Transformation? Perspectives on Rural Development in the Nordic Countries. Proceedings of a 2 day Workshop hosted by Nordregio, Stockholm, October 10th and 11th 2006.

6

Tanvig H. Rural Development and Rural Policy in Denmark – A General Overview // A. K. Copus (ed): Continuity or Transformation? Perspectives on Rural Development in the Nordic Countries. Proceedings of a 2 day Workshop hosted by Nordregio, Stockholm, October 10th and 11th 2006. P. 33.

7

Changes in local governance and Rural Policy in Denmark // A. K. Copus (ed.): Continuity or Transformation? Perspectives on Rural Development in the Nordic Countries. Proceedings of a 2 day Workshop hosted by Nordregio, Stockholm, October 10th and 11th 2006.

8

Teknologisk Institut: Landdistriktspuljen 1994—99. Evaluering foretaget af Teknologisk Institut Erhvervsanalyser. Indenrigsministeriet, 1999; Teknologisk Institut: Evaluering af kommuners og amters landdistriktspolitik. Evaluering foretaget af Teknologisk Institut Erhvervsanalyser. Indenrigsministeriet, 2001; Teknologisk Institut: Midtvejsevaluering af LEADER+ programmet. Kobenhavn, 2003.

9

В рамках муниципальной реформы окружные советы были упразднены, часть их обязанностей перешла на государственный уровень, а часть на новый созданный региональный уровень. Взамен старых окружных советов были созданы пять укрупненных регионов.

10

Tilanstokeskus, 2008. http://www.stat.fi/tup/msind/msind_aluetyypit.htm.

11

Kahila P. Country profile on rural characteristics. Finland. NORDREGIO (Nordic Centre for Spatial Development, Stockholm, Sweden, 2007). http://www.rudi-europe.net/uploads/media/Finland_WPl_Report_01.pdf

12

Oksa J. Thirty-Five Years of Uneasy Affair: Triangle of Research, Village and Policies. J. Nikula, L. Granberg (eds). Traces of Peasantry and Post-Socialism, Tampere: Juvenes Print, 2012.

13

Granberg L. Tilattoman väestön kysymyksestä maaseudun kehittämiseen. Kurki S., Kaipainen R. (eds) Tieteestä tekoja. Yliopiston yhteiskunnallisen vuorovaikutuksen tulkintoja maaseutukehyksessä. Seinäjoki: Helsingin yliopisto, Ruralia-instituutti, 2008. Р. 51.

14

Granberg L., Csite A. From Village Action Movement to Leader: the Emergence of the Finnish Rural Policy Network. Luxembourg, 2003.

15

Kuhmonen Н. М. Voimalla seitseman POMOn, POMO+ – ohjelman loppuraportti 2001–2006 [With the Force of Seven POMO, the Final Report of POMO+-programme 2001–2006]. http://www.maaseutupolitiikka.fi/files/1859/YTR_8_2011_Voimalla_seitseman_POMOn.pdf. P. 9.

16

Структурный фонд – инструмент Европейского союза, направленный на реализацию региональной политики ЕС, на уменьшение региональных различий с точки зрения дохода, благосостояния и общих возможностей развития.

17

Westholm Е. Mot en ny landsbygdspolitik. SOU 2003:29, Stockholm.

18

Kahila P., Hedstro M. Country profile on rural characteristics. Denmark. NORDREGIO (Nordic Centre for Spatial Development, Stockholm, Sweden, 2008). http://www.rudi-europe.net/uploads/media/Denmark_WPl_Report.pdf

19

Это Агентство было создано за счет слияния двух других агентств – Агентства по развитию бизнеса и Национального агентства сельского развития.

20

Ранее эта организация называлась «Народное движение Швеции по развитию сельских территорий».

21

Дания вступила в ЕС в 1973 г., Швеция и Финляндия – в 1995 г.

22

См., например, подробное исследование, посвященное анализу историографии и законодательства второй половины XIX – начала XX в.: Сухомлинов И. Н. Правовое регулирование защиты чести в России во второй половине XIX – начале XX века: Дис… канд. юрид. наук. М., 2006.

23

См., в первую очередь, специальные исследования волостных судов: Burbank J. Russian Peasants Go to Court: Legal Culture in the Countryside, 1905–1917. Bloomington – Indianapolis: Indiana Univ. Press, 2004; Frank S. P. Crime, Cultural Conflict, and Justice in Rural Russia, 1856–1914. Berkeley: Univ. of California Press, 1999.

24

Шатковская Т. В. Правовая ментальность российских крестьян второй половины XIX века: Опыт юридической антропологии. Ростов-н/Д.: РГЭУ, 2000. С. 84.

25

См. статистику в: Скибневский А. И. Богородский уезд: Очерк движения населения за десятилетие, с 1885 по 1894 г. М.: Моск. губ. земство, 1899.

26

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 111. Л. Зоб. (1875 г.)

27

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 1112. Оп. 1. Д. 31. Л. 1 (1913 г.). Аналогичные случаи см. в: ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 124. Л. 2 (1875 г.); Д. 2201. Л. 1-1об. (1887 г.); Ф. 806. Оп. 1. Д. 12. Л. 3 (1879 г.); Ф. 1112. Оп. 1. Д. 30. Л. 1-1об. (1894 г.).

28

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 698. Оп. 1. Д. 143. Л. 1, 3 (1871 г.).

29

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 111. Л. Зоб. (1875 г.)

30

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 1084. Л. 1 (1882 г.). Аналогичные случаи см.: ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 1077. Л. 2 (1881 г.); Д. 1091. Л. 1-1об. (1882 г.); Д. 2449. Л. 1об. (1888 г.); Ф. 1112. Оп. 1. Д. 28. Л. 10–10 об. (1905 г.).

31

Подробный анализ см.: Frank S. P. Cit. op. P. 155.

32

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 806. Оп. 1. Д. 10. Л. 8–8 об. (1879 г.). Аналогичный случай см.: ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 124. Л. 2 (1875 г.); Д. 1125. Л. 2 (1879 г.).

33

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 242. Л. 4-4об. (1876 г.). Аналогичный случай см. в: ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 242. Л. 1-1об. (1876 г.); Ф. 806. Оп. 1. Д. 10. Л. 1об. (1878 г.).

34

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 242. Л. 18 (1876 г.).

35

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 806. Оп. 1. Д. 10. Л. 1об. (1878 г.).

36

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 806. Оп. 1. Д. 12. Л. 3 (1879 г.).

37

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 2201. Л. 1-1об. (1887 г.). Аналогичные случаи см.: ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 1091. Л. 1-1об. (1882 г.); Д. 2448. Л. 3 (1888 г.); Д. 2449. Л. 1об. (1888 г.); Ф. 806. Оп. 1. Д. 10. Л. 8-8об. (1879 г.); Д. 48. Л. 1-1об. (1889 г.); Ф. 1112. Оп. 1. Д. 28. Л. 10-10об. (1905 г.).

38

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 1125. Л. 2 (1879 г.).

39

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 112. Л. 1об.-2 (1875 г.).

40

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 112. Л. 6 (1875 г.).

41

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 123. Л. 5-5об. (1875 г.)

42

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 123. Л. 8–9 (1875 г.), объяснительная крестьян д. Дальней Дубровки с их многочисленными подписями.

43

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 123. Л. 4-4об. (1875 г.).

44

См., например: ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 1112. Оп. 1. Д. 30. Л. 1-1об. (1894 г.)

45

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 775. Л. 1 (1880 г.). Аналогичные случаи см.: ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 806. Оп. 1. Д. 10. Л. 8-8об. (1879 г.); Д. 12. Л. 3 (1879 г.).

46

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 1112. Оп. 1. Д. 29. Л. 1 (1895 г.).

47

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 933. Л. 1 (1881 г.).

48

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 806. Оп. 1. Д. 48. Л. 1-1об. (1889 г.).

49

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 1077. Л. 2 (1881 г.); Ф. 1112. Оп. 1. Д. 30. Л. 1-1об. (1894 г.).

50

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 242. Л. 21 (1876 г.).

51

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 242. Л. 21 об.

52

ИГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 2449. Л. 1об. (1888 г.). Аналогичный случай см.: ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 1112. Оп. 1. Д. 31. Л. 1 (1913 г.).

53

ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 124. Л. Зоб. (1875 г.) Аналогичные случаи см. в: ЦГА Москвы. ЦХД до 1917 г. Ф. 693. Оп. 1. Д. 242. Л. 1-1об. (1876 г.); Ф. 806. Оп. 1. Д. 48. Л. 1-1об. (1889 г.).

54

Можно отметить очерк о нем в кн.: Никулин А. М. Аграрники, власть и село: от прошлого к настоящему. М., 2014. С. 113–124.

55

Русские экономисты-аграрники XX века. Указатель литературы. М., 1992. С. 16–18.

56

Русские экономисты-аграрники XX века. Указатель литературы. М., 1992. С. 68–75.

57

Русские экономисты-аграрники XX века. Указатель литературы; Савин О. М. Студенский Геннадий Александрович // Пензенская энциклопедия. М., 2001. С. 591.

58

Студенский Г. А. Опыт исследования организации крестьянского хозяйства Центрально-Черноземной области. Вып. 1. М., 1926. С. 8 (сноска).

59

Студенский Г. А. Организация крупных сельскохозяйственных предприятий в Германии. М.; Л., 1929.

60

Студенский Г. А. Технический переворот в американском сельском хозяйстве. Самара, 1930.

61

Студенский Г. А. Организация среднечерноземного крестьянского хозяйства. М., 1923. С. 20.

62

Чаянов А. В., Студенский Г. А. История бюджетных исследований. 2-е изд. М., 1922. С. 95—125. Характерно, что в 1929 г. в первой части книги «Бюджетные исследования» Чаянов снова воспроизвел свой текст об истории бюджетных исследований, удалив главы Студенского. См.: Чаянов А. В. Избранные труды. М., 1991. С. 25–341.

63

Студенский Г. А. Организация крестьянского счетоводства. М., 1923. С. 7.

64

Студенский Г. А. Организация крестьянского счетоводства. М., 1923. С. 7.

65

Студенский Г. А. Организация крестьянского счетоводства. М., 1923. С. 3.

66

Студенский Г. А. Бюджет крестьянского хозяйства. Руководство по счетоводному анализу крестьянских хозяйств для кооператоров и агрономов. М., 1923.

67

Студенский Г. А. Опыт исследования организации крестьянского хозяйства Центрально-Черноземной области. Вып. 1. М., 1926.

68

Студенский Г. А. Проблемы организации крестьянского сельского хозяйства. Самара, 1927.

69

Чаянов А. В. Бюджетные исследования. М., 1929. С. 148, 152–153, 210–212 и др.

70

Типы организации сельского хозяйства в Среднем Заволжье (Статистическое исследование) / под ред. Г. А. Студенского. Самара, 1929.

71

Литошенко Л. Н. Эволюция и прогресс крестьянского хозяйства. М., 1923.

72

Студенский Г. А. Очерки по теории крестьянского хозяйства // Труды НИИСХЭ. Вып. 8. М., 1923. С. 7.

73

Студенский Г. А. Очерки по теории крестьянского хозяйства // Труды НИИСХЭ. Вып. 8. М., 1923. С. 12.

74

Студенский Г. А. Очерки по теории крестьянского хозяйства. С. 16.

75

Студенский Г. А. Очерки по теории крестьянского хозяйства. С. 21.

76

Студенский Г. А. Очерки по теории крестьянского хозяйства. С. 21.

77

Студенский Г. А. Очерки по теории крестьянского хозяйства. С. 21.

78

Студенский Г. А. Очерки по теории крестьянского хозяйства. С. 23.

79

Студенский Г. А. Очерки по теории крестьянского хозяйства. С. 23.

80

Студенский Г. А. Очерки по теории крестьянского хозяйства. С. 42.

81

Студенский Г. А. Очерки по теории крестьянского хозяйства. С. 43.

82

Студенский Г. А. Очерки по теории крестьянского хозяйства. С. 25.

83

Студенский Г. А. Очерки по теории крестьянского хозяйства. С. 30.

84

Студенский Г. А. Очерки по теории крестьянского хозяйства. С. 27.

85

Студенский Г. А. Очерки по теории крестьянского хозяйства. С. 54.

86

Студенский Г. А. Очерки сельскохозяйственной экономики // Труды НИИСХЭ. Вып. 14. М., 1925. С. 63.

87

Студенский Г. А. Очерки сельскохозяйственной экономики // Труды НИИСХЭ. Вып. 14. М., 1925. С. 63.

88

Студенский Г. А. Очерки сельскохозяйственной экономики. С. 20–21.

89

Студенский Г. А. Очерки сельскохозяйственной экономики. С. 31.

90

Студенский Г. А. Очерки сельскохозяйственной экономики. С. 40.

91

Студенский Г. А. Очерки сельскохозяйственной экономики. С. 35.

92

Студенский Г. А. Очерки сельскохозяйственной экономики. С. 50.

93

Студенский Г. А. Очерки сельскохозяйственной экономики. С. 321.

94

Студенский Г. А. Очерки сельскохозяйственной экономики. С. 325.

95

Студенский Г. А. Очерки сельскохозяйственной экономики. С. 60.

96

Студенский Г. А. Очерки сельскохозяйственной экономики. С. 338.

97

Студенский Г. А. Очерки сельскохозяйственной экономики. С. 327.

98

Студенский Г. А. Очерки сельскохозяйственной экономики. С. 239.

99

Студенский Г. А. Очерки сельскохозяйственной экономики. С. 353.

100

См.: Чаянов А. В. Крестьянское хозяйство. М., 1989. С. 114–143.

101

См.: Студенский Г. А. Очередные вопросы сельскохозяйственной географии. Самара, 1929. С. 10 (сноска).

102

Студенский Г. А. Очередные вопросы сельскохозяйственной географии. С. 371–372.

103

Студенский Г. А. Рента в крестьянском хозяйстве и принципы его обложения // Труды НИИСХЭ. Вып. 15. М., 1925.

104

Студенский Г. А. Рента в крестьянском хозяйстве и принципы его обложения // Труды НИИСХЭ. Вып. 15. М., 1925. С. 86–88.

105

См.: Жиркович И. Н. Рец. на кн. Г. А. Студенского «Очерки сельскохозяйственной экономии» // Пути сельского хозяйства. 1925. № 6. С. 121–125; Студенский Г. А. Наука или схоластика? // Там же. 1926. № 2. С. 238–245; Жиркович И. Н. Закон оптимума, дифференциальный принцип и закон падающей производительности затрат // Там же. 1926. № 4. С. 187–192; Студенский Г. А. Оптимум хозяйства и оптимум критики // Там же. № 5. С. 171–180.

106

Ужанский С. Г. О книгах по сельскохозяйственной экономии // Агроном. 1925. № 11. С. 60.

107

Пути сельского хозяйства. 1927. № 3. С. 136.

108

Студенский Г. А. Рента в крестьянском хозяйстве и принципы его обложения. С. 104.

109

Ср.: Кондратьев Н. Д. О едином сельскохозяйственном налоге // Кондратьев Н. Д. Особое мнение. Кн. 1. М., 1993. С. 246–257.

110

Студенский Г. А. Рента в крестьянском хозяйстве и принципы его обложения. С. 105.

111

Студенский Г. А. Рента в крестьянском хозяйстве и принципы его обложения. С. 104, 107–110.

112

Ср.: Кондратьев Н. Д. Критические заметки о плане развития народного хозяйства // Кондратьев Н. Д. Проблемы экономической динамики. М., 1989. С. 135–169; Студенский Г. А. Сельское хозяйство СССР в перспективе пятилетнего развития // Пути сельского хозяйства. 1927. № 5. С. 31–57.

113

Студенский Г. А. Проблемы организации крестьянского сельского хозяйства. С. 221 и др.

114

Студенский Г. А. Проблемы экономии и географии сельского хозяйства. Опыт исследования на примере Северной Америки. М., 1927.

115

Студенский Г. А. Проблемы экономии и географии сельского хозяйства. С. 3.

116

Студенский Г. А. Проблемы экономии и географии сельского хозяйства. С. 124.

117

Студенский Г. А. Проблемы экономии и географии сельского хозяйства. С. 125.

118

Студенский Г. А. Проблемы экономии и географии сельского хозяйства. С. 126.

119

Студенский Г. А. Проблемы экономии и географии сельского хозяйства. С. 145.

120

Студенский Г. А. Проблемы экономии и географии сельского хозяйства. С. 146.

121

Студенский Г. А. Проблемы экономии и географии сельского хозяйства. С. 148.

122

Студенский Г. А. Проблемы экономии и географии сельского хозяйства. С. 148, 149.

123

Концепция А. И. Скворцова была изложена в его книгах «Влияние парового транспорта на сельское хозяйство» (Варшава, 1890), «Основы экономики земледелия» (Ч. 1–3. СПб., 1900–1903) и др.

124

Студенский Г. А. Проблемы экономии и географии сельского хозяйства. С. 151.

125

Студенский Г. А. Очерки по теории крестьянского хозяйства. С. 31.

126

Студенский Г. А. Очерки по теории крестьянского хозяйства. С. 51.

127

Студенский Г. А. Интенсивность и псевдоинтенсивность в крестьянском сельском хозяйстве. Самара, 1927. С. 14.

128

Студенский Г. А. Проблемы организации крестьянского сельского хозяйства. С. 18.

129

Студенский Г. А. Проблемы экономии и географии сельского хозяйства. С. 290.

130

Студенский Г. А. Организация крупных сельскохозяйственных предприятий в Германии. С. 18.

131

Студенский Г. А. Организация крупных сельскохозяйственных предприятий в Германии. С. 425.

132

Студенский Г. А. Организация крупных сельскохозяйственных предприятий в Германии. С. 433.

133

Студенский Г. А. Организация крупных сельскохозяйственных предприятий в Германии. С. 427.

134

Студенский Г. А. Организация крупных сельскохозяйственных предприятий в Германии. С. 437.

135

Студенский Г. А. К вопросу об организационных планах сельскохозяйственных предприятий. Самара, 1929. С. 23.

136

Студенский Г. А. К вопросу об организационных планах сельскохозяйственных предприятий. Самара, 1929. С. 43.

137

Более подробный анализ этой концепции см.: Никулин A. M. Указ. соч. С. 113–124.

138

Студенский Г. А. Технический переворот в американском сельском хозяйстве. С. 105.

139

Студенский Г. А. Технический переворот в американском сельском хозяйстве. С. 92 (сноска).

140

Студенский Г. А. Технический переворот в американском сельском хозяйстве. С. 114.

141

Сталин И. Соч. М.: Писатель, 1997. Т. 16. С. 216–222.

142

Данные взгляды изложены В. Г. Венжером в работе: Как было, как могло быть, как стало, как должно стать. (Вопросы истории нашего строя). М.: Наука, 1990. С. 79–80, 83–90. Но многие из них содержатся и в других работах.

143

Сталин И. Соч. Т. 16. С. 163–168.

144

Это говорилось тогда, когда значительная часть колхозной продукции забиралась в счет натуроплаты за работу МТС, основная часть сдавалась государству по обязательным поставкам по символическим ценам, а колхозы были лишены каких-либо прав самостоятельно распоряжаться собственной продукцией.

145

Кузнецова Т. Е. Письма В. Г. Венжера и А. В. Саниной И. В. Сталину. Приложение // Кооперация. Страницы истории. Вып. IV. М., 1994. Ротапринт. С. 247–265.

146

Кузнецова Т. Е. Письма В. Г. Венжера и А. В. Саниной И. В. Сталину. Приложение // Кооперация. Страницы истории. Вып. IV. М., 1994. Ротапринт. С. 251.

147

Письмо от 30.07.1952 // Кооперация. Страницы истории. Вып. IV. С. 256.

148

Письмо от 30.07.1952 // Кооперация. Страницы истории. Вып. IV. С. 257.

149

Письмо от 30.07.1952 // Кооперация. Страницы истории. Вып. IV. С. 264.

150

Сталин И. Соч. Т. 16. С. 223.

151

В период псевдолиберальных реформ их демиурги ничтоже сумняшеся отождествили колхозы с совхозами и вместо того, чтобы возродить их кооперативные основы, попытались ликвидировать их в качестве целостных предприятий. Это ударило одним концом по кооперации, другим – по сельскому хозяйству.

152

Венжер В. Г. Колхозный строй на современном этапе. М.: Экономика, 1966. С. 79.

153

Венжер В. Г. Колхозный строй на современном этапе. М.: Экономика, 1966. С. 292.

154

Социально-экономические перспективы развития колхозного строя. М.: Наука, 1979. С. 113, 132, 143.

155

Венжер В. Г. Колхозный строй на современном этапе. М.: Экономика, 1966. С. 54.

156

Венжер В. Г. Использование закона стоимости в колхозном производстве. 2-е изд. М.: Наука, 1965. С. 294–324.

157

Производство, накопление, потребление. М.: Экономика, 1965. С. 261.

158

Венжер В. Г. Социально-экономические перспективы развития колхозного строя. М.: Наука, 1979. С. 187–188.

159

См., например: Производство, накопление, потребление. С. 268, 270, 279.

160

Производство, накопление, потребление. С. 279.

161

Венжер В. Г. Колхозный строй на современном этапе. С. 12.

162

Венжер В. Г. Как было, как могло быть, как стало, как должно стать. С. 104.

163

Венжер В. Г. Как было, как могло быть, как стало, как должно стать. С. 108.

164

О нашем секторе см.: Я. А. Кронрод в прошлом и настоящем. М.: ИЭ РАН, 2014. С. 10–83.

165

Достаточно взять любую книгу Венжера, чтобы убедиться в том, что он досконально знал положение сельского хозяйства (да и не только сельского хозяйства, а экономики в целом) в стране, подтверждал свои выводы расчетами и описанием ситуации в хозяйствах (колхозах и совхозах) различных регионов страны.

166

См.: Кузнецова Т. Е. Письма Татьяны Ивановны Заславской (1963–1973 гг.) // Социологическое обозрение. 2013. № 3.

167

О том, каким преподавателем была А. В. Санина, рассказывает Т. И. Заславская, перешедшая благодаря лекциям Александры Васильевны с физического факультета МГУ на экономический. См. Заславская Т. И. Моя жизнь: воспоминания и размышления. М.: Экономика, 2007. С. 300 и др.

168

Об активных участниках подготовки этого решения см.: Кузнецова Т. Е. Ветераны цаголовской школы о себе, своем вожде и своих «победах». М.: ИЭ РАН, 2005.

169

К тому времени были опубликованы два учебника политической экономии: «Политическая экономия: учебник» (М.: Госполитиздат, 1954), подготовленный на базе Института экономики АН СССР, и «Курс политической экономии» в 2 т. (под ред. Н. А. Цаголова. М.: Издательство экономической литературы, 1963), подготовленный на базе МГУ им. М. В. Ломоносова. Об истории подготовки первого учебника см.: Кузнецова Т. Е. «И примкнувший к ним…» – непримкнувший. М.: ИЭ РАН, 2005. С. 61–76.

170

По моей проблематике в университетском учебнике было написано: «…ведущая роль государственной собственности состоит не только в том, чтобы показать колхозам пример будущего развития. Главное заключается в том, что государственная собственность оказывает определяющее воздействие на процесс подъема колхозно-кооперативной собственности до уровня общенародной», последняя «активно способствует созданию там новых производительных сил и на этой основе росту обобществления колхозного производства». См.: Курс политической экономии: в 2 т. /под ред. Н. А. Цаголова. Т. П. Социализм. М.: Издательство экономической литературы, 1963. С. 573–574.

171

В те времена объявления о защите публиковали в Москве в газетах «Вечерняя Москва» и «Московская правда». Объявление о моей защите было в «Вечерке».

172

См. сноску на письмо зав. кафедрой экономики и организации сельскохозяйственного производства ВНИИСХ, чл. – корр. ВАСХНИЛ, профессора К. П. Оболенского в статье: Кузнецова Т. Е. Владимир Григорьевич Венжер: ученый и время // Вопросы экономики. 2014. № 5. С. 135.

173

Подробно о событиях того времени см.: Экономическая теория: феномен Я. А. Кронрода: к 100-летию со дня рождения. СПб.: Нестор-История, 2012. С. 199 и др.

174

Заславская Т. И. Моя жизнь: воспоминания и размышления. С. 452.

175

См.: Проблемы труда и развитие социальной структуры советского общества. Ротапринт «Знание» / под ред. В. Г. Венжера, 1973; В. Г. Венжер. К вопросу о методологии изучения изменений социальной структуры социалистического общества // Изменения в социальной структуре советского общества (тематический сборник) /под ред. В. Г. Венжера. М.: ИЭ АН СССР, 1978.

176

См.: Я. А. Кронрод в прошлом и настоящем. М.: Институт экономики РАН, 2014.

177

Итогом этой работы явилась книга «Экономические закономерности перерастания социализма в коммунизм» (М.: Наука, 1967). Эта работа задумывалась как новое слово в науке, она должна была поставить актуальные экономические вопросы и дать на них ответ. Венжер в этой книге, в частности, писал, что все проводимые в сельском хозяйстве мероприятия следует «рассматривать, как мероприятия, нацеленные на постепенное обеспечение эквивалентности в обмене деятельностью между социалистической промышленностью и колхозно-совхозной деревней» (с. 200). В то время шла борьба с развитием подсобных промыслов в колхозах, а Владимир Григорьевич писал, что по мере технического оснащения сельского хозяйства «работники, освобождающиеся в отраслях основной деятельности, будут перемещаться в отрасли подсобные (производство строительных материалов, строительство, ремонтные работы и др.), а также в промышленные предприятия, связанные с переработкой части сельскохозяйственной продукции по месту ее производства. Некоторая часть освободившихся работников будет занята промысловой деятельностью. Кроме того, большое число работников потребуется для сферы различного рода услуг, что будет определяться дальнейшим развитием в деревне мероприятий социально-культурного и бытового характера» (с. 205–206). Все эти здравые мысли Венжера и других сотрудников сектора Кронрода считались в те времена страшной крамолой и припомнились в 1971 г. при подготовке упоминавшегося выше решения ЦК КПСС. В этой же книге есть ссылка на колхоз им. В. И. Ленина Лабинского района Краснодарского края о том, что «одна часть колхоза (станица Ахметовская) расположена от основного массива земель колхоза на расстоянии 75 км» (с. 220). Материалы из командировки в этот колхоз в 1962 г. привезли мы с Т. И. Заславской.

178

В частности, обо мне на 8 марта 1963 г. написал: «Сидит спокойно и считает с усердием великим. А что таится, кто-то знает, за поведеньем тихим. Мне верится, она дорогу найдет в науку понемногу».

179

Лев Васильевич Никифоров был секретарем партийной организации Института экономики с 1970 по 1971 г., т. е. до выхода названного решения, в результате которого он получил строгое партийное взыскание.

180

Полный текст доклада см: Островский А. В. Дискуссионные проблемы аграрной эволюции пореформенной Европейской России // Общественные науки и современность. 2015. № 2. Ниже публикуется исправленная и сокращенная стенограмма дискуссии.

181

См.: Воскресенскам Н. О. Динамика и структура производительных сил в зерновом производстве Европейской России конца XIX – начала XX в. Опыт количественного анализа. Автореф. дис… канд. ист. наук. М., 1980.

182

См.: Ковальченко И. Д., Милов Л. В. Всероссийский аграрный рынок. XVIII – начало XX в. Опыт количественного анализа. М., 1974.

183

Российский государственный исторический архив. Ф. 1276. Оп. 6. 1910. Д. 376. Л. 84.

184

См.: Зырянов П. Н. Крестьянская община европейской России, 1907–1914 гг. М., 1992.

185

См.: Качоровский К. Р. Русская община. Возможно ли, желательно ли ее сохранение и развитие? Опыт цифрового и фактического исследования. СПб., 1900. Т. 1. С. 88–89.

186

См.: Труды I Всероссийского сельскохозяйственного съезда в Киеве 1-Ю сентября 1913 г. Вып. II. Киев, 1914. С. 47–69.

187

Доклад Совета съездов о мерах к развитию производительных сил России. Пг., 1915. С. 7.

188

Доклад Совета съездов о мерах к развитию производительных сил России. Пг., 1915. С. 18.

189

Доклад Совета съездов о мерах к развитию производительных сил России. Пг., 1915. С. 20.

190

Доклад Совета съездов о мерах к развитию производительных сил России. Пг., 1915. С. 22.

191

Неотложные мероприятия по земледелию в связи с народным продовольствием в 1917 г. // Вестник сельского хозяйства. М., 1917. № 3. С. 10–14.

192

См.: Современные концепции аграрного развития. Теоретический семинар // Отечественная история. 1995. № 6.

193

См.: Коцонис Я. Как крестьян делали отсталыми: Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861–1914. М., 2006. Рецензию см.: Бабашкин В. В. Нужна ли России наука о крестьянах? // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ученые записки. 2013. Вып. 8. М., 2013; http://wciom.rU/fileadmm/Monitoring/2013/6/2013_118_15_Babashkin.pdf

194

http://scjournal.ru/articles/issn_1997-292X_2012_1 l-2_47.pdf

195

См.: Кондрашин В. В. Голод 1932–1933 годов: трагедия российской деревни. М., 2008. С. 333–369. См. также: Он же. Хлебозаготовительная политика в годы первой пятилетки (1929–1933 гг.). М., 2014.

196

См.: Вайнштейн А. Л. Эволюция урожайности зерновых хлебов в России до войны и перспективы ее развития. М., 1927; Обухов В. М. Движение урожаев в Европейской России в период 1883–1915 гг. // Влияние неурожаев на народное хозяйство России. Ч. 1. М., 1927. С. 1—159.

197

См.: Давыдов М. А. Всероссийский рынок в конце XIX – начале XX в. и железнодорожная статистика. М., 2010.

198

См.: Студенский Г. А. Очерки сельскохозяйственной экономии. М., 1925; Он же. Рента в крестьянском хозяйстве и принципы его обложения. М., 1925.

199

Статья основана на результатах двух исследовательских проектов: Немецко-российский проект «КУЛУНДА: Как предотвратить глобальный синдром „Dust Bowl“ – пыльных бурь?». С российской стороны проект финансируется Фондом Розы Люксембург, с немецкой – Федеральным Министерством научных исследований и образования Германии (программа «Устойчивое землепользование», № 01LL0905H). Проект «Вторая Россия: дифференциация и самоорганизация» при финансировании Фондом Розы Люксембург. Некоторые результаты проекта см.: Вторая Россия: дифференциация и самоорганизация / под ред. А. М. Никулина. М.: ИД «Дело» РАНХиГС, 2012.

Автор выражает благодарность канд. экон. наук А. М. Никулину (РАНХиГС, Москва), д-ру соц. наук О. П. Фадеевой (Институт экономики и организации промышленного производства, Новосибирск) и д-ру соц. наук А. М. Сергиенко (Институт экономики и организации промышленного производства, Алтайский государственный университет, Барнаул) за совместную полевую работу в Белгородской области и Алтайском крае.

200

См.: Мосс М. Очерк о даре // Мосс М. Общества. Обмен. Личность: Труды по социальной антропологии. М.: Восточная литература, 1996.

201

См. Малиновский Б. Избранное: Аргонавты западной части Тихого океана. М.: РОССПЭН, 2004.

202

См., например: Garriga Е., Melé D. Corporate Social Responsibility Theories: Mapping the Territory // Journal of Business Ethics. 2004. Vol. 53. No. 1–2.

203

Thompson E. The Moral Economy of the English Crowd in the Eighteenth Century // Past and Present. 1971. Vol. 50. No. 1.

204

Scott J. The Moral Economy of the Peasant: Rebellion and Subsistence in Southeast Asia. Princeton: Princeton University Press, 1976.

205

Visser О. Household Plots and Their Symbiosis with Large Farm Enterprises in Russia // The Political Economy of Rural Livelihoods in Transition Countries. Land, Peasants and Rural Poverty in Transition / Ed. by M. Spoor. London; New York: Routledge, 2009. P. 76–98; Нефёдова Т. Г., Пэллот Дж. Неизвестное сельское хозяйство, или Зачем нужна корова? М.: Новое издательство, 2006.

206

Lindner P., Nikulin A. Everything Around Here Belongs to the Kolkhoz, Everything Around Here is Mine. Collectivism and Egalitarianism: A Red Thread Through Russian History? // Europa Regional. 2004. Vol. 12. No. 1. P. 32–41.

207

См.: Калугина 3. И. Парадоксы аграрной реформы в России: социологический анализ трансформационных процессов. Новосибирск: ИЭиОПП СО РАН, 2001.

208

См.: Никулин А. М. Кубанский колхоз меж холдингом и асьендой: парадоксы постсоветской модернизации южнорусского сельского сообщества // Рефлексивное крестьяноведение: Десятилетие исследований сельской России. М.: МВШСЭН, РОССПЭН, 2002; Никулин А. М. Крупхозы современной России: варианты развития // Там же.

209

См.: Фадеева О. П. Способы адаптации сельских семей к изменениям экономической среды (по результатам бюджетных обследований на Кубани и в Поволжье) // Рефлексивное крестьяноведение: десятилетие исследований сельской России. М.: МВШСЭН, РОССПЭН, 2002.

210

См.: Линднер П. Репродуктивные круги богатства и бедности в сельских сообществах России // Социологические исследования. 2002. № 1.

211

См.: Фадеева О. П. Социально-экономический потенциал сельской многоукладности (на примере Белгородской области) // Регион: экономика и социология. 2012. Т. 76. № 4.

212

Описание проекта см.: Официальный сайт Белгородской администрации: О Стратегии «Формирование регионального солидарного общества» на 2011–2025 гг. http://www.belregion.ru/region/priorities/solidarity.php

213

См.: Капелюшников Р. И. Российский рынок труда: адаптация без реструктуризации. М.: ГУ-ВШЭ, 2001.

214

См.: Фадеева О. П. Земельный вопрос на селе: наступит ли «момент истины»? // Экономическая социология. 2009. Т. 10. № 5.

215

См.: Никулин А. М. Олигархоз как преемник постколхоза // Экономическая социология. 2010. Т. 11. № 1.

216

См.: Фадеева О. П. Сельские предприниматели в местном сообществе // Экономическая социология. 2003. Т. 4. № 2.

217

Договор социального партнерства означает формальное соглашение между предприятием и муниципалитетом. Он довольно абстрактен и не влечет ответственности за его нарушение. Поэтому реальные отношения, в основном, неформальные.

218

O'Brien D., Wegren S., Patsiorkovsky V. Marketization and Community in Post-Soviet Russian Villages // Rural Sociology. 2005. Vol. 70. No. 2.

219

Виноградская О. Я., Никулин А. М. Инновационные стратегии двух кулундинских фермеров: между государством, рынком и засухой // Крестьяноведение: Теория. История. Современность. 2013. Вып. 8. С. 322.

220

См.: Мегре В. Н. Звенящие кедры России: в 10 кн. СПб.: Диля, 1998–2010.

221

См.: Закон Белгородской области № 331 от 15.03.2010 г. «О родовых усадьбах в Белгородской области». http://www.belduma.ru/laws/laws_detail.php?soz=4&god=2010&nom=331.

222

См.: Проект федерального закона № 269594-6 «О родовых усадьбах». http://asozd.duma.gov.ru/main.nsf/(Spravka)?OpenAgent&RN=269542-6.

223

Далее по тексту курсивом приводится обсуждение в сообществе WEC. Ru. http://fomm.wec.ru/index.php?showtopic=231169; Комментарии на портале OpenTown.org. http://www.opentown.org/news/23102/; Обсуждения в информационном проекте «Открытое сознание». http://www.sektam.net/forum/index.php?showtopic=3016.

224

Аналитический обзор экологических поселений России, Исследовательская группа «Циркон». http://www.zircon.ru/upload/iblock/841/Jekoposelenija_ otchet_ZIRCON_2012.pdf.

225

Идеологические различия в социальном статусе рабочих и крестьян в СССР нашли свое отражение и в устройстве системы здравоохранения. В нормативных документах неизменно присутствовало разделение на городские и сельские лечебные учреждения. В сельском здравоохранении центральной фигурой был фельдшер, а не врач. «Значительное число первичных посещений сельских жителей на амбулаторно-поликлиническом приеме делается к средним медицинским работникам», – так указывалось на проблему в приказе Минздрава СССР от 26.02.1982 г. № 185 «О мерах по дальнейшему улучшению медицинской помощи сельскому населению». В правительственных и партийных решениях на протяжении 1960—1980-х гг. говорилось о необходимости устранения различий в уровне медпомощи городскому и сельскому населению. В то же время центральной мерой объявлялось укрупнение сельских ЛПУ, что отнюдь не приближало медпомощь к сельским жителям. См., например: постановление ЦК КПСС, Совмина СССР от 14.01.1960 г. № 58 «О мерах по дальнейшему улучшению медицинского обслуживания и охраны здоровья населения СССР», постановление ЦК КПСС, Совмина СССР от 22.09.1977 г. № 870 «О мерах по дальнейшему улучшению народного здравоохранения», приказ Минздрава СССР от 31.07.1963 г. № 395 «О состоянии и мерах по дальнейшему улучшению стационарного обслуживания населения СССР».

226

См., например: Бурдяк А. Я., Селезнева Е. В., Шишкин С. В. Различия в доступности медицинской помощи для населения России // SPERO. Социальная политика: экспертиза, рекомендации, обзоры. 2008. № 8.

227

Подробнее о корпоративной структуре российской медицины, в которой сельским врачам отводится задача «сортировать больных», см.: Крашенинникова Ю. А. Корпорации в системе поддержания здоровья // Система поддержания здоровья в современной России: сборник статей и материалов полевых исследований / под ред. И. В. Кошкаровой. М.: Страна Оз, 2012. С. 49–50.

228

Полевые работы в Пермском крае шли в мае – ноябре 2013 г. Выли обследованы населенные пункты различного масштаба: краевой центр, три города с населением более 50 тыс. человек, три административных центра муниципальных районов (до 10 тыс. человек), четыре центра сельских поселений (до 3 тыс. человек), а также пять деревень и небольших сел (до 500 человек). Методика сбора эмпирического материала включала глубинные интервью и неформальные беседы с экспертами, агентами «неформального здравоохранения» и местными жителями; анализ местных СМИ и интернет-ресурсов; наблюдения в публичных местах. Рабочая группа проекта: О. М. Макарова, А. А. Масленников, М. И. Окунева, М. О. Цевилева, А. Р. Ягудина, Д. В. Субботин, Д. Л. Сюзев, Н. С. Опарин, Е. В. Шуралева, А. А. Шаврин, А. Е. Колонуто; под руководством Ю. А. Крашенинниковой (Лаборатория муниципального управления НИУ ВШЭ) и Е. Л. Зуевой (кафедра государственного и муниципального управления Пермского кампуса НИУ ВШЭ).

229

Салоны красоты, фитнес-клубы, физкультурно-оздоровительные комплексы в городах играют немаловажную роль в продаже товаров и услуг неформального здравоохранения. Они нередко рекламируют свои услуги как направленные на решение конкретных проблем со здоровьем, а также предоставляют в аренду помещения для специалистов альтернативной медицины, распространителей оздоровительных добавок и т. п.

230

Помимо биологически активных добавок к пище (БАДов) сегодня в России методами сетевого маркетинга активно продвигаются «чудо-массажеры», одежда с турмалином, портативные устройства на основе идей китайской акупунктуры или «квантовой терапии», целебные бальзамы, драже на основе продуктов пчеловодства и многое другое. Причем на базе сетевых компаний возникает цельная инфраструктура, альтернативная системе здравоохранения, со своей диагностикой организма, консультациями врачей и пропагандой здорового образа жизни.

231

Эскиз социального портрета целителя в современном российском селе, составленный на основе материалов из ряда других регионов, ранее был представлен в публикации: Колону то А. Е., Крашенинникова Ю. А. Целители на селе: образ жизни и роль в местном сообществе // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. 2012. Вып. 7. С. 361–374.

232

Примечательно, что в цитируемом перечне фигурируют средства по борьбе с простудой, но нет антибиотиков, сердечных, гипотензивных и других препаратов, отпускаемых по рецепту врача.

233

Полевые работы в Алтайском крае проводились в рамках проекта «Система поддержания здоровья в современной России», реализованного в 2011–2012 гг. за счет средств фонда поддержки социальных исследований «Хамовники».

234

Далее во время разговора собеседница демонстрирует отчеты о работе сельских филиалов библиотеки и выясняет, что такие встречи и обсуждения проходят практически везде.

235

К таковым помимо упомянутых ранее обрядов, которые выполняются за фиксированное пожертвование, можно отнести продажу религиозных атрибутов, православной литературы на тему здоровья и оздоровительной продукции (освященных мазей, масел, настоек, травяных сборов).

236

См.: Официальный сайт Росстата. http://www.gks.ru/wps/wcm/connect/rosstat_main/rosstat/ru/statistics/population/demography/#.

237

Согласно Дугласу Норту, институты представляют собой сложное сочетание неформальных ограничений, формальных правил и контроля за соблюдением и того и другого. North D. C. Institutions, Institutional Change and Economic Performance. N.Y.: Cambridge University Press, 1990.

238

Kalugina Z. Adaptation Strategies of Agricultural Enterprises During Transformation // Rural Reform in Post-Soviet Russia / D.J. O’Brien, S. K. Wegren (eds.). Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2002. P. 267–284; Miller L. G. Communal Coherence and Barriers to Reform // Ibid. P. 221–242; Visser O. Farm Restructuring, Property Rights, and Household Strategies in Rural Russia // Transition, Institutions, and the Rural Sector / M. Spoor (ed.). Lanham: Lexington Books, 2003. P. 83–102.

239

См.: Маслова И. С., Бараненкова Т. А., Кубишин Е. С. Неформальная занятость в России. М.: Наука, 2007. С. 85–86.

240

Adapting to Russia’s New Labour Market: Gender and Employment Behaviour / S. Ashwin (ed.). L.; N.Y.: Routledge Publishers, 2006; Bridger S. Women in the Soviet Countryside: Women’s Roles in Rural Development in the Soviet Union. Cambridge: Cambridge University Press, 1987; Bridger S., Kay R., Pinnick K. No More Heroines? Russia, Women, and the Market. L.; N.Y.: Routledge Publishers, 1996; Gender, State and Society in Soviet and Post-Soviet Russia / S. Ashwin (ed.). L.; N.Y.: Routledge Publishers, 2000; Saarinen A., Ekonen K., Uspenskaia V. Women and Transformation in Russia. L.; N.Y.: Routledge Publishers, 2013.

241

Kay R. Men in Contemporary Russia: The Fallen Heroes of Post-Soviet Change? Aldershot, UK: Ashgate Publishers, 2006.

242

См.: Михайлов O. Женский труд и занятость на селе // АПК: Экономика, управление. 1996. № 5. С. 64.

243

См., напр.: Ioffe G., Nefedova T., Zaslavsky I. The End of Peasantry? The Disintegration of Rural Russia. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2006; Kitching G. The Revenge of the Peasant? The Collapse of Large-Scale Russian Agriculture and the Role of the Peasant ‘Private Plot’ in that Collapse, 1991–97 // The Journal of Peasant Studies. 1998. № 26. Р. 43–81; O’Brien D. J., Patsiorkovsky V. V. Measuring Social and Economic Change in Rural Russia: Surveys from 1991 to 2003. Lanham: Lexington Books, 2006; O’Brien D. J., Patsiorkovski V. V., Dershem L. D. Household Capital and the Agrarian Problem in Russia. Aldershot: Ashgate Publishers, 2000; Pallot J., Nefedova T. ‘Geographical Differentiation in Household Plot Production in Rural Russia // Eurasian Geography and Economics. 2003. № 44. Р. 14–38; Pallot J., Nefedova T. Russia’s Unknown Agriculture: Household Production in Post-Socialist Rural Russia. Oxford: Oxford University Press, 2007; Wegren S. K. The Moral Economy Reconsidered: Russia’s Search for Agrarian Capitalism. Palgrave Macmillan. N.Y., 2005.

244

Russia’s Agriculture in Transition / Z. Lerman (ed.) Lanham: Lexington Books, 2008; Transition, Institutions, and the Rural Sector / M. Spoor (ed.) Lanham: Lexington Books, 2003; Visser O. Crucial Connections: The Persistence of Large Farms Enterprises in Russia. Nijmegen: Radboud University, 2008.

245

См., напр.: Adapting to Russia’s New Labour Market: Gender and Employment Behaviour / S. Ashwin (ed.) L.; N.Y.: Routledge Publishers, 2006; Bridger S., Kay R., Pinnick K. No More Heroines? Russia, Women, and the Market. L.; N.Y.: Routledge Publishers, 1996; Kay R. Russian Women and Their Organizations: Gender, Discrimination and Grassroots Women’s Organizations, 1991–96; L.; N.Y.: Routledge Publishers, 2000; Saarinen A., Ekonen K., Uspenskaia V. Women and Transformation in Russia. L.; N.Y.: Routledge Publishers, 2013; Sperling V. Organizing Women in Contemporary Russia: Engendering Transition. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

246

Furubotn G., Richter R. The New Institutional Economics. Texas A&M Press, College Station, 1991; Brinton M. C., Nee V. The New Institutionalism in Sociology. N.Y.: Russell Sage, 1998.

247

North D. C. Institutions, Institutional Change and Economic Performance. N.Y.: Cambridge University Press, 1990. Р. 3–4.

248

Inglehart R., Baker W. E. Modernization’s Challenge to Traditional Values: Who’s Afraid of Ronald McDonald? // The Futurist. 2001. № 35. Р. 21.

249

Inglehart R., Welzel C. Modernization, Cultural Change, and Democracy: The Human Development Sequence. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. Р. 69.

250

Inglehart R., Norris P. Rising Tide: Gender Equality and Cultural Change Around the World. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. Р. 8–9.

251

Lehmann H., Zaiceva A. Informal Employment in Russia: Definitions, Incidence, Determinants and Labour Market Segregation. OECD Economics Department Working Paper. No. 1098. Paris: OECD, 2013. Р. 7–8.

252

Timofeyev Y. The Effects of the Informal Sector on Income of the Poor in Russia // Social Indicators Research. 2013. № 111. Р. 858.

253

Timofeyev Y. The Effects of the Informal Sector on Income of the Poor in Russia // Social Indicators Research. 2013. № 111. Р. 589.

254

The Informal Post-Socialist Economy: Embedded Practices and Livelihoods / J. Morris, A. P. Polese (eds.) L.; N.Y.: Routledge Publishers, 2014. Р. 2; War on Cash and Informal Economy: Russia to Ban Transactions over $10,000. 2013. http://prudentinvestornewsletters.blogspot.com/2013/03/war-on-cash-and-informal-economy-russia.html.

255

См.: Экономическая активность населения России. М.: Госкомстат, 2002. С. 81.

256

См.: Экономическая активность населения России. М.: Росстат, 2013. С. 113, 115.

257

The Informal Post-Socialist Economy: Embedded Practices and Livelihoods / J. Morris, A. P. Polese (eds.). L.; N.Y.: Routledge Publishers, 2014. Р. 5.

258

Ustinova N. Informal Economy in National Accounts of Russia. Paper prepared for Conference on Measuring the Informal Economy in Developing Countries, Kathmandu, Nepal, 23–26 September 2009. www.iariw.org.

259

Kim B. Y. The Participation of Russian Households in the Informal Economy // Economics of Transition. 2002. № 10. Р. 689–717.

260

The Informal Post-Socialist Economy: Embedded Practices and Livelihoods / J. Morris, A. P. Polese (eds.). L.; N.Y.: Routledge Publishers, 2014. Р. 3.

261

The Informal Post-Socialist Economy: Embedded Practices and Livelihoods / J. Morris, A. P. Polese (eds.). L.; N.Y.: Routledge Publishers, 2014. Р. 8.

262

Lehmann H., Zaiceva A. Informal Employment in Russia: Definitions, Incidence, Determinants and Labour Market Segregation. OECD Economics Department Working Paper. No. 1098. Paris: OECD, 2013. Р. 9.

263

Timofeyev Y. The Effects of the Informal Sector on Income of the Poor in Russia // Social Indicators Research. 2013. № 111. Р. 860.

264

Simis K. USSR: The Corrupt Society: The Secret World of Soviet Capitalism. N.Y.: Simon and Schuster, 1982. Р. 144–179; Smith H. The Russians. N.Y.: Ballantine Books, 1976. Р. 106–134; Willis D. K. Klass: How Russians Really Live. N.Y.: St. Martin’s Press, 1985. Р. 205–218.

265

Feldbrugge F. J.M. Government and Shadow Economy in the Soviet Union // Soviet Studies. 1984. № 36. Р. 529.

266

O’Hearn D. The Consumer Second Economy: Size and Effects // Soviet Studies. 1980. № 32. Р. 218–234.

267

Ledeneva A. From Russia with Blat: Can Informal Networks Help Modernize Russia? // Social Research. 2009. № 76. Р. 257.

268

Ledeneva A. From Russia with Blat: Can Informal Networks Help Modernize Russia? // Social Research. 2009. № 76. Р. 258–261.

269

Ledeneva A. From Russia with Blat: Can Informal Networks Help Modernize Russia? // Social Research. 2009. № 76. Р. 262.

270

Wadekin E. The Private Sector in Soviet Agriculture / transl. by K. Bush. Berkeley: University of California Press, 1973. Р. 106–126.

271

Wadekin E. The Private Sector in Soviet Agriculture / transl. by K. Bush. Berkeley: University of California Press, 1973. Р. 20–42; Личное подсобное хозяйство населения в 1988 году. М.: Госкомстат, 1989. С. 16–18.

272

См.: Калугина З. Личное подсобное хозяйство в СССР. Новосибирск: Наука, 1991. С. 113.

273

Medvedev Z. A. Soviet Agriculture. N.Y.: W. W. Norton & Co, 1987. Р. 364–365.

274

Личное подсобное хозяйство населения в 1988 году. М.: Госкомстат, 1989. С. 68; Россия в цифрах. М.: Госкомстат, 1998. С. 474.

275

Bridger S. Women in the Soviet Countryside: Women’s Roles in Rural Development in the Soviet Union. Cambridge: Cambridge University Press, 1987.

276

См.: Личное подсобное хозяйство / под ред. В. Б. Островского. М.: Наука, 1988. С. 80.

277

Wadekin E. The Private Sector in Soviet Agriculture / transl. by K. Bush. Berkeley: University of California Press, 1973. Р. 274–315.

278

Medvedev Z. A. Soviet Agriculture. N.Y.: W. W. Norton & Co, 1987. Р. 374–377.

279

Visser O. Crucial Connections: The Persistence of Large Farms Enterprises in Russia. Nijmegen: Radboud University, 2008. Р. 294.

280

Humphrey C. Marx Went Away: But Karl Stayed Behind. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2001. Р. 294.

281

Bridger S. Women in the Soviet Countryside: Women’s Roles in Rural Development in the Soviet Union. Cambridge: Cambridge University Press, 1987. Р. 110.

282

Denisova L. Rural Women in the Soviet Union and Post-Soviet Russia / ed. and transl. by I. Mukhina. L.; N.Y.: Routledge Publishers, 2010. Р. 146.

283

Vinogradov A., Pleysier A. The Women of Izmaelovka: A Soviet Union Collective Farm in Siberia. Lanham: University Press of America, 2007.

284

Bridger S. Women in the Soviet Countryside: Women’s Roles in Rural Development in the Soviet Union. Cambridge: Cambridge University Press, 1987. Р. 108.

285

Denisova L. Rural Women in the Soviet Union and Post-Soviet Russia / ed. and transl. by I. Mukhina. L.; N.Y.: Routledge Publishers, 2010. Р. 143–150.

286

См.: Жуков A. Кооперация личных подсобных хозяйств необходима // АПК: Экономика, управление. 2013. № 3. С. 51.

287

Pallot J., Nefedova T. Russia’s Unknown Agriculture: Household Production in Post-Socialist Rural Russia. Oxford: Oxford University Press, 2007. Р. 195–196, 202.

288

См.: Государственный доклад о состоянии и использовании земель в Российской Федерации в 2010 году. М.: Росреестр, 2011. С. 81.

289

См.: Сельскохозяйственная деятельность хозяйств населения в России. М.: Госкомстат, 1999. С. 16–19.

290

См.: Россия в цифрах. М.: Госкомстат, 1998. С. 213.

291

Хотя тип занятости владельца не регистрируется, официальному учету подлежит тип использования земельного участка – чтобы оценить, подпадает ли он под налогообложение. В России введены понятия «юридическое лицо» для обозначения налогооблагаемых видов экономической деятельности в отношении компаний, сельскохозяйственных предприятий и фермерских хозяйств и «физическое лицо» – в отношении владельцев личных подсобных хозяйств, деятельность которых не облагается налогами. См.: O’Brien D. J., Patsiorkovski V. V., Dershem L. D. Household Capital and the Agrarian Problem in Russia. Aldershot: Ashgate Publishers, 2000; O’Brien D. J., Patsiorkovsky V. V. Measuring Social and Economic Change in Rural Russia: Surveys from 1991 to 2003. Lanham: Lexington Books, 2006; O’Brien D. J., Wegren S. K., Patsiorkovsky V. V. Contemporary Rural Responses to Reform from Above // The Russian Review. 2004. № 63. Р. 256–276; O’Brien D. J., Wegren S. K., Patsiorkovsky V. V. Stratification in Russian Villages // Problems of PostCommunism. 2007. № 54. Р. 37–46.

292

Denisova L. Rural Women in the Soviet Union and Post-Soviet Russia / ed. and transl. by I. Mukhina. L.; N.Y.: Routledge Publishers, 2010. Р. 155.

293

См.: Бюджет рабочих, служащих и колхозников в 1975–1988 гг. М.: Госкомстат, 1989. С. 212.

294

См.: Бюджет рабочих, служащих и колхозников в 1975–1988 гг. М.: Госкомстат, 1989. С. 212.

295

Некоторое снижение нагрузки женщин обусловлено тремя основными причинами: во-первых, сократилась численность домашнего скота, уход за которым считался преимущественно женской обязанностью; во-вторых, рост заработной платы на сельскохозяйственных предприятиях снизил заинтересованность семей в ведении личного подсобного хозяйства; в-третьих, по мере роста уровня образования женщины стали занимать должности специалистов и другие непроизводственные позиции, которые хорошо оплачивались и значительно сократили время, которое женщины могли уделять огороду.

296

См.: Михайлов O. Женский труд и занятость на селе // АПК: Экономика, управление. 1996. № 5. С. 67.

297

Весной 2014 г. российское правительство ввело субсидируемые кредиты для домохозяйств на закупку оборудования, животных и всего необходимого для ведения личного подсобного хозяйства.

298

Pallot J., Nefedova Т. Russia's Unknown Agriculture: Household Production in Post-Socialist Rural Russia. Oxford: Oxford University Press, 2007. P. 195.

299

См.: Экономическая активность населения России. Госкомстат, М., 2002. С. 84; Экономическая активность населения России. М.: Росстат, 2012. С. 109; Экономическая активность населения России. М.: Росстат, 2008. С. 88.

300

См.: Петриков А. В. Личные подсобные хозяйства России: Проблемы и перспективы развития // Экономика сельскохозяйственных и перерабатывающих предприятий. 2007. № 5. С. 6–9; Узун В., Сарайкин В. Экономическая классификация личных подсобных хозяйств // АПК: Экономика, управление. 2012. № 1. С. 41–48.

301

Мы признаем, что различия в ответах могли быть результатом неоднозначного восприятия формулировок вопросов и их различных интерпретаций. Например, словосочетание «кто несет ответственность» могло трактоваться как широко, так и узко: в узком смысле речь идет о том, кто осуществляет продажу и получает деньги; в широком смысле – о том, кто отвечает за сбор продукции и ее транспортировку на рынок, занимается продажей, договаривается об арендной плате, осуществляет все взаимодействия на рынке и получает деньги за товар.

302

Выборка 1995 г. – 288 мужчин и 372 женщины; 1997 г. – 282 и 369; 1999 г. – 276 и 368; 2001 г. – 612 и 769; 2003 г. – 252 и 360; 2006 г. – 730 и 853.

303

O’Brien D. J., Patsiorkovski V. V., Dershem L. D. Household Capital and the Agrarian Problem in Russia. Aldershot: Ashgate Publishers, 2000. Р. 133.

304

Wegren S. K. Land Reform in Russia: Institutional Design and Behavioral Responses. New Haven; L.: Yale University Press, 2009. Р. 89–90.

305

Farnsworth В. The Litigious Daughter-in-Law: Family Relations in Rural Russia in the Second Half of the Nineteenth Century / B. Farnsworth, L. Viola (eds.). Russian Peasant Women. N.Y.; Oxford: Oxford University Press, 1992. P. 95–97.

306

O'Brien D. J., Patsiorkovski V. V., Dershem L. D. Household Capital and the Agrarian Problem in Russia. Aldershot: Ashgate Publishers, 2000. P. 141; O'Brien D. J., Wegren S. K., Patsiorkovsky V. V. Stratification in Russian Villages // Problems of Post-Communism. 2007. № 54. P. 37–46.

307

Adapting to Russia's New Labour Market: Gender and Employment Behaviour / S. Ashwin (ed.). L.; N.Y.: Routledge Publishers, 2006. P. 50.

308

На сегодняшний день в наиболее полной биографии А. В. Чаянова (Балязин В. Н. Профессор Александр Чаянов. 1888–1937. М.: Агропромиздат, 1990) американская поездка Чаянова никоим образом не упоминается. В то время как пребыванию Чаянова в ряде западноевропейских стран посвящены даже специальные исследования, например: Ларсен М. И. Следы А. В. Чаянова в Дании // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ежегодник. 1997 /под ред. В. Данилова, Т. Шанина. М., 1997. С. 217–222.

309

Более подробно о советско-американском аграрном сотрудничестве 1920-х гг. см.: Никулин A. M. Советские аграрники 1920-х: от Германии к Америке]// Никулин А. М. Аграрники, власть и село: от прошлого к настоящему. М.: ИД «Дело» РАНХиГС, 2014. С. 95–125.

310

О Нью-Йоркском отделении Бюро прикладной ботаники см.: Трускинов Э. В. Русское сельскохозяйственное представительство в Америке: (в свете переписки Н. И. Вавилова и Д. Н. Бородина) / под ред. С. М. Алексанян; Рос. акад. с.-х. наук, Всерос. науч. – исслед. ин-т растениеводства им. Н. И. Вавилова. СПб.: ВИР, 2012.

311

См.: Рещикова И. П. К вопросу о фольклорных источниках посткрестьянских биографий // Докса: збірник наукових праць з філософії та филології. Вип. 11. Методологічні проблеми сучасного гуманітарного знання / Одеський національний університет імені I.1. Мечникова. Одеса: ФОП Фрідман О.С, 2007. С. 84–90; Рещикова И. П. Дом и Путь как нарративные модели конструирования истории жизни алтайского крестьянина (1930-е годы) // «AUS SIBIRIEN-2008»: научно-информационный сборник / под ред. А. П. Яркова; РАН; Ин-т гуманитарных исследований Тюменского гос. ун-та. Тюмень: КоЛеСо, 2008. С. 159–162; Басалаева И. П. Хронотопы посткрестьянской автобиографии // Вестник Иркутского гос. ун-та. Серия «Политология. Религиоведение». 2013. Вып. 2.2. С. 64–76.

Впервые полный текст воспоминаний П. П. Чешуина был представлен участникам VI Байкальской международной школы социальных исследований «Историческая память и поколенческий анализ» (г. Иркутск – о. Ольхон) в сентябре 2013 г. Автор благодарен участникам школы и особенно М. Рожанскому и С. Ушакину за содержательное обсуждение доклада о нарративных стратегиях «Моего детства»: оно позволило обозначить пространство для более объемного взгляда на этот «человеческий документ».

312

Здесь и далее таким шрифтом выделены цитаты из рукописи.

313

И сегодня даже менее, чем в первой трети XX в. Об этом свидетельствует картографический материал. Административная карта-десятикилометровка Алтайского края по состоянию на май 1939 г. показывает юго-западнее Салаирского кряжа сеть населенных пунктов, причем столь же густую, что и в других районах Русского Алтая. Атлас Алтайского края 2008 г. ту же территорию изображает с редкими поселками. Большинство топонимов 1939 г. на карте начала XXI в. отсутствует.

314

См.: Фирсов Б. М. Структуры повседневной жизни русских крестьян конца XIX века (опыт этносоциологического изучения) // Социологические исследования. 1992. № 4. С. 9.

315

Примечательно, однако, что военная служба автором текста в ряд работ и професий все же не ставится, несмотря на гарантируемые ею обмундирование и солдатские харчи.

316

В более ранних статьях мне представлялось оправданным использование термина «посткрестьяне» для обозначения того социального типа, который формируется на модерном «переходе» от крестьянского мира к городскому. Однако термин этот все же недостаточно содержателен, поскольку не позволяет зафиксировать нечто большее, чем просто факт некоторой преемственности между двумя состояниями, которые сами по себе нуждаются во внятном определении.

317

Авторские подчеркивания выделены при наборе текста полужирным шрифтом.

318

Подготовка рукописи к публикации, примечания И. П. Басалаевой.

319

Дописано тем же почерком и чернилами поверх готового текста, в промежутке между заголовком и основным текстом, в связи с чем пробела между ними не осталось. Аналогичные дописки во всех заголовках до главы 6.

320

В документе ошибка; вероятно, следует читать: порывы.

321

Сначала было и, дополнительно вписано ли.

322

В документе ошибка; вероятно, следует читать: поедем.

323

Здесь и далее кавычки в рукописи передаются неполным символом.

324

Это слово приписано на полях рядом и подчеркнуто автором.

325

В рукописи сложно разобрать слово.

326

Сначала было написано цифрой, затем поверх – словом с прописной буквы.

327

В военном билете и учетно-послужной карточке П. П. Чешуина указано образование 5 классов, и это больше соответствует событийной канве воспоминаний.

328

Надписано между словами «для» и «это» выше строки.

329

Далее зачеркнуто теми же чернилами: легкой.

330

Здесь оставлена пустой почти треть страницы.

331

У тех теток.

332

В документе ошибка; вероятно, следует читать: палило.

333

Пройдя фронт, госпиталь и плен, Петр Чешуин будет уволен в запас в апреле 1950 г. в звании старшего сержанта и в должности командира отделения. В 1950 г. он начнет свой трудовой путь в новой «професии» на Томской железной дороге (железная дорога станет его местом работы навсегда). В 1952 г. у него родится первая дочь.

334

На этом рукопись обрывается.

335

См.: Дубленных В. В. Вооруженные формирования Урала периода Гражданской войны. Исторические справки. Екатеринбург, 2002. С. 92.

336

Краткий очерк истории 30-й Иркутской стрелковой дивизии. Издание политотдела 30-й дивизии, 1933. С. 61–63.

337

Смирнов Илья Корнилович (30.07.1887, с. Большое Остряково Кологривского уезда Костромской губ. – 28.06.1964, Москва). Участник Первой мировой войны, ст. унтер-офицер. С марта 1918 г. секретарь заместителя отдела Поташкинского волисполкома Красноуфимского уезда. С 15.05.1918 г. доброволец РККА, командир батальона, командир 3-го Красноуфимского пехотного полка 30-й стрелковой дивизии, командир и комиссар 88-й бригады этой дивизии, командир дивизии, с 1937 г. командир 2-го стрелкового корпуса Белорусского ВО. С 1940 г. в аппарате НКО, генерал-лейтенант (04.06.1940 г.) С августа 1941 г. на командных должностях в РККА. 27.02.1944 г. заместитель командующего войсками 2-го Украинского фронта, 16.05.1944 г. – командующий войсками Львовского и Горьковского ВО, 05.10.1946 г. – заместитель командующего Московского ВО. Награжден орденами Ленина, шестью орденами Красного Знамени, орденом Кутузова 1 ст. и др. В упомянутое время командовал 1 Кунгурским полком 3-й бригады 30 стрелковой дивизии.

338

Возможно, Иванов Иван Иванович.

339

Грязнов Иван Кенсоринович (22.1.1897, Михайловский завод, Красноуфимского уезда, Пермской губ. – 29.07.1938) Из семьи служащего. Окончил коммерческое училище в 1913 г. Работал в кооперации в Оханском земстве. В 1916 г. был мобилизован и послан на учебу в Чистопольскую школу прапорщиков. Апрель 1918 г. – в Красноуфимске. Организатор отряда Красной гвардии. Июнь 1918 г. – военный руководитель войск Манчажского направления, формирует и возглавляет 1-й Красноуфимский полк, командир 1-й Красно-уфимской бригады 4-й Уральской пехотной дивизии. Март 1920 г. – командующий 30-й стрелковой дивизии. После Гражданской войны командующий Забайкальского и Среднеазиатского ВО, член Военного совета НКО СССР, член ВЦИК. Награжден орденом Красного Знамени. Репрессирован.

340

Аронет Владимир Андреевич – командир 266-го стрелкового полка.

341

См., например: В. В. Путин: В Арктике сконцентрированы практически все аспекты национальной безопасности. http://top.rbc.ru/spb_free-news/22/04/2014/919763.shtml.

342

Помешать полномасштабному финансированию программы могут иные крупные государственные проекты, оттягивающие на себя сегодня огромные объемы финансовых средств, в частности, связанные с решением социально-экономических и инфраструктурных проблем Крыма.

343

См., например: Роснефть инвестирует около $400 млрд в арктическую шельфовую программу. http://www.baltpp.rU/a/2014/06/05/Rosneft_investiruet_ ок.

344

Северный морской путь (до начала XX в. – Северо-Восточный проход) – судоходная магистраль, тянущаяся вдоль северных берегов России по морям Северного Ледовитого океана (Баренцево море, Карское, Лаптевых, Восточно-Сибирское, Чукотское, Берингово), соединяющая европейские и дальневосточные порты, а также устья судоходных сибирских рек в единую транспортную систему длиной (от Карских ворот до бухты Провидения) 5600 км, навигация на которой длится 2–4 месяца (на отдельных участках с помощью ледоколов может продолжаться и дольше).

345

См.: Нефёдова Т. Г. Десять актуальных вопросов о сельской России: Ответы географа. М.: ЛЕНАНД 2013.

346

Нефёдова Т. Г. Десять актуальных вопросов о сельской России: Ответы географа. С. 238.

347

Нефёдова Т. Г. Десять актуальных вопросов о сельской России: Ответы географа. С. 425.

348

Кроме того, в Интернете размещено лишь две весьма лаконичные рецензии, опубликованные сразу после выхода книги, что явно недостаточно и даже обидно, учитывая масштабы проделанной автором работы (возможно, более развернутые рецензии просто не попали в Интернет).

349

Сразу за обложкой монографии представлена карта широтных зон Севера России (по действовавшему на момент написания книги районированию), наглядно показывающая, сколь огромную долю территории страны составляют районы Крайнего Севера вместе с приравненными к ним прилегающими местностями.

350

«Многие же будут первые последними, и последние первыми» (Мф. 19:30); «Так будут последние первыми, и первые последними, и много званых, а мало избранных» (Мф. 20:16) и др.

351

См., напр.: Томас У., Знанецкий Ф. Методологические заметки // Американская социологическая мысль. М.: Изд-во МГУ, 1994. С. 182–194.

352

Авторы ряда вышедших сразу после публикации монографии рецензий критиковали книгу за недостаточное внимание к показателям здоровья жителей северной периферии как базовому фактору, определяющему проблемы и перспективы ее социально-экономического развития.

353

Хотя вряд ли здесь невозможны стандартные «протоколы лечения», учитывая уже неоднократно проделанную автором книги работу по классификации местных сообществ и поселений.

354

Каждая последующая часть получает в рецензии все более сокращенное отражение не в силу ограничений объема статьи или «истощенности» автора, а потому что по мере развертывания монография обретает все более и более конкретный характер, и концептуальные построения ее первых частей получают все более и более детальное раскрытие в описаниях реалий жизни и трансформаций различных поселений российской северной периферии.

355

Озабоченность подобным вектором социально-экономической трансформации постоянно звучит в заявлениях всех основных игроков российской экономики, хотя реальные шаги в этом направлении пока, к сожалению, существенно отстают от декларируемых государством приоритетов.

356

Обложка книги отражает распространенное представление о Севере России как по образному ряду (допотопные домишки, заснеженные дороги, проходящие через огромные, пустынные, необжитые пространства с редкими сельскими поселениями вдоль линии ЛЭП – к градообразующим предприятиям, построенным в советский период и т. д.), так и по пессимистичному цветовому решению (печально серо-синему, видимо, передающему ощущение пространства в долгие зимние месяцы).

357

Платонов А. Происхождение мастера // Платонов А. Избранные произведения. М.: Экономика, 1983. С. 204.

358

См. об этом: Кондрашин В. В. Виктор Петрович Данилов – выдающийся исследователь аграрной истории России XX века // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ученые записки. 2013. Вып. 8. С. 162–165.

359

См. об этом: Кондрашин В. В. Виктор Петрович Данилов – выдающийся исследователь аграрной истории России XX века // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ученые записки. 2013. Вып. 8. С. 177–179.

360

Среди многочисленных работ этого блестящего историка, пожалуй, наиболее полно последняя редакция его взглядов на коллективизацию изложена в предисловии к фундаментальному изданию документов «Трагедия советской деревни»: Данилов В. П. Введение (Истоки и начало деревенской трагедии) // Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927–1939. документы и материалы: в 5 т. Т. 1. М., 1999. С. 13–67. С квинтэссенцией этих идей можно познакомиться в небольшой статье: Данилов В. П. Сталинизм и крестьянство // Сталинизм в российской провинции: смоленские архивные документы в прочтении зарубежных и российских историков. Смоленск, 1999.

C. 153–168.

361

Данилов В. П. Сталинизм и крестьянство. С. 162.

362

Кабанов В. В. Судьбы кооперации в Советской России: проблемы историографии // Судьбы российского крестьянства. М., 1996. С. 235.

363

Мне в жизни приходилось слышать анекдот, по отношению к которому перл шенкурских крестьян можно смело считать эмбрионом. Он относится ко времени Хрущева, конкретно к пропаганде достаточно скорого завершения строительства коммунизма в стране. Смысл там был в том, что некий колхозник-передовик, побывав в Москве на каком-то официальном мероприятии, сумел задать вопрос самому Хрущеву, что же это будет – коммунизм. Никита Сергеевич подвел крестьянина к окну Дворца съездов и говорит: «Видишь, у входа моя „Чайка“ стоит? Вот при коммунизме твоя рядом будет стоять». Дома жена, услышав, из каких уст ее мужик получил это самое важное на текущий момент разъяснение, попросила и ей рассказать, что же это за штука-то будет – коммунизм. И получила в ответ: «Видишь у печки мои валенки? Вот когда валенки Хрущева будут рядом стоять, тогда будет коммунизм».

364

Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы: деревня. М., 2008. С. 324.

365

Люкшин Д. И. Крестьяноведение в исследовательском поле аграрной истории // Исторические исследования в России – II. Семь лет спустя. М., 2003. С. 269.

366

Scott J. С. Moral Economy of the Peasant. New Haven; L., 1976.

367

См.: Современные концепции аграрного развития. Теоретический семинар // Отечественная история. 1992. № 5. С. 18–19.

368

Подробнее см.: Шанин Т. Методология двойной рефлексивности и исследования современной российской деревни // Рефлексивное крестьяноведение. М., 2002.

369

См. об этом: Севастьянов А. Н. Реформы Александра Второго в оценке современников и потомков // http://www.sevastianov.ru/prochie-statji/reformy-aleksandra-vtorogo-v-otsenke-sovremennikov-i-potomkov.html

370

См.: Бабашкин В. В. Год 1861-й как провозвестник крестьянской революции начала XX в. // Крестьянская реформа 1861 г.: итоги и последствия: материалы Всероссийской научной конференции «Реформа 1861 г.: итоги и последствия», посвященной 150-летию отмены крепостного права в России. М., 2011. С. 135–142.

371

См.: Рязанов В. Т. Реформа 1861 г. в России: причины и исторические уроки // Там же. С. 20–44.

372

См., напр.: Кондрашин В. В., Слепнёв И. Н. К 80-летию со дня рождения Андрея Матвеевича Анфимова // Отечественная история. 1998. № 3. С. 207.

373

Зырянов П. Н. Крестьянская община Европейской России в 1907–1914 гг. М., 1992. С. 155.

374

Современные концепции аграрного развития. Теоретический семинар // Отечественная история. 1993. № 2. С. 21.

375

Современные концепции аграрного развития. Теоретический семинар // Отечественная история. 1993. № 2. С. 18.

376

Wolf E. R. Peasants. Englewood Cliffs. N. Y., 1966.

377

См. Данилов В. П. Судьбы сельского хозяйства в России (1861–2001) // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ученые записки. 2005. Вып. 5. С. 10–29.

378

См.: Данилов В. П. Из истории «перестройки» (Переживания шестидесятника-крестьяноведа) // Новый мир русской истории: сб. статей. М., 2001. С. 420–428.

379

См.: Современные концепции аграрного развития. Теоретический семинар // Отечественная история. 1993. № 6. С. 86–89.

380

Подробнее о деятельности фонда см. интернет-сайт: http://www.sodeistvie-perm.ru/ofonde.html

381

http://siteresources.worldbank.org/INTECAREGTOPSOCDEV/Resources/Russianbook.pdf

382

Постановление Правительства Российской Федерации от 15 июля 2013 г. № 598 о ФЦП «Устойчивое развитие сельских территорий Российской Федерации на 2014–2017 годы и на период до 2020 года». http://www.mcx.ru/documents/nle_document/v7_show/2 5258.133.htm

383

См.: Полещук К. В муромцевских лесах // Отечественные записки. 2004. № 1. С. 112–121.

384

См.: Полещук К. С. Родственные сети и институциональные изменения в селе Центрально-Черноземного района // Журнал исследований социальной политики. 2007. Т. 5. № 2. С. 217–230; Poleshuk К. Kinship networks and mutual assistance in a central Russian village. Vol. II. The View from Below: Nineteen Localities. Patrick Heady, Peter Schweitzer (eds.) Frankfurt am Main: Campus Verlag, 2010. P. 314–323.

385

См.: Полещук К. Медицинские сообщества постсоветской России: этика и рынок // Сообщества и приватизация: материалы международного семинара. М.: МВШСЭН, 2004.

Table of Contents

Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Выпуск 9. 2014

Предисловие

Теория

А. В. Соболев. Специфика кооперативной организации

И. В. Копотева. Сельская политика Северных стран – членов Европейского союза

Типология сельских территорий

Изменения в европейской сельской политике

Особенности развития сельских территорий Северных стран

Официальные определения сельских территорий Северных стран

Сельское развитие и сельская политика в Дании

Сельское развитие и сельская политика в Финляндии

Сельское развитие и сельская политика в Швеции

Программы сельского развития 2007–2013 Дании, Финляндии и Швеции

Заключение

История

А. Д. Кубрик. Мотив «свой – чужой» как основная подоплека исков о защите чести, поданных русскими крестьянами во второй половине XIX – начале XX века

И. А. Кузнецов. Г. А. Студенский и судьба идей организационно-производственной школы

Ученик Чаянова

Теоретик крестьянского хозяйства

Законы экономики и сельское хозяйство

Нигде не свой

Американские горизонты: фактор природы

Да здравствует крупное хозяйство!

Техника решает всё?

Заключение

Л. В. Никифоров. Владимир Григорьевич Венжер

Т. Е. Кузнецова. Учитель и старший друг

Дискуссионные проблемы аграрной эволюции пореформенной России (1861–1917)

Современность

А. А. Куракин. «Кулундар»: роль сельскохозяйственных предприятий в жизни сельских сообществ[199]

Экономические и социальные предпосылки

Белгородский вариант: государственная модель

Алтайский край: путь снизу

Заключение: нерыночный ответ на рыночные угрозы

А. Е. Карпов. Pro et contra модели родового поместья с точки зрения общественного мнения

Ю. А. Крашенинникова. Неформальное здравоохранение в сельской местности (на материалах Пермского края)

С. Вегрен, А. М. Никулин, И. В. Троцук, С. Г. Головина. Сельская Россия: гендерные особенности неформальной экономики

Архив

Доклад товарища Чаянова о поездке по Америке

И. П. Басалаева. «А к городу двигались очень медленно…»: история жизни алтайского крестьянина

«Детство, которое можеть быть дас урок…»

«Своя деревня»

Отец и сын: инверсии ролей

Голоса текста

«Он как соскочит этот начальник да как на миня закричит»

«…бросай все и переезжай в город типерь тибе добратся до города осталось не далеко»

Текстологическая информация

Археографическое предисловие

Чешуин П. П.

«В полк я приехал с не весьма хорошим настроением…»

Биография

Научная жизнь

И. В. Троцук. Энциклопедия жизни российской северной периферии, или Рецепты излечения не обреченного на бедность

Е. С. Никулина. Последние старые мастера Русского Севера

В. В. Бабашкин. «Валенки Хрущёва»

В. В. Бабашкин. Морально-аморальная экономика

Л. А. Овчинцева. Уроки оханского семинара «Проблемы развития сельской местности Нечерноземья на примере Оханского района Пермского края» с проведением конкурса «Поможем себе сами»

И. А. Кузнецов. Конференция «ГМО-агрикультура, экологическое сельское хозяйство, продовольственная безопасность»

Памяти антрополога Константина Станиславовича Полещука

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284

285

286

287

288

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300

301

302

303

304

305

306

307

308

309

310

311

312

313

314

315

316

317

318

319

320

321

322

323

324

325

326

327

328

329

330

331

332

333

334

335

336

337

338

339

340

341

342

343

344

345

346

347

348

349

350

351

352

353

354

355

356

357

358

359

360

361

362

363

364

365

366

367

368

369

370

371

372

373

374

375

376

377

378

379

380

381

382

383

384

385