Annotation

Альманах «ИСТОКИ» – издание, посвященное анализу экономики в широком культурно-историческом и интеллектуальном контексте. Центральная тема очередного (седьмого) выпуска альманаха – это тема среды: культурной, социальной, интеллектуальной, в которой действуют экономические агенты, рождаются и находят свою форму экономические идеи. Основные рубрики выпуска: «Экономика и этика», «Экономика и литература», «Дж. М. Кейнс и вероятность» и «Памятники экономической мысли. К 125-летию со дня рождения И.И. Рубина».

В альманахе читатель найдет оригинальные исследования экономического поведения в различных религиозно-этических средах Т.Б. Коваль и А.А. Сусоколова, а также работу литературоведа Т.Д. Венедиктовой об экономических образах в художественной литературе. Специально для альманаха подготовлена работа Вивьен Браун – пример историко-научного исследования экономической мысли на основе идей М.М. Бахтина. Впервые на русском языке публикуются работа лауреата премии им. А. Нобеля Дж. Бьюкенена «Этические правила, ожидаемые оценки и большие группы» и авторитетный обзор на эту же тему Д. Хаусмана и М. Макферсона; знаменитая статья Д. Макклоски «Риторика экономической теории», давшая начало риторическому подходу к анализу экономических теорий; а также неопубликованная, но давно ожидаемая специалистами рукопись крупнейшего советского марксиста 1920-х годов И.И. Рубина о теории денег Карла Маркса. Развитие рубинской интерпретации Маркса в наши дни представлено переводом статьи современного американского неомарксиста Д. Фоули. Наконец, также впервые на русском языке публикуются избранные главы из «Трактата о вероятности» Дж. М. Кейнса и материалы о последовавшей дискуссии.

Альманах рассчитан на специалистов в области экономической теории, этики, истории экономической мысли и обществознания, студентов, аспирантов и преподавателей общественных наук.

- Сборник статей

- Экономика и этика

- Татьяна Б. Коваль. Богатство и бедность в контексте религиозной этики

- 1. Универсальные принципы в отношении к земным благам

- 2. Библия о бедности и богатстве

- 3. Отцы и учителя христианской церкви: два подхода к вопросу о богатстве

- 4. Особенности православного подхода к бедности и богатству (Русская Православная Церковь)

- Александр А. Сусоколов. Принципы экономических отношений в традиционном исламе и ценности предпринимательства

- 1. Взаимосвязь религии и экономики: постановка проблемы

- 2. Влияет ли конфессиональная принадлежность на установки по отношению к социальным нормам?

- 3. Основные характеристики ислама

- 4. Исторические условия формирования ислама, священные и законодательные книги

- 5. Экономические отношения в исламе

- 6. Выводы

- Джеймс М. Бьюкенен. Этические правила, ожидаемые оценки и большие группы[140]

- 1. Вводные замечания

- 2. Упорядочение социальных состояний

- 3. Важность размера групп

- 4. Безбилетники и совершенная конкуренция

- 5. Следствия

- Дэниел М. Хаусман, Майкл С. Макферсон. Серьезное отношение к этике: экономическая теория и современная моральная философия[155]

- 1. Экономика и этика

- 2. Мораль и рациональность

- 3. Оценка экономических явлений

- 4. Технические аспекты прикладной этической теории

- 5. Заключительные замечания

- Экономика и литература

- Иван А. Болдырев. Введение в тему

- Татьяна Д. Бенедиктова. «Безыскусное искусство» на рынке ценностей

- Дирдра H. Макклоски. Риторика экономической теории[429]

- 1. Риторика – это упорядоченный разговор

- 2. Модернизм положен в основу официальной экономической методологии

- 3. Модернизм – плохой метод

- 4. Неофициальная риторика используется, но не изучена

- 5. Риторика экономической науки – это факт литературы

- 6. Экономическая наука наполнена метафорами

- 7. Не бойтесь

- 8. Чем хороша риторика?

- Вивьен Браун. Переосмысливая «Проблему Адама Смита»[550]

- I

- II

- III

- IV

- V

- Дж. М. Кейнс и вероятность

- Наталия А. Макашева. Введение. От «логики вероятности» к «экономической теории неопределенности»: где искать философскую основу экономической теории Дж. М. Кейнса?

- Повторение старого: «Das Keynes Problem»

- «Трактат о вероятности»: на стыке этики и теории знания

- От философии к экономике

- «Das Keynes Problem» и проблема неопределенности в экономической науке

- Вероятность и вероятностная логика: о чем спорили Кейнс и его критики?

- Неопределенность в «Трактате» и «Общей теории»

- Что осталось за кадром?

- Комментарий по поводу перевода термина «belief»

- Джон М. Кейнс. Трактат о вероятности (избранные главы)[666]

- Глава I. Значение вероятности

- Глава 2. Вероятность и теория познания

- Глава 3. Измерение вероятностей

- Полемика с Кейнсом

- Франк П. Рамсей. Истина и вероятность (1926)[692]

- Предисловие

- 1. Частотная теория

- 2. Теория м-ра Кейнса

- 3. Степени веры[695]

- 4. Логика совместимости

- 5. Логика истины

- Франк П. Рамсей. Дальнейшие соображения (1928)

- А. Разумная степень веры

- В. Статистика

- С. Шанс

- Франк П. Рамсей. Последние работы (1929)

- Вероятность и неполная вера

- Памятники экономической мысли

- Людмила Л. Васина. И.И. Рубин и его рукопись «Очерки по теории денег Маркса»

- Исаак И. Рубин. Очерки по теории денег Маркса

- I. Теория стоимости и теория денег у Маркса

- [II.] Необходимость денег

- [III.] Деньги как результат противоречия между потребительной и меновой стоимостью товара

- [IV.] Возникновение денег

- [V.] Деньги и абстрактно-общественный труд

- [VI.] Мера стоимости

- [VII.] Средство обращения

- [VIII.] Деньги как сокровище

- Библиография работ И.И. Рубина

- Данкан К. Фоули. К теории денег Маркса[1003]

- Теория денег и теория стоимости

- Теория всеобщего эквивалента Маркса

- Две поправки к теории денег Маркса

- Некоторые приложения теории

- К современной марксистской теории денег

- Данкан К. Фоули. Послесловие к русскому изданию статьи «К теории денег Маркса»

- Терминология: «стоимость денег»

- Стоимость денег и стоимость денежного товара

- Стоимость рабочей силы

- Определение стоимости денег ex ante и ex post

- Определение стоимости денег (MELT) в краткосрочном и долгосрочном периоде

- Денежный товар и реализация

- Золото и доллар в 1971 г

- Спекуляции с неконвертируемыми бумажными деньгами

- Стабильность цен при государственных кредитных деньгах

- Об авторах

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

- 91

- 92

- 93

- 94

- 95

- 96

- 97

- 98

- 99

- 100

- 101

- 102

- 103

- 104

- 105

- 106

- 107

- 108

- 109

- 110

- 111

- 112

- 113

- 114

- 115

- 116

- 117

- 118

- 119

- 120

- 121

- 122

- 123

- 124

- 125

- 126

- 127

- 128

- 129

- 130

- 131

- 132

- 133

- 134

- 135

- 136

- 137

- 138

- 139

- 140

- 141

- 142

- 143

- 144

- 145

- 146

- 147

- 148

- 149

- 150

- 151

- 152

- 153

- 154

- 155

- 156

- 157

- 158

- 159

- 160

- 161

- 162

- 163

- 164

- 165

- 166

- 167

- 168

- 169

- 170

- 171

- 172

- 173

- 174

- 175

- 176

- 177

- 178

- 179

- 180

- 181

- 182

- 183

- 184

- 185

- 186

- 187

- 188

- 189

- 190

- 191

- 192

- 193

- 194

- 195

- 196

- 197

- 198

- 199

- 200

- 201

- 202

- 203

- 204

- 205

- 206

- 207

- 208

- 209

- 210

- 211

- 212

- 213

- 214

- 215

- 216

- 217

- 218

- 219

- 220

- 221

- 222

- 223

- 224

- 225

- 226

- 227

- 228

- 229

- 230

- 231

- 232

- 233

- 234

- 235

- 236

- 237

- 238

- 239

- 240

- 241

- 242

- 243

- 244

- 245

- 246

- 247

- 248

- 249

- 250

- 251

- 252

- 253

- 254

- 255

- 256

- 257

- 258

- 259

- 260

- 261

- 262

- 263

- 264

- 265

- 266

- 267

- 268

- 269

- 270

- 271

- 272

- 273

- 274

- 275

- 276

- 277

- 278

- 279

- 280

- 281

- 282

- 283

- 284

- 285

- 286

- 287

- 288

- 289

- 290

- 291

- 292

- 293

- 294

- 295

- 296

- 297

- 298

- 299

- 300

- 301

- 302

- 303

- 304

- 305

- 306

- 307

- 308

- 309

- 310

- 311

- 312

- 313

- 314

- 315

- 316

- 317

- 318

- 319

- 320

- 321

- 322

- 323

- 324

- 325

- 326

- 327

- 328

- 329

- 330

- 331

- 332

- 333

- 334

- 335

- 336

- 337

- 338

- 339

- 340

- 341

- 342

- 343

- 344

- 345

- 346

- 347

- 348

- 349

- 350

- 351

- 352

- 353

- 354

- 355

- 356

- 357

- 358

- 359

- 360

- 361

- 362

- 363

- 364

- 365

- 366

- 367

- 368

- 369

- 370

- 371

- 372

- 373

- 374

- 375

- 376

- 377

- 378

- 379

- 380

- 381

- 382

- 383

- 384

- 385

- 386

- 387

- 388

- 389

- 390

- 391

- 392

- 393

- 394

- 395

- 396

- 397

- 398

- 399

- 400

- 401

- 402

- 403

- 404

- 405

- 406

- 407

- 408

- 409

- 410

- 411

- 412

- 413

- 414

- 415

- 416

- 417

- 418

- 419

- 420

- 421

- 422

- 423

- 424

- 425

- 426

- 427

- 428

- 429

- 430

- 431

- 432

- 433

- 434

- 435

- 436

- 437

- 438

- 439

- 440

- 441

- 442

- 443

- 444

- 445

- 446

- 447

- 448

- 449

- 450

- 451

- 452

- 453

- 454

- 455

- 456

- 457

- 458

- 459

- 460

- 461

- 462

- 463

- 464

- 465

- 466

- 467

- 468

- 469

- 470

- 471

- 472

- 473

- 474

- 475

- 476

- 477

- 478

- 479

- 480

- 481

- 482

- 483

- 484

- 485

- 486

- 487

- 488

- 489

- 490

- 491

- 492

- 493

- 494

- 495

- 496

- 497

- 498

- 499

- 500

- 501

- 502

- 503

- 504

- 505

- 506

- 507

- 508

- 509

- 510

- 511

- 512

- 513

- 514

- 515

- 516

- 517

- 518

- 519

- 520

- 521

- 522

- 523

- 524

- 525

- 526

- 527

- 528

- 529

- 530

- 531

- 532

- 533

- 534

- 535

- 536

- 537

- 538

- 539

- 540

- 541

- 542

- 543

- 544

- 545

- 546

- 547

- 548

- 549

- 550

- 551

- 552

- 553

- 554

- 555

- 556

- 557

- 558

- 559

- 560

- 561

- 562

- 563

- 564

- 565

- 566

- 567

- 568

- 569

- 570

- 571

- 572

- 573

- 574

- 575

- 576

- 577

- 578

- 579

- 580

- 581

- 582

- 583

- 584

- 585

- 586

- 587

- 588

- 589

- 590

- 591

- 592

- 593

- 594

- 595

- 596

- 597

- 598

- 599

- 600

- 601

- 602

- 603

- 604

- 605

- 606

- 607

- 608

- 609

- 610

- 611

- 612

- 613

- 614

- 615

- 616

- 617

- 618

- 619

- 620

- 621

- 622

- 623

- 624

- 625

- 626

- 627

- 628

- 629

- 630

- 631

- 632

- 633

- 634

- 635

- 636

- 637

- 638

- 639

- 640

- 641

- 642

- 643

- 644

- 645

- 646

- 647

- 648

- 649

- 650

- 651

- 652

- 653

- 654

- 655

- 656

- 657

- 658

- 659

- 660

- 661

- 662

- 663

- 664

- 665

- 666

- 667

- 668

- 669

- 670

- 671

- 672

- 673

- 674

- 675

- 676

- 677

- 678

- 679

- 680

- 681

- 682

- 683

- 684

- 685

- 686

- 687

- 688

- 689

- 690

- 691

- 692

- 693

- 694

- 695

- 696

- 697

- 698

- 699

- 700

- 701

- 702

- 703

- 704

- 705

- 706

- 707

- 708

- 709

- 710

- 711

- 712

- 713

- 714

- 715

- 716

- 717

- 718

- 719

- 720

- 721

- 722

- 723

- 724

- 725

- 726

- 727

- 728

- 729

- 730

- 731

- 732

- 733

- 734

- 735

- 736

- 737

- 738

- 739

- 740

- 741

- 742

- 743

- 744

- 745

- 746

- 747

- 748

- 749

- 750

- 751

- 752

- 753

- 754

- 755

- 756

- 757

- 758

- 759

- 760

- 761

- 762

- 763

- 764

- 765

- 766

- 767

- 768

- 769

- 770

- 771

- 772

- 773

- 774

- 775

- 776

- 777

- 778

- 779

- 780

- 781

- 782

- 783

- 784

- 785

- 786

- 787

- 788

- 789

- 790

- 791

- 792

- 793

- 794

- 795

- 796

- 797

- 798

- 799

- 800

- 801

- 802

- 803

- 804

- 805

- 806

- 807

- 808

- 809

- 810

- 811

- 812

- 813

- 814

- 815

- 816

- 817

- 818

- 819

- 820

- 821

- 822

- 823

- 824

- 825

- 826

- 827

- 828

- 829

- 830

- 831

- 832

- 833

- 834

- 835

- 836

- 837

- 838

- 839

- 840

- 841

- 842

- 843

- 844

- 845

- 846

- 847

- 848

- 849

- 850

- 851

- 852

- 853

- 854

- 855

- 856

- 857

- 858

- 859

- 860

- 861

- 862

- 863

- 864

- 865

- 866

- 867

- 868

- 869

- 870

- 871

- 872

- 873

- 874

- 875

- 876

- 877

- 878

- 879

- 880

- 881

- 882

- 883

- 884

- 885

- 886

- 887

- 888

- 889

- 890

- 891

- 892

- 893

- 894

- 895

- 896

- 897

- 898

- 899

- 900

- 901

- 902

- 903

- 904

- 905

- 906

- 907

- 908

- 909

- 910

- 911

- 912

- 913

- 914

- 915

- 916

- 917

- 918

- 919

- 920

- 921

- 922

- 923

- 924

- 925

- 926

- 927

- 928

- 929

- 930

- 931

- 932

- 933

- 934

- 935

- 936

- 937

- 938

- 939

- 940

- 941

- 942

- 943

- 944

- 945

- 946

- 947

- 948

- 949

- 950

- 951

- 952

- 953

- 954

- 955

- 956

- 957

- 958

- 959

- 960

- 961

- 962

- 963

- 964

- 965

- 966

- 967

- 968

- 969

- 970

- 971

- 972

- 973

- 974

- 975

- 976

- 977

- 978

- 979

- 980

- 981

- 982

- 983

- 984

- 985

- 986

- 987

- 988

- 989

- 990

- 991

- 992

- 993

- 994

- 995

- 996

- 997

- 998

- 999

- 1000

- 1001

- 1002

- 1003

- 1004

- 1005

- 1006

- 1007

- 1008

- 1009

- 1010

- 1011

- 1012

- 1013

Сборник статей

Истоки

Социокультурная среда экономической деятельности и экономического познания

Памяти Андрея Владимировича Полетаева

(1952–2010)

18 сентября 2010 г. скоропостижно скончался наш коллега, член редколлегии и постоянный автор альманаха «ИСТОКИ» Андрей Владимирович Полетаев. Отечественное обществоведение потеряло талантливого экономиста и историка, ученого-гуманитария высочайшей культуры, носителя лучших традиций русской интеллигенции.

Окончив экономический факультет МГУ по специальности «экономическая кибернетика», он пришел в ИМЭМО в сектор Револьда Михайловича Энтова, где молодые ученые занимались анализом сложных проблем капиталистической экономики США, осваивая методы и академическую культуру современной экономической науки. Приоритет научной строгости над любыми привходящими обстоятельствами – такую жизненную установку сформировала в Андрее Полетаеве, тогда просто Андрее или Энди, как его называли друзья, творческая атмосфера научного поиска, царившая в этом легендарном коллективе. Очень рано удостоившись докторской степени за фундаментальное исследование динамики нормы прибыли (1989 г.), Андрей Владимирович не стал узким специалистом-экономистом. Интерес к истории, философии, социологии науки привел его в стан нового поколения гуманитариев, владеющих новейшими методами исследования и открытых для междисциплинарного общения.

С именем Андрея Полетаева накрепко связаны замысел и осуществление замечательного проекта «THESIS», донесшего до отечественного читателя лучшие образцы современной классики общественных наук. Очень многим обязаны ему и наши «ИСТОКИ», стремящиеся продолжать дело «THESISа». В последние годы организационная и творческая энергия Андрея Полетаева была направлена на создание и развитие в Высшей школе экономики Института гуманитарных и исторических исследований (ИГИТИ) как междисциплинарного центра консолидации отечественного академического сообщества в области общественных и гуманитарных наук.

Благодарность и признание – вот чувства, которые все мы испытываем и всегда будем испытывать, вспоминая Андрея Полетаева.

Экономика и этика

Татьяна Б. Коваль. Богатство и бедность в контексте религиозной этики

Богатство и бедность вечно сопутствуют человечеству. Неразлучной парой изобильного Пороса и нищенки Пении называл их мудрый Платон.[1] Проходят века, а их противостояние не прекращается, разрыв в уровне доходов не только не уменьшается, но даже растет. В «Декларации тысячелетия» ООН, принятой в 2000 г., отмечались небывалые масштабы социальной и имущественной дифференциации. В качестве первоочередной задачи выдвигалось преодоление нищеты, сокращение вдвое доли населения, имеющего доход менее 1 долл. США в день, и повышение уровня жизни наиболее отсталых стран и народов.[2]

В России 2000-х годов, где по данным Росстата коэффициент дифференциации доходов[3] составил более 15 раз,[4] вопросы, связанные с неравенством, приобрели особый смысл и значение. Наша страна занимает второе место в мире (после США) по числу долларовых миллионеров, и в то же время 59 % населения, согласно социологическим исследованиям, находятся «ниже черты бедности», «на грани бедности» и в состоянии «малообеспеченности».[5] Возмущение вопиющим неравенством часто перерастает в недовольство всей новой российской системой общественных отношений. По справедливой оценке Н.М. Римашевской, «образовались как бы две России», различающиеся между собой не только по материальной обеспеченности, но и по своей психологии, ценностным ориентациям, жизненным устремлениям.[6]

В этом контексте важно обратиться к одному из аспектов проблемы, который зачастую остается в тени. Он связан с религиозным опытом человечества и нравственным осмыслением богатства и бедности. В свое время ему уделяли большое внимание корифеи социологии и прежде всего М. Вебер. Но его интересовали «не этические теории теологических компендиумов, а коренящиеся в психологических и прагматических религиозных связях практические импульсы к действию».[7] Мы предлагаем сосредоточиться как раз на такого рода теориях и рассмотреть особенности православного подхода к материальным благам, сопоставив его с католическим и протестантским.

1. Универсальные принципы в отношении к земным благам

Чтобы не принять универсальное за уникальное, свойственное только православию или только христианству в целом, необходимо сказать об общих нравственных принципах социально-экономической жизни, выработанных человечеством. На них ориентировались верующие многих религий мира в течение веков и тысячелетий.

Как бы ни воспринимались высшие силы, – безличным Абсолютом, Мировым Разумом, целым пантеоном богов или единственной Божественной Личностью – этические заповеди, в том числе касающиеся собственности и богатства, во многом совпадали. Это и неудивительно, поскольку в основе лежало «золотое правило», которое звучало практически одинаково в самых разных учениях. Считается, что впервые его сформулировал греческий поэт-философ Гесиод (VIII в. до н. э.), призывая «не делать другому того, чего не желаешь себе». Это же проповедовали восточные учителя мудрости, в частности Конфуций (Лунь юй, XV, 23). В Ветхом Завете это правило было преобразовано в заповедь деятельной любви: «люби ближнего, как самого себя» (Лев. 19, 18), которая стала в Новом Завете краеугольным камнем индивидуальной и социальной этики, распространяясь на все человечество. В Коране Аллах через Мухаммада обращается к людям: «Я не прошу у вас награды…, а зову лишь любить ближнего» (Коран, 42, 43). Впрочем, в Евангелии говорится и о нравственным минимуме: «Как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними» (Лк 6, 31). То же самое сказано и в Коране: «Не обижайте других, и сами не будете обижены» (Коран, 2, 279).

Таким образом, исходя из совершенно разных идейных предпосылок, основатели различных религий и духовных учений приходили своими, порой противоположными, путями к одному и тому же. Можно выделить несколько всеобщих, универсальных принципов социально-экономической этики, которые представляются особенно значимыми.

Первый заключался в признании духовных благ более важными, чем материальные. Это, конечно, не значит, что земное благополучие отвергалось. О нем молились с древнейших времен до наших дней. Большинство духовно-религиозных учений связывали его с благосклонностью богов. В данном случае речь идет об определенной иерархии ценностей. Все, наверное, помнят фразу, ставшую крылатой: «не хлебом единым жив человек». Ее говорит Иисус в ответ искусителю, который предлагал превратить камни в хлебы. Это – цитата из Ветхого Завета: «не одним хлебом живет человек, но всяким словом, исходящим из уст Господа живет человек» (Втор. 8, 3). Здесь говорится не только об определенной иерархии ценностей, но и, как следует из контекста, о том, что в конечном счете хлеб насущный (точнее условия для получения его) как и все необходимое подаются по воле Всевышнего.[8]

Тот же приоритет духовного над материальным проповедовали практически все духовно-религиозные учения. Так, древнегреческие философы были единодушны с Платоном в том, что высшим натурам «свойственны возвышенные помыслы», а не думы о «богатстве и всякого рода обеспеченности».[9] Один из них, Кратет, так выразил общую мысль:

Все, что усвоил я доброго,

мысля и слушаясь Музы,

стало моим;

а иное богатство накапливать тщетно.

Учителя Древней Индии и Китая по-своему развивали эту же идею. «Совершенный человек живет духовным!» – восклицал великий даос Чжуан-цзы.[10] И призывал довольствоваться малым, как и многие другие китайские мудрецы, которые учили: «Бедность не нужно гнать прочь. Прогоните обеспокоенность бедностью, и ваше сердце будет вечно пребывать в чертогах радости и довольства».[11] В своих проповедях Будда также часто говорил о том, что добро и милосердие – это единственная собственность, которую возьмет с собой смертный, уходя в мир иной.

Отсюда второй общий принцип: остерегайтесь попасть в духовный плен к богатству! Не будьте жадными и скаредными! Древнеиндийская Ригведа предупреждала: «На дороге, которая ведет к богатству, многие люди погибают».[12] О том же говорили конфуцианские трактаты: «Сладкое вино, приятные звуки, высокая кровля, резные стены – обладание даже чем-то одним из этого неизбежно приводит к гибели».[13] Для того чтобы этого не произошло, нужно уметь обуздывать свои страсти и желания.

Древнегреческие философы видели основную добродетель в чувстве меры. Сократ, развивая эту мысль, «не уставал напоминать», что «чем меньше человеку нужно, тем ближе он к богам»,[14] а богатство и знатность «приносят лишь дурное».[15]

Наиболее радикально настроенные личности вовсе отказывались от собственности и богатства. Диоген, живший в глиняной бочке, называл себя нищим странником, лишенным крова, города, отчизны, и гордился своей свободой от материальных благ.

В Древней Индии многие в поисках истины уходили в непроходимые леса и там предавались аскезе. Так и царевич Будда Гаутама оставил все – богатство, власть, семью – и нашел просветление. К уединенной аскетической жизни, даже без самого необходимого, стремились его последователи – буддийские монахи. Обрести духовные сокровища, отказавшись от земных, старались даосские отшельники и библейские пророки, Иоанн Креститель и, конечно, христианские подвижники. «Именно потому, что общество процветало, строило соборы и дворцы и накопляло богатства, монашество ощущало духовную необходимость претерпевать испытания. И чем труднее были испытания, тем лучше это считалось в духовном смысле», – эти слова прот. Иоанна Мейендорфа применимы к жаждущим истины подвижникам, принадлежащим к различным духовно-религиозных традициям.[16]

Полная нестяжательность рассматривалась многими из них как предварительное условие для вступления на путь совершенства. «Человек мудрости не накапливает. Отдавая другим, он умножает себе», – говорилось в древней китайской сакральной книге «Дао де дзин».[17] Индийская традиция была более требовательной. «Мы можем наслаждаться миром, если не обременены отравой мирских богатств; мы владыки мира, если не таим какой-либо алчной мысли. Наши наслаждения в этом мире находятся в прямой пропорции к нашей бедности», – убеждали тексты древнеиндийских Упанишад.[18] И то же самое говорили христианские подвижники. По словам одного из основателей монашества в Европе св. Иоанна Кассиана (IV–V вв.), в борьбе со сребролюбием – «корнем всех зол» – окончательной победы «можно ожидать только тогда, когда совесть монаха не будет запятнана обладанием даже малейшей монетой».[19]

Большинство людей избегали крайностей аскезы, но старались не впасть в грехи, связанные с излишним пристрастием к материальным благам. Какую бы религию или духовное учение мы ни взяли, везде осуждались корысть, жадность, скупость, сребролюбие, эгоизм и тяга к роскоши. Еще Гесиод, а за ним легендарные «семь мудрецов» – самые древние из древнегреческих философов (VII–VI вв. до н. э.) учили: «Не богатей дурными средствами» (Фалес);[20] «Лучше потеря, чем дурная прибыль: от одной горе на раз, от другой навсегда» (Хилон);[21] «Остерегайся корысти – она мерзостна» (Периандр).[22]

Во всех религиях духовные наставники призывали, чтобы никто не пользовался благами в ущерб ближнему, не посягал на его собственность, не крал, не воровал и не обманывал ближних ради собственного благополучия. Грабеж и воровство везде сурово карались не только как государственные, но и как религиозные преступления.

Зороастризм, который иногда называют религией праведного труда, предписывал, чтобы в ежедневной молитве верующий говорил: «Я отвергаю грабеж и угон скота, ущерб и разрушение домов поклонников Мазды». В буддизме монашеский дисциплинарный кодекс начинался с перечисления по степени значимости четырех самых важных запретов. Согласно второму из них человек должен воздерживаться от воровства даже простой травинки. А даосы размышляли о разрушении личности вора: «Силой отнимать у людей вещи – это болезнь».[23] Здоровая личность «не присваивает себе благ ближних».[24] Учитывая, что духовное здоровье виделось залогом физического, которое, в свою очередь, считалось основой долголетия, при определенных условиях перерастающего в бессмертие, можно себе представить, насколько большое значение последователи даосизма придавали этим рекомендациям.

Для этики иудаизма свойственно уделять большее внимание поступкам, нежели мыслям. Однако запрет на воровство был тем редким исключением, который «подстраховывался» заповедью, обращенной к внутренней жизни души: «не желать» какого-либо чужого имущества, которым владеет ближний. Так, в иудаизме из десяти заповедей, полученных Моисеем от Бога, заповедь «не кради» дополнялась заповедью «не желай жены ближнего твоего и не желай дома ближнего твоего, ни поля его, ни раба его, ни рабы его, ни вола его, ни осла его, ни всего, что есть у ближнего твоего» (Втор. 5, 1; 9 – 21). При этом воровство толковалось предельно широко, как, например, подсовывание покупателю недоброкачественного товара или «кража» у людей тишины по ночам. «Кражей разума» раввины называли напрасные обещания, данные человеком, который и не думал их выполнять, но хотел казаться благородным.

Грабительством считалась также задержка платы работникам. «Кто задерживает плату наемника, нарушает пять запретов: “не обижай”, “не грабительствуй”, “плата наемнику не должна оставаться у тебя до утра”, “в тот же день отдай плату его” и “чтобы солнце не зашло, ибо он беден”», – говорилось в трактатах Талмуда.[25] Особой формой грабительства считалось ростовщичество. Закон запрещает его по отношению к евреям: «Если дашь деньги взаймы бедному из народа Моего, то не притесняй его и не налагай на него роста» (Исх. 22, 25). Вместе с тем ростовщичество не запрещалось в отношениях с представителями других народов.

Ислам, так же как и иудаизм, исходит из неразрывного единства этики и религии. По законам Шариата верховное право на любое имущество принадлежит Богу. В этом контексте воровство и грабеж, относящиеся к категории запретных действий, которые влекут за собой уголовную ответственность и кару на том свете, становятся разновидностями богоотступничества. Что касается ростовщичества, то Коран его категорически запрещает: «Те, которые жадны к лихве, воскреснут такими, какими воскреснут те, которых обезумил сатана своим прикосновеньем. Это будет им за то, что они говорят: “Лихва то же, что прибыль в торговле”. Но Бог позволил прибыль в торговле, а лихву запретил» (Коран 2, 275).[26]

Важно обратить внимание, что в христианской традиции, которая также безоговорочно осуждает воровство и грабеж, признается, что бывают обстоятельства, в которых человек, украв кусок хлеба, чтобы выжить, не совершает греха. Особенно подробно на эту тему рассуждали такие Отцы Церкви, как Василий Великий, Григорий Богослов и Иоанн Златоуст, а также средневековые схоласты. По их единодушному мнению, настоящими ворами являются те, кто, накопив богатство, не хотят поделиться с голодными.

Третий принцип устанавливал связь между праведным или неправедным отношением к материальным благам и участию в потусторонней жизни. Эта идея прослеживается в самых древних памятниках религиозной мысли. Так, например, в Древнем Египте в середине III тыс. до н. э., несмотря на полное господство магизма и идолопоклонства, был создан так называемый Мемфисский трактат, в котором мир и все сущее представлялось созданным мощью мысли и слова (логоса) единого Бога-Творца.[27] Примерно в то же время у некоторых древнеегипетских жрецов возникла идея о том, что человек создан «по образу» Бога как Его «подобие»,[28] которая стала позже основополагающей в библейской антропологии. Важно, что они видели в Боге не только Творца, но и Верховного Собственника и Подателя всех благ. Эта идея была унаследована и развита всеми монотеистическими религиями – иудаизмом, христианством и исламом, став одним из главных столпов их социальной этики. (Отметим, что и понятие «бедные Господа», близкое по значению к евангельским «нищим духом», также имеет древнеегипетское происхождение.)

Блаженства в потустороннем мире по древнеегипетским представлениям достигал лишь добрый и щедрый, кто, как говорилось в «Книге мертвых», «не был виновником бедности нищих», но «давал хлеб голодному, воду жаждущему, одеяние – нагому».[29] Равнодушных богачей, напротив, ожидали посмертные муки.

Подобные идеи о посмертном воздаянии развивались и в других религиозных традициях. Так, например, у Зороастра также проводилась мысль о том, что сильные мира сего попадут в ад, если они будут поступать неправедно, притеснять бедняков и равнодушно пройдут мимо нуждающихся.

Библейские пророки сурово обличали таких богачей, которые обманными путями, как говорил пророк Иеремия, «возвысились и разбогатели, сделались тучны, жирны, переступили даже всякую меру во зле, благоденствуют и справедливому делу нищих не дают суда. Неужели Я не накажу за это? говорит Господь» (Иер. 5, 27–29). Пророк Софония вообще считал всякого богача нечестивцем, предупреждая: «истреблены будут обремененные серебром» (Соф. 1, 11).

Напротив, благотворительность помогала обрести потустороннее блаженство. Ее также можно считать важнейшим нравственным принципом, который содержался во всех духовно-религиозных учениях мира.

Так, например, в брахманизме и джайнизме благотворительность является в конечном итоге благодеянием по отношению к самому себе, поскольку единичность каждого человека – лишь иллюзия, а на самом деле существует только одна Мировая Сверх-Душа. В буддизме благотворительность, прежде всего по отношению монахам, обеспечивала хорошую карму в следующих рождениях. Будда начинал многие свои проповеди с восхваления религиозных заслуг, приобретаемых раздачей милостыни. (Хотя бедствия нищих воспринимались во многом как заслуженное ими самими наказание за грехи в прошлых жизнях.)

В китайских учениях благотворительность связывалась с душевным здоровьем, которое обеспечивает здоровье телесное и которое, по идее, должно обеспечить не просто долголетие, а бесконечную жизнь, т. е. бессмертие. Предписывались такие целительные средства:

Быть милостивым по отношению к бедным

и помогать просящим подаяние – это лекарство.

Тайной добродетелью творить милосердие – это лекарство.

Делая добро, не надеяться на воздаяние – это лекарство.

Стремиться поделиться с обездоленным – это лекарство.

Имея богатство, быть милосердным – это лекарство.[30]

В монотеистических религиях (иудаизме, христианстве и исламе) благотворительность становится важнейшей заповедью, равной, как сказано в Талмуде, всем остальным заповедям вместе взятым. В Ветхом Завете от имени Всевышнего говорится: «Не ожесточи сердца твоего и не сожми руки твоей пред нищим братом твоим» (Втор. 15, 7).

В христианстве принцип благотворительности простирается еще дальше. «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут», – говорит в Нагорной проповеди Иисус (Мф 5, 7). Благотворительность понимается как проявление любви к Богу и людям, причем не только к «ближнему», но и к «врагу». В отличие от иудаизма, где благотворительность служила важным доказательством благочестия и часто совершалась на людях, христианство признает ее «тайным делом». Иисус призывает «не творить милостыни вашей пред людьми с тем, чтобы люди видели вас: иначе не будет вам награды от Отца вашего Небесного» (Мф 6, 1–4). Если добрые дела совершаются, например, ради славы, то они ничего не стоят. В этом отношении христианство резко расходится с иудаизмом, для которого важнее то, что реально делается, а не с каким внутренним побуждением это делается. Как в ветхозаветном, так и особенно современном иудаизме стремление человека к славе не осуждается, когда это заставляет его поступать хорошо, что широко используется благотворительными организациями.

Отметим, что и даосизм и буддизм, так же как и христианство, отвергают показную благотворительность.

Ислам подходит к благотворительности иначе, разделяя ее на обязательную («закят») и добровольную, которую человек творит по велению сердца. Только те, «кто оградил себя от скупости души, – они поистине, восторжествуют», – говорится в Коране.[31]

Отметим, что идея обязательной благотворительности, своего рода «налога» на имущество, заключается в том, что с ее помощью «очищается» собственность и богатство плательщика. Коран уподобляет «закят» также ссуде, выдаваемой Богу, за которую он отплатит сторицей. Кроме того, считается, что первый признак любви мусульманина к Богу выражается в помощи нуждающимся, стремлении делиться имуществом, т. е. в желании преодолеть собственный эгоизм.

Таким образом, можно сказать, что невзирая на огромные различия в культуре и быте народов, в их представлениях о высших силах и постулатах веры, повсюду обнаруживается принципиальное совпадение основных нравственных принципов социальной этики и ориентация, выраженная с той или иной степенью интенсивности, на приоритет духовных ценностей над материальными.

2. Библия о бедности и богатстве

Все христианское богословие основывается на Библии, в которой тема бедности и богатства занимает важное место. Вместе с тем Ветхий и Новый Заветы по-разному подходят к ней, хотя многое и совпадает. Христианские исповедания – православие, католицизм и протестантизм, возникший из лона католической церкви в XVI в., – в свою очередь, делают различный акцент на тех или иных библейских книгах. Если православие и католицизм, отдавая должное ветхозаветным текстам, опираются в основном на Новый Завет, то в протестантизме, особенно его кальвинистском варианте, наиболее востребованным оказался Ветхий Завет. Это во многом определило различия в отношении к бедности и богатству в христианских исповеданиях.

Ветхий Завет

В Ветхом Завете собственность и богатство рассматриваются в общей системе религиозно-этических установлений, которые воспринимаются как веления Всевышнего, в которых выражены Его воля и Его призыв к человеку. Главное в ней – любовь к Богу и ближнему, под которым подразумевался собрат, принадлежащий к еврейскому «избранному народу». Среди важнейших положений социально-экономической этики Ветхого Завета можно отметить следующие.

Заповедь труда, которую человек получил еще в райский период, предназначена для всех людей, и только трудом «в поте лица» человек может достичь «праведного» благосостояния. Согласно талмудической традиции в самой человеческой природе заложено отвращение к даровому благосостоянию. Собственность может быть только трудовой. «Хлебом позора» называли еврейские мудрецы неправедное богатство.

После грехопадения труд, сохраняя первоначальное значение как «сотрудничества» с Богом по совершенствованию мира и его одухотворению, наполняется новым дополнительным смыслом тяжкого бремени, связанного с необходимостью физического выживания. Возникает процесс хозяйствования, а с ним и проблемы, связанные с собственностью и социальным неравенством. При этом библейские тексты не осуждают хозяйственный расчет и умение организовать экономическую жизнь, если они не идут вразрез с братолюбием.

С самого первого дня исхода евреев из египетского рабства требования Бога были направлены на искоренение в них жадности, накопительства и эгоизма.[32] Кроме того, Богом была дана заповедь о регулярном освобождении рабов из соплеменников. Ни один человек из «избранного народа» не должен был находиться вечно в рабском состоянии.

Многие ветхозаветные установления были направлены на то, чтобы не было бедности. Для этого предусматривались меры по созданию равных «стартовых» возможностей для всех без исключения членов еврейского общества; осуществлению справедливого правосудия; защите слабых и неимущих, которых, как считалось, берет под свое особое покровительство Сам Господь Бог; социальной ответственности богатых, которые должны были делиться с бедными (в том числе закон о «второй десятине»); защите прав трудящихся и соблюдению должного уважении к ним. Субботний отдых был обязателен для всех членов общества, включая рабов из иноплеменников.

С ним связаны установления о «субботнем» (каждом седьмом) и «юбилейном» (каждом пятидесятом) годе, когда рабы из евреев становились свободными. При этом они должны были получить все необходимое для обзаведения собственным хозяйством и начала самостоятельной жизни: «Если купишь раба еврея, пусть он работает тебе шесть лет, а в седьмый год пусть выйдет на волю даром» (Исх. 21, 2); «когда будешь отпускать его от себя на свободу, не отпусти его с пустыми руками, но снабди его от стад твоих, от гумна твоего и от точила твоего: дай ему, чем благословил тебя Господь, Бог твой» (Втор. 15, 12–14).[33] Также в седьмой год всякий заимодавец должен был простить своего должника. (К иноплеменным, как указывает Тора, это не относилось.)

В юбилейный год должно было восстанавливаться имущественное равенство, поскольку все члены еврейского общества мыслились временными «арендаторами» принадлежащей Богу земли. Господь признавался Верховном Собственником земли в самом прямом смысле. Земля принадлежит Богу, а потому ее нельзя продавать навсегда. «Землю не должно продавать навсегда, ибо Моя земля: вы пришельцы и поселенцы у Меня» (Лев. 25, 23).

Бог предстает как защитник обездоленных, лишенных человеческой защиты и помощи. «Тебе предается бедный; сироте Ты помощник» (Пс. 9, 35); «Ради страданий нищих и воздыхания бедных ныне восстану, говорит Господь, поставлю в безопасность того, кого уловить хотят» (Пс. 11, 6). В Псалмах выражена уверенность, что все нищие и страждущие найдут защиту в Боге, что он даст им все необходимое в жизни, «ибо Он не презрел и не пренебрег скорби страждущего, не скрыл от него лица Своего, но услышал его» (Пс. 21, 25).

Богатые нечестивцы, наживающиеся за счет ближних, не только порицаются, но и проклинаются. Так, во многих текстах Ветхого Завета прослеживается мысль о том, что неправедное богатство по степени греховности приближается к самому страшному – идолопоклонству.

Усилия по накоплению богатства трудолюбием, бережливостью, рачительным хозяйствованием приветствуются и полагаются одной из достойных целей человеческой жизни. Как говорил премудрый Соломон: «Ленивая рука делает бедным, а рука прилежных обогащает» (Прит. 10, 4).

Бог благословляет праведников уже в этой жизни, даруя богатство и всевозможные другие блага. Так, в книге Притчей Соломоновых проводится мысль о том, что «праведнику воздается на земле» (Прит. 12, 31). Также и по словам псаломопевца, «Блажен муж, боящийся Господа и крепко любящий заповеди его. Обилие и богатство в доме его, и правда его пребывает вовек» (Пс. 111, 1–3). Идея о том, что «Праведник ест до сытости, а чрево беззаконных терпит лишение» (Прит. 13, 26) соответствовала ветхозаветному представлению о справедливости. Вместе с тем многие библейские книги, как, например, книга Иова, повествуют о страданиях праведника, который в конце концов все же вознаграждается и доживает остаток дней в благоденствии.

Таким образом, в ветхозаветных книгах прослеживается мысль о том, что от Бога можно ожидать воздаяния за праведность уже в этой земной жизни, хотя это и не всегда случается.

Теперь посмотрим, как подходил к проблеме богатства и бедности Новый Завет, который во многом резко контрастировал с ветхозаветными книгами, несмотря на то, что в них содержались практически все нравственные установления, составившие каркас социальной этики христианства.

Новый Завет

В отличие от Ветхого Завета с его законодательно оформленным нравственным кодексом Новый Завет не дает прямых предписаний на все случаи жизни, но ориентируется на заповедь любви к Богу и ближнему.

По оценке католических теологов, с которой, как думается, могут согласиться православные и протестантские богословы, «Иисус подытоживает все Откровение, когда велит верующему в Бога богатеть (ср. Лк 12, 21). Экономика содействует тому же, если не перестает быть инструментом, служащим целостному росту человека и общества, росту качества жизни».[34]

Вся земная жизнь Иисуса Христа может рассматриваться как нравственное учение. Здесь важен в первую очередь так называемый кенозис Спасителя, социальный контекст которого выражен в словах апостола Павла: «Он, будучи богат, обнищал ради вас, дабы и вы обогатились Его нищетою» (2 Кор. 8, 9).[35] Уже в этом содержится главное отличие Нового Завета от Ветхого: идея вознаграждения праведника богатством в этой жизни больше не действует.

С этим связан и образ Царствия Божьего как перевернутого земного устройства. Здесь «первые» становятся «последними», а «последние» – «первыми». Те, кто служат другим, оказываются на более почетном месте, а те, кто господствовали на земле, оказываются лишенными достоинства. То же относится к земному богатству и всякому благоденствию. «Кто хочет между вами быть большим, да будет вам слугою, и кто хочет между вами быть первым, да будет вам рабом» (Мф 20, 27). «Больший из вас да будет вам слуга: ибо, кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится» (Мф 23, 11–12).

В этой «обратной перспективе» евангельские тексты о богатстве и о земных благах приобретают новый смысл. Их можно сгруппировать по нескольким основным темам.

Первая тема: «Не любите мира, ни того, что в мире» (1 Ин. 2, 15).

Трагизм заключается в том, что цели и ценности, которым привержен наш мир, противоположны ценностям Царства Божьего. Евангелие заранее извещает людей, что вера во Христа и Его благую весть принесет вовсе не улучшение их земной судьбы и совсем не материальное благополучие. «Многими скорбями надлежит нам войти в Царствие Божие» (Деян. 14, 22). Это означает, что необходимо сделать решительный выбор и отрешиться от желания получше устроиться в этом мире, «подстраховаться» от всевозможных бед собственностью и богатством.

Вторая тема: «О горнем помышляйте, а не о земном» (Кол. 3, 2).

Небесное здесь не просто противопоставляется земному. Оно предстает единственным достойным объектом заботы и помыслов. В этом ракурсе становится понятным призыв: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют, и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе. Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» (Мф 6, 19–21). Так Евангелие убеждает, что вечная жизнь и близость к Богу для человеческой души превыше всех земных благ.

Третья тема: «Трудно богатому войти в царствие Небесное» (Мф 19, 23).

Иисус считал обладание земными благами тяжкой опасностью для души. Речь идет о том, что нельзя одновременно стремиться к царству Божьему и копить богатство этого мира. Эта тема связана с осуждением привязанности к собственности, богатству. Поэтому богатые чаще всего осуждаются, поскольку даже самым лучшим из них трудно достичь внутренней свободы от своего имения и попечения о нем.

Вот знаменитая притча о богатом юноше. В Евангелии от Марка говорится даже о симпатии Иисуса к нему. И тем не менее юноша слышит: «пойди, все, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровища на небесах; и приходи, последуй за Мной, взяв крест» (Мк 10, 21). Это, пожалуй, единственные слова в Евангелии, свидетельствующие о положительном отношении к богатому человеку.

У евангелиста Марка также уточняется, что трудно войти в царствие Божие не просто тем, кто обладает богатством, но «надеющимся на богатство» (Мк 10, 24). Это уточнение заслуживает особого внимания, так как в нем содержится своего рода квинтэссенция этических наставлений для всех и каждого. По сути, здесь утверждается необходимость полного доверия Богу, вере в Его милосердие и помощь, открытости Его воле. Только от воли Бога зависит в конечном счете жизнь и судьба человека.

А вот притча о неразумном богаче, который мысленно представлял, с каким удовольствием он может жить многие годы. Но внезапно пришел его смертный час, и он должен был предстать перед Богом. Здесь «богатение в Бога» бескомпромиссно противопоставлено накоплению земных богатств. Отсюда призыв: «Продавайте имения ваши и давайте милостыню. Приготовляйте себе вместилища неветшающие, сокровище, неоскудевающее на небесах» (Лк 12, 33).

Это дополняется идеей о том, что благополучие на этой земле может обернуться страданиями в мире ином. Этому посвящена притча о богаче и нищем Лазаре. Мучаясь в аду, богач, пренебрегавший на земле нищим Лазарем, обращается к Аврааму с просьбой о помощи. Авраам отвечает: «ты получил уже доброе твое в жизни твоей, а Лазарь – злое; ныне же он утешается, а ты страдаешь» (Лк 16, 25).

В Посланиях апостолов обличение богачей становится более резким и бескомпромиссным. «Сынами проклятия» называет неправедных богачей апостол Петр. Они получат «возмездие за беззаконие», ибо «сердце их приучено к любостяжанию» (2 Петр 2, 13–14). А оно есть не что иное, как идолослужение.

Четвертая тема: «Блаженны нищие» (Лк 6, 20).

Различные комментарии дают более 20 вариантов переводов этого выражения: нищие, нищие духом, смиренные, принявшие на себя добровольную бедность, духовно бедные, бедные грешники, бедные души, бедные дети, люди, занимающие низкое общественное положение, притесняемые, униженные, жалкие, несчастные, нуждающиеся в помощи, благочестивые и т. д. Часто это выражение относится также и к тем людям, которые бедны в материальном смысле, но чувствуют себя довольными, поскольку имеют духовное богатство или наоборот, к тем богатым, которые внутренне свободны от своего земного богатства. В Евангелии, видимо, речь шла и о бедных в экономическом смысле, и таких «нищих», отличительным свойством которых было религиозное смирение и открытость Богу. В Посланиях апостолов бедность еще более возвеличивается: «Не бедных ли мира избрал Бог быть богатыми верою и наследниками Царствия, которое он обещал любящим его?» (Иак. 2, 5) Таким образом, Новый Завет ставит вопрос о собственности и богатстве иначе, чем Ветхий, подчеркивая опасности и соблазны, которые таит в себе обладание материальными благами и их изобилие.

Пятая тема: благотворительность как проявление любви к ближним.

Благотворительность понимается в Новом Завете, как и в Ветхом, единственно правильным способом распорядиться богатством. В этом отношении новозаветные тексты продолжают идеи, которые содержались уже в Ветхом Завете. Но есть и отличия. Так, благотворительность предписывается не только по отношению к «ближнему», под которым понимается каждый оказавшийся рядом, но и к «врагу». Иисус говорит о всеобъемлющей любви, которая побеждает зло и распри, а потому – «благотворите ненавидящим вас». А «если будете любить любящих вас, то какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? Итак, будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф 5, 46–48).

Таким образом, в Новом Завете Иисус отождествляет Себя с бедными и нищими, терпя, как и они, унижения и страдания. Поэтому в отличие от Ветхого Завета, который часто видел в богатстве благословение Божие, Новый Завет более склонен видеть в нем тяжкое искушение, затрудняющее человеку войти в Царствие Божие, а в добровольной бедности состояние, которое может духовно возвысить личность, свободную от привязанностей к материальным благам.

Исходя из этого, в раннехристианских общинах практиковалось обобществление имущества. Речь шла, конечно, о добровольных пожертвованиях, но никак не о принудительном перераспределении. «Общение имуществ должно быть понимаемо как порождение того духа любви, которым отличалось общение между верующими», – справедливо отмечал еп. Кассиан (Безобразов), обращая внимание, что «естественным его последствием было общее оскудение».[36] Постепенно христиане возвращались к обычному образу жизни, а обобществление имущества сохранилось лишь в монашестве.

В этой связи перед продолжателями апостольской традиции – отцами и учителями церкви встал вопрос о духовно-нравственных ориентирах социально-экономической жизни христиан. И в течение нескольких первых столетий христианской истории, и особенно в IV–V вв., которые обычно называют «золотым веком» святоотеческой письменности, были не только сформулированы основные церковные догматы, но и заложены основы социального учения, в котором важное место занимала проблема собственности и богатства.

3. Отцы и учителя христианской церкви: два подхода к вопросу о богатстве

На протяжении первых 10 веков своей истории христианская церковь была единой, хотя и постоянно боролась с многочисленными ересями и сектами. Ее разделение на восточную (православную) и западную (католическую) произошло в середине XI в., когда духовные власти Византии и Рима противопоставили себя друг другу. Поэтому в основе православного и католического социального учения лежит общее святоотеческое наследие. (Хотя православные и католики отдают предпочтения различным отцам и учителям церкви этой эпохи.)

Первый, наиболее ранний период развития социальной мысли неразделенной церкви относится к I–III вв., когда христианство переживало гонения, а основные догматы еще не получили окончательного оформления. Второй период начался с эпохи императора Константина (306–337 гг.). Церковь превратилась из преследуемой сначала в терпимую, а затем и господствующую. С этого же времени получило развитие монашество, радикальные взгляды которого на собственность и богатство сыграли большую роль в формировании отношения христиан к материальным благам.

Особенность первых веков христианства заключалась в совершенно особом, крайне интенсивном эсхатологическом чувстве: верующие со дня на день ожидали Второго Пришествия Спасителя. Это определило характер социально-экономических воззрений христиан этой эпохи: перед лицом скорого конца света все земные дела и ценности теряли смысл. Этим отчасти объясняется и практика обобществления собственности раннехристианских общин. Однако с течением времени острота эсхатологического чувства притуплялась, и верующие приспосабливались к обычной экономической жизни. В этих условиях вопрос о собственности и богатстве приобрел новый смысл.

В писаниях ранних отцов и учителей церкви (их называют мужами апостольскими и апологетами[37]) основные идеи относительно собственности и богатства во многом совпадали с универсальными принципами, выработанными человечеством. Особенность, пожалуй, больше заключалась в расстановке акцентов.

Во-первых, всячески подчеркивалась роль Бога как Верховного Собственника и связанное с этим всеобщее предназначение благ. Так, например, Климент Александрийский, считающийся основоположником социального учения западного христианства, в своем произведении «Педагог» говорил: «Бог создал человечество для братского общения…, все доставляя всем, даровав в общее достояние для всех. Все, следовательно, должно быть общим, и богатые не должны желать более иметь, чем другие… Это не в порядке вещей, чтоб один в изобилии жил, тогда как многие терпят нужду».[38] Тертуллиан доводит эту идею до формулы: «И то, что кажется нашим, на самом деле чужое… поскольку всё – Божье».[39] Таким образом, никто не должен эгоистически пользоваться избытком благ в ущерб ближнему или стремиться завладеть всеми благами.

При этом многие раннехристианские авторы обращали внимание на ответственность просящих: «Берущие отдадут отчет Богу, почему и на что брали. Берущие по нужде не будут осуждены, а берущие притворно подвергнутся суду. Дающий же не будет виноват, ибо он исполнил служение, какое получил от Бога, не разбирая, кому дать и кому не давать, и исполнил с похвалою пред Богом».[40] Так и «Учение двенадцати апостолов» возлагает ответственность на того, кто просит: «Увы берущему: если берет кто, имея нужду, он будет неповинен, но не имеющий нужды даст ответ, зачем и для чего он взял».[41]

В целом ряде сочинений мужей апостольских и апологетов содержится идея гармонического сосуществования и взаимопомощи богатых и бедных. Причем не только богатый может помочь бедному, но и бедный помогает богатому: «…богатый имеет много сокровищ, но беден для Го с пода;…но когда богатый подает бедному, то бедный молит Го с – пода за богатого, и Бог подает богатому все блага; потому что бедный богат в молитве, и молитва его имеет великую силу пред Господом».[42]

Во-вторых, противопоставление духовных и материальных благ доведено до крайности. «Истинная твоя, твоя славная, неотъемлемая собственность – это вера в Бога и благотворительное человеколюбие».[43] Земные сокровища – путы на ногах христианина. Один из известных раннехристианских авторов Минуций Феликс писал: «Мы владеем всем, коль скоро ничего не желаем. Как путешественнику тем удобнее идти, чем меньше он имеет за собою груза, так точно на этом жизненном пути блаженнее человек, который облегчает себя посредством бедности и не задыхается от тяжести богатств».[44] Поэтому, если христианин происходит, например, из богатой семьи, он должен избавиться от собственности, раздав ее неимущим, чтобы обрести спасение. В мистических видениях Ерма ангел говорит о таких верующих: «Должно обсечь у них блага настоящего века и суетное богатство, и только тогда они будут годны в Царствии Божьем».[45]

Таким образом, возникает вопрос – всегда ли богатство портит человека? Могут ли быть праведными богачи? И предполагает ли это добродетельность бедности?

В конечном итоге это вопрос о приоритетах, который можно сформулировать следующим образом: что важнее – качества человеческой личности или внешние обстоятельства, принадлежность к тому или иному социальному классу? У раннехристианских авторов нет единого мнения по этому поводу.

В целом можно выделить два подхода, прямо противоположных друг другу, в диапазоне которых и варьируются их суждения по этим вопросам.

Первый подход признает всякое богатство порочным. Бедность, напротив, всегда добродетельна и является знаком близости к Богу. Наиболее последовательно такой позиции придерживался Тертуллиан. Он был убежден, что «…Если Царство Божье не принадлежит богатым, то бедные неминуемо должны иметь его своим уделом».[46] Эту позицию разделяли многие, отождествляя богатство и богатых.

Сторонники второго подхода признавали собственность и богатство нравственно нейтральными. От самого человека зависит, будет ли богатство «добром» или «злом». Что касается бедности, то она также может быть как добродетельной, так и порочной. Наиболее последовательно этот подход развивал св. Климент Александрийский. «Не бедность вообще ради нее самой благословляет Господь, а ту бедность, что пренебрегает мирскими сокровищами из-за любви к правде, и ту, которая пренебрегает мирскими почестями, чтобы приобресть сокровище истинное», – разъяснял он.[47] Бесчисленные заботы, отвлекающие от высших ценностей, порождают не только богатство, но и бедность. Выступая за «средний путь», под которым подразумевал обладание необходимым, а не излишним, он считал обязанностью церкви воспитывать разумное и ответственное пользование собственностью, «умеренный образ жизни, свободный от обеих крайностей – как от роскоши, так и от скряжничества».[48]

На следующем этапе развития христианского богословия (IV–VII вв.), когда христианство стало государственной религией, социальная мысль стала развиваться по-своему у греческих и латинских отцов церкви. Особое направление составляли основоположники монашеско-аскетической литературы, которые отличались своим отношением к мирским благам.

Из греческих отцов выделялись великие «каппадокийцы» (IV в.): святители Василий Великий, Григорий Богослов[49] и Григорий Нисский, которых соединяли узы родства и дружбы. Они не только подняли христианскую мысль на новую высоту, сформулировав ряд основополагающих церковных догматов, но и сыграли важную роль в формировании новых подходов к социальной тематике. При этом каждый из них был вынужден решить вопросы, связанные с собственностью и богатством, не только в теории, но и в своей практической жизни, поскольку все они происходили из аристократических семей и были теми «богатыми», перед которыми вопрос об «имении» встал со всей остротой.

По мнению Григория Богослова, само по себе богатство – нейтральная категория (если, конечно, оно добыто не разбоем и обманом, а праведными трудами или досталось по наследству). Но и оно не стоит того, чтобы занимать все время и силы. Даже если все складывается благополучно и человек богатеет своим умением и прилежанием, всевозможные заботы уничтожают радость обладания: «Война, возделывание земли, труд, разбойники, приобретение имущества, описи имений, сборщики податей, ходатаи по делам, записи, судьи – все это еще детские игрушки в многотрудной жизни».[50] Поэтому «…Для людей одно только благо, и благо прочное – это небесные надежды».[51] Впрочем, и нищета – «сугубое зло». Идеальное состояние – иметь необходимое и достаточное, но не излишнее, и «не подражать кровожадной пиявке, чтобы, одним владея, устремлять очи на другое».[52] Поэтому у богатого христианина есть две возможности: или вовсе раздать все имущество бедным, или сохранить его, но щедро благотворить.

Причем Григорий Богослов и Григорий Нисский были убеждены, что дающего и берущего должны связывать отношения личной дружбы и взаимного уважения. «Кто вступил в общение с нищим, тот поставил себя в единую часть с Христом, обнищавшим ради нас».[53] Они долго не могли понять и принять новаторских инициатив Василия Великого по созданию системы организованной благотворительности (устроение лепрозория, организация города-приюта для беднейших членов общества и других учреждений), при которой многие благотворители оставались анонимными и не входили в прямой контакт с нуждающимися. По словам известного патролога И.В. Попова, Василий Великий был убежденным «противником частной благотворительности и безрассудной жалости, готовой помогать всякому просящему без разбора».[54] В то же время из трех каппадокийцев Василий Великий был наиболее радикален в своих социальных воззрениях. Кто любит ближнего как самого себя, тот не имеет ничего лишнего, – полагал он. Чем больше у человека богатства, тем меньше у него любви. Вместе с тем он не идеализировал всякую бедность: «Нищие духом – это не бедные имуществом, но избравшие нищету от сердца».[55]

Помимо каппадокийцев не менее категоричен в осуждении богатства был константинопольский патриарх Иоанн Златоуст (IV в.) – известнейший проповедник и церковный пастырь, творческое наследие которого оказало определяющее влияние на русское православное богословие в целом и социальные взгляды в частности. Резко противопоставляя земную и вечную жизнь, святитель Иоанн призывал не только «тленные блага», но и саму «эту» жизнь не ставить ни во что. «Добродетель состоит в том, чтобы по отношению к вещам этой жизни быть как бы мертвым,…но жить и действовать только для духовного».[56] В смерти он видел долгожданное избавление от страданий и зла, в которые погружен мир.

Такой ригоризм вел к порицанию всякого богатства и всякого богача. «Где богатство, там и хищничество», – говорил Златоуст. Риторически вопрошая: кто из двух равно согрешивших блудодеев – богатый и бедный – имеет больше надежд на спасение? Разумеется, бедный, – отвечает он, отметая все сомнения.

При этом святитель Иоанн вовсе не игнорировал внутреннюю мотивацию верующего. Он ставил в пример тех, кто хотя и живет в бедности, не завидует богатым, «ибо тот и благоденствует более всех, кто не нуждается в чужом, а с любовью довольствуется своим».[57]

К частной собственности он относился с большим подозрением. Там, где есть «мое» и «твое», – «там все виды вражды и источник ссор, а где нет этого, там безопасно обитает мир и согласие».[58] Как справедливо отмечал прот. Г. Флоровский, для Иоанна Златоуста «собственность – не установление Божье, а выдумка людей. Он был готов навязать всему миру суровую монашескую дисциплину нестяжания и послушания ради блага и спасения всех людей. По его мнению, отдельные монастыри должны существовать лишь до времени, чтобы однажды весь мир стал подобен монастырю».[59] И действительно, многие идеи Златоуста были восприняты и развиты в монашестве, прежде всего православном. В Византии монашество развивалось настолько быстро, что за несколько столетий она оказалась буквально покрыта монастырями. Многие исследователи отмечали, что изможденный постом и бдением аскет, отказавшийся от всех благ мира, считался идеальным христианином. С течением времени монахи стали во главе церковной иерархии, формируя отношение к различным социальным проблемам.

В аскетических наставлениях подвижников, излюбленном чтении как монахов, так и мирян, богатство неизменно осуждалось, а сребролюбие считалось «матерью всех зол». «Дух Евангелия – любовь, – говорил св. Иоанн Синайский (Лествичник) (VII в.). – Но кто имеет любовь, тот не убережет денег. Загадывающий ужиться с тем и другим, – с любовью и деньгами, – сам себя обманывает».[60] Также и прп. Нил Синайский, осуждая накопительство, подчеркивал, что на стоящая нестяжательность и обнищание из-за внешних обстоятельств – разные вещи. «Нестяжательностью называем мы не нищету невольную, которая, приключившись по необходимости, сокрушает дух и почитается несносною, но добровольную решимость довольствоваться малым, приобретаемую самовластием помысла».[61]

Борясь против сребролюбия и стяжательства, святые подвижники советовали как можно чаще думать о краткости жизни. По слову св. Антония Великого (III–IV вв.), ищущий совершенства должен проникнуться «памятованием о смерти и неприязненным отвращением к миру и всему мирскому».[62] И «никто из нас не должен питать в себе желания приобретать. Ибо какая выгода приобретать то, чего не возьмем с собою?»[63]

Пожалуй, единственным из монахов-подвижников, кто говорил о возможности богатого стать праведником, был прп. Максим Исповедник (VII в.). Он был «отражением умственного характера» Византии, которую не мыслил без монашеского аскетизма. По его убеждению, главная задача каждого христианина состоит во внутреннем упорядочивании духовной жизни, обуздании страстей. Не сами по себе внешние условия, но внутренний нравственный выбор определяют добро и зло: «Не пища – зло, но чревоугодие; не материальные блага, а сребролюбие».[64]

Исходя из этого он выделял четыре типа накопителей богатства. К первым трем относятся неправедные любители «роскошествовать»; «тщеславные»; не доверяющие Богу, а надеющиеся на свое богатство на случай всевозможных неприятностей, – «голода, старости, болезни или изгнания». Но четвертый тип – «домовитые» – копят «правильно», «ибо заботятся о том, чтобы не оскудевала рука подавать каждому нуждающемуся».[65] Таким образом, единственным оправданием богатства становится щедрая благотворительность.

Что касается латинских отцов эпохи неразделенной церкви, то особый вклад в развитие всего богословия и социальной мысли внесли св. Амвросий Медиоланский и Августин Блаженный.

Разделяя многие идеи восточных отцов христианской церкви, св. Амвросий говорил о взаимной помощи богатого и бедного, причем, по его мнению, благотворитель получает больше, чем отдает, поскольку «в день суда он получит спасение от Господа, которого он будет иметь должником своего милосердия».[66] Но призывал благотворить осмотрительно. А то «приходят работоспособные, не имеющие никакой нужды, кроме охоты к скитанию, и видом своих лохмотьев стараются склонить доверчивых благотворителей в пользу своей просьбы. Кто оказывает доверие таким людям, тот быстро истощает запасы, которые были бы так полезны настоящим беднякам».[67]

Благотворитель должен быть рационален, «чтобы его щедрость не оказалась неполезной». Если жадность богача, который не желает делиться с ближним, «бесчеловечна», то излишняя щедрость – «расточительство». По его мнению, Бог не хочет, чтобы мы сразу отдали наше имущество, но чтобы раздавали его по частям, а еще лучше – сохраняли постоянную возможность благотворить. Во всем нужна мера.

В целом можно сказать, что св. Амвросий заложил основы западного подхода к богатству и собственности, главными принципами выдвинув разумность, скромность и умеренность. Богатство и собственность при таком подходе обретали новое значение, становясь орудием добродетели и средством улучшения общего состояния общества. Он также впервые обозначил идею о человеческом достоинстве и образ жизни, который этому достоинству соответствует. Эта идея пройдет красной нитью через всю историю западного богословия, найдя свое окончательное развитие в католическом социальном учении ХХ в.

Августин Блаженный исходил из традиционного противопоставления земных, материальных благ духовным. В своем знаменитом произведении «О граде Божием» он говорил о двух «градах» как различных модусах бытия. В качестве основного критерия, разделяющего жителей этих градов, выступает их отношение к материальным благам.

Одни признают истинными только земные блага. Другие, избравшие «жизнь по Богу», ориентируются на блага духовные. Они воспринимают себя своего рода странниками на этой земле, а потому не привязываются к собственности и богатству.

До второго пришествия и конца мира (т. е. в нашей реальной истории) жители обоих градов одинаково подвержены бедствиям, бедности и нищете. Однако их реакции различны. «Ибо добрый ни временными благами не превозносится, ни временным злом не сокрушается; а злой потому и казнится этого рода несчастьем, что от счастья портится».[68]

Для Августина характерно разводить понятия грешника и греха, поскольку нужно «порок ненавидеть, а человека – любить».[69]

В целом можно заключить, что по многим позициям латинские отцы были единодушны с восточными. Все они говорили о Боге как Верховном Собственнике, а о человеке как «управителе» собственности, полученной от Всевышнего; об изначальном общем предназначении благ; о благотворительности как проявлении христианской любви; о материальной помощи богатых бедным и духовной помощи (молитве) бедных богатым. Но по некоторым вопросам, в том числе и социальной этики, восточное и западное христианство стали все больше расходиться. Противоречия стали нарастать после окончательного разделения единой христианской церкви на восточную (православную) и западную (католическую) в 1054 г. Рассмотрим, какие подходы к бедности и богатству развивало русское православие и чем они отличались от католических и протестантских.

4. Особенности православного подхода к бедности и богатству (Русская Православная Церковь)

Русская Православная Церковь (РПЦ) формировалась под глубоким воздействием византийского наследия. «Русь приняла крещение от Византии. И это сразу же, – отмечал прот. Г. Флоровский, – определило ее историческую судьбу, ее культурно-исторический путь».[70] Вместе с «греческой верой» были восприняты сложившиеся к этому времени в Византии формы церковной жизни и каноническое право, литературная и эстетическая традиция, а также целый комплекс идей по устройству политико-государственной, хозяйственно-экономической и социально-правовой жизни.

Важной особенностью византийского религиозного типа была созерцательность и сосредоточение на высших, божественных сферах.[71] Поэтому проблемы, касающиеся земной человеческой жизни, традиционно оставались на заднем плане. Во всей богатой религиозной литературе Византии с ее выдающимися достижениями в области догматики и литургики практически нет ни одной работы, в которой давалась бы последовательная трактовка социальной этики. «Не предпринималось никаких попыток построить “ мирскую” этику для человека вообще», – отмечает в этой связи известный православный богослов прот. Иоанн Мейендорф.[72]

Эта традиция, свойственная всему православию, была преодолена лишь в 2000 г., когда на Архиерейском Соборе РПЦ были приняты «Основы социальной концепции Русской Православной Церкви». Отметим, что другие православные церкви до сих пор не приступили к разработке своих социальных доктрин.

Показательно, что некоторые современные православные богословы (хотя и не принадлежащие к РПЦ) видят в создании социального учения отступление от чистоты православия. Так, иеромон. Григорий (В.М. Лурье) пишет: «Можно сколь угодно сетовать, будто Церковь “до сих пор” все не может разработать идеала христианской жизни или даже святости для “мирян” (то есть для людей, живущих мирскими интересами) – но делом Церкви все равно будет оставаться следование за Христом и навстречу Христу из мира, а не погребение многочисленных мирских покойников (Мф 8, 22)».[73] Несмотря на крайнюю ригористичность подобного суждения, оно в определенной степени отражает общий православный настрой.

В отличие от византийской традиции, унаследованной русским православием, христианство на западе Империи всегда очень интересовалось земными практическими проблемами. Сначала латинские отцы церкви, прежде всего св. Амвросий Медиоланский и Августин Блаженный, а затем средневековые схоласты хорошо подготовили почву для создания в XIX–XX вв. целостной социальной доктрины. Начиная с энциклики Льва XIII «Rerum Novarum» (1891 г.) папством был осуществлен синтез святоотеческого наследия, теорий схоластики и достижений гуманитарных наук. Важной вехой в развитии социальной мысли на этом этапе, продолжающемся и в наши дни, стал Второй Ватиканский собор (1962–1965 гг.), который существенно изменил характер католицизма и по-новому взглянул на многие социальные проблемы. Важно отметить, что характерной чертой католической социальной этики является ее нацеленность на активное преобразование мира на христианских началах.

Интерес к социальной проблематике генетически передался и протестантизму. Показательно, что многие протестантские теологи конца XIX – начала XX в. в поисках выхода из ситуации вопиющего неравенства и страдания беднейших слоев общества прошли через серьезное увлечение социал-демократией. В ней, по выражению К. Барта, «нам дана притча о Царстве Божьем».[74] Оно, конечно, недостижимо на земле и наступит при Втором Пришествии, но «мы потому и верим в эволюции и революции, в реформы и обновление прежних связей, в возможность товарищества и братства на земле и под небесами, что ожидаем прихода совершенно иных вещей, а именно: нового неба и новой земли».[75]

Другой крупнейший протестантский мыслитель Р. Нибур еще более определенно говорил о том, что недостижимость идеала равенства не означает, что к нему не нужно стремиться. Напротив, этот идеал «подсказывает нам возможности реального добра в любой данной ситуации. Возможно, мы никогда не достигнем равенства, но мы не можем равнодушно принять несправедливости капитализма или любой другой несправедливой общественной системы».[76]

Таким образом, можно сказать, что православие имеет свои преимущества, однако в разработке социальных и экономических вопросов западное христианство ушло по сравнению с ним далеко вперед, создавая катехизисы и компендиумы, энциклики и другие многочисленные официальные церковные документы, а также море богословской литературы. Поэтому представляется целесообразным сопоставлять не тексты (из них только один – «Основы социальной концепции РПЦ» – можно признать официальной точкой зрения православной церкви на интересующую нас тему), а социально-психологические установки, которые определяют отношение к бедности и богатству. В православии их можно выявить, обратившись к житиям святых и пастырским наставлениям, письмам духовных лиц и их воспоминаниям, проповедям и богословским трудам.

Такие установки сохранялись на протяжении многих веков. Некоторые из них глубоко повлияли на восприятие земной жизни и ее благ, на логику восприятия богатства и бедности.

Во-первых, это особый эсхатологизм православия. Эсхатология как учение о «последних временах» и посмертной участи человека присуща в той или иной степени всем религиям, составляет их «жизненный нерв». Но в православии эсхатология это не отдельная часть вероучения, как в западном христианстве, но сама его атмосфера, воздух, которым оно дышит. Это предполагает раскрытие духовной жизни через аскетическое усилие, направленное к спасению души. Основной импульс здесь – приготовление к смерти и к новой вечной жизни с Богом уже за гранью земного существования.

В свое время великий византийский проповедник св. Иоанн Златоуст, особенно любимый и популярный на Руси, говорил: «Смерть – это рождение, только гораздо лучшее, так как душа… освобождается как бы из какой-то темницы».[77] Эта точка зрения, близкая, по сути, платонизму, была очень характерна для русского православного сознания, так же как и представление о том, что смерть несет счастье праведной душе. Так, по слову прп. Феофана Затворника (XVIII в.), «тот образ бытия выше нашего. Если бы вы попросили ее (душу) войти опять в тело, она ни за что бы ни согласилась».[78]

Заметим в этой связи, что до XIII в. и все западное богословие также находилось под влиянием христианизированного платонизма. «Вследствие этого крайний спиритуализм, крайняя духовность христианской мысли, пренебрежение телесным элементом являются характерными чертами средневековой философ скотологической мысли».[79] Лишь со времен св. Фомы Аквинского ситуация изменилась, и речь стала идти о духовно-телесном единстве человека. Сам св. Фома был убежден, что разлучение души и тела в смерти есть зло, и что душа будет тосковать по телу до соединения с ним при чаемом воскресении мертвых. Он придал новый импульс разработке собственно человеческих проблем, связанных с земной жизнью и ее улучшением.

В результате, во-первых, исчез идеал бедности, свойственный многим Отцам Церкви предшествующих эпох, и, во-вторых, связанный с ним принцип не заботиться о завтрашнем дне, соответствующий буквальному пониманию евангельских слов о птицах небесных и лилиях полевых (ср.: Мф 6, 24–34). Богатство, напротив, стало рассматриваться схоластами как угодное Богу состояние, а «беспопечение» о завтрашнем дне сменилось императивом рационального ведения хозяйства, направленного на сохранение и преумножение материальных благ. Но не ради себя, а ради общего блага, чтобы иметь возможность благотворить со все большим размахом и, таким образом, вытащить из нужды и нищеты все большее количество людей.

Православное же сознание оставалось всегда ориентированным на «сверхмирные, запредельные» ценности, пользуясь выражением С.Н. Булгакова.[80] Это определяет отношение к этому миру, его ценностям и благам, притупляя чувство эмпирической земной действительности и ее непосредственных нужд, «подобно тому, как у человека, готовящегося к смерти, естественно пропадает вкус и интерес к обыденным делам и заботам и мысль сосредоточивается на неподвижном и вечном».[81]

В итоге в православной традиции сложилось убеждение, что земную жизнь человек должен терпеливо пройти, смиренно снося все беды и несчастья. Очень показательны слова арх. Паисия Величковского (XVIII в.): «Краток путь сей, которым идем с телом. Дым, пар, перст, пепел, прах, смрад жизнь эта», и нужно «терпеть и любить лютые и жестокие скорби на этом свете».[82] Ясно, что подобный подход не предполагает активного переустройства земного бытия, реформирования социальных отношений и смягчения противоречий между бедными и богатыми.

Католицизм вовсе не отрицал идею земной жизни как преуготовления к жизни вечной, также полагая, что Бог «дал нам этот мир как место изгнания, а не как истинное наше отечество».[83] И в католическом социальном учении все социальные, экономические, политические и культурные достижения человечества всегда рассматриваются как относительные. При этом в отличие от православия католицизм ставил задачу совершенствования этого мира, прежде всего социальных отношений, на христианских началах, потому что ожидание Второго Пришествия должно быть активным, а не пассивным, поскольку пассивность чревата здесь ложно-смиренным отданием социальной реальности в руки темных сил.[84] Речь идет о том, чтобы «предвосхитить уже в этом мире, в сфере межчеловеческих отношений то, что будет реальностью в мире окончательном».[85]

Однако с точки зрения православных, этот активизм означает не что иное, как «обмирщение» западных церквей. А все западное богословие определяется как «неэсхатологическое», в чем видится его существенный недостаток.[86]

Во-вторых, акцент православия на «внутренней» духовной работе, молитве и созерцании, а не «внешних» трудах и благополучии. Молитва не только признавалась высшей формой труда, но и непосредственным образом связывалась с обретением жизни вечной. Часто ее противопоставляли всем формам земного активизма. Отвлечение от молитвенного созерцания «делает ум праздным, не занятым делом спасения».[87] Более того: «Всякое помышление и забота, отвлекающая наш ум от молитвы, происходит от бесов. Желающий спастись и угодить Богу пусть отвратится от всего земного и поживет как одна из птиц».[88]

В этой связи важно отметить, что содержание молитв в русских молитвословах значительно отличается от западных образцов. Все они представляют собой своего рода оду Богу, Богородице и святым и небесным силам, направлены на возвышение и очищение души молящегося. В них нет речи о земных делах. Конкретные прошения, конечно, возможны, но они остаются личным делом молящегося.

Напротив, католические молитвословы полны таких прошений. Социальная этика отражена в них в полном объеме. Характерны такие прошения ко Христу: «Научи нас узнавать Тебя во всех людях, особенно же в бедных и страждущих»; «Утешь тех, кто удручен усталостью и страданием, защити достоинство бедных и отверженных», «Воздай по справедливости всем угнетенным повсюду в мире»; «Воодушеви падших духом и защити изгнанников» и проч.[89]

Что касается храмовой молитвы, то она во все века объединяла молящихся различных социальных слоев, создавая атмосферу духовного братства. В.О. Ключевский писал: «При всем различии общественных положений древнерусские люди были по своему духовному облику очень похожи друг на друга… Все они твердили один и тот же катехизис, в положенное время одинаково легкомысленно грешили и с одинаковым страхом Божьим приступали к покаянию и причащению», и это устанавливало «между ними некоторое духовное согласие вопреки социальной розни».[90]

В храмовой молитве бедняки находили утешение, получали надежду на облегчение участи, а богатые пробуждались для дел милосердия и благотворительности. «Милостыня проходит красной чертой через все формулировки морального закона. Без милостыни нельзя представить себе русского пути спасения», – отмечал Г.П. Федотов.[91] Основной грех богатых и состоит в их черствости и немилосердии. Но и сама по себе привольная жизнь богача становится грехом рядом с горькой долей бедного Лазаря. Впрочем, не всякая милостыня спасает. «У тебя ведь именье неправедное», «Твоя казна не трудовая, / Твоя казна пороховая», – говорит смерть Анике-воину, отвергая его попытку спастись, раздав нажитое войной богатство. Поэтому, желая обрести спасение, милостыню нужно давать «Неукраденную, от праведного труда, / От потного лица, от желанного сердца».[92]

В-третьих, православие всегда было ориентировано на монашеский идеал. Монашество издавна называли «равноангельским» бесплотным состоянием, к которому должны стремиться также и миряне.[93] Так и в XVIII–XIX вв. духовные отцы учили, что, поскольку апостолом сказано «Плоть и кровь не могут наследовать Царствия Божьего» (1 Кор. 15, 50), то «для получения Царствия надобно обесплотить и обескровить себя, то есть утвердиться в таком характере жизни, что крови и плоти словно нет».[94]

В отличие от католицизма с его традиционным разделением общества на монахов и мирян, которым в зависимости от принадлежности к тому или иному сословию, к той или иной возрастной группе, профессии и иным социальным характеристикам предписывались свои нравственные требования, православие применяло ко всем одинаковый масштаб морали, выстроенной по монашескому образцу. Аскетические труды святых отцов расценивались как «азбука для монашествующих и руководство для мирян».[95] Не различая монашеской и мирской морали, православная церковь считала, что каждый мирянин должен ориентироваться на монашеский идеал и быть монахом-аскетом в сердце своем.[96]

В этом отношении протестантизм являл собой полную противоположность православию и католицизму, поскольку категорически отрицал монашество как таковое, оставив верующему лишь мирскую сферу деятельности. Именно в ней теперь следовало искать способы приближения к Богу. Повседневный труд и профессиональное совершенствование становились важнейшим поприщем на этом пути. Идеалом становился не уход от мира за монастырскую ограду, а, напротив, активизм в миру. Человек призван быть христианином и проявлять свою веру в семейной жизни и профессиональной деятельности. «Разве не прекрасно, когда человек знает, что если вы совершаете свою ежедневную домашнюю работу, то это лучше, чем вся святость и аскетическая жизнь монахов?» – риторически вопрошал М. Лютер.[97]

При этом профессионализм, честность и добросовестность, по его словам, «будут способствовать нашему преуспеянию и высшему благу так, чтобы наша жизнь была приятна, и мы имели в ней всевозможные блага».[98] Благословение Божие проявляется, в частности, в успешности, в том, чтобы иметь все необходимое, все то, «без чего от этой жизни нельзя получить никакого удовольствия и никакой радости».[99]

Что касается кальвинизма, то он культивировал ориентацию как на «интериорную», т. е. внутренне-психологическую бедность, так и на реальное богатство. Ж. Кальвин проповедовал: «Нужно, чтобы мы были бедными в наших сердцах, чтобы у нас не было гордости нашим богатством, чтобы мы не пользовались им для угнетения слабых… и, наконец, чтобы мы были всегда готовы, когда это будет угодно Богу, снова стать бедными».[100]

В целом же для всех протестантских направлений было характерно восприятие материального благополучия как Божественного поощрения. «Благочестивый человек будет, несмотря ни на что, иметь достаточно», – убеждал М. Лютер.[101] По его мнению, «…Кто хочет быть бедным, не должен быть богатым; а если он хочет быть богатым, то пусть берет в руки плуг и добывает богатство от земли».[102]

Для православия был характерен совершенно другой подход. Ориентация на монашеский идеал всего христианского сообщества, включая мирян, предполагала акцент на добродетели нестяжания. В монашеской среде оно выступало главным символом так называемого кенозиса, который был, по словам С.А. Аверинцева, русской «национальной» чертой святости.[103] Речь шла о подражании Христу через вольное страдание, самоуничижение и смирение. Социальное опрощение составляло его неотъемлемый компонент. Не случайно в Житиях святых часто упоминалось о любви того или иного святого к «худым ризам» – одежде «ветхой, не раз перешитой, и не отстиранной, и грязной, и многим потом пропитанной, а иногда даже и с заплатами». Сложилось представление, что добродетель обратно пропорциональна высоте социально-имущественного положения. Идея о праведности бедняка и порочности богача, сформулированная еще ранними отцами церкви, стала неотъемлемым компонентом православной психологии.

С этим была связана еще одна важная установка, которой придерживались многие русские монастыри: «Все отдавать Богу, всего ждать от Бога». Это подразумевало осуждение «хозяйственной осмотрительности» и всякого рационального расчета, особенно при раздаче милостыни страждущим. Однако такая установка закрепилась как образец для подражания и среди многих мирян, которые были склонны возлагать все упование на высшие силы. Возможно, с ней связано также и органическое отторжение у многих православных дисциплинированного учета расхода и прихода. Во всяком случае, это занятие никогда не связывалось с религиозной добродетелью, как у протестантских богословов.

Вместе с тем в конце XV – начале XVI в. столкнулись два идеала, две тенденции в развитии русского монашества. Первая из них связана с именем прп. Нила Сорского (1433–1508), вторая – прп. Иосифа Волоцкого (1439–1515). По сути речь шла о двух способах преобразования мира на христианских началах. Нил Сорский видел в добровольной бедности условие праведности. Ему представлялась абсурдной сама возможность владения монастырем обширными имениями и богатством. Ведь, по его убеждению, только при полном отречении от мира и «беспопечении» можно сосредоточиться на молитве, обрести, по его словам, «внимание в деле Божием».[104]

Идеал прп. Нила и «заволжцев» требовал разрыва с миром всех связей. Поэтому их линия отличалась «некоторым забвением о мире, но не только в его суете, но и в его нуждах и болезнях. Это было не только отречение, но и отрицание… Именно отказ от прямого религиозно-социального действия и был своеобразным социальным коэффициентом Заволжского движения», – справедливо пишет прот. Г. Флоровский.[105]

Противоположной была линия, выработанная прп. Иосифом Волоцким. Он видел в монастыре не убежище от мирской суеты, а важную составляющую общей жизни всего христианского народа. Заботы прп. Иосифа о хозяйстве монастыря, его экономическом процветании, превращении в могущественный и богатый духовно-религиозный и культурный центр объяснялись стремлением организовать как можно более масштабную благотворительность, устроить приюты, странноприимные дома и больницы, помогать людям во время голода и неурожаев, а также поднимать культурно-образовательный уровень иноков и мирян, приучать их к благочестию.

Собор 1503 г. закончился поражением «нестяжателей» и торжеством «иосифлян». Их взгляды определяли церковную и монашескую жизнь. Однако со временем «иосифлянская» традиция привела к доминированию внешнего, уставного благочестия над внутренним духовным деланием. В этих условиях появился «Домострой» Сильвестра с его новым идеалом православного христианина – домовитого и рачительного хозяина. Счет всего – от денег до ложек – приобретает у него характер христианской добродетели. Тот же, кто живет нерасчетливо, от безрассудства своего пострадает, тому – «от Бога грех, а от людей насмешка».[106] При всех особенностях этого произведения его отличала, по справедливой оценке известного русского историка Н.И. Костомарова, «забота о слабых, низших, подчиненных, и любовь к ним, не теоретическая, не лицемерная, а чуждая риторики и педантства, простая, сердечная, истинно христианская».[107]

Традиция «умного делания», которую прививал прп. Нил Сорский, казалось, совсем исчезла к концу XVI в., однако вновь возродилась в XVIII в. Образ христианина как странника на этой земле, не привязанного ни к чему земному, рисуется идеалом многими пастырями этой эпохи.

Ориентация на монашеский идеал[108] на практике не привела к торжеству внутренней дисциплины личности, но обернулась психологическим разрывом между мирянами и монахами. Как справедливо отмечал крупнейший политический деятель и исследователь русской культуры рубежа XIX–XX вв. П.Н. Милюков: «Для мира, для жизни, для действительности этот аскетический идеал был слишком высок и чужд. Для аскетического идеала мир в свою очередь был слишком греховен и опасен». Монах – «совершенный христианин» стремился уединиться от мира, а мир плохо понимал его.[109]

К XIX в. в православной церковной мысли оформились две тенденции, восходящие к «нестяжателям» и «иосифлянам», но значительно видоизмененные. Для первой было характерно сосредоточение на внутреннем состоянии души при полном равнодушии к социальному переустройству общества, для второй – приспособление к новым буржуазным условиям.

Эти тенденции сказались в церковном проповедничестве, которое в эту эпоху приобрело большой размах. Одни проповедники, как, например, арх. Дмитрий (Муретов), убеждали, что «бедность и убожество – с верой и благочестием, с терпением и покорностью воле Божией – не нищета, а приобретение, не наказание, а знамение любви Божией».[110] Другие, подобно архим. Амвросию (Ключареву), призывали к профессиональному совершенствованию и говорили о том, что с увеличением количества зажиточных тружеников должно подняться и общее благосостояние России, если, конечно, собственность будет использована не в эгоистических целях, но для общего блага и преодоления «пауперизма».

С этим направлением смыкалась религиозная философия «серебряного века», вдохновленная идеями Вл. Соловьева, по словам которого «важно, с нравственной точки зрения, чтобы все наши ближние были избавлены от нищеты, но это совсем не значит, что они должны быть одинаково богаты».[111] Вместе с тем русские религиозные философы не были единодушны в оценке собственности. Так, Н.А. Бердяев, С.Н. Булгаков, Н.О. Лосский, С.Л. Франк, П.И. Новгородцев, Л.П. Карсавин, Б.П. Вышеславцев и многие другие связывали принцип частной собственности с личностью, считая ее необходимой для реализации человеческой свободы. Более того, «одухотворенные» человеческой любовью и заботой вещи, передаваемые по наследству, они считали своего рода продолжением человеческой личности. Социальное совершенствование, по их мысли, неразрывно связано с признанием человеческой личности безусловной ценностью, и ни один человек не может рассматриваться как средство для достижения чего бы то ни было (например, для производства материальных благ). Особую позицию занимали В.Ф. Эрн и В.П. Свенцицкий, апеллируя к буквальному пониманию евангельских текстов. Ими делался вывод о несовместимости частной собственности с христианством. Идеал полагался в воссоздании раннехристианских общин с обобществлением имущества.

Советская эпоха нанесла религиозной жизни и православному богословию непоправимый ущерб. Лишь спустя семь десятилетий открылись возможности для его возрождения. В принятом в 2000 г. Архиерейским Собором документе «Основы социальной концепции Русской Православной Церкви» была изложена церковная точка зрения по ряду важнейших социальных вопросов, в том числе касающихся бедности и богатства – главы «Труд и его плоды» и «Собственность».

Признавая, что «совершенствование орудий способствует улучшению материальных условий жизни», авторы документа обращают особое внимание на то, что «обольщения достижениями цивилизации удаляет людей от Творца» (гл. VI, 3). Из дальнейшего контекста следует, что цивилизационное развитие находится в руках противобожеских сил, т. е. антихриста.

Высший идеал организации труда видится в хозяйственной деятельности русского монашества, т. е. труднической аскезе. Но значит ли это, что труд мирян равен по нравственному достоинству трудам иноков? Видимо, нет, поскольку монашество признается авторами документа высшим образцом праведной жизни. Что касается мирских занятий, то в документе говорится: «Церковь благословляет всякий труд, направленный ко благу людей, при этом не отдается предпочтения никакому из видов человеческой деятельности» (гл. VI, 5).

Что касается собственности, то в документе содержится несколько основных идей. Первая заключается в том, что «каждый человек должен иметь достаточно средств для достойного существования». Вторая напоминает, что человек должен искать прежде всего Царствия Божьего и правды его, а забота о хлебе насущном является вторичной задачей. Как говорится в документе, православие далеко от обеих крайностей: игнорирования материальных потребностей, с одной стороны, и превозношения стремления к обогащению – с другой. Напоминая, что земные блага люди получают от Бога, которому и принадлежит абсолютное право владения ими, авторы документа развивают тезис о том, что имущественное положение человека само по себе не может рассматриваться как свидетельство о том, угоден или неугоден он Богу.

Раскрывая это положение, авторы как бы нравственно реабилитируют богатых, подчеркивая, что в Священном Писании не содержится порицания богатства как такового. В целом складывается впечатление, что РПЦ балансирует между массой простых прихожан, большинство которых живет за чертой бедности, с одной стороны, и богачами – с другой. Отсюда двойственность ее позиции в оценке современных экономических реалий, собственности и богатства.

Говоря о собственности, авторы документа подчеркивают, что «Церковь признает существование многообразных форм собственности. Государственная, общественная, корпоративная, частная и смешанные формы собственности в разных странах получили различное укоренение в ходе исторического развития. Церковь не отдает предпочтения ни одной из этих форм», поскольку «при каждой из них возможны как греховные явления – хищение, стяжательство, несправедливое распределение плодов труда, так и достойное, нравственно оправданное использование материальных благ» (гл. VII, 3).

Отметим, что это во многом отличается от западнохристианской традиции, которая отдает явное предпочтение частной собственности, что, однако, не означает ее апологетики. Как католические, так и протестантские богословы признают приоритет общего блага, а частную собственность считают человеческим установлением – вторичным по отношению к всеобщему предназначению благ.

Среди преимуществ частной собственности обычно указывается, что она способствует развитию экономики, стимулирует способность к творческому труду, изобретательству, умение планировать и организовывать хозяйственный процесс, а также обеспечивает благосостояние семьи через ее передачу из поколения в поколение. Вместе с тем каждый должен рассматривать «свою» собственность и всякие материальные блага «не как принадлежащие только ему, но также как общие, в том смысле, что они должны идти на пользу не только ему одному, но и другим».[112]

Но это право частной собственности ни для кого не является безусловным и абсолютным. Ради блага всего народа, как указывается в социальных энцикликах папства, может быть допущена частичная национализация частной собственности, своекорыстные злоупотребления которой католическая церковь категорически осуждает.

Основной пафос многих энциклик состоял в том, чтобы, признав факт социального конфликта, перевести классовую борьбу в русло плодотворного диалога между богатыми и бедными, – как между людьми, так и между государствами. Развивая идею социальной, национальной и мировой солидарности, Ватикан настойчиво призывает богатые страны оказывать помощь развивающимся и слаборазвитым странам. В противном случае экономический прогресс становится самоценностью и начинает душить человека, вносит в общество все больший разлад и разделение, погрязая в собственных противоречиях и кризисах. В этом отношении показательны энциклики Бенедикта XVI, последняя из которых «Caritas en Veritate» (Милосердие в истине) была специально посвящена социально-экономическим проблемам, обострившимся в связи с современным мировым кризисом. Ее основная идея заключается в необходимости соединения экономики и этики.

Характерно при этом, что, по единодушному мнению многих духовно-религиозных лидеров и глав христианских церквей, главная причина кризиса в экономике связана с ее отрывом от нравственных заповедей. Так, предстоятели православных церквей в своем специальном Послании отмечали, что кризис «является результатом извращенной экономической деятельности, лишенной человеческого измерения и не служащей подлинным потребностям человечества, а также погони финансистов за наживой, часто приобретающей маниакальный характер. Жизнеспособна лишь такая экономика, которая сочетает эффективность со справедливостью и общественной солидарностью».[113] С этим согласен Патриарх Московский и всея Руси Кирилл, по словам которого из кризиса нужно выводить не столько экономику, сколько человеческие души.[114] О том же говорят и протестанты, а духовный лидер англиканской церкви архиепископ Кентерберийский Роуэн Уильямс выразился еще более определенно: «Причина экономического кризиса – человеческая жадность!»[115] Все убеждены, что экономика, чтобы избежать подобного рода кризисов, должна развивать «человеческое измерение» и учитывать духовно-нравственные ценности. По словам Бенедикта XVI, сейчас «только безумие может побудить строить позолоченный дом, вокруг которого царит пустыня или деградация».[116]

Еще в 1985 г. в одном из своих докладов Папа (тогда еще – кардинал Й. Ратцингер) писал, что экономика и этика представляются современному миру взаимоисключающими, но суть именно в том, что они должны быть соединены, сохраняя при этом свою автономность. Поэтому, по его мнению, необходимо не только наращивать научные экономические знания, но и развивать социальную этику, чтобы экономика служила не ложным, а истинным целям.

О солидарности и преодолении бедности как первоочередной проблеме, которую нельзя откладывать, но необходимо решать всем миром, говорят все религиозные лидеры. Но будут ли их слова услышаны – вопрос, ответ на который подскажет будущее.

* * *

В целом можно заключить, что этическое осмысление бедности и богатства прослеживается с самых давних времен. Накопленный человечеством за многие века и тысячелетия духовный опыт не устарел, но сохраняет свою актуальность. Прежде всего потому, что позволяет увидеть, что разными путями самые далекие друг от друга духовно-религиозные учения приходили к одним и тем же выводам. Любовь и милосердие – вот что стояло в центре их нравственной проповеди и полагалось главным в социальном бытии.

В христианстве – православии, католицизме и протестантизме – социально-экономические проблемы ставятся и решаются по-своему. И каждое из христианских исповеданий имеет при этом свои как сильные, так и слабые стороны. Расширение диалога между ними, как и межконфессиональные контакты в масштабах всего мира, могут стать основой для взаимного идейного обогащения, что в свою очередь, может внести важный вклад в решение общей проблемы, стоящей перед человечеством, – в преодоление бедности, нищеты и отсталости.

© Коваль Т.Б., 2011

Александр А. Сусоколов. Принципы экономических отношений в традиционном исламе и ценности предпринимательства

1. Взаимосвязь религии и экономики: постановка проблемы

После знаменитых работ М. Вебера и В. Зомбарта,[117] посвященных влиянию религиозных систем на формирование капитализма в различных обществах, тема «Религия и экономика» стала одной из популярных в социологии и антропологии.

Многие классические социологические теории XIX – начала XX вв. предсказывали исчезновение традиционных религий как самостоятельного института в обществе современного типа, либо, по крайней мере, значительное падение их влияния.[118] Между тем реальные события последних десятилетий не всегда подтверждают этот прогноз. Так, влияние ислама на общественную жизнь в целом и на экономику в частности в начале XXI в. не только не ослабевает, но скорее увеличивается. Это касается как стран с преобладающим мусульманским населением, так и тех территорий, где влияние этой религии до недавних пор было незначительным. В полной мере этот процесс характерен и для России, которая практически с начала своего формирования являлась поликонфессиональной страной, где ислам был второй по значимости (после православия) религией. Не учитывая возрастания влияния ислама в наши дни, невозможно прогнозировать судьбы развития мира в будущем, в том числе и такого региона, как Россия.

Среди народов России ислам распространен у титульных этносов Кавказа (за исключением большинства осетин), в Поволжье (казанские татары и башкиры), а также среди некоторых групп западносибирских татар. По численности последователи ислама занимают второе место после православных христиан и значительно опережают традиционные для России конфессиональные общности буддистов и иудеев. В Поволжье ислам появился не позже X в., вместе с потоком переселенцев и купцов из Аравии и Средней Азии. Распространение ислама на Северном Кавказе связано с господством Османской империи (XV–XVI вв.). До этого большинство народов Северного Кавказа придерживалось традиционных племенных верований; часть из них еще в V–VI вв. заимствовала христианство под влиянием Византии, сменив его впоследствии на ислам.

Каковы же факторы, способствующие сохранению и возрождению роли ислама в России? И каким образом этот фактор может повлиять на экономику?

Воздействие религии на экономику в современном мире может осуществляться по разным каналам.

• Религия может формировать терминальные и инструментальные ценности населения, т. е. цели, к которым следует стремиться, и средства, с помощью которых эти цели могут достигаться. Тем самым она косвенно может способствовать формированию слоя предпринимателей, либо тормозить этот процесс.

• Религиозные институты могут являться самостоятельным экономическим агентом. Так, например, во многих обществах значительную экономическую роль играют монастыри. Центральный аппарат католической церкви сам по себе является крупным экономическим агентом.

• Ограничения, налагаемые религиями на повседневную жизнь их адептов, во многом определяют особенности потребительского поведения. Это сказывается, в частности, в пищевых предпочтениях, в одежде, потреблении ритуальных товаров и услуг.

• Наконец, религиозные системы влияют на экономику не только содержанием вероучения, но и самим фактом того, что вокруг вероучения формируются устойчивые круги общения. Входящие в них индивиды и семьи разделяют близкие этические нормы и связаны устойчивыми социальными связями, т. е. образуют социальные сети. Это во многом облегчает экономические операции, поскольку делает поведение их участников более предсказуемым друг для друга, уменьшает, в конечном итоге, экономические риски и трансакционные издержки.

Наибольшее внимание исследователей привлекало воздействие религиозных норм и ценностей на формирование класса предпринимателей. Именно этой проблематике посвящены упоминавшиеся работы М. Вебера и В. Зомбарта. Воздействие религии на этот процесс может осуществляться по нескольким каналам.

• Религия может задавать нормы поведения, в той или иной степени соответствующие (или не соответствующие) предпринимательской деятельности.

• Религия может формировать типы личности, склонные либо не склонные к предпринимательству.

• На основе конфессиональных сообществ могут формироваться деловые сети, помогающие снизить трансакционные издержки при совершении сделок.

Нормы поведения и типы личности – это два аспекта культуры, связанные друг с другом, однако не идентичные. Нормы – это правила игры, внешние по отношению к личности. Они касаются конкретной сферы деятельности и могут заметно различаться в разных сферах. Человек может в своем поведении подчиняться нормам, не считая их правильными. Наоборот, личностные структуры определяют мотивы деятельности человека, которые могут не соответствовать внешним нормам. В принципе религиозная идеология и практика призваны согласовывать эти два аспекта, однако это не всегда достигается на практике.

Можно ли говорить о том, что конфессиональная принадлежность вообще и принадлежность к исламу в частности сказываются на предпринимательской активности в России?

В современной науке предпринимательство понимается как определенная социальная функция инноваций, выполняемая в обществе людьми, которые могут не составлять отдельную прослойку общества.[119] Предпринимательство как функция включает три необходимых элемента:

• организационное действие;

• инициирование изменений;

• денежный доход как цель и критерий успеха. При этом организационное действие в отличие от коммерции и инновации относится ко всему населению, а не только к собственно предпринимателям. Другими словами, если внесение инноваций и денежная прибыль как главная цель деятельности – это атрибуты собственно предпринимателей, то способность и возможность самоорганизации – это свойство всего населения, разделяющего ту или иную культуру.

2. Влияет ли конфессиональная принадлежность на установки по отношению к социальным нормам?

В качестве эмпирической базы в нашей статье используются данные проекта Marketing Index ТNS Gallup Media (далее MI). Анкета MI представляет собой набор стандартных вопросов, отражающих демографический состав населения, поведение и установки в сфере потребления, а также социально-психологические характеристики респондентов. Все вопросы анкеты адаптированы к российским условиям и многократно использовались в России. Используемый нами массив относится к 2002–2004 гг. и охватывает население средних и крупных городов России, с численностью населения более 100 тыс. человек.

Сравним установки представителей ислама с двумя другими конфессиональными общностями: православными христианами и иудеями. Ограничение нашего анализа этими религиями обусловлено тем, что они, наряду с буддизмом, являются наиболее распространенными в России и оказали заметное влияние на формирование общероссийской культуры. Однако буддизм имеет иные культурные корни, и его анализ значительно превысил бы объем одной статьи.

Для характеристики конфессиональной принадлежности в MI используются три вопроса: считает ли себя респондент верующим или религиозным человеком (определенно, до какой-то степени, не считает); к какому вероисповеданию (конфессии) он себя относит и до какой степени он следует религиозным предписаниям и правилам.

Для того чтобы картина влияния религиозной принадлежности на «предпринимательские» ценности стала более рельефной, мы выясняли, насколько часто выбираются «предпринимательские» ценности теми людьми, которые определенно считают себя верующими, исключив «колеблющихся». Всего в выборке оказалось более 7 тыс. человек, из них 82 % православных, 12 % мусульман и 6 % последователей иудаизма.

Результат представлен в табл. 1, которая содержит долю участников опроса, полностью и частично согласных с предложенным суждением, среди всех последовательных приверженцев каждой религии.[120] В данной таблице представлены только некоторые вопросы, использованные нами в анализе, которые дают наиболее выразительные результаты.

Как видим, наблюдаются значимые различия между конфессиональными группами по установкам, способствующим активности в бизнесе. Последователи иудаизма имеют значительное преимущество, немного отстают от них мусульмане, наименее выражены соответствующие установки среди православных христиан.

Не вызваны ли особенности установок спецификой социально-демографического состава представителей разных религий, которые действительно несколько различаются по уровню образования, возрастному составу и т. д.? Действительно, вполне может оказаться, что люди сходного возраста, занятия, образования и т. д. обладают схожими ориентациями, независимо от религиозной принадлежности.

Таблица 1. Установки по отношению к социальным нормам, соответствующим элементам предпринимательства, в зависимости от конфессиональной принадлежности (% опрошенных)

Наглядный ответ на этот вопрос дает квазиэкспериментальный подход, так называемый ex post facto.[121] В данном случае необходимо сравнить группы респондентов, идентичных по основным социально-демографическим параметрам и различающихся только по вероисповеданию. Если их установки также будут различаться, тогда с высокой степенью вероятности эти различия вызваны именно религиозной принадлежностью.

Наиболее благоприятные установки по отношению к предпринимательской функции имеют молодые мужчины (16–34 лет), холостые, имеющие высшее образование, с социальным статусом руководителей, специалистов и доходом выше среднего. Назовем эту категорию целевой группой.

Из табл. 2 видно, что люди, схожие по набору социально-демографических характеристик, но принадлежащие разным конфессиям, различаются и по основным установкам.

Таблица 2. Межконфессиональные различия ценностных ориентаций внутри целевой группы

Доля респондентов, согласившихся с суждениями, соответствующими предпринимательской функции, среди последователей иудаизма и в целевой группе по большинству пунктов значительно выше по сравнению с представителями других религий. Единственное исключение – молодые православные, которые чаще стремятся оказаться среди наиболее обеспеченных людей. Даже учитывая малочисленность выборок, различия между показателями можно считать статистически значимыми (уровень значимости 0,05 – 0,10, мощность (1 – β) = 0,90). В то же время необходимо отметить, что самоценность материального благосостояния среди молодых мусульман значительно ниже, чем среди представителей двух других конфессий, а готовность к самоорганизации по одному из вопросов (нежелание работать без подготовки) даже выше, чем среди иудеев и православных.

Различия в психологических установках проявляются и на поведенческом уровне (см. табл. 3). Данные таблицы относятся ко всем опрошенным. Среди работающего населения эти показатели примерно в 1,5–2 раза выше.

Таблица 3. Некоторые характеристики занятости представителей разных религий

Второй возможный канал влияния религии – формирование различных типов личности в рамках конфессиональных сообществ. Конечно, инструменты массового опроса – не лучшее средство для выявления личностных структур. Тем не менее многолетняя практика развития психологических тестов позволяет надеяться, что самые общие выводы сделать можно.

В качестве одного из блоков опросного листа MI выступает тест на выявление личностных структур (KOMPASS). Эта запатентованная методика довольно часто используется сегодня в исследованиях. Тест содержит 120 вопросов-суждений, специальным образом отобранных и отражающих различные аспекты жизни человека.

Факторный анализ данных теста KOMPASS на всем массиве вне зависимости от религиозности выявили две латентные переменные, описывающие основные психологические типы:

• новаторство – консерватизм.

• социальная ответственность – индивидуализм.

Всего в типологии KOMPASS рассматриваются девять типов личности. Помимо четырех основных типов (новаторы, консерваторы, социально-ответственные, индивидуалисты), выделяются промежуточные (например, социально-ответственные новаторы, или консерваторы-индивидуалисты), а также нейтральная категория. Подробный анализ типов личности не входит в задачу нашей статьи. Приведем, однако, описания «чистых» психологических типов, содержащихся в инструкции к данному тесту.

Консерваторы

Консерваторы очень осторожны, рациональны, избегают неопределенности и стихийности, дорожат тем, чего добились к настоящему моменту. Плохо адаптируются к новым условиям, редко проявляют инициативу. Гуманистические ценности ставят выше материальных. Большое внимание уделяют здоровью. Они очень организованны и рациональны.

Новаторы

Энергичные, склонные к риску, азартные люди, авантюристы. Быстро адаптируются и чувствуют себя в любой ситуации как рыба в воде. Больше доверяют интуиции, нежели разуму. Они уверены в себе, им нравится соперничать, конкурировать с кем-либо. Трудности не пугают, а привлекают их.

Социально-ответственные

Это энергичные и инициативные люди, так называемые активисты. Стремятся постоянно участвовать в жизни общества. Они очень рациональны и организованны. Действуют по принципу социальной справедливости, моралисты, разделяют гуманистические ценности. Их волнуют проблемы экологии и окружающей среды.

Индивидуалисты

Самая ярко выраженная характеристика индивидуалистов – эгоцентризм. Они сконцентрированы на собственных интересах и не способны воспринимать информацию, противоречащую собственному опыту. Эти люди социально не активны и не энергичны. Они полностью замкнуты на себе, избегают участия в общественной жизни. В табл. 4 представлены эти основные типы.

Таблица 4. Некоторые характеристики типологии личности в системе KOMPASS, в зависимости от конфессии

Из данных табл. 4 можно сделать по крайней мере три вывода.

• Различия между конфессиональными группами по шкале «новаторы – консерваторы» значительно меньше, чем по шкале «ответственные – индивидуалисты».

• По шкале «ответственные – индивидуалисты» мусульмане ближе к православным, чем к иудеям.

• В целом последователи ислама занимают промежуточную позицию между представителями христианства и иудаизма, как и в отношении к различным нормам.

3. Основные характеристики ислама

Могут ли эти различия быть связанными с влиянием религии, и если «да», то какие особенности религий могли повлиять на них? В частности, какие исторические факторы развития ислама могли сказаться на установках по отношению к социальным нормам, разделяемым российскими мусульманами?

Методологические основы изучения влияния религии на экономику были заложены М. Вебером. В этом отношении наиболее характерна его работа «Хозяйственная этика мировых религий».[122] И хотя принципы, сформулированные Вебером, касаются только одного из аспектов – хозяйственной этики, они в целом применимы и к другим аспектам экономики. Их можно сформулировать следующим образом.

1. «Не существует хозяйственной этики, которая была бы только религиозно детерминирована».[123] В то же время «одним из детерминантов хозяйственной этики… является религиозная обусловленность жизненного поведения». Любая религия в конечном итоге имеет свой кодекс хозяйственной этики, в той или иной степени отличающийся от кодексов других религий, даже если эти особенности не сформулированы в явной форме.

2. Религиозная этика в целом и хозяйственная ее составляющая в частности связаны с условиями жизни, потребностями, интересами того социального слоя, который оказывал наибольшее влияние на формирование религиозной этики. Соответственно, чтобы понять сущность той или иной религии (и ее хозяйственной этики), необходимо изучить социальные, культурные, природные факторы, влиявшие на группу, породившую данную религию, в момент ее (религии) формирования.

3. Религиозные нормы не являются чем-то неизменным. В процессе развития религии меняется акцент на тех или иных нормах в зависимости от ситуации, в которой оказывается группа – носитель религии. Однако исходные нормы, заложенные в священных текстах и других документах начального периода, заметно влияют на ценностные ориентации верующих в последующих поколениях.

4. Нельзя, однако, считать, что религиозная этика в целом и хозяйственная в частности являются прямой формулировкой экономических интересов группы-носителя. Эти интересы лишь преломляются через призму ранних религиозных взглядов, потребности в идеологическом обосновании привилегированной позиции, либо, наоборот, в преодолении социальной фрустрации.

Чтобы ответить на поставленные в данном исследовании вопросы, необходимо охарактеризовать ислам как религиозную систему.

Для наших целей существенными представляются четыре его характеристики.

• Ислам является аврамической религией.

• Ислам является ортопраксической религией.

• В отличие от христианства и иудаизма ислам допускает сохранение родовых пережитков.

• Ислам более консервативен, чем другая ортопраксическая религия – иудаизм.

К аврамическим религиям, помимо ислама, относятся христианство и иудаизм. Свое «родовое» название они получили по имени библейского пророка Авраама, считающегося одним из основателей всех трех религий, которые имели общие исторические корни. Различия в вероучении и обрядности, существующие между ними, связаны с тем, что в дальнейшем они культивировались в разных группах населения, которые решали разные экономические и культурные задачи. Мусульмане создали мощную цивилизацию, которая на протяжении шести веков (примерно с VIII по XIV в.) доминировала в западной части Ойкумены, а затем пришла в относительный упадок под давлением бурно развивавшейся Европы, хотя крупные исламские государства (Персидская и Османская империи) существовали и позднее. Российское православие в течение нескольких столетий было главной идеологией Империи. Иудеи оказались в диаспоре в рамках сначала «языческой» и ранней христианской, затем арабской, европейской и российской цивилизаций, но тем не менее не ассимилировались, а сохранили культурную и религиозную идентичность и сумели найти свою социальную нишу в потоке сменяющихся цивилизаций. Сама история как бы поставила естественный эксперимент, демонстрирующий, как могут повлиять исторические условия на развитие идеологических систем и соответствующих им ценностей.

В религиоведении принято делить все религии на ортодоксальные и ортопраксические.[124] В ортодоксальных религиях (христианство, буддизм) основное внимание уделяется их моральным принципам. Ортопраксические религии акцентируются на правилах внутриобщинного поведения и соблюдении обрядности. К таким религиям относятся иудаизм и ислам. Разумеется, вопросы веры занимают важное место в ортопраксических религиях, а обряды соблюдаются и в ортодоксальных религиях. Однако их значимость в этих религиях далеко не одинакова. Это проявляется и в сфере экономики. В Священных Писаниях и произведениях адептов ортодоксальных религий в лучшем случае постулируются принципы ведения хозяйства. Главный же акцент делается на обосновании общих норм морали и нравственности. В отличие от этого в священных книгах как ислама (Коран, Сунна), так и иудаизма (Тора, Талмуд) значительное внимание уделяется регламентации повседневной, в том числе и хозяйственной, деятельности. В христианских конфессиях, в частности в православии, не существует документов, аналогичных по функциям и содержанию нормативным книгам Шариата или Талмуду. До некоторой степени в качестве такового можно рассматривать Домострой. Однако Домострой не является церковной книгой, он был адресован весьма ограниченному социальному слою – состоятельным горожанам, а не всем верующим. Кроме того, Домострой содержит лишь изложение общих принципов поведения, в то время как соответствующие документы ортопраксических религий включают подробный анализ конкретных ситуаций и возможных выходов из них. В них разрабатывались специальные кодексы социальной и экономической жизни религиозных общин, которые формально ссылались на священные первоисточники, хотя ситуации, которые в них рассматривались, были зачастую очень далеки от канонических. Полный Домострой включает 67 статей, объемом около 120 страниц.[125] Законодательные книги ислама и иудаизма содержат несколько тысяч страниц.

Главная причина того, что в иудаизме и исламе их практическая сторона приобрела настолько большой вес, состоит в том, что в период их становления и на более поздних этапах их базовые социальные группы находились в условиях жесткой рыночной конкуренции. Поэтому изначально одной из функций религий (хотя далеко не единственной!) было регулирование хозяйственных отношений внутри и вне общины. Необходимым условием выполнения этой функции было разделение своих и чужих. Последнее важно потому, что только в группах, имеющих четкий критерий членства, возможно установление и поддержание устойчивых правил поведения.

Поскольку соблюдение всех догматов и ритуалов ислама представляет определенные трудности, принято выделять пять основных ритуальных элементов (столпов ислама), соблюдение которых считается обязательным для мусульман. Это:

• вера в единого Аллаха и последнего пророка Мухаммада, выражающаяся в формуле «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммад – пророк его на Земле»;

• намаз – ежедневное многократное повторение пяти канонических молитв, совершаемое в определенное время и в определенной позе (с обращением в сторону Мекки или востока);

• закят – подаяния и пожертвования в пользу всей общины и неимущих ее членов;

• саум – пост во время весеннего месяца Рамазан;

• хадж – паломничество в Мекку и поклонение священному храму – Каабе.

Одной из особенностей ислама, выгодно отличающего его от других аврамических религий, является то, что в нем признаются адаты. Адаты – это законы местного обычного права, которые отличаются от основного закона (Шариата), но не противоречат ему. В первую очередь это касается законов межродовых отношений. И христианство, и иудаизм активно боролись с законами родового общества. Ислам, выросший на базе родового общества и распространявшийся среди народов, также имевших родовую структуру, мог выполнить свою историческую роль, только признав легитимность некоторых родовых законов. Наличие адатов способствовало тому, что неарабские народы легче воспринимали ислам, чем, к примеру, христианство.

Особенностью ислама, по сравнению с другой аврамической ор-то праксической религией – иудаизмом, является его консерватизм. Иудаизм – достаточно гибкая религия. За столетия приспособления в разных обществах сложилась практика интерпретации положений Торы. Этим иудаизм отличается от ислама, где авторитетными считались лишь те трактовки Корана, которые были даны ближайшими сподвижниками Мухаммада.

4. Исторические условия формирования ислама, священные и законодательные книги

Одним из наиболее значимых факторов воздействия религии на экономику является содержание канонических текстов каждой конфессии. Чтобы правильно интерпретировать содержание какого-либо исторического документа, необходимо ответить по крайней мере на три вопроса:

• с какой целью создавался документ;

• какая социальная группа являлась основной средой формирования документа и «потребителем» его содержания;

• какие источники легли в его основу. Основы учения изложены в Коране, состоящем из 114 глав – сур.

Каждая сура представляет собой реальную проповедь Мухаммада, произнесенную от имени Аллаха, услышанную и выученную наизусть родственниками и ближайшими сподвижниками пророка.

В основе законодательства лежит Шариат – свод законов, вытекающих из высказываний Мухаммада, а также рассказов сподвижников о его поступках, и их трактовки (хадисы). Сумма хадисов образует Сунну (путь). Коран и Сунна были записаны учениками и последователями Мухаммада в VII–VIII вв.

Источником законодательства являются Коран, хадисы, а также ряд специальных юридических книг мусульманских богословов, содержание которых согласовано с двумя основными источниками (Эбодот, Эйкоот, Экудот, Эхком).[126] Эти книги были окончательно оформлены в XI в.

В европейской традиции основателем ислама в его современной трактовке принято считать Мухаммада, деятельность которого относится к VII в. Тем не менее в Коране содержится иная трактовка событий. Завет заключался между Аллахом и Авраамом (Ибрахимом), старшим сыном которого был Исмаил, рассматриваемый в Коране как родоначальник мусульман. Потомки Исаака (иудеи), одного из последующих сыновей (от другой жены), лишь узурпировали право быть носителями Завета и исказили его содержание. Поэтому ислам – это не новая религия, а лишь возвращение к истинным истокам. Для нашей темы этот факт имеет первостепенное значение. Во-первых, в исламе признаются многие принципы законодательства, заложенные в Торе – священной книге иудеев. Во-вторых, именно законодательные акты Шариата, а не Мишны и Талмуда (канонических законодательных книг иудаизма) рассматриваются как продолжение и развитие исходных положений Завета.

В истории мусульманского законодательства можно выделить по крайней мере три важных периода:

• первичное формирование (VII в.);

• разработка основных документов, регулирующих экономические отношения (XI–XII вв.).

• адаптация к условиям современной глобализации. Понять сегодняшние проблемы ислама невозможно, если не учесть конкретных социальных условий формирования Корана, Сунны и законодательных книг.

Ортопраксический характер ислама и значительный вес экономических вопросов в вероучении связаны с историческими условиями его формирования. Он возник в начале VII в., на западном берегу Аравийского полуострова в местности, называемой Хиджас. Социальной основой возникновения новой религии была необходимость сплочения местных арабских племен, занимавшихся торговлей, скотоводством и земледелием. Необходимость эта была вызвана непрерывными распрями между вождями, мешавшими функционированию устойчивых караванных торговых путей, проходивших в те годы через Аравийский полуостров, Междуречье, Персию, Индию. Именно арабы составляли основную массу погонщиков верблюдов и проводников караванов.

Аравийские торговые пути приобрели в это время особое значение в связи с тем, что на столетиями устоявшихся торговых путях Восточного Средиземноморья шла война между Византией и Персией. Но и в Аравии были свои проблемы. Арабы находились на этапе родоплеменного общества, со всеми вытекающими последствиями. Родоплеменные группировки арабов вели непрерывные боевые действия друг против друга. Естественно, что в таких условиях международная торговля затруднялась.

Чтобы сделать торговые пути более безопасными, а также прекратить ненужные межплеменные распри, необходимо было:

1. Иметь общую идеологию, выделявшую данную культурную и языковую группу из ее этнического окружения.

2. Иметь социальную организацию, обеспечивающую консенсус, т. е. одинаковое понимание всеми членами аравийского сообщества своих прав и обязанностей, правил хозяйственного обмена, вступления в брак, наследования и передачи имущества и т. д.

Естественно, что эти правила и эта организация должны были признаваться всеми народами, находящимися на пути следования караванов. Установить такое единообразие в те времена можно было с помощью двух механизмов:

– с помощью завоевания и подчинения себе возможно большего числа народов;

– с помощью убеждения в целесообразности принятия завоеванными народами новой религиозной системы. Эта религия должна быть простой, понятной и регулировать повседневную жизнь.

Именно этим требованиям и отвечала новая религия – ислам. Эффективность ее оказалась настолько высока, что ее распространение было очень быстрым – в течение нескольких столетий она распространилась на огромном пространстве от Испании до Северной Индии и Индонезии. Ее экспансия не приостановилась и после прекращения арабских завоеваний – настолько привлекательными оказались ее нормы для всех народов, участвовавших в этом почти глобальном рынке.

Характеризуя социальную базу ислама, Вебер пишет, что он «был вначале религией воинов-завоевателей, рыцарского ордена, состоявшего из борцов за веру».[127] Здесь с классиком трудно согласиться. Исторические исследования, основанные на изучении преданий, убедительно показывают, что первые мусульмане сражались не только за веру, но и за контроль над караванными путями.[128] Одна из основных исторических задач, которую решал Мухаммад, состояла в том, чтобы сплотить разрозненные арабские роды и урегулировать уровень конкуренции между ними. Об этом свидетельствует текст Корана, а также комментарии к нему, содержащиеся в хадисах – священном предании о жизни и деятельности Мухаммада. По мнению большинства исследователей, предание ислама в целом объективно характеризует многие события жизни пророка. В пользу этого свидетельствует хотя бы тот факт, что в хадисах не описываются сверхъестественные события и деяния пророка, а также события, свидетелей которых не могло быть в принципе. Тексты хадисов со всей очевидностью свидетельствуют, что экономические интересы были одним из главных мотивов деятельности Мухаммада, причем авторы хадисов – ближайшие друзья, родственники и последователи – считают именно такую мотивацию совершенно оправданной. Не удивительно поэтому, что битва при Бадре – ключевое событие мусульманской истории (624 г.) велась между последователями пророка и сторонниками традиционных арабских верований (жителями Мекки) не из-за религиозных догматов или даже физического выживания, а из-за перевозимых товаров. Победа сторонников Мухаммада трактовалась как аргумент в пользу того, что он действительно является пророком, а не самозванцем.[129] Религиозные разногласия между арабскими родами в период становления ислама проявлялись прежде всего в том, что приверженцы разных толкований исключали своих идеологических оппонентов из круга людей, в компании с которыми они согласны проводить свои караваны и (или) экспроприировать чужие.

В Коране и Сунне напрямую мало говорится о системе экономических отношений. В то же время содержание большинства проповедей пророка имело вполне конкретные экономические и политические последствия за счет того, чем ислам отличался от ранних верований арабов, а именно – идеи единобожия. Задача этих проповедей состояла в первую очередь в том, чтобы сплотить разрозненные роды арабов, имевшие свои собственные культы, вокруг единого культа. А такое сплочение имело большое социально-экономическое значение. Согласно традиционному кодексу межродовых отношений, договоренности между различными родами действовали до тех пор, пока живы были оба старейшины, представлявшие свои роды в процессе переговоров. По идее Мухаммада, договоренности между родами не могли нарушаться ни при каких условиях, поскольку Аллах един, и роды отвечают не перед своими родовыми идолами (тотемами), которые есть просто предметы, а перед всеведущим Богом. В это же время появляется понятие «умма» – совокупность всех верующих-мусульман в отличие от арабов, сохранявших родовые верования, а также от евреев и христиан. Таким образом, у истоков возникновения ислама лежала проблема доверия при совершении экономических сделок – одна из центральных проблем современной экономики.

По мере экспансии ислама ситуация менялась. Возник ряд государств, в которых доминирующей религией становится ислам (государство Омейядов 661–750 гг. и Аббасидов 750-1258 гг.). Влияние ислама охватывало уже не несколько сотен, а несколько миллионов (а затем и десятков миллионов) человек, что немало и в наше время, а в те годы составляло едва ли не четверть всего населения Земли. Соответственно, меняется и содержание категории «умма». В нее включаются не только члены дружественных Мухаммаду родов, но и все мусульмане независимо от национальности и места проживания. Количество торговых сделок и прочих гражданских актов неимоверно возросло, а структура их усложнилась. Основное преимущество ислама по сравнению с другими религиями состояло именно в том, что он давал простые и приемлемые для всех участников рынка правила хозяйственных отношений. Этим он отличался от христианства и зороастризма, которые такими мирскими вещами вообще не занимались, а также от иудаизма, который ориентировался в основном на установление правил общения внутри своей группы.

Перед новой мусульманской администрацией стояла сложная задача – руководить социальными отношениями в этом конгломерате народов по единым правилам. В полном соответствии с духом Корана первоначально подход мусульманских религиозных администраторов состоял в том, чтобы выделить из своей среды специалистов-судей, которые решали бы споры между «хозяйствующими субъектами». Однако, как мы помним, в Коране и Сунне экономическим вопросам уделялось очень мало внимания. Поэтому трактовка принципов справедливости в гражданских спорах неизбежно была весьма условной и опиралась на законы рынка, принятые в каждой конкретной местности. Такая ситуация, однако, не могла устраивать ни купцов, ни местные власти, поскольку не обеспечивала главного преимущества транзитных путей – универсальности рыночных правил на всем их протяжении. Поэтому к X–XI вв. начало формироваться единое законодательство. И хотя авторами законодательных книг Шариата были в основном интеллектуалы-арабы (или во всяком случае люди, знакомые с арабской культурой), однако они были представителями политической и интеллектуальной элиты крупнейших на то время государств, а не ограниченной группы купцов, в которой складывался Коран и Сунна. Кроме того, при разработке книг Шариата учитывались законы других этносов. Именно в последние века существования Империи Аббасидов сформировался корпус гражданского и уголовного права, а также отлаженная система верований, праздников, молений и обрядов.

Из сказанного понятной становится особенность ислама, отличающая его от большинства ныне существующих религий, – нераздельность духовной и светской власти. Ислам не имеет единой иерархической организационной структуры, как, например, православная или католическая церкви. В истинно мусульманском государстве глава светской власти является одновременно и духовным главой. Если государство, населенное в основном мусульманами, имеет структуру верховной власти, не соответствующую основному закону – Шариату (например, Турция, Египет), тогда принципы ислама реализуются на нижних этажах власти – в локальных общинах. Главой таких общин является выборный либо наследственный имам.

Этот принцип очень важен для понимания воздействия ислама на экономику и социальную сферу в целом. В отличие от стран Европы и России религия в исламских странах воспринимается не в качестве одного из самостоятельных институтов общества, наряду с другими институтами (экономикой, правом, семьей и т. д.), а как моральная и юридическая основа всех институтов общества.

Ислам не является единой религией – он включает в себя множество направлений и сект, различающихся в трактовке некоторых его догматов, а также истории ислама. Сам Мухаммад предполагал, что ислам должен содержать 73 направления. Основными течениями ислама являются суннитский и шиитский толки. Между этими двумя ветвями существуют расхождения в трактовке некоторых событий раннего периода становления ислама. Так, шииты считают законными имамами только племянника и зятя Мухаммада – Али, а также его потомков. Соответственно, остальных сподвижников Мухаммада, со слов которых также записывались сунны, рассматривают как самозванцев.

Точных цифр соотношения этих направлений нет, однако суннитское направление преобладает (от 70 до 90 % всех верующих). Шииты проживают в основном в Иране и составляют более половины верующих Ирака. Среди республик бывшего СССР шииты преобладают в Азербайджане. Среди титульных народов Российской Федерации, исповедующих ислам, практически все – сунниты.

5. Экономические отношения в исламе

Основные принципы. Исторические условия формирования ислама определили и специфику законов, регулирующих экономические отношения в Шариате. Нормы, регулирующие отношения на рынках, сосредоточены в одной из книг Шариата (Экудот). Однако многие нормы вплетены в другие книги по гражданскому и уголовному праву (семейное право, наказание за воровство и т. д.). Исходя из сказанного, можно выделить несколько фундаментальных целей, которые преследовали эти законы.

• Во-первых, сохранение и преумножение материальных ресурсов, находящихся в распоряжении общины.

• Во-вторых, регулирование и, по возможности, сокращение конкуренции между хозяйствующими субъектами в общине.

• В-третьих, поддержание справедливых отношений, исключающих дискриминацию на контролируемых уммой рынках. Это относится ко всем участникам, независимо от религиозной и этнической принадлежности, а также от социального положения.

• В-четвертых, обеспечение социальных гарантий для всех членов общины, независимо от пола, возраста, происхождения, неблагоприятных жизненных обстоятельств.

• В-пятых, ограничение влияния денежного, финансового капитала на рынки и процессы производства.

Нельзя, конечно, утверждать, что все эти принципы неукоснительно соблюдались во всех мусульманских государствах. Однако ни в одной стране мира все законы никогда не соблюдались постоянно. Важно, что эти принципы рассматривались как идеал отношений.

Идеология экономических отношений, сложившаяся в исламе, значительно отличается от норм, вошедших в плоть и кровь европейской культуры. В законодательстве европейских стран эти принципы либо не признаны в качестве императивных (например, второй и пятый), либо были сформулированы относительно недавно (четвертый), либо декларируются, но не выполняются (третий).

По мнению ведущих исследователей мусульманского права, его экономическая часть базируется на трех основных идеях, которые помогают достигать сформулированных выше целей.

1. Идея собственности. В отличие от европейской цивилизации, экономика которой издавна базировалась на идее неприкосновенности частной собственности, согласно Корану «Аллаху принадлежит то, что в небесах и на земле». Эта норма, не отрицая права частной собственности, позволяет мусульманскому государству иметь большие возможности вмешательства в работу частной фирмы, чем европейскому, вплоть до полной ее ликвидации. Кроме того, согласно нормам Шариата, в частном владении не могут находиться природные ресурсы. Богатства недр, водная энергия должны использоваться в интересах всего общества. Так, например, вся нефтяная промышленность США начиналась с захвата частными владельцами нефтеносных участков. Все мусульманские нефтедобывающие компании являются собственниками только оборудования; по отношению к земле они выступают как арендаторы. Это положение ислама, в частности, было одной из причин, почему в советской Средней Азии, в отличие от Прибалтики или Западной Украины, относительно легко была воспринята идея коллективизации. То, что земля оставалась в собственности государства или общины (колхоза), полностью совпадало с положениями ислама.

2. Идея личных трудовых усилий как основного источника получения богатства. Эта идея сродни концепции «трудового права» русской деревни. Эта норма не предполагает, что каждый правоверный мусульманин ходит за плугом или стучит молотом. Честным трудом считается и труд купца, и труд правителя (поскольку он направлен на благо всей общины) или предпринимателя. Эта норма в конечном итоге направлена против ренты и ссудного процента как основных источников нетрудового дохода.

3. Идея справедливого распределения богатства. Эта идея реализуется в целом ряде пунктов. Прежде всего Коран, особенно в ранних сурах, осуждает чрезмерное личное богатство. Главным принципом должно быть использование богатства не столько в личных целях, сколько в интересах всей общины (уммы). Из этого вытекает, в частности, необходимость уплаты заката.

Важнейшим фактором, влияющим на экономическое поведение, является отношение к богатству. По этому показателю аврамические религии существенно различаются. В Евангелиях есть фрагменты, содержащие осуждение стремления к богатству как основной цели жизни.

Иную позицию занимает иудаизм. В священных книгах иудаизма стремление к личному обогащению не только не осуждается, но и считается одним из естественных свойств человеческой натуры. Вот как выразил это положение религии директор Института экономической этики в Иерусалиме Меир Тамари: «Обладание деньгами и удовлетворение экономических нужд является важной «потребностью» людей, частью человеческой натуры (yetzer). Иудаизм относится к ней точно так же, как ко всем другим людским потребностям, таким как секс, еда, одежда и т. п.».[130]

Естественно, что Коран, возникший в среде предпринимателей того времени, как и книги, развивающие законы Шариата, не могли осуждать накопление личного богатства в принципе. Более того, в исламе на мужчину-добытчика налагаются весьма жесткие обязательства по содержанию своей семьи, родственников, а также помощи умме в целом. Поэтому, хотя в Коране и Сунне отсутствует прямое одобрение или осуждение стремления к личному богатству, однако предполагается, что мужчина обязан зарабатывать деньги и содержать своих близких. В то же время не приветствуется и стремление к высоким доходам как самоцели вне зависимости от социальной ответственности. При этом важным условием достижения успеха является приверженность принципам Корана. Позиция ислама по отношению к богатству выражается словами Корана:

«Когда Мы даем людям вкусить милость, они радуются ей. Когда же зло постигает их за то, что приготовили их руки, они тотчас приходят в отчаяние.

Разве они не видят, что Аллах увеличивает или ограничивает удел, кому пожелает? Воистину, в этом – знамения для людей верующих.

Отдавай родственнику то, что ему полагается по праву, а также бедняку и путнику. Это лучше для тех, кто стремится к Лику Аллаха. Именно они являются преуспевшими.

Дары, которые вы преподносите, чтобы приумножить их за счет чужого богатства, не приумножатся у Аллаха. Приумножен для вас будет закят, который вы раздаете, стремясь к Лику Аллаха».[131]

Бросается в глаза, что абсолютное большинство законов Шариата, регулирующих хозяйственную жизнь, касается торговли и раздела имущества. Почти нет законов, регулирующих процесс производства. Этим законы Шариата отличаются от городского законодательства средневековой Европы, создававшегося примерно в это же время.

Рассмотрим более подробно некоторые экономические нормы традиционного ислама.

Нормы, регулирующие закят. Одним из основных экономических требований к мусульманину является подаяние – закят, которое в исламоведческой литературе называется то милостыней, то налогом, что лишь приблизительно определяет суть этого понятия. Закят не является строго обязательным в юридическом смысле, однако уклонение от него приведет к социальной изоляции неплательщика. В иудаизме также существует обязательная милостыня (ктуба); однако социальные функции и форма уплаты закята и ктубы во многом различаются. Ктуба – это милостыня «в пользу бедных», которая передается правоверными иудеями своим менее удачливым соплеменникам, а также сиротам в индивидуальном и добровольном порядке исключительно на основании морального долга. В закате существует обязательная часть (2–3 % годового дохода). Ее мусульманин платит непосредственно лицам, назначаемым имамом либо другим мусульманским правителем. Часть закята он раздает в виде милостыни и пожертвований. Эти суммы используются в качестве инструмента экономической страховки – на уплату долгов тех, кто полностью разорился, на выкуп мусульман-невольников, притесняемых хозяевами, а также на поддержку иностранцев – немусульман, оказавшихся на территории мусульманского государства без средств. Кроме того, в отличие от ктубы, они идут на поддержание и развитие институтов ислама. При уплате закята важна не только сумма, но и душевное настроение плательщика – это его моральная обязанность, ибо платит он во имя Аллаха.

Отметим, что в государствах с преобладающим мусульманским населением закят не заменяет государственных налогов (которые, как правило, очень низки), а уплачивается наряду с ними.

Правила торговли. Рыночные отношения в классическом исламе регламентировались во всех деталях. Оговаривалась необходимость точного измерения предмета продажи, а также правила назначения цены.[132]

Запрещалось получение прибыли за счет обмена денег, а также при натуральном обмене между отцом и детьми, между хозяином и невольником, между мужем и женой, между мусульманином и немусульманином. Категорически запрещалась торговля животными и предметами, признаваемыми в исламе нечистыми (собаки, свиньи, кровь и т. д.).

Запрещалось торговать вещами, заведомо не имеющими практической пользы. Ислам негативно относился к перекупке и перепродаже; от торговца требовалось назначать реальную цену, запрещалось пользоваться стесненным положением покупателя (например, голодом) для искусственного завышения цены. Нельзя было заключать договора купли-продажи на чужое имя. Жестко контролировалось качество товаров, особенно пищевых. За продажу некачественных товаров продавец мог понести наказание. В исламе оговаривались специальные юридические процедуры, позволявшие покупателю вернуть товар в течение некоторого «гарантийного срока» (составлявшего обычно несколько дней), если товар оказывается некачественным.

Правила, регулирующие долговые обязательства и залог. Предполагалось два вида долговых обязательств – беспроцентный заем – дейн и заем под определенный процент – селем ее селиф. В отличие от обычного ростовщического кредита селем ее селиф выдается только под определенные, заведомо прибыльные предприятия и не взимается, если предприятие сорвалось, особенно если в этом нет вины заемщика (например, утонул корабль с товаром). Договором заранее жестко оговаривались сроки возврата и размер уплачиваемого процента. При возврате беспроцентного кредита категорически запрещалось требовать дополнительного вознаграждения (если кредит не просрочен); однако должник мог добровольно увеличить возвращаемую сумму.

Долговые обязательства считались недействительными, если не соблюдено хотя бы одно из условий заключения договора: при отсутствии согласия обеих сторон, нечеткой определенности срока уплаты, если предметы, даваемые в кредит, являются «нечистыми», и т. д.

В исламе предусмотрена страховка предпринимательской деятельности. Так, в случае передачи капитала для коммерческой деятельности получатель не несет ответственности за его утрату или коммерческий неуспех, если судом доказано, что утрата капитала произошла не по его вине. Специальными актами оговариваются правила спортивных тотализаторов. Например, не допускались заклады «о беге людей, о полете птиц и о плавании кораблей»17.

Дарение, как и любые другие имущественные акты, должно совершаться либо по письменному договору, либо в присутствии свидетелей.

Организация товариществ (ширкет) – торговых и производственных – также определяется законами, по которым организовывать такие товарищества можно только для производства или реализации однородной продукции (например, тканей одного вида и качества). В противном случае члены товарищества должны были продать другим членам часть своей продукции, чтобы уравнять хозяйственный риск и поставить всех членов в одинаковые условия. В ряде видов деятельности количество членов товарищества ограничивалось двумя участниками. Такие правила не допускали создание таких фирм, как общества или товарищества с ограниченной ответственностью, учитывая, что, по правилам ислама, если доказана вина распорядителя капитала в его утрате, то он несет ответственность не только своей долей капитала, но и всем имуществом.[133]

Наследование имущества. Значительно отличается от европейского мусульманское законодательство в области наследования имущества. Вопросы наследования в отличие от многих других сторон имущественных отношений рассматриваются уже в Коране. Им, в частности, отводится ведущая роль в одной из самых больших сур Корана – Аль-Ниса (Женщины).

В Шариате различаются ситуации, когда имеется соответствующим образом оформленное завещание и когда таковое отсутствует. Прежде всего мусульманин не свободен в выборе круга лиц, которым он может завещать имущество и капитал, и в распределении его между различными лицами. Как минимум две трети всего состояния должны быть завещаны ближайшим родственникам – родителям или детям. Запрещается отстранять от наследства кого-либо из сыновей. С имущества, доставшегося по завещанию, не платятся обычные мусульманские налоги (закят и хюмс). Завещать можно только в пользу людей, живущих и доступных на момент оформления завещания (то есть не числящихся пропавшими без вести).

Правила наследования без завещания отличаются от европейских в еще большей степени. Прежде всего наследовать мусульманину может только мусульманин. Если сын мусульманина не принял ислам, он исключается из числа наследников. То же самое относится к женам. По мусульманским законам немусульманка не может быть постоянной женой мусульманина. Он может заключать с женщиной ахли китоб (еврейкой, христианкой) только временный брак, не дающий права на наследование имущества. Поэтому христианки и еврейки, вступающие в брак с мусульманином, как правило, принимают ислам. Зато незаконнорожденные дети, если они мусульманского вероисповедания, имеют права, не намного уступающие правам законнорожденных детей. Наоборот, мусульманин, являясь родственником немусульманина, наследует его имущество полностью.

Таким образом, по мусульманскому праву важнейшим признаком для определения наследников при отсутствии завещания является вероисповедание; на втором месте идет степень родства. Гражданство наследников особого значения не имеет. Представители разных направлений ислама имеют одинаковые права на наследование (суннит от шиита, и наоборот).

Наказание за воровство. Классическое мусульманское законодательство отличается от европейского и в определении такого понятия, как воровство. Например, открытое насильственное присвоение чужого имущества не считается воровством.[134] Это легко понять, учитывая, что такой способ приобретения имущества занимал важное место в жизни первых последователей Мухаммада. Если имущество, приобретенное таким образом, возвращено хозяину, то само по себе такое действие не карается. Если имущество было использовано в хозяйственных целях (например, скот или земля), то присвоивший его должен уплатить штраф, равный средней прибыли от его использования. Не считается воровством и использование общинной (вакуфной) собственности. По определению, родители не могут украсть у детей – только дети у родителей. Вещи или деньги, взятые родителями у своих детей без согласия последних и не возвращенные, не считаются украденными. Наоборот, за аналогичный поступок по отношению к родителям дети подвергаются наказанию.

В отличие от европейского законодательства не наказывается перекупка краденых вещей, если перекупщик не знал об их происхождении. Воровством считается только тайное действие; оно карается чрезвычайно сурово, и если владельцу не компенсирована стоимость украденной вещи, то виновный наказывается пожизненным тюремным заключением или отрубанием четырех пальцев кисти или стопы вплоть до пятки. Вместе с тем доказать факт воровства (так же как и прелюбодеяния) достаточно сложно, поскольку для этого необходимо предъявить подтверждение от нескольких свидетелей.

Существенным фактором, повлиявшим на экономические характеристики ислама, является его крайний консерватизм. Напомним, что исходная юридическая основа иудаизма и ислама была в целом идентична. В Коране не раз повторяется, что основу Шариата должны составлять принципы, изложенные в Торе (Законе Моисеевом). Однако дальнейшая судьба этих двух кодексов была различной.

Важным условием экономического успеха последователей иудаизма было накопление и обобщение предпринимательского опыта, выработка на этой базе общих принципов поведения и трансляция этих принципов от общины к общине. Эти функции взял на себя раввинат – множество профессиональных интерпретаторов Торы и Талмуда. Одна из их функций состояла в том, чтобы отвечать на вопросы верующих, как следует поступать в различных ситуациях в соответствии с предписаниями священных книг. Поскольку многие вопросы касались хозяйственной деятельности, а ситуации, в которые попадали средневековые евреи, сильно отличались от тех, что описаны в древних документах, раввинам приходилось вырабатывать общие правила поведения. Эти правила должны были отвечать трем условиям. Во-первых, согласовываться с духом (а лучше – с буквой) священных книг. Во-вторых, – давать оптимальный (в том числе и с экономической точки зрения) вариант поведения. В-третьих, – быть признанными не только в одной общине, но всеми иудеями или их большинством. Раввины даже в условиях Средневековья поддерживали межобщинные связи, что и позволяло им добиваться выработки соответствующих канонов. Одним из главных сводов таких канонов поведения был главный труд средневекового талмудиста Маймонида (Рамбама) – Мишне-Тора. По мере изменения экономической ситуации перед торговцами и ремесленниками вставали все новые и новые проблемы. Раввинат давал новые комментарии, однако ссылался при этом на более древние документы, вплоть до Торы, Мишне-Торы и Талмуда.

В отличие от этого основные положения Шариата, сведенные в единый кодекс в XI в., применялись к новым ситуациям без изменения. Отчасти это было связано с тем, что мусульмане на протяжении почти всей истории имели свои мощные государства, запас прочности которых позволял пользоваться традиционным кодексом, не меняя его. Такой порядок, естественно, тормозил социальное и экономическое развитие государств и адаптацию их к новой мировой ситуации. Только в последние десятилетия XX в. в тех государствах, где традиционное законодательство служит основой юридической системы, наметилась тенденция к приспособлению Шариата к современным условиям.[135]

Наконец, важнейшим фактором, который влияет на экономическое поведение мусульманского населения, являются ограничения, налагаемые исламом на потребительское поведение. Эти ограничения, по версии ряда исследователей, имеют прямое отношение к структуре конфессиональной общности. Как уже отмечалось, изначально ислам формировался под сильнейшим влиянием иудаизма. Иудаизм, в свою очередь, складывался как закрытая конфессиональная группа, т. е. общность, в которую почти невозможно попасть «со стороны». Такое ограничение, помимо всего прочего, имело и свою экономическую подоплеку. При торговле на дальние расстояния особое значение приобретает уровень доверия внутри группы, т. е. соблюдение всеми ее членами определенных правил под угрозой потерять в ней членство. А такую дисциплину можно соблюдать только в группах, имеющих четкие границы. В иудаизме эти границы идеологически обосновывались тем, что все иудеи являются потомками тех, кто вместе с Моисеем покинул Египет, причем это относится как к мужчинам, так и к женщинам. Поэтому в соответствии со строгой трактовкой иудаизм нельзя принять. поскольку невозможно искусственно стать чьим-то потомком. Конечно, при желании можно было обойти этот запрет, однако в течение столетий раввинат весьма строго следил за его соблюдением.

Дополнительной гарантией относительной закрытости являлся свод правил, именуемых кашрут или кашурут. Так, например, весьма жесткими были пищевые запреты. Кроме того, многие продукты (мясо, вино) должны были быть произведены только самими иудеями. Нельзя было ходить в гости к иноверцам и приглашать их к себе в гости, так как иудей не имел права садиться с ними за один стол.

Ислам, по самой истории своего возникновения, является религией открытой. Можно принять ислам. Однако условия его развития также предполагали наличие четких границ группы, поскольку необходимо было поддерживать весьма строгие правила социальных (в том числе и рыночных) отношений. Решение непростой дилеммы было найдено основателями религии в частичном использовании принципов иудаизма. С одной стороны, ислам может принять любой человек, признающий его основы. С другой – признав свою принадлежность к сторонникам Мухаммада, необходимо было соблюдать целый ряд требований, ограничивающих повседневное поведение. Так, например, все вещи делились на «очищающие» и «нечистые». К первым относятся вода, земля, солнце, огонь. К нечистым предметам относятся собственно нечистоты, кровь, сперма, такие животные, как собака и свинья, а также неверные (немусульмане). Прикосновение к любому из этих предметов требует ритуального очищения. Кроме того, многие хозяйственные операции с нечистыми предметами запрещены. Соответственно, запрещались к употреблению в пищу любые предметы, так или иначе связанные с нечистыми вещами (например, свинина, кровяная колбаса, мясо некоторых птиц и рыб). Целый ряд полуфабрикатов (например, мясо) должны быть приготовлены определенным образом. Налагались весьма строгие ограничения на поведение в публичных местах. Особенно это касалось женщин и молодежи. Во многом эти запреты повторяли те, что содержатся в иудаизме. Ограничивались или вовсе запрещались брачные связи с представителями других конфессий. Со временем ограничительный смысл этих запретов забылся. Однако сами запреты глубоко запечатлелись в исторической памяти народов, исповедующих ислам. По мере возрождения роли религии в обществе многие из этих ограничений, почти забытые при советской власти, снова стали актуальными. Это, в свою очередь, сказывается на потребительском поведении и требует соответствующей реакции бизнеса.

6. Выводы

В России начала XXI в. влияние ислама на экономические установки, безусловно, сказывается, но имеет свою специфику, определяемую рядом обстоятельств.

Последователи ислама в России (татары, башкиры, народы Северного Кавказа) не имеют прямого отношения к его основателям – арабам. Таким образом, ислам большинством народов России был воспринят даже не на второй, а на третьей-четвертой волне его распространения по миру. Этот факт важен еще и потому, что истинным Кораном признается только арабский текст, дошедший до нас из VII–VIII вв. Все переводы на другие языки, и даже пересказ на современном арабском языке, считаются лишь «смысловым переводом» и, по определению, не могут во всей полноте отразить содержание сур. Кроме того, народы России имеют разную историю проживания в государствах, устроенных по законам Шариата. Камские татары, например, потеряли свою государственность еще в XVI в., и хотя Шариат еще некоторое время продолжал действовать, однако после воцарения династии Романовых он в полном объеме уже не имел силы на территории их проживания. Мусульманские же народы Кавказа перешли из-под влияния Турции и Персии под протекторат России лишь в XIX в., и поэтому историческая память о нем может сохраняться достаточно глубоко и долго.

Нельзя, конечно, не учитывать весьма активной прозелитской деятельности исламистских центров на территории России в последние годы. Однако их проповеди имеют весьма ограниченный круг слушателей. Кроме того, основное внимание в деятельности этих центров уделяется не хозяйственным вопросам, а идеологическим принципам. Сама Турция, например, один из спонсоров неоисламизма в России, не является исламским государством в строгом смысле слова, поскольку ее законодательство основано на правовых системах, принятых в Европе. В полной мере говорить о влиянии классического ислама на экономическую культуру можно только в отношении населения мусульманских стран, т. е. стран, законодательство которых опирается на Шариат. Мусульмане, живущие в государствах, подчиняющихся светским (вернее – немусульманским) законам, не могут полностью использовать экономические нормы Шариата. Действие большинства законов Шариата должно поддерживаться государством, но это невозможно, поскольку они противоречат законам Российской Федерации.

Кроме того, необходимо иметь в виду, что абсолютное большинство рядовых мусульман, как в России, так и в других странах, не читали нормативных книг, в которых раскрывается содержание Шариата. Содержание норм воспринимается только через интерпретацию священнослужителей – мулл и муфтиев.

Наконец, по основным занятиям современные мусульмане значительно отличаются от средневековых купцов. Среди них представлены все слои общества. Естественно, что законы, регулирующие обмен и распределение в обществе мелкотоварного производства, не могут в полной мере соответствовать сегодняшней ситуации.

Эти обстоятельства делают невозможным применение всех законов Шариата в среде мусульман России XXI в. Такая попытка не отвечала бы ни законодательству Российского государства, ни интересам самих мусульман.

Приведенные нами данные MI, конечно, являются лишь косвенным подтверждением возможного влияния ислама на экономику. Однако одно из важных направлений остается пока неизученным даже с помощью таких методов. Является ли принадлежность к исламу основанием для формирования социальных сетей? Ответить на этот вопрос, конечно, нельзя по материалам массовых опросов. Однако первые попытки, опирающиеся на качественные методы, в этом направлении предпринимались. Так, интервьюирование предпринимателей из среды татар г. Ижевска не дало оснований для вывода о наличии таких связей.[136] Это, однако, не исключает того, что в других ситуациях такие сети могут формироваться.

Вернемся к вопросам, поставленным в начале нашей статьи. Почему во всем мире, и в нашей стране в частности, возрастает тяга людей к традиционным нормативным системам, в том числе и к исламу? И второй вопрос: могли ли повлиять особенности традиционного Шариата на установки по отношению к социальным нормам, выявленные по данным MI?

Конечно, причины возрождения интереса к религиозным и этническим ценностям сегодня лежат не только в экономической сфере. В значительной степени – это реакция на «глобальную аномию», разрушение ценностных ориентиров, сложившихся у человечества за время его существования. Корни этого стремления к нормативной определенности лежат глубоко в психологии человека, и прежде всего в информационной ограниченности каждого индивида. Для человека, как представителя своего вида, является нормальным принадлежать к социальной общности (группе), обладающей достаточно четкими границами и определенной социально-нормативной системой. Последние два обстоятельства также тесно связаны друг с другом. Устойчивая и определенная нормативная система может сложиться и существовать только в общности, имеющей четкие границы. Непрерывное изменение состава группы, нечеткость ее границ, как в пределах поколения, так и между поколениями, не позволяет сложиться такой системе. Более того, оно вызывает у людей тягу к большей определенности. Следовательно, глобализация сама по себе порождает противоположные тенденции.[137]

Главным фактором, привлекающим внимание к экономической составляющей ислама, является то, что некоторые (но далеко не все!) из его положений, сформулированных более тысячи лет назад, созвучны сегодняшней экономической ситуации. Напомним читателю предыдущих разделов только некоторые из них.

• Недопустимость приватизации естественных ресурсов и монополизации дифференциальной ренты.

• Недопустимость приоритета финансовой сферы (виртуальной экономики) над реальной сферой производства товаров и услуг.

• Обязательность перераспределения сверхдоходов (в первую очередь дифференциальной ренты) в интересах всего сообщества.

• Отрицание личного богатства как главного критерия статуса человека в обществе.

• Разработка механизмов социального страхования всех без исключения слоев населения. Сюда относятся и средства от заката, и законы наследования, резко отличающиеся от европейских, и правила организации фирм.[138]

Интересно, что экономические взгляды Мухаммада и его последователей по ряду положений совпадают с основными идеями К. Маркса, К. Поланьи и ряда других авторов, критиковавших основные положения сторонников либеральной экономики.

Конечно, многие из законов Шариата не соблюдаются в полной мере и в мусульманских странах. Важно, однако, что они сформулированы в качестве социального идеала, значительно отличающегося от идеалов «первого мира». Экономические коллизии последних лет только повышают их ценность в глазах приверженцев ислама. Глобальные кризисные ситуации последних десятилетий укрепляют сторонников Шариата в их принципах. Хотя, как уже говорилось, большинство рядовых мусульман не знакомы с тонкостями законодательства времен Аббасидов, их привлекает не буква, а дух законов Шариата, который был заложен еще в Коране.

На второй вопрос, на наш взгляд, можно ответить положительно. Приведенные нами данные не противоречат гипотезе, что исторические особенности экономической культуры ислама могут сказываться на нормативных ориентациях представителей ислама, выявленные в табл. 1 и 2.

Организационное действие. В исламе, как и в любой ортопраксической религии, значительное внимание уделяется организации повседневной жизни. Именно этим можно объяснить тот факт, что мусульмане и иудеи в большей степени склонны придерживаться определенного порядка, что и проявляется в ответах на вопросы анкеты. Этим они отличаются от ортодоксального православия, в котором основное внимание уделяется общим ценностям. Это проявляется, в частности, в том, что в православии отсутствуют документы, аналогичные Мишне евреев или нормативным книгам Шариата. Русское православие, как и многие другие христианские конфессии, уделяет значительно меньше внимания хозяйственным и организационным вопросам. По мнению большинства исследователей (с которыми солидарен и автор данных строк), «… в православии нет специально разработанной и богословски обоснованной канонической хозяйственной этики».[139]

Инициирование изменений. Как было показано, ислам является весьма консервативной религией. Его последователи в меньшей степени ориентированы на изменения в отличие от представителей другой ортопраксической религии – иудаизма.

Денежный доход как критерий успеха. Наконец, тот факт, что мусульмане занимают промежуточную позицию по отношению к материальному успеху как терминальной ценности, также вполне согласуется с различиями в вероучении между тремя аврамическими религиями.

В последние десятилетия особенно остро ощущается, что мир вступает в новую фазу развития. Проблемы, которые создавались прежними цивилизациями, решались за счет территориальной экспансии и привлечения новых ресурсов. В XXI в. этого сделать невозможно – Земля стала слишком мала. Поэтому особенно ценным становится опыт прошлых цивилизаций, которые пытались, на своем уровне, решить проблемы, аналогичные нынешним. История, как известно, развивается по спирали. Учет опыта предков – залог успеха в будущем. Так, например, могут существовать разные типы предпринимателей, разные правила использования природных ресурсов. Вполне возможно, что некоторые нормы и ценности Шариата окажутся более соответствующими современной социальной, экономической и экологической ситуации в мире, чем действующие в настоящее время в так называемом первом мире. То же самое может относиться не только к мусульманской, но и к китайской культуре, и к ряду других культур. Культурное многообразие – залог дальнейшего развития человечества.

© Сусоколов A.A., 2011

Джеймс М. Бьюкенен. Этические правила, ожидаемые оценки и большие группы[140]

1. Вводные замечания

Что влияет на индивидуальный выбор этических правил? Я намерен продемонстрировать, что критическое значение имеет размер группы, в которой осознанно действует человек. Правила индивидуального выбора, даже на фундаментальном уровне, касающемся этических принципов, могут значительно различаться в малых и больших группах. Это предположение подкрепляется хорошо известными и всеми наблюдаемыми явлениями. Однако насколько мне известно, теории этики пренебрегают очевидной важностью такого фактора, как размер группы.[141]

Далее в этом вводном параграфе статьи излагается попытка связать мои рассуждения со стандартными вопросами этики. Меня вынуждает сделать это необходимость очертить тематику предпринимаемого исследования. При этом недостаток моей компетенции в области этики станет полностью очевиден. Во втором параграфе исследуется процесс индивидуального выбора между этическими правилами посредством упорядочения возможных социальных состояний или ситуаций. Предлагается одно из возможных упорядочений и приводятся доказательства его допустимости. Показывается, что индивидуальный выбор этических правил зависит от этого упорядочения вкупе с субъективными расчетами вероятности того или иного этического выбора, сделанного другими участниками соответствующей группы. В третьем параграфе обсуждается важность размера группы для этих вероятностных расчетов, в нем приводится простой пример, иллюстрирующий, как индивидуальное решение может быть изменено одним лишь изменением размера группы. Достаточно обстоятельно описывается дилемма индивида, который рассматривает себя как часть большой группы. В четвертом параграфе проводится сопоставление с экономической теорией индивидуального выбора, в которой признана, хотя и недостаточно прояснена, значимость такого фактора, как размер группы. Наконец, в пятом – изучается возможность применения гипотезы критического размера для реформ социальных институтов.

Дабы предупредить неправильное восприятие предлагаемой работы, позвольте определить, чем она не является. Она не является эссе в области «этики», под чем я понимаю рассуждения о том, что человек должен или не должен делать. Помимо этого, что станет очевидно информированному читателю, этой статьей я не предполагаю внести вклад в кантовскую критическую философию ни в плане традиционных дискуссий о том, что Кант действительно имел в виду, ни в современном варианте дискуссий о принципах обобщения этических аргументов. Я буду касаться исключительно индивидуального выбора этических правил и возможности предсказать этот выбор. Такой анализ должен включать некоторое рассмотрение имеющихся альтернатив и именно в этой связи я принимаю, без доказательств, уместность некоторого подобия кантовскому разделению морального закона и субъективных или частных максим поведения. Меня интересует примерно тот же вопрос, который был поставлен Беком: «Что это за условия, свойственные бытию, подобному человеческому, которые позволяют индивиду быть заинтересованным в существовании закона и рассматривать закон в качестве своего мотива».[142] Меня не интересует сама способность субъекта адекватно различать действия, продиктованные «моральным законом», и действия, продиктованные «частными максимами», ни в целом, ни в отдельном случае. Я просто принимаю, что обобщенный или универсальный принцип может быть применим к достаточно большому количеству случаев, чтобы сделать мои рассуждения, которые ограничены этими случаями, заслуживающими развития.[143] Мой анализ лишь требует, чтобы индивид рассматривался как стоящий перед выбором между этическими правилами, и это в целом напоминает кантовскую дихотомию, описывающую альтернативы, которые имеются у человека.[144]

Именно в такой постановке вопроса я хотел бы проанализировать возможность предсказывать этот выбор. Подчеркну, что выбор, который будет исследован, является выбором между отдельными правилами поведения, но не между отдельными действиями в определенных обстоятельствах. Большая часть моих рассуждений может быть применима и непосредственно к выбору действий, но, по некоторым соображениям, которые еще будут изложены, полезно ограничить конкретный анализ выбором между правилами, которые, будучи избраны однажды, определяют рамки дальнейших действий.

Предполагается, что индивид сталкивается со следующей проблемой: какое этическое правило я должен принять в качестве руководства к моим дальнейшим действиям? Перед ним есть две альтернативы. Он может принять правило, которое мы будем называть «моральный закон», или же правило, которое в целом мы будем называть «частной максимой». Выбирая первое, индивид вынуждает себя действовать в последующем на основе некоторого принципа обобщения. Это значит, что он должен действовать так, чтобы его действия могли быть обобщены для всех случаев, независимо от конкретных последствий.[145]

Выбирая второе правило, он не привязывает себя изначально ни к каким конкретным принципам поведения. Он сохраняет полную свободу действовать на основе соображений целесообразности (выгоды) в каждом конкретном случае, который возникает. Заметим, что эти два этических правила не обязательно будут диктовать разное поведение при совершении конкретных действий. Человек, который отрицает моральный закон как этическую норму, реально ограничивающую его выбор среди возможных действий, тем не менее может полностью принимать поведение, диктуемое этим правилом в конкретной ситуации. Именно поэтому выбор, который является центральной темой моего исследования, не должен быть интерпретирован как выбор между «моральными» и «неморальными» правилами.

2. Упорядочение социальных состояний

Поскольку вводится понятие генерализации (обобщения) или универсализации, то индивидуальное поведение приобретает общественное содержание. Выбирающий и действующий субъект взаимодействует с другими субъектами, чье поведение, в свою очередь, становится необходимой частью среды, в которой осуществляется его собственный выбор. В связи с этим большая часть критической теории Канта представляется мне чрезмерно индивидуалистической. Индивидуальное решение, будь то выбор морального закона или принципа целесообразности в качестве этического правила, безусловно зависит от ожиданий индивида в отношении поведения окружающих и от его оценки сравнительных состояний общества как результата этого поведения. Те правила, которые предположительно будут выбраны другими членами общества, являются важным фактором при характеристике альтернативных социальных состояний или ситуаций.

Теперь хотелось бы перейти к исследованию индивидуальных оценок различных социальных состояний или ситуаций, и для этого лучше всего определить, как субъект ранжирует для себя различные альтернативные исходы или результаты. Эти исходы могут быть описаны в виде двух наборов этических правил – самого индивида и других (его контрагентов). Нижеприведенная последовательность и есть упорядочение шести социальных состояний, расположенных по мере восхождения их желательности.

1. Наихудший из возможных миров. Индивид для себя принимает моральный закон, при этом практически никто из его контрагентов не делает этого. В этой ситуации индивид окажется в крайне невыгодном положении. Очевидно, что это состояние является нежелательным для любого, кроме мазохиста.

2. Mondo cane.[146] Это состояние лишь немногим лучше первого. Здесь индивид предполагает, что практически никто из его сограждан не следует моральному закону как этическому правилу. В то же время для себя он также принимает принцип выгоды. Следуя доминирующей манере поведения, он может предотвратить возможное ущемление своих интересов.

3. Следование долгу в смешанном мире. Это состояние, когда индивид предполагает, что примерно половина его сотоварищей будет следовать некоей версии морального закона и он сам также исходит из этого закона как этического правила. Вместе с другими моральными представителями группы он вынужден ожидать, что в определенных ситуациях ему придется действовать вопреки собственным интересам.

4. Следование выгоде в смешанном мире. Это состояние отличается от третьего только тем этическим правилом, которое выбирает для себя индивид. Здесь он решает следовать своим собственным частным принципам при совершении каждого конкретного действия. Очевидно, в некоторых случаях он будет ожидать благоприятных результатов от такой свободы.

5. Мир универсальных ценностей. Это состояние можно, в определенных пределах, назвать идеальным кантовским миром. Индивид и практически все члены сообщества следуют моральному закону как основному правилу поведения. Взаимное уважение, честность, долг: все это содействует установлению наиболее желательных форм социального взаимодействия.

6. Выгода в мире долга. В этой ситуации индивид сохраняет за собой право действовать в соответствии со своими частными принципами, в то время как практически все остальные участники группы следуют некоей версии морального закона. Очевидно, что это состояние наиболее желательно для индивида. При совершении конкретных действий он сохраняет полную свободу следовать требованиям собственной выгоды, как он ее понимает, а также может расширить свой выбор и при желании действовать строго в рамках категорического императива.

Я предполагаю, что приведенное выше упорядочение социальных состояний является разумным для большинства индивидов. Могут возразить, что оно само по себе отражает оценки аморального человека, поскольку такое упорядочение не придает самому факту принятия морального закона никакого позитивного значения или ценности. Могут сказать, что индивид должен и, если он морален, будет предпочитать мир, в котором он сам действует в соответствии с моральным законом по причине внутренней ценности морали самой по себе. Я не намерен спорить с теми, кто, возможно, разделяет эту точку зрения, хотя у меня есть для этого аргументы. Просто любая критика подобного рода представляется неуместной в рамках моего анализа, и именно чтобы защитить себя от нее, я концентрируюсь на исследовании выбора скорее этических правил, нежели самих действий. Индивид может по указанным причинам предпочесть действовать в соответствии с моральным законом, даже если он не выбирает этот закон в качестве первостепенного этического правила для себя. Если тем не менее он приписывает хоть какую-нибудь ценность расширению выбора, то при прочих равных условиях он будет оценивать состояние, где сохранится этот его выбор, более высоко, чем состояние, где его выбор явно ограничен.

Предложенное упорядочение было представлено в виде простого ряда чисел от 1 до 6. Определенная цифровая шкала потребуется нам при обсуждении выбора индивидом правил поведения, но эта шкала является абсолютно произвольной в том, что касается отношения чисел друг к другу. Исключительно для упрощения я буду использовать этот простой порядок чисел для определения относительной ценности, которую индивид может приписывать различным возможным социальным состояниям. В качестве альтернативы можно прибавить какое-либо количество нулей к каждому из чисел или, что, возможно, более реалистично, использовать некий множитель для каждой пары чисел. В последнем случае шкала может принять вид восходящего ряда – 1, 2, 30, 40, 500, 600, который демонстрирует большее различие между миром морального закона и миром выгоды. Тем не менее здесь важна произвольность выбора конкретных числовых значений. Частично для того, чтобы подчеркнуть этот произвольный характер, частично для простоты мы будем использовать простой порядок чисел.

Предложенное упорядочение социальных состояний можно изобразить в виде простой матрицы (см. табл. 1). По горизонтали расположены альтернативные правила, которые может выбрать для себя индивид, а по вертикали – варианты поведения других в группе, как их предвидит индивид. Разумеется, количество столбцов может варьироваться в зависимости от того, насколько детализировано человек проводит различие между возможными правилами поведения, выбранными другими.

Таблица 1

Собранная в матрице информация недостаточна для определения, каким образом в реальности индивид будет выбирать между имеющимися у него двумя этическими правилами. В ней нет никаких указаний на этот счет, поскольку нет указаний на оценку индивидом вероятности выбора другими той или иной модели поведения. Пока мы не введем подобного рода оценки, ожидаемое значение различных альтернатив не может быть выявлено. Нам необходимо знать, какую степень вероятности приписывает индивид каждому из трех возможных вариантов поведения его контрагентов.

Предположим, что он приписывает вероятность 0,6 первой модели, 0,3 – второй и 0,1 – третьей. Теперь матрица в сокращенном виде может быть представлена как табл. 2, где в скобках указаны значения предполагаемых индивидом вероятностей.

Таблица 2

Взяв значения из упорядочения социальных состояний и учтя вероятности, указанные в табл. 2, мы можем рассчитать ожидаемое значение для каждого альтернативного выбора, перед которым стоит индивид. Как показывает правый столбец, ожидаемое значение для следования моральному закону оказывается ниже, чем ожидаемое значение для поведения на основе принципа целесообразности. В таких условиях индивид может быть вынужден отказаться от морального закона как этического правила и взамен принять правило, которое позволит ему действовать в каждой ситуации в соответствии со своими субъективными принципами.

Ожидаемые значения, очевидно, зависят скорее от вероятности, которую индивид приписывает различным вариантам поведения других, нежели от собственного выбора правил. Тем не менее детальный анализ приведенного числового примера показывает, что изменение значений вероятностей не меняет выбор правила поведения. Для иллюстрации этого тезиса предположим, что вероятности были изменены с (0,6–0,3 – 0,1) на (0,0–0,4 – 0,6). Очевидно, что в этой новой ситуации ожидаемое значение каждого правила поведения возрастает; индивид просто живет в «лучшем» мире. Но заметим, что, имея тот же порядок ранжирования и те же оценки, ожидаемая величина для принятия морального закона, которая теперь равна 4,2, остается меньше, чем ожидаемая величина для альтернативного принципа поведения, которая теперь возросла до 5,2. Следовательно, мы приходим к выводу, что в нашей модели, независимо от того, какой принцип поведения приписывает индивид своим контрагентам, он не примет решения следовать моральному закону как обязательному этическому правилу до тех пор, пока его сравнительная оценка социальных состояний будет оставаться такой, как она принята в примере.

Представители этической теории могут критически отнестись к использованию каких-либо чисел для обозначения оценок, которые индивид дает социальным состояниям, и поскольку я являюсь экономистом, меня могут обвинить в том, что я подспудно ввожу понятие «ожидаемая полезность». Разумеется, мне хочется называть «то, что человек максимизирует в ходе своего выбора» чем-то вроде «полезности», и используемый здесь подход восходит к известной в экономической науке теории ожидаемой полезности. Тем не менее следует подчеркнуть, что числовая шкала является здесь не чем иным, как удобным средством для анализа индивидуального выбора этических норм, и любые параллели между этой шкалой и «полезностью» в различных значениях «счастья» или «удовольствия» могут быть полностью отброшены. Индивиды выбирают то, что они выбирают, будь то яблоки или этические нормы, и мы можем в обоих случаях обсуждать их выбор с помощью ранжирования «лучших» и «худших» результатов. Если мы не можем делать этого, то мы не будем способны вообще обсуждать процесс выбора. Это единственная цель, с которой были введены произвольно принятые числовые обозначения социальных состояний. Если бы это было самоцелью, большая часть нашего примера была бы абсолютно ненужным грузом. Но, как я намерен показать в следующем разделе, предложенная конструкция даст возможность прийти к существенным выводам.

3. Важность размера групп

В некотором смысле приведенный выше пример может ввести в заблуждение, потому что одна предпосылка, которая оказывает существенное влияние на результаты расчетов, непреднамеренно осталась не упомянутой. Напомним, что изменение вероятностей, которые приписываются разным вариантам поведенческого выбора других участников группы, не меняет соотношение ожидаемых значений двух альтернатив, стоящих перед индивидом при решении, какое этическое правило выбрать для себя. Но это верно лишь в рамках приведенного примера, и следует обратить внимание на одну существенную предпосылку, в соответствии с которой индивид приписывает одинаковое распределение вероятностей для других, независимо от собственного выбора этических норм. В частности, в табл. 2 одно и то же распределение вероятностей принято для обеих строк. Эта предпосылка будет правомерной только в ситуации, когда индивид предполагает, что его собственный выбор правил поведения ни коим образом не меняет соответствующий выбор других и никак не влияет на него.

Предположим теперь прямо противоположную ситуацию, в которой только этот один фактор подвергается изменению. Распределение вероятностей в первой строке таблицы, описывающей ситуацию, когда индивид отказывается следовать моральному закону, принимается таким же, как в табл. 2. Для второй строки, которая действительна, когда индивид выбирает правилом, руководящим его дальнейшими действиями, моральный закон, введем другое вероятностное распределение, то, которое уже было использовано нами как возможная альтернатива нашего примера. Матрица примет вид табл. 3. Заметим, что в табл. 3 математическое ожидание выбора, представленного как «следование моральному закону», теперь превосходит ожидаемое значение для альтернативы «следование частным принципам». При этом не произошло никаких изменений в ранжировании индивидом социальных состояний или даже в их числовых значениях.

Таблица 3

Проблема заключается в том, чтобы определить обстоятельства, которые заставляют индивида в своих рациональных расчетах придавать вероятностям те или иные значения. Когда он будет скорее исходить из вероятностей, представленных в табл. 3, нежели из значений, представленных в табл. 2? Главная гипотеза этой статьи заключается в том, что одним из важных условий выбора является размер группы. Индивид, который сознательно взаимодействует только с небольшим количеством контрагентов, будет склонен исходить из вероятностей, напоминающих пример из табл. 3, в то время как тот же индивид, если он сознательно взаимодействует со значительно большим количеством людей, будет исходить из вероятностей, похожих на те, что представлены в табл. 2. Точное определение количества, разумеется, не имеет значения. Требуется лишь, чтобы существовала позитивная связь между выбором, который осуществляет индивид в отношении этических правил, и его ожиданиями выбора со стороны других.

Обоснованность этой гипотезы для малых групп может быть продемонстрирована обращением к простому примеру взаимодействия трех людей. Имеются три человека в изолированных условиях, например, на пустынном острове, и каждый, задумываясь, как ему вести себя со своими товарищами, оказывается перед выбором между различными этическими нормами. Очевидно, каждый из трех в конце концов признает, что его собственный выбор правила поведения и последующая приверженность ему будут иметь значительное влияние на выбор двух других участников. Поскольку мы можем предположить, что каждый из трех предпочтет жить в условиях взаимоуважения, что вытекает из нашего упорядочения, то наиболее вероятным исходом очевидно будет тот, при котором каждый из участников будет следовать правилу, близкому кантовскому категорическому императиву.[147] Их стандарты поведения будут представлять собой одну из версий принципа обобщения.

Этот результат будет появляться в малых группах независимо от конкретных индивидуальных оценок различных возможных социальных состояний до тех пор, пока сохраняется принятый общий порядок ранжирования. Различие в оценках идеального кантовского мира и мира, населенного индивидуалами-максимизаторами, может быть большим или меньшим. Критическим фактором являются диагонально взвешенные показатели вероятности. Ожидаемая величина в верхней правой ячейке табл. 3 должна стремиться к нулю, в связи с малой вероятностью возникновения указанной в ней комбинации правил в рамках данного социального взаимодействия. В малых группах индивид просто не может рассчитывать на возможность одному пользоваться более широкой степенью выбора.

Модель малой группы можно противопоставить модели, в которую включено большое количество людей и для которой применим пример, представленный в табл. 2. Здесь индивид рассматривает свой собственный выбор этического правила как не имеющий никакого влияния на выбор правил, осуществляемый другими. В результате выбор других рассматривается здесь как часть естественной среды, если можно так выразиться, и как не зависящее от действий индивида обстоятельство. В этом предельном случае индивид должен принять такие показатели вероятности, которые по своей сути совпадают с показателями табл. 2. Переход от одной строки к другой в представленной матрице не меняет распределение вероятностей выбора правил поведения другими.

По всей видимости следует подчеркнуть, что мои аргументы не сводятся к привычной ситуации, когда достойный человек оказывается среди воров. В группе критически большого размера индивид вынужден принять правило следовать принципу частной выгоды, даже если он считает, что все его сограждане святые, если только сохраняется принятое упорядочение социальных состояний. В числовом выражении это ясно показано на примерах, но следует еще раз повторить этот момент. Условия индивидуального выбора таковы, что возникает рационально обоснованный отказ от правила «следуй моральному закону», независимо от предположений, которые делает индивид в отношении этического выбора остальных участников группы.

Если предложенный анализ применим к поведению отдельного индивида в большой группе, он, разумеется, может быть применим ко всем. Вследствие взаимозависимости каждый и, следовательно, все участники группы окажутся перед истинной дилеммой. Человек может оценивать социальные состояния, относящиеся к правой части матрицы (столбец 3. – Примеч. ред.), значительно выше, нежели те, что расположены в левой части матрицы (столбец 1. – Примеч. ред.). Но, несмотря на это, он с необходимостью окажется в верхней левой ячейке. Следуя рассудку, он не может принять моральный закон в качестве нормы своего поведения. Его контрагенты тоже. Таким образом, предсказуемым результатом этического выбора будет то состояние, где все люди отказываются от морального закона как контролирующего правила и вместо этого следуют своим собственным частным максимам. Каждый человек может естественно решить, что, по его оценкам, ему было бы лучше в другом мире, где моральный закон широко распространен как основополагающее этическое правило. Но просто невозможно, чтобы в частном порядке и на добровольной основе отдельный индивид решился хоть немного сделать этот альтернативный мир более реальным.[148]

Описанная дилемма реально существует и напоминает (хотя и не является идентичной) ту, что широко обсуждается в рамках теории игр как дилемма заключенных. Последняя описывает ситуацию, когда каждый из двух заключенных в силу внешних обстоятельств приходит к необходимости дать признательные показания, несмотря на то, что оба оказались бы в более выгодной ситуации, если бы каждый воздержался от признаний. Различие между дилеммой заключенных и обсуждаемой здесь этической дилеммой большой группы заключается в том, что в своем стандартном виде первая представляет собой феномен малой группы. Эффект возникает в связи с отсутствием коммуникации между заключенными и в связи с их принципиальным недоверием друг к другу. Дилемма большой группы является более серьезной, поскольку никакое дополнительное взаимодействие или повторный выбор не может существенно изменить результат.

Предложенный анализ не дает указаний на конкретный размер, которого должна достичь группа, чтобы индивидуальные расчеты начали настолько драматически меняться, как это описано. Представляется очевидным, что разделительная линия между критически малой и критически большой группой будет варьировать в зависимости от различных обстоятельств, и мы не будем предпринимать никаких попыток их определения. Также очевидно, что характер этического выбора будет существенно зависеть от персональных различий между людьми. При одинаковых внешних условиях одни участники группы определенного размера выберут правила так, будто они взаимодействуют в критически малой группе, в то время как другие участники группы того же размера могут выбрать правила так, будто они действуют в группе критически большой.[149] Наша гипотеза не требует определения этих различий. Все, что необходимо для ее поддержания, это доказательство, что для любого конкретного индивида, который следует некоему аналогу морального закона при взаимодействии в малой группе, существует некое приращение размера этой группы, которое вынудит его изменить своим этическим принципам и превратиться в частного максимизатора.[150]

Сформулированная таким образом, наша гипотеза получает множество подтверждений в повседневной жизни. Добровольческие пожарные отряды возникают в деревнях, но не в крупных городах. Уровень преступности возрастает непосредственно с ростом размеров города. Африканцы ведут себя иначе в племенной культуре, нежели в индустриально-городских условиях. Существует кодекс чести среди воров. Мафия имеет свои этические стандарты. Испытанный временем кодекс чести в университетах рушится, как только количество абитуриентов превышает критические размеры. Мусор чаще встречается на крупных магистралях, нежели на местных дорогах. Даже старая пословица «Не доверяй постороннему» выражает осознание этой элементарной истины, разумеется, вместе с дополнительными этическими предписаниями. Успешный политик организует поддержку широких масс населения в пределах своего избирательного участка.

Лишь часть приведенных примеров имеет отношение к этике, но описанный феномен не ограничивается выбором этических правил или действий. Дилемма большой группы охватывает различные сферы социального взаимодействия.

4. Безбилетники и совершенная конкуренция

Идеи, которые в данной статье применяются к этической теории, хорошо известны среди экономистов, даже если они не всегда в полной мере придают значение существенному различию между индивидуальным выбором в малой группе и в большой группе. Мы приведем два примера. Первый, известный всем как проблема безбилетника, является прямой иллюстрацией нашей гипотезы, и моя работа в этой области определенным образом спровоцировала написание данной статьи. Второй пример в некотором смысле является обратным. Речь идет о всей концепции «совершенной конкуренции», концепции, которая является базовой для экономической теории едва ли не целого столетия.

Проблема безбилетника была выявлена в рамках теории общественных финансов или, строго говоря, в рамках теории предложения общественных благ. Была сделана попытка объяснить отличие процесса создания общественных благ в сравнении с частными благами на основе теории индивидуального выбора. Вопрос заключался в том: зачем вообще нужны политические или государственные структуры? Почему возникают «провалы» рынка в отношении товаров и услуг, которые предназначены для коллективного использования большим количеством людей? Оценка условий равновесия, достигаемого в рамках частного или независимого предложения, показала, что результат очевидно не является оптимальным. Если это так, то что мешает рыночному механизму стимулировать реализацию оставшейся взаимной выгоды? Ответ на этот вопрос основан на идее, что каждый человек, являющийся потенциальным пользователем коллективно потребляемого общественного блага, имеет тенденцию абсолютно рационально выбирать позицию безбилетника. Если потенциальные выгоды являются по природе неделимыми среди отдельных потребителей, каждый из них посчитает для себя выгодным воздержаться от добровольного вклада в производство такого блага. Поведение будет таким, даже если есть вероятность, что общая выгода от производства этого блага для всех людей может значительно превышать общие расходы. И это может быть применимо к каждому участнику группы одновременно без изменения результата. Каждый человек может считать, что в ситуации, когда он и каждый из его сотоварищей взяли бы часть общих расходов на себя, ему было бы лучше, чем сейчас, когда никто ничего не вкладывает. Тем не менее каждый человек абсолютно рационально может отказаться участвовать в этих расходах на индивидуальной и добровольной основе. Точка равновесия, очевидно, будет не оптимальной, и все участники могут признавать это, но пока правила как-либо не поменяются, дилемма большой группы сохранится. Этот эффект возникает, разумеется, только когда размер группы является критически большим. Именно в такой большой группе индивид будет считать, что его собственное действие не будет иметь существенного влияния на действия других людей.[151]

Тем не менее широко используемый термин «проблема безбилетника» демонстрирует, что значимость дилеммы большой группы не полностью учтена. Этот термин предполагает некую умышленную попытку со стороны одного индивида обеспечить себе выгоду за счет расходов других. И все же, оказавшись непосредственно в ситуации, когда возникает проблема, индивид никогда не испытывает радость от сознания, что он «безбилетник» или что «кто-то за него платит». Никаких межличностных взаимоотношений не возникает. Индивид просто реагирует на обстоятельства, в которых он оказался, на естественные условия, если можно так выразиться, но он ни в коем случае не противопоставляет себя другим согражданам.

Как только выявлена дилемма большой группы, провалы рыночного механизма в достижении оптимального состояния при наличии общественных благ получают свое объяснение. Далее, с помощью развитой аргументации, можно объяснить стремление людей к изменению правил, в частности к использованию государственно-политического механизма в качестве замены рыночных процессов. Такие изменения в институтах или правилах очевидно могут навязать всем членам группы общие стандарты поведения. Следуя предложенной логике рассуждений, возможно объяснить, почему в принципе в рамках определенных обстоятельств индивиды на чисто рациональной основе будут согласны подчиниться принуждению.

Сходство между представленным анализом индивидуального выбора в отношении расходов на общественные блага и этических норм очевидно. Второй вариант применения аналогичных рассуждений имеет еще более давнюю историю, хотя он менее очевиден, так как отражает обратную взаимосвязь. Речь идет о поведении индивида или фирмы в условиях совершенной конкуренции. Этот тип рыночного взаимодействия в действительности всегда определяется строгим наличием дилеммы большого числа. Считается, что совершенная конкуренция существует, когда отдельный покупатель или отдельный продавец незначительно влияет на уровень рыночного спроса или предложения товаров и исходит из того, что его поступки не оказывают никакого воздействия на цену, устанавливаемую рынком. Каждый продавец или покупатель исходит из имеющейся цены.

Продавцы одинакового товара представляют собой отдельную группу, каждый участник которой оказывается в положении, напоминающем ситуацию «безбилетника». Каждый предпочел бы, чтобы все продавцы сократили объем предложения (конечным результатом чего стало бы повышение рыночной цены), но ни один, действуя в одиночку, не сочтет выгодным сократить предложение. Учитывая эту ситуацию, каждый просто будет приспосабливаться к внешним обстоятельствам.

Дилемма большого числа в подобной конкурентной среде отличается от той, которая возникает при этическом выборе или в примере с общественными благами. Ее действие приводит к результату, обратному тому, что мы видели в первых двух вариантах проявления той же закономерности. Вообще говоря, в первых примерах желаемым является уменьшение размеров группы или, в крайнем случае, модификация правил, которая создала бы эффект малой группы. В случае же с рыночной организацией предпринимаются действия, явно направленные в обратную сторону – на создание дилеммы большого числа для продавцов и покупателей. Экономическая система работает тем эффективнее, чем шире область распространения этой дилеммы, и институциональные реформы здесь направлены непосредственно на увеличение размеров группы. Вводятся юридические ограничения на попытки объединения и запрещается принудительное управление всей группой. Суть различия между моделью этико-общественного выбора и моделью совершенной конкуренции сводится к тому, что в первой модели группа объединяет всех участников социального взаимодействия. В случае рынка, напротив, только определенная подгруппа – продавцы одного товара – оказывается перед лицом дилеммы большого числа. И любые изменения правил, ведущие к смягчению условий для продавцов, автоматически приведут к попыткам с их стороны навязать свои интересы участникам других групп социальной системы. Более широкое рассмотрение, затрагивающее «социальное» устройство системы в целом, может привести к выводу, что экономические институты должны сознательно способствовать формированию дилеммы большого числа для отдельных покупателей и продавцов. Это лишь один из способов заявить, что общество в целом может сознательно стремиться навязывать правила совершенной конкуренции, насколько это возможно.

Ф. Найт часто подчеркивал, что «при совершенной конкуренции конкуренции не существует». Это утверждение резюмирует суть дилеммы большого числа. Будь то отдельный продавец в условиях совершенного рынка, или отдельный человек, намеревающийся внести свой личный добровольный вклад в производство коллективно потребляемого общественного блага, или отдельная личность, выбирающая для себя этические нормы в условиях большой группы: в каждом случае рациональный выбор требует, чтобы человек наилучшим образом использовал ту ситуацию, с которой он сталкивается. Природа обстоятельств, в которых он находится, не позволяет ему вообразить, что он может прямо или косвенно влиять на поведение других.

5. Следствия

Применение гипотезы о существовании дилеммы большой группы в теории общественных благ дает возможное логическое объяснение использованию государственно-политических институтов в качестве замены рыночным механизмам при производстве товаров и услуг, демонстрирующих свойства общественных благ. Но прежде чем предложить определенные реформы, необходимо ответить на ряд дополнительных вопросов. Во-первых, какое ценностное значение придают индивиды свободе, предоставляемой рынком, – свободе, которая с необходимостью должна быть сохранена, по крайней мере в определенной степени, при государственном регулировании? Каково приемлемое соотношение между свободой индивидуального выбора и экономической эффективностью? Даже если бы этот вопрос был предварительно решен, возник бы другой, не менее сложный вопрос. Каким образом исследователь, будучи сторонним наблюдателем, может определить и классифицировать те блага и услуги, которые имеют характер общественных? Само возникновение этих вопросов показывает, что чистая теория общественных благ находится лишь в стадии зарождения; ученым еще далеко до того уровня знаний, который позволил бы им давать конкретные советы государственным деятелям относительно характера институциональных реформ.

Возможно, такая оценка текущего состояния теории покажется пессимистичной, но реальность нашего времени заставляет экономистов задаваться именно этими вопросами. Это позволяет сформировать более адекватное понимание политических, равно как и экономических процессов. А оно, в свою очередь, помогает выработать такие варианты реформ, которые изначально не могли казаться очевидными. В рамках теории общественных финансов в целом принято различать «частные блага», которые могут эффективно производиться в условиях рыночной экономики, и «общественные блага», которые не могут быть эффективно произведены в условиях, не подчиняющихся общественному контролю. Более детальный анализ тем не менее показывает, что это важное разграничение само по себе может быть условным. И в связи с этим при определенных обстоятельствах может появиться возможность сочетать и свободу выбора, которую обеспечивает рыночная организация экономики, и возможности роста эффективности, которые дает модификация рыночных правил. Тщательный анализ структуры юридических прав и прав собственности может раскрыть возможности для превращения ситуации «безбилетника» в ситуацию, когда индивидуальный выбор может приводить к практически оптимальным результатам.

Обсуждение этой темы в данном случае не является моей целью, она состоит в развитии теории этического выбора. Краткое описание результатов применения подобных рассуждений к проблеме общественных благ полезно лишь в той степени, в какой имеют место аналогии с проблемой этического выбора. Если исходить из того, что историческое развитие делает неизбежным и необратимым этическое взаимодействие все большего и большего количества людей, то на основе нашего исследования мы должны сделать вывод, что все меньшая и меньшая часть людей будет основывать свои действия на некоей версии генерализованного или универсального принципа. С течением времени пространство для индивидуалистического, независимого этического выбора должно сужаться. Поскольку индивиды все в большей степени сталкиваются с дилеммой большой группы в области этики, создается логическое основание для использования государственно-политического механизма, способного реально изменить правила и установить стандарты поведения, общие для всех индивидов. В связи с этим подобный анализ может быть полезным для формирования «морального законодательства», предоставляя прямые прогнозы. Общие стандарты поведения, установленные и навязанные коллективной властью, могут в конечном счете привести к улучшениям, согласующимся с интересами всех членов сообщества. Правда, вероятнее всего, конечным результатом будет ситуация, когда коллективно навязанные стандарты поведения будут такими, какими их желает видеть некто для других. Здесь, как и в случае с общественными благами, должен быть поставлен вопрос: каково приемлемое соотношение между большей свободой выбора, которую обеспечивают индивиду независимые этические принципы, и большей социальной «эффективностью», которая вероятно может возникнуть в условиях законодательно установленных и навязанных общих стандартов поведения? Теоретики не могут предложить никакого ответа на этот вопрос, исследования говорят лишь о том, что цена, которая платится за свободу, возрастает с увеличением размеров группы взаимодействующих людей.

Как и в случае с общественными благами, необходимо искать иные, нежели коллективизация, пути реформ. Должны ли эффективные размеры взаимодействующей группы становиться еще больше в контексте этического выбора? Каковы возможные средства воздействия, способные свести сложную систему социальных взаимодействий к модели малой группы? Для «интернализации экстерналий» в условиях частнопредпринимательского рыночного механизма в настоящее время происходят захватывающие изменения в традиционном устройстве прав собственности для определенных видов взаимосвязей.[152] Возможно ли предвидеть возникновение аналогичных институциональных изменений в области этики? Возможно, те, чья профессиональная компетенция и интерес лежат в первую очередь в области этики, должны начать с переосмысления библейского указания «возлюби своего ближнего» с акцентом на последнем слове. Кто является моим «ближним» в большой группе?[153] Метафорический ответ Иисуса представляется скорее уклонением от вопроса законника, нежели ответом на него.[154]

Перевод с англ. И.Г. Чаплыгиной под ред. B.C. Автономова.

© Перевод на русский язык. Издательский дом ВШЭ, 2011

Дэниел М. Хаусман, Майкл С. Макферсон. Серьезное отношение к этике: экономическая теория и современная моральная философия[155]

Быть хорошим человеком – значит серьезно относиться к этике. Однако можно ли сказать то же самое в отношении хорошего экономиста! Имеет ли значение мораль для экономического анализа? Было бы бесполезным призывать экономистов тратить значительную часть своего времени на изучение этики или доказывать, что глубокие знания этики могут быть полезнее в одних областях экономической науки, например в политической экономии, чем в других, например в эконометрике. Тем не менее мы хотели бы показать, что некоторая рефлексия относительно связи между экономикой и этикой могла бы помочь многим экономистам работать эффективнее. Мы хотим подчеркнуть значимость этического подхода к исследованию как в позитивной, так и в нормативной экономической науке. Моральные принципы не только важны при проведении оценок и осуществлении политики, они также оказывают влияние на вопросы, которые задают те, кто занимаются позитивной экономической наукой, и на ответы, которые они считают убедительными.

В данной статье сделана попытка представить обзор последних работ экономистов и специалистов в области этики, сделанных на стыке этих двух дисциплин. Ее цель состоит в том, чтобы предложить общее представление об этой теме для широкой аудитории экономистов-практиков и возможные направления исследований для тех, кто интересуется проблематикой «этики и экономики».[156] После вступительных замечаний и обоснования темы во втором параграфе рассматриваются отношения между моралью и рациональностью и проблемы моделирования моральных обязательств. В третьем параграфе, самом объемном, представлены различные взгляды относительно моральной оценки экономических процессов и результатов. Четвертый параграф посвящен моральным аспектам и предпосылкам теории общественного выбора и теории игр.

1. Экономика и этика

Прежде чем начать, следует сказать несколько общих слов о связи экономической науки и этики. Те, кто считают, что между ними нет ничего общего, вряд ли будут отрицать связь экономической науки и политики, но скажут, вероятно, что экономика играет в этом взаимодействии чисто техническую роль. Она дает знания о последствиях политических решений, что позволяет политикам выбирать эффективные средства достижения своих целей. Этика определяет цели политики, а экономическая наука – средства. Обе они имеют решающее значение для политики, но почти никак не связаны между собой.

Но такие сильно упрощенные представления об экономисте, обеспечивающем политика технической информацией, свободной от ценностных суждений, являются в лучшем случае удобной для критики карикатурой. Такая картина соответствует образу экономиста, подсчитывающего потери в финансовых поступлениях в результате предлагаемого снижения налогов, но не экономиста, которого просят дать совет. В процессе выработки политики никогда не формулируются в явном виде все значимые цели и ограничения и не определяются способы их оценки.[157] Если бы президент Дж. Картер спросил Милтона Фридмена или Пола Самуэльсона: «Каков «наилучший» путь снижения инфляции?», то ни один из экономистов не увидел бы в этом вопросе четко определенной технической проблемы до тех пор, пока не выяснил бы другие цели, поставленные Картером, и их относительную приоритетность. Кроме того, в какой-то момент им наверняка пришлось бы опираться на собственные ценностные приоритеты. Аналогичные вопросы встают при выборе проблем для исследования: экономисты, которые не хотят «пачкать руки» этическими вопросами, не будут знать, какие технические проблемы им необходимо исследовать.

Так же как при выборе объекта исследования или подаваемого совета, проблемы позитивного и нормативного характера могут взаимодействовать и в процессе проведения исследования. Поскольку одни этические взгляды «соответствуют» привычным приемам экономического моделирования лучше других, экономисты могут уделять больше внимания тем этическим взглядам, которые больше соответствуют их теоретическим предубеждениям, или искажать иные этические взгляды, делая их более удобными. Лучшее понимание тех этических взглядов, которые трудно связать с привычными способами экономической аргументации, например таких, которые делают упор на правах или потребностях, способно повлиять на развитие экономической теории, поскольку ее категории в этом случае модифицируются, открывая новые пути для систематизации опыта. Выяснение сущности иных этических взглядов может также подсказать новые экономические проблемы или теоретические формулировки.[158] Направление влияния не обязательно идет от философии к экономической науке. Некоторые выводы в экономической теории, подобные теореме невозможности Кеннета Эрроу или парадоксу либерализма Амартия Сена, заставляют специалистов в области этики пересматривать свои принципы. Представители экономической науки разработали много аналитических инструментов, например, в области теории игр, теории общественного выбора, измерения общественного благосостояния, которые поставили перед философами-этиками задачу более четко сформулировать свои взгляды и помогли им решить ее.[159] Интеллектуальный прогресс как в этике, так и в экономической теории может стимулировать представителей и той, и другой научной дисциплины.

Почему экономистам необходимо внимание к вопросам морали?

Экономистам следует подумать о вопросах морали по крайней мере по следующим четырем причинам:

1. Мораль экономических агентов влияет на их поведение и, следовательно, на результаты их деятельности. Кроме того, собственные этические взгляды экономистов могут влиять на мораль и поведение других как преднамеренным, так и непреднамеренным образом. Поскольку экономистам интересны результаты, им должна быть интересна и мораль.

2. Стандартная экономическая теория благосостояния опирается на сильные и спорные моральные предпосылки. Поэтому оценка и развитие теории благосостояния требуют внимания к проблемам морали.

3. Выводы, вытекающие из экономической теории, должны быть связаны с моральными обязательствами, направляющими государственную политику. Поэтому, чтобы понять, как экономика связана с политикой, необходимо понимать эти моральные обязательства, что, в свою очередь, требует внимания к морали.

4. Позитивная и нормативная экономические теории часто переплетены между собой. Понимание моральной значимости позитивной экономической теории требует понимания моральных принципов, определяющих эту значимость.

Экономическое значение морали. Мораль влияет на результаты экономической деятельности. Мораль, принятая экономическими агентами, влияет на их поведение. Она находится в числе факторов, которые должны исследоваться экономистами. Например, как отмечали Фред Хирш и другие, экономическая эффективность и экономическая политика в критической степени зависят от нравственных ценностей, которые могут быть подорваны развитием рыночной экономики.[160] Без честности, доверия и доброй воли экономическая жизнь зашла бы в тупик. Постольку, поскольку экономисты стремятся объяснить экономические результаты и обеспечить экономическую эффективность, они нуждаются в обращении к природе и источникам полезных или вредных нравственных достоинств или пороков. Можно ли поддерживать устойчивость полезных с экономической точки зрения достоинств с помощью рационального собственного интереса, или экономические успехи зависят в решающей степени от неэгоистичных моральных обязательств? Роль моральных норм при определении экономических результатов привлекает все большее внимание исследователей в области экономики труда, экономики организации, экономического развития. Эти явления будут рассмотрены ниже (см. с. 135–146 наст. изд.).

За ярким примером экономической значимости моральных норм обратимся к работе Ричарда Титмусса,[161] посвященной системам донорства для переливания крови. Титмусс поставил целью показать, что системы добровольного донорства, подобные существующей в Великобритании, более эффективны, чем коммерческие системы, потому что они воплощают и развивают альтруистические коммунитарные ценности. К. Эрроу в своем содержательном и подробном обзоре поддерживает многие доводы Титмусса, в частности, он подчеркивает серьезные недостатки коммерческих систем при несовершенстве методов тестирования крови на инфекцию. Альтруистичные доноры в отличие от коммерческих не имеют стимулов обманывать врачей относительно безопасности своей крови. Эрроу, однако, ставит под вопрос амбициозное утверждение Титмусса, что в США возможность стать донором за плату подрывает желание доноров сдавать кровь бесплатно.[162] По мнению Эрроу, рынки увеличивают свободу и позволяют нам «не истощать безрассудно ограниченные ресурсы альтруистической мотивации».[163] Эрроу не видит смысла в утверждении Титмусса, что рынки «лишают людей свободы выбора сдавать или не сдавать кровь».[164] Но, как отмечали П. Сингер и А. Хиршман,[165] отношение к альтруизму как к ограниченному ресурсу может быть обманчивым, поскольку, подобно умению, количество этого ресурса может увеличиваться в процессе использования. И все же, как ни туманны выражения Титмусса, коммерциализация действительно способна нанести ущерб. Сдать кровь, когда она не может быть куплена, – значит предоставить нечто буквально бесценное, что сами доноры называют «даром жизни». Сдать кровь, когда она покупается, означает предоставить эквивалент 50 долл.[166] Имеют ли эти положения рациональное обоснование или нет, их потенциальные экономические последствия очевидны, и они могут быть поняты лишь в том случае, если экономисты готовы уделить какое-то внимание изучению этики.

Даже если экономисты должны заниматься «социологическими» воздействиями моральных обязательств на экономические результаты, из этого не вытекает, что им нужно беспокоиться о действительной «истинности» или обоснованности этих моральных обязательств. Но, как нам кажется, экономисты могут продвинуться в своей работе, если будут оценивать моральное поведение людей и их идеи, а также прослеживать их последствия. Для экономистов интересоваться тем, в какой мере наблюдаемые (или предполагаемые) моральные обязательства людей «имеют смысл», естественно, полезно и практически неизбежно. Неудовлетворенность Эрроу аргументом Титмусса частично объясняется тем, что он, по-видимому, не видел реальной причины, почему на желание людей сдавать кровь может оказывать влияние существование рынка. Если предполагаемое предпочтение или нравственная позиция иррациональны, их существование и стабильность можно подвергнуть сомнению. Описания моральных стимулов и суждений также имеют оценочный характер и от этого вовсе не всегда становятся менее полезными.

Кроме того, примеры показывают, что моральные убеждения экономических агентов в отличие от таких причинных факторов, как, например, редкость благ, могут подвергаться воздействию со стороны методов, с помощью которых их анализируют и описывают экономисты. Говорить, что человеческое поведение может быть смоделировано так, как если бы оно определялось исключительно своекорыстным интересом (как это делают в особенности экономисты чикагской школы), или определять рациональность как собственный интерес (как Роберт Франк)[167] – значит оправдывать и стимулировать поведение, движимое собственным интересом. В экспериментах, измеряющих склонность к сотрудничеству между людьми, студенты, изучающие экономику и бизнес, проявляют такую склонность в наименьшей степени.[168] По-видимому, изучение экономики способно сделать людей более эгоистичными.[169] Но фактор, который зависит от способа его описания экономистами, является весьма каверзным объектом исследования.

Тот факт, что экономисты практически не могут описывать моральные обязательства без их оценки и что они оказывают воздействие на то, что видят, тем, как они это описывают, дает им основание думать не только о морали, фактически принятой в изучаемом ими обществе, но и о морали, которая, по их мнению, должна быть принята. Размышления о морали важны не только для нормативной, но и для позитивной экономической теории. Моральные принципы, принятые позитивными экономистами, имеют эмпирическое значение, поскольку эти экономисты являются не только теоретиками, но и экономическими агентами. Их теории отражают их собственные моральные обязательства и влияют на действия и моральные обязательства других людей.

Мораль и стандартная экономическая теория благосостояния. У экономистов – представителей теории благосостояния время от времени возникала мысль, что их подходы являются, в сущности, этически нейтральными, поскольку они базируются на безобидных и бесспорных с этической точки зрения предпосылках, подобных принципу Парето. Однако стандартное определение общественного оптимума предполагает сравнение общественных альтернатив исключительно с точки зрения того, насколько хороши их результаты (а не того, насколько правильны их процедуры), а качество оценивается в соответствии со степенью удовлетворения индивидуальных предпочтений. Это стремление ценить только результаты и измерять эти результаты только по индивидуальным полезностям не является ни нейтральным, ни бесспорным.[170] Конечно, экономисты не ограничивают свое участие в выработке политики определением возможности улучшений по Парето. Принципы Парето в чистом виде непригодны для обоснования, например, анализа затрат и результатов или стандартного предпочтения конкурентных рынков. Фактически, развитие самой теории благосостояния за последние 50 лет, в том числе теория «второго лучшего» (theory of the second-best)[171] и критика так называемого принципа компенсации[172] ясно показали отсутствие какой-либо единой, пригодной на все случаи аргументации для этих известных методов и положений (см. с. 171–191 наст. изд.). Однако стратегия отказа выражать свое мнение всякий раз, когда поиск решений, соответствующих принципу Парето в чистом виде, оказывается тщетным, неубедительна. Поскольку нормативные экономисты должны давать оценки экономических процессов и результатов, они не могут избежать этических оценок методов и принципов, на которые они опираются. Можно прибегнуть к обоснованию стандартных политических выводов, исходя из широкого спектра ценностей, например, обосновывать необходимость конкуренции ее ролью и в укреплении личной свободы, и повышении эффективности.[173] Либо можно улучшать известные методы и прийти к иным политическим выводам. Например, можно откорректировать возможное неравенство распределения в неограниченном анализе затрат и результатов.[174] Когда аргументы развиваются подобным образом, неизбежны сомнительные моральные обязательства.

Значительные усилия прикладной экономической теории благосостояния направлены на то, чтобы разложить нормативные проблемы на проблемы, связанные с эффективностью (efficiency), и проблемы, связанные со справедливостью (equity). Эти усилия мотивируются двумя обстоятельствами.[175] Во-первых, экономическая теория дает достаточно четкие и легко воспринимаемые представления об эффективности, в то время как некоторые представления о справедливости туманны и большинство из них никак не пересекается с терминами экономической теории. Во-вторых, ценности, поддерживающие повышение эффективности, представляются менее сомнительными, чем ценности, лежащие в основе возрастания справедливости. Поэтому проблемы эффективности рассматриваются как бесспорные и управляемые, а проблемы справедливости – как сторонние, спорные и не поддающиеся теоретическому решению. Неудивительно поэтому, что стандартная экономическая теория благосостояния концентрирует внимание на эффективности.

Это обстоятельство уже существенным образом требует привлечения этической теории. Какова моральная основа заботы об эффективности? Действительно ли она менее спорна, чем моральные обязательства, лежащие в основе понятия справедливости? Какие посылки используют экономисты, когда расчленяют проблемы экономического благосостояния на вопросы, связанные с эффективностью и справедливостью? Могут ли эти моральные предпосылки быть обоснованы? Подумайте о таком экстремальном примере, как применение анализа затрат и результатов при принятии решения о строительстве атомной электростанции. Как следует учитывать интересы будущих поколений? Применимы ли с моральной точки зрения нормы дисконта и какой величины они могут быть? Каковы надлежащие пути решения вопросов, связанных с громадными неопределенностями отдаленного будущего?[176]

Как сделать экономическую теорию важной для политики. Когда политики и другие лица, не являющиеся экономистами, думают о проблемах благосостояния, они пользуются понятиями, которые не так просто перевести на язык стандартной экономической теории. Администрация Р. Рейгана заявляла об укреплении «страховочной сетки» (safety net). Люди, живущие за чертой бедности, говорят нам о своих нуждах, но не о предпочтениях. В процессе выработки политики понятия честности, возможности, свободы, прав явно имеют большее значение, чем забота о большем удовлетворении индивидуальных предпочтений. Если экономисты хотят помогать в выработке политики, преследующей подобные цели, они должны связать с ними экономическую теорию, а это требует понимания того, что представляют собой эти туманные понятия, так высоко ценимые людьми.

Рассмотрим, например, вопрос о том, должно ли правительство предоставлять бесплатную продовольственную помощь или медицинское обслуживание или вместо этого увеличить денежную поддержку нуждающихся. Большинство экономистов предложат простой аргумент, доказывающий необходимость монетизации льгот.[177] Постройте карту кривых безразличия потребителя, отразив объем медицинской помощи на одной оси и некий комбинированный потребительский товар – на другой. Рост дохода повышает бюджетную линию. Если рост дохода равен ценности бесплатного медицинского обслуживания, потребитель может приобрести то, что правительство предоставило бы ему в соответствии с его предпочтением, либо может вместо этого потребить больше чего-либо другого. Денежная поддержка повышает благосостояние индивида по крайней мере не меньше, чем помощь в натуральной форме. Денежная поддержка не только более Парето-эффективна (Pareto-superior) по сравнению с натуральной, но также благоприятствует свободе, поскольку расширяет возможности индивидуального выбора. Кроме того, более низкие административные издержки позволят снизить налоги и увеличить объем медицинской помощи.

Хотя такой анализ включает в рассмотрение ценность свободы, он оперирует преимущественно понятиями ортодоксальной экономической теории. Здесь нет упоминания о нуждах, о личном достоинстве, о благоприятных возможностях, о правах или о справедливости. Здесь нет связи с нормативными обязательствами, обосновывающими налогообложение индивидов в целях предоставления подобных выгод.[178] Не все аргументы в пользу натуральных льгот, которые могут следовать из этих положений, носят патерналистский характер, однако оправданию патернализма с самого начала не уделяется серьезного внимания, поскольку благосостояние приравнивается к удовлетворению предпочтений (которые могут быть недальновидными или основанными на неосведомленности).[179] Таким образом, даже если бы этот простой аргумент был справедливым, он не был бы решающим. Весомость этого аргумента, которую следует ему придавать при выработке политики, невозможно определить без более широкого учета вопросов этики.

В качестве еще одного примера рассмотрим очевидно иррациональный способ, с помощью которого большинство обществ выделяют ресурсы на охрану жизни и здоровья. Существенного снижения детской смертности можно было бы достичь за счет выделения более значительных средств не на интенсивный уход за новорожденными, а на улучшение обслуживания беременных и менее проблемных новорожденных. Если героические усилия по спасению жертв обрушений угольных шахт были бы вместо этого направлены на повышение общей безопасности угледобычи, смертность среди шахтеров была бы уменьшена. Сотни тысяч долларов были истрачены на спасение ребенка, упавшего в заброшенный колодец, хотя эти деньги могли бы быть использованы для предотвращения десятков несчастных случаев с другими детьми. Очевидно, что некоторые этические теории, например утилитаризм, сочли бы такие расточительные действия неоправданными, как и многие экономисты. Но в каком обществе мы бы оказались, если бы наша гуманность находилась под постоянным контролем рационального расчета, если бы мы сказали матери ребенка или семьям шахтеров, что жертв можно было избежать, но слишком дорогой ценой? Требует ли рациональное милосердие (которое согласно почти всем этическим теориям является добродетелью), чтобы мы «гуманно» закачали отравляющий газ, чтобы сократить страдания попавших в беду шахтеров? Конечно, эти примеры драматизируют дилемму жизни и смерти, но многие экономические решения требуют относительного взвешивания количества смертей и других ценностей или смерти одних людей относительно смерти других (возможно, среди будущих поколений). Экономисты, работающие над подобными проблемами, нуждаются в понимании важнейших моральных ценностей, которые лежат в основе соответствующих решений, и в выработке практических методов оценки этих ценностей.

О переплетении позитивной и нормативной экономической теории. Многие экономисты полагают, что вопросы, которыми занимается позитивная экономическая теория, – как в действительности функционируют экономические системы, каковы последствия той или иной политики – полностью отличаются от вопросов, составляющих предмет нормативной экономической теории, – каким ценностям должно содействовать экономическое устройство общества и какие политические меры следует принимать. Философы вполне обоснованно поставили под вопрос правомерность такого резкого разграничения.[180] Но даже если философы ошибаются, и такая четкая грань в принципе должна быть проведена, факт состоит в том, что в экономической теории позитивные и нормативные проблемы часто оказываются перемешанными.

Например, Пол Самуэльсон начинает свою известную работу «An Exact Consumption-Loan Model of Capital and Interest» с позитивного вопроса о том, как влияет на ставки процента стремление к сбережению для обеспечения жизни после выхода на пенсию, а затем переходит к имеющему нормативное значение теоретическому вопросу об эффективности конкурентных рынков в бесконечномерных экономиках. Два основных первоначальных замечания по поводу этой работы Самуэльсона, сделанные У. Меклингом[181] и А. Лернером,[182] направлены в своей основе, соответственно, на защиту конкурентных рынков и государства благосостояния. Нормативные проблемы продолжали играть важную роль при разработке и оценке моделей с перекрывающимися поколениями.[183]

Если моральные обязательства разделяются всеми членами общества, то позитивные модели могут иметь четкие нормативные последствия. Например, Джордж Акерлоф и Уильям Диккенс [Akerlof, Dickens 1982] предлагают позитивную модель адаптации индивидуальных убеждений (beliefs) с целью сокращения когнитивного диссонанса. Однако возможность такой адаптации заставляет усомниться в отождествлении благосостояния с удовлетворением предпочтений и, следовательно, имеет непосредственные этические последствия. Если в целях сокращения когнитивного диссонанса индивиды корректируют свои убеждения относительно, например, безопасности своего труда, то это может служить сильным аргументом в пользу государственного регулирования безопасности на производстве. Понять, почему позитивная теория о когнитивном диссонансе или других факторах индивидуального принятия решений способна приобрести такое большое нормативное значение, можно лишь приняв во внимание этические предпосылки, служащие основой ее нормативного эффекта.

То же положение может быть сформулировано иным образом. Несмотря на то что экономисты настаивают на том, что им не следует принимать спорные моральные обязательства (или, может быть, благодаря этому), они зачастую говорят о вопросах политики с позиции большого морального авторитета. Каковы этические основы такого кажущегося авторитета? Какие моральные принципы разделяются большинством экономистов? Почему они кажутся настолько бесспорными?

Таким образом, существует ряд веских причин, по которым экономистам следует думать о морали. Ибо только думая о морали они способны понять, почему позитивная теория может иметь большую моральную значимость, какие ценности на деле определяют выработку политики, какие моральные предпосылки лежат в основе экономической теории благосостояния и какие моральные факторы воздействуют на экономические результаты.

Каким должен быть вклад этики?

Экономисты сталкиваются с вопросами этики, но это не значит, что они найдут ответы на них в научных работах философов. Экономическая наука является специализированной дисциплиной со специфическими инструментами наблюдения и анализа, поэтому от экономистов ждут собственных ответов на многие вопросы. И все же экономисты могут быть приятно удивлены тем, насколько полезной может для них быть современная философия. Она содержит не только систематизированные теории, в том числе, например, новые концепции утилитаризма или контрактуализма, но и целое множество узкоспециализированных работ, которые могут принести пользу экономистам. Некоторые аспекты современной моральной философии будут близки и полезны потому, что они разработаны с помощью методов, которые философы заимствовали у экономистов. Знакомство с моральной философией может также помочь изгнать неоправданные сомнения и скепсис (к которым были склонны экономисты) о возможности приложения рациональных аргументов к ценностям. Наконец, литература по этике будет полезна в качестве напоминания о существовании многих параметров моральной оценки и предупреждения против их сведения к одному или двум.

Последний пункт заслуживает более подробного рассмотрения. Философы разработали многие сложные теоретические проблемы этики, далекие от внимания экономистов. Если не рассматривать моральную философию исключительно как априорную дисциплину, что не только необоснованно, но и непопулярно среди философов, то следует признать, что одна из ее задач должна состоять в придании смысла повседневному нравственному опыту и некотором его упорядочении.[184] По поводу одних проблем (например, допустимости абортов) люди имеют строгие убеждения, по другим (например, о правах животных) у них могут быть сомнения. По некоторым вопросам морали (например, можно ли допустить, чтобы бездомные умерли от голода?) люди легко достигают согласия, тогда как по другим разгораются споры. Моральным оценкам подвергаются самые разнообразные «объекты»: мы можем объявить персону, результат, поступок, эмоцию «хорошими» или «плохими» с моральной точки зрения. Сложность и фрагментация фактических моральных оценок ставят существенные задачи перед теорией, и такая ситуация весьма близка экономистам, хотя и в ином контексте. Возникает кажущаяся неизбежной альтернатива между простотой, обобщенностью и теоретической стройностью, с одной стороны, и правдоподобностью, признанием сложности и «запутанности» – с другой.

Этот вызов ощущается и экономистами, и моральными философами. Но философы могут оказать реальную услугу экономистам в той мере, в какой их работы привлекают внимание к сложности и множественности параметров моральной оценки. Эта услуга отчасти носит негативный характер, поскольку состоит в том, чтобы предупредить экономистов от необдуманных или слишком скорых обобщений. Но она включает также и положительный момент, предоставляя экономистам разнообразие нормативных явлений, к которым они могут приложить свое умение моделировать. Представляется вполне обоснованным предположить, что и экономисты, и философы могут внести большой вклад в улучшение нашего понимания этических проблем, анализируя их отдельные стороны, как кусочки паззла, и тем самым развивая более общие теории морали. Именно такой характер носят многие исследования, которые мы будем далее обсуждать.

2. Мораль и рациональность

В своем обыденном применении оба определения – «моральный» и «рациональный» – являются нормативными и выразительными: определить выбор как иррациональный или аморальный – значит не просто его охарактеризовать, а вынести о нем отрицательное суждение.[185] Поскольку современной экономической теории свойственно заниматься определением специфических характеристик рационального поведения, постольку ей свойственно и изучать определенные нормы индивидуального рационального выбора. Как эти нормы соотносятся с моральными нормами, и как моральные нормы влияют на действия людей? Ясно, что попытки включить «в картину» категорию морали экономического актора вызывают ряд вопросов.

Чтобы их рассортировать, может быть полезным пойти по двум самостоятельным путям исследования. Один из них заключается в направлении усилий экономистов на эмпирическое изучение влияния моральных норм на человеческое поведение. Такой подход отталкивается от того очевидного факта, что экономическое поведение людей находится под влиянием их моральных убеждений, он стремится выяснить, какое влияние эти убеждения оказывают на экономические результаты. По крайней мере, начать можно с того, чтобы применить такой подход в чисто «позитивном» смысле, – выясняя не то, оправданы данные моральные убеждения или нет, а лишь то, насколько они влияют на поведение. Довольно скоро, однако, такое исследование обращается к вопросу о том, в какой мере наблюдаемые моральные обязательства являются экономически выгодными или наносящими ущерб, и в этом пункте нормативные и позитивные параметры переплетаются. Работа, ведущаяся в этом направлении, склоняется к использованию неточных, приблизительных концепций экономической рациональности и морали, ее цель состоит в поиске категорий, помогающих рассортировать эмпирические феномены.

Другой путь исследования осознанно более теоретичен и концептуален. Каково с абстрактной точки зрения взаимоотношение между моралью и предпочтениями индивидов? Можно ли и нужно ли предлагать концепцию экономической рациональности, придающую смысл разграничению между моральным поведением и максимизацией полезности? Если существуют конкретные ситуации, о которых можно сказать, что в них критерии нравственного поведения и максимизации полезности расходятся, означает ли это, что в некоторых случаях нравственные действия иррациональны или рациональные действия аморальны?

Будет полезно, прежде чем проследить эти два пути исследования, кратко, в основных чертах рассмотреть стандартный взгляд на экономическую рациональность.

Экономическая рациональность

Экономическая теория изображает экономических агентов, совершающих рациональный выбор. Многие обобщенные представления о реальном выборе, совершаемом людьми, являются одновременно и правилами рационального выбора. Это отличает экономическую науку от естественных, в которых частицы не делают никакого выбора и теории не имеют нормативного аспекта. Для экономистов выбор связан с ограничениями, предпочтениями, ожиданиями или убеждениями. При этом предпочтения они рассматривают как данность, не подлежащую рациональной оценке. Однако и акты выбора, и наборы убеждений и предпочтений могут быть как рациональными, так и иррациональными. Выбор является рациональным, когда он определяется рациональным набором убеждений и предпочтений. Рациональность наборов предпочтений и убеждений определяется в рамках теории полезности.

Определенность и теория ординальной полезности. В условиях определенности экономические агенты обычно рассматриваются как имеющие рациональные предпочтения, если эти предпочтения характеризуются свойствами полноты и транзитивности, и как делающие рациональный выбор, если их предпочтения рациональны и нет другой реальной альтернативы выбора, которую они могли бы предпочесть выбранной. Многие экономисты в соответствии с теорией выявленных предпочтений по определению отождествляют предпочтение и выбор (при соблюдении условий непротиворечивости). Но отождествление предпочтения и выбора исключает из рассмотрения слишком много вопросов. Сохранение различий между ними полезно как для уточнения значения того и другого, так и для того, чтобы оставить пространство для формулирования альтернативных точек зрения на рациональность, предполагающих возможность выбора, не максимизирующего удовлетворение предпочтений.[186] Такое представление о рациональности, каким бы слабым оно ни казалось, может стать слишком обязывающим, и существует целый ряд более слабых концепций, которые мы не можем здесь обсуждать.[187]

Полнота и транзитивность в совокупности создают слабую упорядоченность любого конечного набора альтернатив. Альтернативам могут быть приданы численные значения таким образом, что предпочтительные альтернативы получают большее значение, а безразличные альтернативы получают одинаковые значения. Любое подобное придание численных значений представляет собой функцию ординальной полезности. Согласно теореме об ординальном представлении, если предпочтения индивида являются полными, транзитивными и непрерывными, они могут быть представлены непрерывной функцией полезности, состоящей из действительных чисел.[188]

Максимизировать полезность – значит просто выбрать из возможных наиболее предпочтительную альтернативу (или одну из набора максимально предпочтительных альтернатив). Хотя терминология полезности была унаследована у теоретиков утилитаризма, а некоторые из них рассматривали полезность как ощущение с определенной интенсивностью, продолжительностью, чистотой и близостью (propinquity)[189] в современной теории такой смысл отсутствует. Рассмотрение индивидов как нацеленных на максимизацию полезности или стремящихся к возрастанию полезности может привести к ошибочному заключению, что полезность является объектом выбора, некоей безусловно хорошей вещью, которую люди желают в придачу к здоровым детям или лучшего качества телевизору. Но теория рационального выбора не предписывает никаких особенных целей. Этот факт особенно важен для моральной теории, поскольку теория полезности как таковая никак не связана с какой-либо гедонистической психологией.

Стоит подчеркнуть, что несмотря на тот факт, что теория полезности не рекомендует каких-либо конкретных целей, она остается скорее нормативной, чем позитивной теорией, моделью или дефиницией. Она не может быть позитивной теорией без дальнейших предположений относительно сферы человеческой рациональности, она не может быть только моделью или дефиницией, поскольку рациональность сама является нормативным понятием. Определить, что есть рациональное предпочтение и рациональный выбор, значит фактически сказать, как должно предпочитать и выбирать рационально. Поскольку теория полезности не устанавливает ограничений на возможные желания индивидов, она имеет значительно более широкий предмет, чем экономические теории.

Теория ожидаемой полезности. Теория рациональности в условиях определенности является центральным элементом микроэкономики, но это узкая теория. Однако эта теория может быть расширена, с тем чтобы включить в рассмотрение случаи риска и неопределенности.[190] Если действия не ведут с определенностью к какому-либо конкретному результату, они могут рассматриваться как лотереи с результатами в виде призов. В рамках нормативной теории принятия решений в условиях риска и неопределенности прежде всего принимается, что предпочтения между лотереями являются неограниченными, транзитивными и непрерывными. Кроме того, здесь необходим постулат редукции, отождествляющий сложные лотереи с простыми, имеющими аналогичные вероятности и призы (Джон Харсаньи назвал его «соглашением об обозначениях»).[191] И наконец, здесь необходим так называемый принцип независимости, или надежности, согласно которому, если две лотереи различаются только одним призом, то предпочтения А между лотереями соответствуют предпочтениям А между призами. Согласно теореме о кардинальном представлении, если предпочтения агента являются полными, транзитивными и непрерывными и удовлетворяют постулату редукции и принципу независимости, то эти предпочтения могут быть представлены функцией полезности, которая обладает свойством ожидаемой полезности и однозначна вплоть до положительного аффинного (линейного) преобразования. Функция полезности обладает свойством ожидаемой полезности тогда и только тогда, когда (ожидаемая) полезность любой лотереи равна сумме полезностей ее результатов, взвешенных по их вероятностям. Теорема о кардинальном представлении устанавливает, что сравнения различий в полезности не зависят от выбранной шкалы. Хотя ожидаемые полезности выражены количественно, они не сравнимы в межличностном плане (по крайней мере без дальнейшего доказательства). Как и в случае теории полезности с выбором в ситуации определенности, выбор отождествляется с предпочтением при допущении, что индивиды делают выбор в пользу той осуществимой альтернативы, которая имеет наивысший рейтинг в их предпочтении, либо в случае наличия связей – одну из альтернатив из их оптимального множества. Вероятность в рамках теории ожидаемой полезности может быть представлена объективными показателями частоты (как у фон Неймана и Моргенштерна),[192] но обычно выражается как субъективная вероятность, отражающая степени убежденности индивидов (веры в определенный исход), при этом согласно аксиомам рационального выбора в условиях неопределенности эти степени убежденности будут удовлетворять аксиомам теории вероятностей. Кроме того, можно показать, что если степени убежденности индивида не удовлетворяют аксиомам теории вероятностей, то индивид может склониться к тому, чтобы сделать ставки относительно некоторого случайного события, которые приведут к потерям независимо от того, произойдет событие или нет.[193] Таким образом, теория ожидаемой полезности является не только теорией рационального предпочтения и выбора, но также может служить в качестве узкой теории рациональных убеждений.

Вопросы, касающиеся теории полезности. Теория ожидаемой полезности придает большую схематичность индивидуальной рациональности, чем теория полезности в условиях определенности, и оказывается значительно более спорной. Психологи и экономисты подвергли теорию ожидаемой полезности экспериментальным проверкам, и результаты часто оказывались неблагоприятными для нее. Некоторые результаты показывают не только, что люди не всегда рациональны, но и что теория ожидаемой полезности ошибочна как теория рациональности. Эти эмпирические аномалии наряду с общей критикой ожидаемой полезности[194] стимулировали появление нескольких менее амбициозных альтернативных теорий рациональности в условиях неопределенности.[195]

Мы не можем рассматривать здесь спорные вопросы, касающиеся теории ожидаемой полезности и альтернативных теорий, укажем лишь, что они непосредственно относятся как к экономической науке, так и к этике. Так, теория ожидаемой полезности используется при обосновании этических выводов, подобных примечательным «доказательствам» утилитаризма Флеминга,[196] Харсаньи[197] и Уильяма Викри,[198] или теории справедливости на основе торга Давида Готье.[199] Альтернативные теории рациональности не только опровергают эти аргументы, но в некоторых случаях[200] опровергают возможность и привлекательность конкретных этических концепций, подобных утилитаризму. Некоторые из этих альтернативных взглядов на рациональность, имеющие более теоретический характер, например концепция «решительного выбора» Э. Маккленнена, предлагают новые варианты концептуализации и преодоления противоречий между индивидуальной рациональностью и общественной оптимальностью. Маккленнен доказывает рациональность «решительного» выбора курса действий, например кооперирования в серии игр вроде «дилеммы заключенных» (см. с. 203–213 наст, изд.), и отказа (кроме случая с появлением непредвиденной информации) от внесения изменений, направленных на оптимизацию планов. Так, лица, совершающие решительный выбор, могли бы не уклоняться от кооперативной стратегии в последнем, по их убеждению, раунде итеративной дилеммы заключенных, и при этом аргумент «обратной индукции», предположительно доказывающий рациональность того, чтобы не кооперироваться в каждом раунде, не мог бы начать действовать. Столкнувшись с возможностью непоследовательности действий во времени,[201] индивид не испытывает потребности в корректировке текущих решений в свете того, что он предпочтет позднее. Он может также выбрать курс действий и твердо следовать ему.

Кроме того, хотя проблемы, связанные с теорией ожидаемой полезности, являются сугубо теоретическими, они имеют непосредственное практическое значение, поскольку альтернативные теории могут давать иные рекомендации относительно того, как действовать рационально. Например, при рассмотрении упомянутого выше вопроса об атомной энергетике (который со всей очевидностью характеризуется не только риском, но и неопределенностью) следует ли нам полагаться на благоприятные прогнозы будущих последствий и стремиться максимизировать ожидаемую полезность или признать свое неведение относительно связанных с таким решением вероятностей и использовать какие-либо иные критерии выбора?[202]

Помимо этих спорных вопросов, моральные философы указали также на существование иррациональных предпочтений, не говоря уже о вопросах, связанных с непоследовательностью поведения.[203] Например, Д. Парфит отмечает, что «иррационально желать чего-либо, что ни в каком отношении этого не заслуживает…».[204] Он дает пример индивида, который предпочитает большее несчастье в следующий вторник меньшему несчастью в нынешнюю среду просто по той причине, что его не беспокоит то, что может случиться в следующий вторник. Как отмечает Парфит, «…тот факт, что страдание наступит во вторник, не является основанием для такого предпочтения. Предпочтение худшего из двух несчастий без причины иррационально».[205] Джеймс Гриффин настаивает на том, что определенные классы явлений, такие как достижение, удовольствие, «глубокие личные отношения», должны являться объектами предпочтения для всех рациональных людей, тогда как другие предпочтения являются рациональными только в том случае, если может быть показана та или иная их связь с названными выше «объективными» ценностями.[206] Такие взгляды находятся в противоречии с образом мысли экономистов в рамках теории полезности, хотя их можно трактовать не как отказ от основополагающей точки зрения экономистов на рациональность, а просто как дополнительные ограничения.[207]

Действительно, даже такой философ, как Готье, который строит теорию ценности на теории ожидаемой полезности и энергично критикует объективный взгляд на ценность, отмечает, что теория ожидаемой полезности является слишком слабой. Готье полагает, что рациональные предпочтения должны отражать опыт и рефлекс самосохранения, и что предпочтения, раскрываемые индивидом в его поведении, должны соответствовать его позициям, провозглашаемым вербально. На основе подобных критериев Готье отличает ценности от простых вкусов.

Принятие теории полезности также ставит серьезную проблему для морали и благоразумия всякий раз, когда предпочтения меняются. Как отметили Ричард Брандт и Парфит, чтобы считать нечто благом для индивида, недостаточно принять во внимание его установленные предпочтения, какими бы «очищенными» они ни были. Ведь если рейтинг установленных предпочтений меняется, становится неясным, принесет ли индивиду пользу удовлетворение или крушение первоначальных предпочтений.[208] Представляется, что приемлемый взгляд на рациональность и благосостояние должен проникать дальше и глубже установленных предпочтений.[209] Это положение имеет четкую связь с политикой, если институты или принципы оказывают систематическое воздействие на формируемые людьми предпочтения. В этом случае оценка политики требует либо решения о том, каким предпочтениям содействовать, либо принимаемого на процедурных основаниях выбора институциональной структуры, создающей необходимые условия для реализации желаемых предпочтений.[210] Необходимо также принимать во внимание наличие конфликтов между предпочтениями первого порядка (например, о сорте сигарет) и так называемыми метапредпочтениями, или предпочтениями относительно предпочтений (см. с. 141–146 наст. изд.).

Включение морального поведения в экономическую теорию

Теперь мы можем приступить к рассмотрению того, как моральные характеристики поведения могли бы быть соотнесены со стандартной точкой зрения на рациональность. Полезную отправную точку дает литература, в которой делаются попытки включить моральные критерии поведения в позитивное описание экономических явлений.[211] Эта литература эклектически заимствует идеи, касающиеся нравственного поведения, из социологии, истории, из наблюдений и даже экспериментов, с тем чтобы выработать новые теоретические взгляды на поведение домашних хозяйств, фирм и, следовательно, хозяйственных систем. Во многих исследованиях подчеркивалось, что моральные ограничения поведения могут иметь инструментальное значение для обеспечения экономической эффективности, хотя в то же время можно исследовать и вопрос о том, как моральное поведение может стать помехой для экономического развития.[212] Кроме того, воздействие моральных обязательств на характер экономических результатов представляет интерес и при отсутствии связи с эффективностью.

Воздействие моральных обязательств. Моральные нормы могут оказывать значительное влияние на предоставление общественных благ, на голосование, на виды деятельности, ведущие к образованию экстерналий.[213] Но, вероятно, наиболее аргументированные и полезные исследования воздействия морали на экономическое поведение были связаны с трудовой мотивацией и организацией фирмы. По крайней мере со времени К. Маркса и Дж. С. Милля экономисты признавали, что результаты труда рабочих тесно связаны с их восприятием легитимности управленческой власти и справедливости распределения.

В конце XX в. исследования этих проблем начинаются с признания того, что трудовые контракты неизбежно являются неполными, а мониторинг результатов труда – несовершенным и дорогостоящим. Любой тип контракта, учитывающего результаты труда, вызывает проблемы морального риска с обеих сторон: работники стремятся к меньшим усилиям по сравнению с оговоренными в контракте, а работодатели хотят занизить показатели результатов их труда. Было опробовано множество способов преодоления этих проблем, в том числе основанных непосредственно на эгоистических стимулах с обеих сторон.[214] Однако и повседневный опыт, и многочисленные социологические исследования указывают на значительное влияние моральных норм и предпочтений.[215] Акерлоф[216] подчеркивал роль норм справедливости – «справедливой продолжительности рабочего дня при справедливой дневной оплате труда» – в управлении интенсивностью труда и утверждал, что для поддержания этих норм необходимо, чтобы рабочие и работодатели рассматривали часть обмена между ними как обмен «дарами» – даровые трудовые усилия сверх вынуждаемых условиями найма и даровая оплата сверх требований рынка труда.[217] Связанный с этим, но иной аспект затрагивает роль доверия в управлении отношениями между рабочими и работодателями.[218] Доверие особенно важно в долгосрочных трудовых отношениях, где вознаграждение за добросовестную работу может быть отложено на длительный срок. Исследователи японской экономики обнаружили в ней наличие особых культурных норм, регулирующих сотрудничество и трудовые усилия и составляющих важный элемент в функционировании японских фирм.[219]

Экономисты также отмечали, что моральные нормы влияют на сравнительную эффективность различных моделей организации производственного предприятия.[220] Утверждалось, что права рабочего контроля по отношению к принятию связанных с трудом решений и убеждения работников относительно справедливости распределения результатов труда существенно влияют на сравнительную производительность труда в фирмах, контролируемых предпринимателем, и фирмах, контролируемых работниками. Общая точка зрения, восходящая еще к Дж. С. Миллю, состоит в том, что рабочие более склонны к интенсивному труду в тех условиях, когда они имеют голос в управлении предприятием и когда существуют веские основания верить в то, что общие усилия ведут к росту вознаграждения для членов группы.[221]

Социологические и нормативные аспекты трудовых отношений могут также влиять на рынки труда.[222] Действительно, социальные нормы на рабочем месте могут послужить объяснением «застывшего» уровня оплаты труда и стойкой безработицы. «Обмен дарами» или трудовые отношения, определяемые иными, более общими нормами, служат стимулом к более производительному труду и объясняют существование заработной платы, превышающей уровень рыночного равновесия.[223] Такой «эффективный уровень оплаты» может служить фактором устойчивого избытка предложения рабочей силы, но устойчивость этого уровня создает свои проблемы. Почему безработные не стремятся сбить этот уровень, предлагая свой труд по более низкой цене? Почему работодатели не ищут подобных предложений? Роберт Солоу[224] и Йорген Вейбулл[225] полагают, что здесь на сцену выступают новые социальные нормы – норма среди рабочих, не позволяющая применять такие методы против своих работающих товарищей, и норма среди работодателей, не позволяющая снижать оплату действующей рабочей силы.

Эти направления анализа указывают на важность определяемых нормами ограничений на стремление к максимизации при рассмотрении поведения фирм и рынков труда. Они ставят дальнейшие вопросы относительно происхождения и устойчивости этих норм, а также относительно экономической эффективности их соблюдения и их моральной оправданности.[226]

Если моральные установки экономических агентов влияют на результаты, то экономисты, занимающиеся вопросами государственной политики и общественного благосостояния, могут озаботиться вопросом о том, должна ли государственная политика стимулировать определенный тип морального поведения. В этом случае эмпирический подход к моральным критериям индивидуального поведения может оказать влияние на отношение экономистов к институтам или направлениям политики. Простой пример дан Мелвином Редером, анализировавшим «экономику честности».[227] Редер предложил измерять честность индивида размером вознаграждения, необходимого, чтобы побудить его лгать.[228] При прочих равных условиях, чем выше честность, тем ниже расходы, связанные с заключением контрактов и реализацией политики, следовательно, меры, способствующие повышению честности, будут также повышать чистый выпуск экономически. Редер выдвигает это соображение в качестве экономического оправдания общественных инвестиций в школы и церкви.[229]

Здесь ценность моральных установок и стимулирующих их институтов рассматривается как инструментальная по отношению к заданным экономическим целям. Такое встраивание морального поведения в известную схему экономической оценки дает существенные преимущества, и такой подход совместим с влиятельными философскими взглядами на роль морали в общественной жизни. Философы в рамках как утилитаристской, так и контрактуалистской традиций отмечали, что моральные ограничения оправданы тем фактом, что преследование собственных интересов может вести к неоптимальным общественным результатам.[230]

Существуют различные способы, с помощью которых моральные установки и убеждения могут быть оценены инструментально. Возможно, простейший путь состоит в принятии экономической эффективности в качестве главной цели (как это делает Редер). Однако моральные установки экономических агентов могут также воздействовать на результаты распределительных процессов, и таким образом в инструментальной оценке морального поведения наряду с критериями эффективности могут участвовать и критерии справедливости. Сюда же вторгаются вопросы о власти, что подчеркивают радикальные экономисты, утверждающие, что тенденция «уклоняться от работы», свойственная рабочим при капиталистической организации труда, является оправданной реакцией на угнетающие условия труда.[231]

Точка зрения на моральные нормы как на факторы, способствующие общественному благосостоянию, полезна при их соотнесении с привычными методами экономического анализа и, кроме того, вызвала к жизни ряд замечательных эволюционных построений.[232] Однако такой взгляд на моральные нормы ставит серьезные вопросы об отношении между рациональностью и моралью. Как отметил МакКин,[233] эта инструментальная точка зрения рассматривает моральные установки как средства удовлетворения определенных предпочтений. Но как склонность к соблюдению моральных норм входит в круг предпочтений экономических агентов? Если она составляет часть их системы предпочтений, то, по-видимому, существует некий логический круг в воздействии на интенсивность склонности (предпочтения) к соблюдению моральных норм как части стратегии максимизации суммарного удовлетворения предпочтений. Но если моральные установки не являются частью системы предпочтений, то ответ на вопрос о том, служит ли общая практика соблюдения норм полезной общественной функцией, остается открытым в зависимости от того, в какой мере соблюдение моральных норм является для отдельных лиц индивидуально рациональным.

Моделирование морального обязательства. Эти сложные вопросы вновь возвращают к концептуальным проблемам взаимоотношений морали и рациональности. Центральным является вопрос о наличии какого-либо противоречия между экономически рациональным действием и морально мотивированным поведением. На первый взгляд представляется, что между теорией полезности и требованиями морали нет органического несоответствия. Ведь теория полезности не налагает никаких ограничений на объекты предпочтений. Предпочтения могут одинаково успешно отражать и веления разума, и побуждения либидо.[234]

Несмотря на гибкость теории полезности, весь спектр известных нам моральных явлений вряд ли может быть согласован с ней. Согласно аксиомам транзитивности и полноты, люди должны иметь четкое представление о правильных действиях в любой ситуации и о значимости моральных соображений при любом конкретном выборе. Поскольку проблемы морального отступничества, безволия и нерешительности характерны для нравственного опыта каждого человека, очевидно, что рационализация выбора, совершаемого агентами, которые руководствуются моральными соображениями, с помощью функции полного и транзитивного предпочтения невозможна и нереальна.[235]

Но даже если максимизация полезности и нравственно мотивированное поведение формально не противоречат друг другу, все же остается вопрос, помогает ли теория полезности при анализе морального поведения. Как отмечал А. Сен,[236] несмотря на то что теория полезности в некоторых отношениях требует слишком многого, она в то же время не располагает достаточными средствами для структурирования проблем выбора, необходимыми для продуктивного анализа морального поведения. Например, вопрос, которым мы завершили предыдущий раздел, – «Согласуется ли следование моральным нормам с индивидуальной рациональностью?» – теряет свой смысл, если моральные заботы людей автоматически встраиваются в их функции предпочтения. Терминология, с помощью которой описываются предпочтения и выбор, нуждается в расширении.

Одним из очевидных шагов в этом направлении является проведение различия между направленными на себя, или эгоистическими, и направленными на других, или альтруистическими, предпочтениями. Включение полезности или уровней потребления других индивидов в функцию полезности данного индивида не встречает никаких особых формальных трудностей.[237] С терминологической точки зрения полезно отметить это различие, определив удовлетворение эгоистических предпочтений каким-либо термином, например, «личные интересы» или «уровень жизни», учитывая, что он будет отличаться от общего уровня удовлетворения, включая удовлетворение сочувствия.[238] Однако понятия сочувствия или альтруизма не охватывают всех неэгоистических интересов. Во-первых, индивид может быть заинтересован не только в уровне благосостояния или потребления другого индивида, но и в том, каким образом этот уровень достигнут. Индивид может желать внести активный вклад в благосостояние другого. Как отметил Эрроу, желание внести такой вклад может иметь существенно иные последствия, чем простой альтруизм. Если многие состоятельные люди предпочитают высокий уровень потребления для бедных, то уровень потребления бедных является общественным благом для состоятельных. Если же каждый желает внести вклад в помощь бедным, то проблема общественных благ исчезает.[239] В более общем виде этот аспект индивидуальной мотивации, связанный с агентскими отношениями, – желание делать что-либо, а не просто пользоваться результатами того, что делается, – имеет важные последствия для моделирования предпочтений и выбора.[240]

Сен выдвигает еще одно различие – между сочувствием (sympathy) и «обязательством» (commitment). Рассмотрим пример солдата, выполняющего обязанности часового. Его мотивация стояния на посту может включать эгоистический страх наказания и сочувственную заботу о благе тех, кого он охраняет. Но его мотивация может также включать и желание исполнить свой долг, действовать согласно признаваемому обязательным для себя кодексу поведения. Сен предлагает определять «обязательство» в терминах желания осуществлять действие (в данном случае – стоять на посту) даже в том случае, если бы благосостояние часового, включая компоненты и эгоизма, и сочувствия, в результате сократилось.[241] Экономисты, выученные теорией выявленных предпочтений, могут поддаться искушению и начать доказывать, что если агент делает выбор в пользу стояния на посту, то он, должно быть, предпочел это делать, и это повышает его благосостояние. Но определение предпочтения, выбора и уровня благосостояния вызывает слишком много важных вопросов. Даже если было бы возможно формально смоделировать выполняющего обязательства агента как максимизирующего полезность, представляется целесообразным не делать этого. Ибо тогда можно начать рассуждать о том, какую роль могла бы играть мораль в ограничении выбора, и признать связанные с выполнением обязанностей особые проблемы самоконтроля и слабости воли.

Следует ли определить действие индивида, совершаемое против собственных узких интересов из сочувствия или долга, как иррациональное? Этот вопрос решится, если уточнить структуру внутренней мотивации. Если позиция состоит в том, что рациональное действие означает действие в соответствии с эгоистическими предпочтениями, то ответ – «да». Если целевая функция, максимизируемая агентом, включает элемент сочувствия, но исключает элемент «обязательства», то ответ также будет положительным. Но если принципиальная позиция состоит в том, что рациональное действие означает действие на основании понимания субъектом добра, то ответ будет «нет».[242] Важно уметь провести эти различия, хотя бы потому, что заявляемая «иррациональность» морального обязательства должна быть отделена от иррациональности страсти, кровной мести или шизофрении.

До сих пор речь шла о действиях индивида с набором сложных, но предположительно фиксированных мотиваций. Однако может возникнуть также проблема обдумывания, оценки, а иногда и пересмотра мотивов или оснований для действий. В этом отношении особенно полезными могут быть методы множественных систем предпочтений и предпочтений высшего порядка. Множественные системы предпочтений весьма натурально моделируют внутренний конфликт, связанный, например, с таким личностным выбором, как курить или не курить,[243] или с таким имеющим большее отношение к морали выбором, как вкладывать ли средства в благотворительность или нет.[244] Некоторые исследователи показали, что направляемый моралью выбор индивидов вообще лучше моделируется в рамках множественной полезности.[245] Однако такой подход также ставит сложные вопросы, поскольку в рамках множественной полезности не ясно, как определить, какой метод ранжирования более соответствует тем или иным условиям. Действительно, если выбор, в свою очередь, осуществляется с помощью последовательной схемы предпочтений, существующей на высшем уровне предпочтений, то, вероятно, имеет смысл применить стандартную теорию полезности на этом высшем уровне.

В современной экономике «экономический человек» («homo economicus») – это «человек рациональный» («homo rationalis»). В этом факте отражается приверженность как к определенному способу моделирования, так и к нормативной теории предусмотрительности. Теория рациональности уже является элементом теории морали. Но представление о рациональности, которого придерживаются экономисты, – теория полезности – может и не согласовываться с нравственным поведением, оно не дает достаточно полной картины индивидуального выбора, которая позволила бы рассматривать характер, причины и последствия морального поведения. Конечно, экономистам нет нужды стремиться дать общую теорию человеческого действия. Тем не менее они не должны пожимать плечами, наблюдая сложности смешения морального поведения с экономической рациональностью. Ибо очевидно, что моральное поведение может оказывать значительное воздействие на экономические результаты, и экспансия теории полезности имеет серьезные последствия в области морали.

3. Оценка экономических явлений

Нахождение различий между лучшей и худшей экономической политикой и соответствующими результатами составляет основную задачу нормативной экономической теории, решение которой неминуемо опирается на моральные суждения. Моральные оценки экономических явлений встроены в экономическую теорию благосостояния, присутствуют в политических дебатах. Поскольку эти моральные оценки пронизывают всю экономическую теорию, полезно сделать их как можно более адекватными.

Критерии оценки

Когда люди думают о моральной философии, они представляют ее в виде попыток разработки и применения универсальной системы моральных принципов и методов. Такое представление разумно, когда речь идет о выдающихся образцах вроде этики Канта или утилитаризма, а также о многих современных теориях, таких как теория справедливости Ролза, теория титульного владения (или теория, основанная на титулах собственности) Нозика и неоклассическая теория благосостояния. Поскольку подобные теории носят широкий и систематизированный характер и каждая теория предлагает свою интерпретацию важнейших понятий, таких как «благосостояние», «равенство» или «права», они представляют трудность для анализа и сравнения. С нашей точки зрения отдельные части этических теорий, которые мы здесь рассмотрим, могут представлять больший интерес для экономистов, чем этические системы в целом.

Теория полезности и человеческое благо. Все убедительные концепции морали содержат в качестве важного элемента понятия индивидуального блага, благополучия или благосостояния. Это в наибольшей степени относится к утилитаризму, который считает, что мораль максимизирует некоторую функцию благосостояния индивидуальных членов общества. Но и неутилитаристские подходы, подчеркивающие роль гражданских прав и справедливости, не могут обойтись без концепции человеческого благополучия. В них не только признается достоинство благотворительности, что требует, чтобы существовало понятие человеческого блага, но и их ключевые понятия связаны с благосостоянием. Так, например, справедливость в различных ее проявлениях понимается как надлежащее отношение к интересам людей, а правильное действие часто означает непричинение вреда другим. При этом понятия интереса и вреда четко связываются с понятием человеческого благополучия.

Поскольку экономисты привержены теории полезности в качестве объяснения человеческого выбора, вполне естественно, что они прибегают к критериям полезности или удовлетворенности предпочтений также в качестве фундаментальных показателей оценки человеческого благосостояния.[246] Правда, в прикладных исследованиях экономисты часто полагаются не на критерии полезности, а на более объективные критерии «реального дохода». Этот шаг, однако, обычно рассматривается просто как уступка ограниченности данных: реальный доход принимается как показатель, дающий приблизительное представление об удовлетворении предпочтений.[247]

Однако неочевидно, что удовлетворение предпочтений является адекватным критерием индивидуального благосостояния. Измерение благосостояния преследует многие цели – установление ориентира для достижения равенства, оценку прогресса с течением времени, сравнение уровней жизни в различных сообществах, взвешивание претензий отдельных индивидов на получение общественных ресурсов, и т. д. Различные концепции могут служить различным целям, но для некоторых целей, важных для моральной аргументации, предпочтения не могут составлять пригодной основы.[248]

Невозможность надежного обслуживания некоторых из этих целей с помощью критериев удовлетворения предпочтений обосновывалась, помимо сложностей измерения, и другими причинами. Прежде всего это причины, ставящие под сомнение принципиальную возможность в каких-либо условиях корректной оценки благосостояния на основе удовлетворения предпочтений, поскольку в основе предпочтений могут оказаться ошибочные представления. Благосостояние индивида не может быть повышено за счет удовлетворения предпочтения в стакане яда на основании ложного представления о нем как о стакане воды или эликсире бессмертия. Большинство философов, ассоциирующих благосостояние с удовлетворением предпочтений, в результате требуют, чтобы предпочтения были должным образом «откорректированы». Тем самым в критерий, основанный на предпочтениях, вводится объективный элемент обоснованного или верного представления.[249]

Но это не решает проблем, ибо предпочтения, которые не основаны на бесспорно ложных представлениях, могут тем не менее быть идиосинкратическими или основанными на чрезвычайно сомнительных представлениях. Даже если предпочтения человека, страдающего от голода, который просит милостыню для того, чтобы сделать пожертвование своему богу, хорошо обоснованы, из этого не следует, что удовлетворение этих предпочтений повысит его благосостояние. Если понятие личного благосостояния используется в качестве средства оценки интенсивности претензий на социальное обеспечение, то оно предполагает и достижение разумного общественного соглашения по поводу базовых компонентов благосостояния и относительной «неотложности» претензий на различные блага.[250] Таким образом, можно было бы признать моральное обязательство обеспечить человека пропитанием, но не финансировать отправление им религиозного культа.[251] Обратим внимание на то, что приверженец субъективизма мог бы утверждать, что такое сопротивление признанию идиосинкратических предпочтений имеет чисто практическое значение: если мы позволим субъективным интерпретациям человеческих потребностей управлять распределением общественных благ, мы тем самым откроем возможности для всяческого манипулирования и обмана.[252]

Далее, существуют причины, заставляющие сомневаться в том, что представление о благосостоянии как об удовлетворении предпочтений приемлемо для оценки претензий на ограниченные ресурсы. Например, лица, имеющие дорогостоящие вкусы, могут предъявлять несправедливо завышенные запросы. Лицо, привыкшее к вину из особых сортов винограда и яйцам редких птиц,[253] без них может чувствовать себя несчастным, в худшем положении, чем тот, кто наслаждается сосисками с фасолью.[254] Должна ли социальная политика реагировать на подобные предпочтения? Исследователи, стоящие на позиции удовлетворения предпочтений, могут возразить, что суть вопроса в справедливости, а не в концепции благосостояния: наш индивид действительно несчастен без деликатесов, но политики не должны обращать на это внимания. В ответ сторонники более объективного подхода к благосостоянию могут просто заявить, что уровень жизни или благосостояния капризного едока вовсе не низок, и нет никакой необходимости оправдывать наше безразличие к его «затруднениям». Аналогичным образом, как отмечал Дж. Харсаньи и другие, сомнительно, что удовлетворение расистских, садистских или других подобных антиобщественных предпочтений должно рассматриваться как вклад в увеличение личного благосостояния.[255]

Наконец, еще одна сложность связана с воздействием культуры на предпочтения и с проблемой «адаптивных предпочтений».[256] Например, женщины, которые систематически отказываются от участия в общественной жизни или в получении равной с мужчинами доли потребляемых благ, могут научиться (в духе Синида О’Коннора) не желать того, чего у них нет. Их [субъективная] полезность может быть вполне высокой, но объективно их жизненный уровень или уровень благосостояния может быть низким.

Затруднения, связанные с концепцией благосостояния, основанной на удовлетворении субъективных предпочтений, вызвали появление двух основных типов ответных реакций. Один из них состоял в том, чтобы упорно придерживаться этой концепции, отклонив или разрешив некоторые из затруднений, с одной стороны, или «очистив» предпочтения от дурных характеристик – с другой. Насколько успешны были ответы этого типа – спорный вопрос.[257] Альтернативный подход состоит в предложении иной концепции благосостояния. Здесь имеются не только традиционные гедонистические и гибридные взгляды,[258] но также и «перфекционистские» взгляды,[259] согласно которым принимаемые во внимание желания и их относительная значимость зависят от объективной ценности соответствующих целей. В действительности этот подход, который Парфит называет подходом на основе «прейскуранта целей»,[260] отвергает все связи с желаниями или целями агента.

Объективный взгляд, который может быть более значим для экономистов, представлен Джоном Ролзом в книге «Теория справедливости». Хотя Ролз рассматривает благосостояние как удовлетворение рационального предпочтения или желания, он не считает эту концепцию подходящей для теории справедливости. Вместо нее Ролз предложил измерять благосостояние с помощью индекса «первичных общественных благ». Такие блага, как образование или доход, являются универсальными ценностями, или, согласно определению Ролза, «объектами ваших желаний независимо от любых других объектов ваших желаний».[261] Ролз не видит в первичных общественных благах приближения к показателю полезности. Напротив, согласно его точке зрения, они представляют альтернативную основу для более прочного общественного соглашения относительно того, что имеет значение для благосостояния.[262] Такой подход позволяет избежать проблемы дорогостоящих вкусов и антиобщественных предпочтений и, как отмечает Ролз, кроме того, обеспечивает более беспристрастный взгляд при сравнении благосостояния различных индивидов по сравнению с подходом, основанным на удовлетворении предпочтений.

Амартия Сен[263] критикует подход первичных благ как сконцентрированный не на задатках, позволяющих достигать различных функциональных возможностей, а на внешних средствах, с помощью которых люди добиваются этих возможностей.[264] Концентрируясь на первичных внешних благах, он оставляет в стороне многие внутренние факторы и обстоятельства индивида, например, физические недостатки, которые могут оказать существенное влияние на благосостояние. Концентрируясь на первичных внешних общественных благах, подход Ролза также может не работать эффективно при сравнении уровней благосостояния, значительно превышающих минимальный уровень. Альтернативный подход Сена состоит в определении благосостояния в терминах набора «функциональных возможностей», достигаемых индивидом. Хорошо питаться – пример функциональной возможности, достижение которой может быть ухудшено из-за внутренних (например, расстройства пищеварения) или внешних (отсутствия денег для покупки продовольствия) препятствий. Функциональные возможности, безусловно, являются векторами (хорошее питание, чтение книг, хороший сон), и их объединение в показатель благосостояния ставит серьезную проблему расчета числовых индексов, решение которой требует определения весов, придаваемых различным потенциалам и функциональным возможностям.[265]

Даже если проблемы взвешивания и измерения компонентов благосостояния сложнее при таких более «объективных» подходах, чем в случае стандартной теории полезности (что не факт), можно тем не менее отметить вслед за Сеном, что «лучше быть приблизительно правым, чем в точности ошибочным». В частности, эти подходы фокусируют исследования проблем благосостояния на различных направлениях, естественным путем связанных с нормативными понятиями, в которых происходит обсуждение политики.

Еще одним важным преимуществом более объективных подходов является их свобода от проблем межличностных сравнений, возникающих при определении благосостояния и полезности (в виде индекса удовлетворения предпочтений). В прошлом такие экономисты, как А. Пигу, утверждали, что общее благосостояние достигнет максимума при уравнивании доходов до такого уровня, при котором не нарушатся стимулы к производству. Используя аргумент убывающей предельной полезности дохода, они доказывали (не без оснований), что дополнительные 100 долл. дают меньший вклад в благосостояние индивида с доходом в 50 тыс. долл., чем в благосостояние индивида с доходом в 5 тыс. долл. При прочих равных условиях более равномерное распределение доходов увеличит общее благосостояние.

Какими бы достоинствами ни обладал этот аргумент в случае интерпретации благосостояния как некоего общего материального благополучия, в случае интерпретации благосостояния как удовлетворения предпочтений его ценность (без дополнительных этических предпосылок) невелика.[266] Лайонел Роббинс убедительно доказывал, что, поскольку ранжирование предпочтений абсолютно субъективно и интроспективно, нельзя сравнивать место А в рейтинге предпочтений А с местом В в рейтинге предпочтений В.[267] Тот факт, продолжал Роббинс, что люди тем не менее проводят межличностные сравнения благосостояния, обусловлен ценностным суждением, согласно которому предпочтения людей, находящихся в аналогичных обстоятельствах, удовлетворяются аналогичным образом. (Вместо этого можно задать вопрос, и на наш взгляд более обоснованно, являются ли такие сравнения благосостояния сравнениями удовлетворения предпочтений.)

Однако Роббинс убедил не всех. Харсаньи, например, так же как Эрроу и С.К. Кольм, утверждал, что в действительности существует одна функция полезности, которая зависит не только от целей выбора, но и от причинных переменных, воздействующих на делающего выбор и фактически идентифицирующих его. Поскольку психологическая теория еще не способна точно определить эту основную функцию полезности, аналитику приходится использовать свою способность к сопереживанию для определения «расширенных» предпочтений между упорядоченными парами опция – агент вроде <x, Norma> и <y, Grover>. Суждения, вытекающие из подобным образом осуществляемой постановки себя на чужое место, могут быть использованы для конструирования межличностных сравнений.[268] Найти точку опоры для проведения межличностных сравнений полезностей возможно также, если интерпретировать полезность не как чистое предпочтение, а в психологических терминах. Так, если высокий уровень полезности соответствует определенному настроению (или набору возможных настроений), то может иметь смысл по крайней мере частичная межличностная сопоставимость.[269]

Отождествление благосостояния с удовлетворением предпочтений сомнительно само по себе. Оно ставит трудноразрешимые проблемы межличностных сравнений, ведет к искажениям из-за адаптивности предпочтений и не связано с нормативными терминами, в которых ведутся политические дебаты. Кроме того, полезность в ее стандартном понимании с трудом поддается измерению, но если бы даже поддавалась, то экономисты не могли бы обосновать критерий личного благосостояния в качестве подходящего приближенного заменителя, не имея концепции того, заменителем чего он предназначен служить. Единственным реальным преимуществом отождествления благосостояния с удовлетворением предпочтений является то, что оно несомненно связывает проблемы благосостояния непосредственно с фундаментальной экономической теорией. Но эта связь фиктивна, если теоретические проблемы «благосостояния» не являются подлинными проблемами человеческого благосостояния или благополучия.

Свобода и права. Концепция человеческого благосостояния занимает центральное место в этической теории, но это не единственная концепция, имеющая этическое значение. Даже если бы экономисты имели более убедительное толкование благосостояния, они все равно испытывали бы огромные затруднения, оценивая экономические результаты без привлечения других этических понятий.

Одним из таких важных других понятий является свобода. Многие люди, в том числе многие экономисты, полагают, что обеспечение известных свобод имеет важное моральное значение, не обращая внимания на тот факт, что это не всегда ведет к росту благосостояния. Так, многие выступают против законов, имеющих излишне регламентирующий характер, например законов, обязывающих использовать ремни безопасности, на том основании, что они являются посягательством на свободу, независимо от того, как такие законы влияют на благосостояние. Социология в отличие от экономической теории благосостояния часто рассматривает обеспечение свободы и подъем благосостояния как независимые друг от друга цели.

По иронии судьбы экономическая теория благосостояния концентрирует внимание почти исключительно на концепции Парето-эффективности, поскольку экономисты, как правило, ценят индивидуальную свободу. И значительная часть традиционной аргументации в защиту капитализма состояла не столько в его способности «доставлять товары», сколько в защите индивидуальной свободы, обеспечиваемой разделением экономической и политической власти.[270] Экономисты предпочитают налогообложение отходов производства прямому государственному регулированию загрязнения окружающей среды не только потому, что налоги по идее эффективнее с точки зрения принципов Парето, но и потому, что регулирование представляет угрозу для свободы. К тому же аргумент эффективности был и является составным элементом «научной» экономики благосостояния, поскольку он выступает лишь как следствие непротиворечивых моральных предпосылок, тогда как аргументация, формулируемая в терминах свободы, остается уделом эссеистов и идеологов, поскольку ее моральные предпосылки выглядят более «философскими».

Поскольку соображения, связанные со свободой, подкрепляют нормативные суждения экономистов, они должны систематическим образом быть включены в методологию экономической оценки. В связи с этим встают проблемы дефиниции, этического обоснования и интеграции. Иными словами: 1) что такое свобода? 2) как может быть обосновано моральное значение свободы? 3) каким образом свободы могут быть интегрированы наряду с другими ценностями в последовательную схему этической оценки?

Общеизвестно, что термин «свобода» весьма коварен. И. Берлин[271] провел следующее различие между «негативной» и «позитивной» свободой. Негативная свобода – это свобода от вмешательства, свобода действовать, не подвергаясь общественным санкциям. Позитивную свободу Берлин определил как автономию или самоопределение, другие же авторы рассматривали позитивную свободу скорее как набор и качество доступных для индивида альтернатив.[272]

Сложно отделить представление о негативной свободе от представлений о свободе в более широком смысле. Ролз попытался преодолеть эту сложность путем отделения «свободы», понимаемой в формальном смысле, от «ценности свободы». Другие исследователи различали «формальную» свободу и «эффективную» («реальную») свободу. Концепция функциональных возможностей Сена (см. с. 146–154 наст, изд.) дает одно из возможных представлений о позитивной свободе. Автономия, которая часто рассматривается как центральный элемент позитивной свободы, является комплексным понятием, опирающимся на другие понятия свободы.[273] Кроме того, можно также выделить способность к автономии, с одной стороны, и автономию как достижение – с другой.[274] Две концепции свободы не исчерпывают всех аспектов, представляющих интерес.

Почему свобода в этих нескольких смыслах имеет моральное значение? Негативные аспекты свободы важны, поскольку помогают людям добиться желаемого. Они способствуют не только благосостоянию, но также и честности, достоинству и самой автономии. Можно выдвинуть аналогичные инструментальные доводы и в пользу позитивной свободы. Ряд классических выступлений в пользу свободы, включая работы Милля[275] и Хайека,[276] носят почти исключительно инструментальный характер: принуждение дорого, опасно и открывает путь к злоупотреблениям. В долгосрочной перспективе прогресс связан с развитием личности, которая может процветать только в условиях свободы.

Таким образом, хотя свободу можно ценить безотносительно к ее внутренней ценности, многие идут дальше и утверждают, что позитивная свобода, понимаемая как самоопределение или автономия, сама по себе обладает внутренней ценностью.[277] Действительно, автономия как рациональное саморегулирование, согласно взглядам Иммануила Канта,[278] является, вероятно, основной моральной ценностью. Тот факт, что свобода и, соответственно, предотвращение нарушения прав могут быть оценены как инструментально, так и по собственной внутренней ценности, ведет к осложнениям, связанным с включением свободы и прав в общие схемы этической оценки. Мы вернемся к этим проблемам после рассмотрения определения и обоснования прав.

Хотя вполне очевидно, что права и справедливость вносят вклад в благосостояние, многие люди, в том числе многие экономисты, убеждены, что нравственное значение прав не исчерпывается их инструментальной ролью. Даже если дозволение рабства могло бы сделать нас богаче, это означало бы нарушение прав и не может быть допустимо.

Права часто связываются со свободами, и вполне обоснованно. Некоторые виды прав (например, право машин «Скорой помощи» на повышенную скорость) просто являются свободами, и свободы составляют важный элемент стандартных «прав-требований».[279] Права-(требования) лица Ρ по отношению к объекту X включают как свободу поиска, приобретения, владения или пользования X, так и некоторые обязанности по отношению к другим лицам, куда могут входить положительные обязанности, например, предоставление услуг согласно контракту или отрицательные обязанности невмешательства. Юридические права определяют, какие действия разрешены лицу без угрозы юридического наказания, какие требования имеют юридическую защиту и, следовательно, что должны и не должны делать другие лица или органы государственного управления. Моральные права таким же образом определяют разрешения, гарантии, запреты и необходимые условия как моральные принципы, а не положения законодательства.

Свободы важны с точки зрения не только дефиниции прав, но также, по крайней мере в рамках кантовской традиции, с точки зрения спецификации и обоснования прав. Согласно взглядам таких философов, как Герберт Харт,[280] ограничения, которые накладываются правами-требованиями Ρ на других лиц, должны быть оправданы их вкладом в свободу Р. Права определяют распределение свободы. Либертарианские аргументы в пользу предоставления контроля в руки Ρ оправдывают тем самым обязанности, которые это право накладывает на других. Даже если злоумышленники, покушающиеся на имущество Р, платят ему компенсацию, восстанавливающую его уровень благосостояния, они согласно этим взглядам тем не менее нарушают его права собственности. «Не противоречит ли сама идея принудительной передачи прав собственности идее автономии или свободы, основополагающей для понятия прав?»[281]

Тем не менее многие философы отметили бы, что и другие интересы, помимо заинтересованности Ρ в свободе, также могут служить основанием для прав Ρ и вытекающих из них обязанностей других лиц. В обосновании моральных прав присутствует замысловатый аргумент, опирающийся на консеквенционалистскую этику,[282] который восходит к Сиджуику и Миллю.[283] С утилитаристской точки зрения права выступают в качестве правил, которые должны тщательно вырабатываться с тем, чтобы содействовать благосостоянию. Но даже и неутилитаристы нередко обосновывают права в терминах широкого набора индивидуальных интересов. Например, как считает Рац, «если индивид обладает правом, то определенные аспекты его благосостояния служат причиной существования обязанностей со стороны других индивидов».[284] Такая точка зрения на права как на выгоды сходна с мнением утилитаристов, но оставляет открытым вопрос о том, когда интерес потенциального обладателя прав достаточен для наложения обязанностей на других. Права могут в зависимости от обстоятельств оправдывать наложение различных обязанностей на различных индивидов. Примером может служить множество обязанностей, оправдание для которых можно найти в праве ребенка на образование. Следует обратить внимание на то обстоятельство, что право на образование может найти обоснование в заинтересованности ребенка не только в будущем благосостоянии, но и в автономии.

Остается проблема систематической интеграции прав и свободы в моральную оценку. Эта проблема принимает различные формы в зависимости от того, почему права и свободы считаются ценными. С инструментальной или консеквенциалистской точки зрения проблема формулирования прав может рассматриваться как проблема отбора правил, максимизирующих положительные последствия. Это в принципе прямолинейный подход, хотя при разработке эффективных правил могут возникать сложные проблемы стратегической координации. На выбор правил могут также повлиять ограниченные аналитические способности индивидов.

Что можно сказать о тех случаях, когда защита прав рассматривается как ценность сама по себе? Одна из возможностей здесь состоит в том, чтобы просто включить случаи защиты прав (либо нарушения прав или потери свободы) в последствия, взвесив их каким-либо способом, отражающим их значение относительно других последствий. Такой подход по всей видимости отражает ценность защиты прав лишь частично. Дело в том, что в ситуации, когда совершение одного серьезного зла, например применения пытки по отношению к ребенку, предотвратит совершение другими лицами двух столь же серьезных зол, такой подход легализовал бы применение пытки. Но многие скажут, что подобные действия сами по себе суть зло независимо от их последствий или, во всяком случае, что личностный моральный запрет на совершение подобного зла сильнее безличностного взвешивания последствий. Консеквенциалистский подход не улавливает воздействия нравственного императива, согласно которому я не должен пытать ребенка.[285]

Один из путей сохранения более радикального неконсеквенциалистского подхода к защите прав состоит в том, чтобы принять точку зрения Роберта Нозика на моральные права как абсолютно «внешние ограничители» действий.[286] Согласно этой точке зрения обязанность индивида состоит не в том, чтобы добиваться минимизации нарушений прав или максимизации любой функции общественного благосостояния, а в том, что агенты могут поступать согласно своей воле в рамках ограничений, накладываемых правами. Если каждый поступает морально, то не будет нарушений прав. Однако недопустимо кому-либо нарушать права в целях предотвращения нарушений других прав. Права просто не могут нарушаться. Это абсолютное отсутствие альтернатив не только между правами и другими добродетелями, но и между меньшими нарушениями прав по отношению к большим – и есть один из выводов из позиции Нозика, который тревожит многих философов (например, Нейджела[287]), и мы полагаем, что большинство экономистов с этим согласятся.

Амартия Сен предложил другой путь интегрирования проблемы моральных прав в оценку индивидами того, как им следует себя вести, – путь, который не связан с жестким отказом от компромиссного выбора, характерным для концепции Нозика. Согласно этому подходу оценка того, что хорошо и что плохо в данной ситуации (или в ряде последствий), допускает изменения в зависимости от точки зрения индивида, осуществляющего оценку. В примере с пыткой наблюдатель может легко прийти к выводу, что с моральной точки зрения лучше, если истязанию подвергается один ребенок, чем два. Но с точки зрения лица, осуществляющего пытку, вопрос состоит в его собственном действии – истязать или нет ребенка. Такое лицо может действовать на основе приверженности соблюдению прав и прийти к выводу, что, несмотря на благие последствия истязания, это действие есть зло. Каждый может согласиться с любым из этих суждений: с нейтральной точки зрения два истязания хуже, чем одно; с точки зрения лица, перед которым стоит перспектива осуществления пытки одного ребенка, моральная оценка такого действия будет суровее, чем оценка неспособности предотвратить две пытки. Такие соображения остаются, по сути, в рамках консеквенциализма, но ставят оценку последствий в зависимость от позиции оценщика.[288]

Некоторые из этих трудностей, вероятно, неизбежны в любой теории, серьезно относящейся к проблеме прав. Однако вероятно, что отмеченная Сеном относительность оценки в зависимости от позиции оценивающего в области государственной политики будет играть меньшую роль, чем в области личной морали, поскольку в первом случае цель будет состоять в оценке правовых систем, по возможности с безличной точки зрения. По этой причине во многих случаях адекватным окажется либо инструментальное рассмотрение прав, либо интеграция их защиты в качестве внутренней ценности в консеквенциалистскую схему моральной оценки, нейтральную по отношению к оценивающему.

Равенство. В последнее время ведутся энергичные дебаты относительно концепций равенства, которые в общих чертах соответствуют проблематике различий между основанными на предпочтениях и более объективными концепциями благосостояния, описанными выше. Концепции благосостояния, основанной на предпочтениях, соответствуют концепции равенства благосостояния, а более объективным взглядам – концепция (или группа концепций) равенства ресурсов (возможностей).[289] Это соответствие весьма приблизительно, поскольку благосостояние не следует идентифицировать с удовлетворением предпочтений, а ресурсы могут быть представлены не как элемент более объективного понятия благосостояния, а как сырые материалы, с помощью которых индивиды достигают того или иного уровня благосостояния.[290]

Несмотря на эти нюансы, на интуитивном уровне контраст между равенством благосостояния и равенством ресурсов достаточно ясен.[291] Согласно взглядам, опирающимся на благосостояние, в моральной оценке реальное значение в конечном счете имеют уровни благосостояния (обычно понимаемого как удовлетворение предпочтений), и, следовательно, коль скоро речь идет о равенстве, задача должна заключаться в выравнивании благосостояния. Согласно взглядам, основывающимся на ресурсах, достигаемые людьми уровни благосостояния зависят от личного выбора и характеристик, не связанных с социальной политикой или общественной моральной оценкой. Надлежащей заботой эгалитариста должно быть не благосостояние, а ресурсы, которыми располагают люди, преследующие собственные цели, какими бы они ни были.[292] «Ресурсный эгалитаризм» обращается к тем же интуитивным аргументам, что и довольно нечеткая идея равных возможностей.[293] Поскольку эгалитаристы, проповедующие равенство ресурсов и благосостояния, могут придерживаться различных теорий благосостояния, в этих дебатах возможно наличие множества позиций.

Одной из причин этих сложностей является потребность анализировать как внешние, так и внутренние ресурсы. Равное распределение ресурсов, таких как, например, рис или тракторы, может быть достигнуто путем равного деления товаров. Получаемое в результате распределение, как правило, не будет эффективным, однако такое равное деление может стать отправной точкой для конкурентного обмена, ведущего к сохранению равенства в ресурсах. Фактически, когда все ресурсы являются внешними и отчуждаемыми, можно показать, что конкурентное равновесие, получаемое таким путем, будет как Парето-оптимальным, так и «свободным от зависти» в том смысле, что никто не предпочтет чужой набор товаров своему. Хэл Вариан назвал свободный от зависти Парето-оптимум «честным» и доказывал этическую привлекательность такой концепции справедливости.[294] Важным стимулом к изучению свободного от зависти распределения ресурсов послужила очевидная способность такого честного распределения обеспечить норму [правовой] справедливости (equity), не связанную с межличностными сравнениями благосостояния.

Не ясно, как определить равенство ресурсов в случае, когда некоторые ресурсы являются внутренними. Возьмем, например, различия в человеческих способностях. Ясно, что равное распределение способностей невозможно. Можно было бы сказать, что ресурсы равны тогда, когда люди обладают равными объемами благ и равными объемами свободного времени.[295] К сожалению, если вкусы людей различны, то такой итог, как правило, не будет эффективным, и обменные операции, ведущие от начальной точки такого равенства ресурсов, могут разрушить равенство в том смысле, что конкурентное равновесие в результате не будет свободным от зависти.[296] Это затруднение заставило экономистов выдвинуть два альтернативных определения такого равенства ресурсов, которое не нарушается вследствие обмена.

Первое из таких определений связано с идеей «честного распределения по вкладу».[297] Предположим, что имеет место уравнивание внешних ресурсов, принадлежащих людям, которые в то же время пользуются плодами различий в своих способностях. Возникающее в результате конкурентное равновесие не будет свободным от зависти, поскольку очевидно, что более способные люди станут обладать в комплексе такими наборами потребительских благ и свободного времени, которые станут предметами зависти со стороны других людей. Однако равновесие будет свободным от зависти в сфере наборов потребительских благ. Иначе говоря, ни один агент не захочет обмениваться местами с другим, когда его позиция позволяет ему не только получать такой же набор потребительских благ, как у другого, но и производить столько же, сколько другой. «Честное распределение по вкладу», по существу, оставляет способности или внутренние ресурсы вне набора объектов, подлежащих уравниванию, и одновременно признает справедливым неравенство, возникающее в результате конкурентного вознаграждения за способности. Очевидно, что это не соответствует представлениям многих людей о равенстве ресурсов.

Можно также определить «честное распределение по доходу».[298] Наиболее простой путь к его пониманию состоит в том, чтобы представить, что каждый обладает равными долями рабочей силы (и, следовательно, способностей) каждого. Эти доли, как и все внешние ресурсы, разделены равным образом. Если кто-либо желает дополнительного свободного времени по отношению к принадлежащей ему доле его собственной рабочей силы (которая в большом обществе будет очень мала), он должен будет выкупить его у других. Если мы определим, что «полный доход» индивида включает рыночную ценность его свободного времени, то получаемое в результате конкурентное равновесие будет означать уравнивание полных доходов, отсюда термин «честное распределение по доходу». Заметим, однако, что свободное время способных людей – высоко ценимый товар. Способному индивиду приобретение любого данного объема свободного времени обойдется дороже, чем другим. Таким образом, если вкусы в рамках некоторой общности постоянны, то способные люди, обладая равными полными доходами и более дорогим свободным временем, оказываются в худшем положении – равенство ресурсов в этом смысле дает преимущество неспособным по критерию равенства благосостояния![299]

Но надо ли остановиться, включив в ресурсы внутренние качества, подобные способностям? Как отмечал Рёмер,[300] Роналд Дворкин отстаивает перераспределение результатов неравенства способностей, но считает приемлемым неравенство, вытекающее из различий в стремлениях. Однако различия в стремлениях индивидов к дополнительным усилиям, так же как и различия в способностях, должны в конечном счете вытекать из определенных различий в их биологических и личностных характеристиках. Чем в этом смысле способность быть амбициозным отличается от ресурсов? Ведь некоторые люди могут обладать ферментами, позволяющими им извлекать больше питательных элементов из пищи или больше удовольствия от просмотра кинофильма. Почему бы не подумать и об этих различиях как о скрытых ресурсах? Легко видеть, что идя по этому пути, можно утверждать, что любое различие в имеющихся уровнях благосостояния, полученное при предположительно равных ресурсах, в действительности есть продукт скрытых различий в ресурсах.

Рёмер доказал несколько замечательных теорем, показывающих, что единственным распределением, отвечающим ряду выглядящих обоснованными требований к механизму уравнивания ресурсов, является равенство благосостояния. Рёмер справедливо представляет этот результат не как доказательство того, что равенство благосостояния является единственным подходящим стандартом, а как работу, проведенную с целью прояснения важных проблем, связанных с разграничением точки зрения сторонников ресурсного подхода и точки зрения сторонников подхода, основанного на благосостоянии. По его мнению, это проблемы двух типов. Первый из них связан с несоответствием между идеальными рассуждениями о справедливом распределении и реальными ограничениями информации. Уравнивание благосостояния требует огромных объемов информации не только о распределении ресурсов, но и о том, что происходит в головах людей. Если к этим проблемам добавить стимулы к искажению информации, создаваемые всякой системой уравнивания благосостояния, то в качестве приемлемого компромисса может выступить некоторая упрощенная версия ресурсного эгалитаризма.

Проблема второго типа носит в большей мере философский характер. Разграничение между теми внутренними ресурсами, которые общество может пожелать компенсировать, и другими внутренними различиями, которые ему не следует компенсировать, должно основываться на мнениях относительно характера индивидуальной ответственности и о свойствах данной личности. Мы можем хотеть предоставить компенсацию людям, слепым от рождения, но не людям, родившимся без честолюбия. Мы можем считать целесообразным действие по предоставлению компенсации лицу, страдающему от постоянной боли в связи с болезнью, но не лицу, подвергающему себя страданию по религиозным соображениям. Четкое формулирование и последовательное отстаивание такого разграничения представляют собой большую задачу, далекую от завершения.[301]

С этих позиций доверие к предпочтениям даже в пределах свободного от зависти распределения представляется проблематичным. Вся задача, состоящая в определении, что считать ресурсами, и в решении, какие весовые коэффициенты придавать различным ресурсам при оценке отклонений от равенства, в целом требует большей объективности. Перечень ресурсов и оценка их относительных весов должны быть предметом рассмотрения с точки зрения общественной морали. Как и в случае с первичными благами Ролза и задатками Сена, оценка этих ресурсов должна зависеть от их важности как средств достижения различных аспектов высокого уровня жизни. Свидетельства об уровне удовлетворения предпочтений или уровне рыночной ценности, придаваемой тому или иному ресурсу, должны учитываться, но не определять суждения относительно ценности ресурсов.

В дополнение ко всем этим быстро развивающимся исследованиям, затрагивающим вопрос о том, что следует уравнивать, продолжаются дискуссии о том, следует ли уравнивать вообще, почему и в какой степени. Суждения о степени уравнивания прямо зависят от роли, придаваемой равенству в общих схемах моральной оценки. Приверженность моральному и политическому равенству глубоко укоренена в американской политической традиции и в кантовской этике, но влияние этой приверженности на экономическое равенство, по существу, противоречиво. Некоторые теоретики, в том числе Дворкин и Ролз, фактически утверждают, что те же фундаментальные принципы, которые лежат в основе поддержки морального и политического равенства, должны вести нас к принятию экономического равенства в качестве базисной нормы, которая ценна сама по себе и отказаться от которой можно только ценой высоких затрат. С точки зрения этих теоретиков, основополагающие моральные принципы беспристрастности и взаимного уважения влияют на уровень морально допустимого экономического неравенства. Однако другие теоретики отрицают, что экономическое равенство так таковое имеет какое-либо моральное значение.[302] Заметим, что со скептической точкой зрения на внутреннюю моральную ценность экономического равенства согласуется и мнение о наличии у него существенной инструментальной ценности на том основании, что экономическое неравенство имеет тенденцию вызывать другие серьезные пороки, такие как массовая бедность, неравенство политической власти, политическая и социальная нестабильность. Эти инструментальные проблемы ведут к постановке эмпирических вопросов, например, о политическом влиянии богатых слоев общества, о влиянии экономического неравенства на социальную стабильность, а также теоретических вопросов, связанных с самим разделением политической и экономической жизни. Хотя, например, Майкл Уолцер, защищая плюралистическое общество, в котором политическое равенство и экономическое неравенство сосуществуют, утверждает, что авторитарная структура экономических корпораций является скорее политической, чем экономической, и так же несовместима с политическим равенством, как города, которыми владеют и которые контролируют корпорации.[303] В условиях резкого роста экономического неравенства за последнее десятилетие и очевидного влияния богатства на результаты выборов, эти вопросы неизбежно станут все более важной частью повестки дня нормативной экономической теории.

Справедливость. Справедливость – последний критерий оценки, который мы рассмотрим. Некоторые исследователи употребляют этот термин как наиболее широкий, охватывающий все критерии оценки помимо эффективности. Однако здесь в центре внимания окажутся те проблемы справедливости, которые остались незатронутыми в предыдущем обсуждении равенства, прав и свободы.

В нашем обществе люди привержены целому ряду принципов справедливости, на основании которых они оценивают экономические институты и результаты. В качестве первого примера рассмотрим некоторые из тех принципов, которые принимаются как очевидные и влияют на то, как работники оценивают справедливость уровня оплаты своего труда:

1. Более сложные, неприятные или опасные виды работ должны оплачиваться более высоко.

2. Должности, связанные с большей ответственностью, должны оплачиваться более высоко.

3. Трудовое усердие должно вознаграждаться.

4. Справедливо вознаграждение за трудовой стаж. Те, кто работают на данного работодателя длительное время, должны оплачиваться более высоко.

5. Уровень заработной платы не должен зависеть от расовой принадлежности, пола работника или от случайной прихоти работодателя.

Это всего лишь некоторые из многих подобных принципов, существуют и другие, которые устанавливают приоритеты в случае возникновения конфликта между перечисленными выше. Кроме того, не все эти принципы имеют четкую связь с положениями этики, и у экономистов и философов может возникнуть желание подвергнуть сомнению некоторые из них или конкретные способы их реализации.[304] Некоторые экономисты могли бы задать вопрос, намного ли уместнее предлагать оценивать с моральных позиций уровень заработной платы, чем цену ножниц или количества снега, выпавшего в Буффало (штат Нью-Йорк). Однако не подлежит сомнению, что моральные суждения относительно заработной платы согласно упомянутым выше принципам часто делаются работниками (а иногда и работодателями), а оценка подобных моральных суждений может оказаться релевантной при рассмотрении значимости и прочности обязательств, взятых на себя экономическими агентами. Отрицание такого рода моральной оценки само покоится на некоторых принципах справедливости, которые нуждаются в обосновании.

Принципы справедливости влияют на оценки и других аспектов экономической жизни. Возьмем, например, равенство возможностей. Хотя никто не станет подвергать сомнению его важность, относительно содержания этого понятия существуют большие разногласия. Вытекает ли политическая программа ликвидации расовой дискриминации из равенства возможностей или же противоречит ему? Требует ли равенство возможностей выделения дополнительных ресурсов на образование относительно обездоленных? Требует ли равенство возможностей более высокого уровня реального равноправия, включая равенство ресурсов? Вопросы относительно масштабов влияния экономической политики на равенство возможностей вряд ли смогут быть внесены на обсуждение до тех пор, пока не будет прояснена сама концепция.

Существует, кроме того, большое единодушие в оценке необходимости создания «страховочной сетки» для неимущих слоев, предоставления минимальной поддержки тем, кто не в состоянии обеспечить себя самостоятельно. Можно было бы предположить, что этот консенсус базируется главным образом на принципах благотворительности, однако Ролз выдвинул убедительный «контрактный» аргумент в пользу как можно более высокого социального минимума. Согласно его взглядам (рассматриваемым далее см. с. 184–191 наст, изд.), беспристрастные рациональные индивиды выбрали бы максимизацию пожизненных ожиданий первичных благ для наименее состоятельного репрезентативного индивида. Если взять доход в качестве показателя, дающего приближенную оценку первичным благам, то это означает, что доход наименее состоятельного репрезентативного индивида должен быть максимизирован. Хотя этот принцип распределения, названный Ролзом «принципом различия», обладает некоторыми спорными чертами, Ролз предложил важный способ доказательства в защиту не только благотворительного характера, но и справедливости социального минимума.

В качестве последнего примера рассмотрим эксплуатацию. Порочность эксплуатации проявляется в том, что одни люди несправедливо получают преимущества за счет других. Однако традиционные теории экономической эксплуатации не прояснили, каким образом рассматриваемый ими вид эксплуатации связан с таким несправедливым присвоением преимуществ. В марксистской концепции эксплуатация выражается в том факте, что величина оплаты труда меньше общей суммы дохода за вычетом нетрудовых издержек. Однако не очевидно, что эксплуатация в этом смысле является плохим делом. Та же трудность возникает при развитии неоклассической теории, например концепции эксплуатации Джоан Робинсон,[305] в соответствии с которой владельцы факторов производства подвергаются эксплуатации, если они оплачиваются в размере меньшем, чем ценность предельных продуктов соответствующих факторов.

Джон Рёмер значительно продвинул обсуждение этих проблем, рассмотрев традиционную марксистскую концепцию эксплуатации и предложив ее объяснение или новую формулировку на основе теории прав собственности. Согласно его точке зрения, капиталистическая эксплуатация (а есть и другие виды) имеет место, если положение одной группы – рабочих – улучшилось бы, если бы они вышли из отношений найма вместе со своей среднедушевой долей средств производства, а положение другой группы – капиталистов – ухудшилось бы.[306] Этот взгляд на эксплуатацию, подобно другим, оставляет открытым вопрос: «В чем же здесь несправедливость?» Рёмер дает замечательный ответ: «Все зависит от того, откуда это происходит». Не капиталистическая эксплуатация сама по себе, а неравное исходное распределение – вот что морально неприемлемо. Если бы капиталистическая эксплуатация изначально возникла через добровольные трансакции индивидов, чьи исходные авуары были бы морально легитимны, то в ней не было бы ничего несправедливого.[307] Согласно взглядам Рёмера, моральная оценка эксплуатации ведет к историческому подходу к справедливости, подобному подходу Нозика (см. ниже с. 174–177 наст, изд.), и уводит от «структурного» («patterned») подхода.

Четыре основания для общих моральных суждений

Хотя, как мы полагаем, детальные трактовки некоторых этических проблем и концепций готовы для прямого использования экономистами, в любом обзоре нельзя не обратить внимания на обсуждение этических теорий, используемых экономистами и другими исследователями в качестве ориентира для общей оценки экономических институтов и результатов. Дело в том, что существуют не только многие оригинальные этические теории, но и их разновидности. Чтобы ограничить наш обзор, мы включим в него лишь образцы, относящиеся к следующим четырем направлениям этических теорий: 1) теориям, концентрирующимся на эффективности: 2) либертарианским теориям; 3) утилитаристским и консеквенциалистским теориям; 4) контрактивистским теориям.[308]

Эффективность и Парето-оптималъностъ. Если кто-либо обладает хотя бы минимальной благожелательностью и хотел бы повышения благосостояния людей, то при прочих равных условиях он должен согласиться с принципом (названным Джоном Брумом «принципом личного добра»), согласно которому «если два варианта будущего одинаково хороши для всех, то оба они в равной степени хороши, если же один из двух вариантов для кого-либо лучше, чем другой, и столь же хорош для всех остальных, то он лучше».[309] Если, в дополнение к этому, этот человек идентифицирует повышение благосостояния с приростом полезности, то (при прочих равных условиях) он будет поддерживать улучшения по Парето и эффективные (или оптимальные по Парето) аллокации. Кроме того, в соответствии с данным принципом можно доказывать, что равновесие в условиях совершенной конкуренции является своего рода нравственным идеалом (при прочих равных условиях). Поскольку состояния конкурентного равновесия при отсутствии экстерналий, общественных благ, информационных ограничений и т. д. согласно первой теореме благосостояния являются эффективными по Парето, они будут (при прочих равных условиях) морально хорошими состояниями экономики, а провалы рынка при этом можно характеризовать как плохие явления. Далее, согласно второй теореме благосостояния, эффективный экономический результат, ведущий к любому желаемому распределению благосостояния, может быть достигнут за счет действия конкурентного рынка при условии справедливого начального распределения ресурсов между агентами. Таким образом, без всяких этических предпосылок, менее очевидных, чем минимальная благожелательность, хотя и используя спорную концепцию индивидуального благосостояния, экономисты могут предложить моральную оценку по одному существенному критерию.

Однако принцип Парето может оказаться непривлекательным, когда он связан с признанием предпочтений относительно поведения других людей, когда люди «суют нос в чужие дела» (см. ниже обсуждение парадокса свободы Сена, с. 192–203 наст. изд.). Кроме того, было показано, что принцип Парето несовместим с комбинацией индивидуальной и коллективной рациональности в условиях неопределенности.[310] Проблема заключается в том, что единодушие индивидуальных рейтингов может вызываться расхождениями в субъективных оценках вероятности и различиями в отношении к вариантам, не несущим неопределенности.[311]

Помимо всех указанных проблем принцип Парето или принципы, соответствующие различным взглядам на благосостояние, имеют весьма ограниченную применимость, поскольку экономические изменения, как правило, означают появление как выигравших, так и проигравших. Экономисты не склонны принимать строгие ограничения, накладываемые на оценки эффективности критерием Парето, и многие годы пытались решить проблему поиска какого-либо способа, который позволил бы проводить оценки в условиях существования компромиссного выбора между индивидами без привлечения межличностных сравнений полезности. Они надеялись на возможность получить одобрение «потенциальных улучшений по Парето», с тем чтобы выгоды выигравших в терминах полезности были бы достаточны для компенсации проигравших и без фактического осуществления компенсации.[312] Вывод состоял в том, что подобное безоговорочное одобрение невозможно, отчасти из-за технической несостоятельности предлагаемых методов идентификации улучшений, но главным образом по той простой причине, что нет способа оценить изменения, которые воздействуют на распределение, оставаясь нейтральными по отношению к принципам распределения.[313] Но остановиться на этом значило бы практически лишить экономистов – теоретиков благосостояния возможности сказать что-либо, в то время как практическое применение теории благосостояния в форме анализа «затраты – выгоды» должно продолжаться. С этими сложностями пытались справиться двумя не слишком удовлетворительными способами. Один из них заключался в том, чтобы умерить притязания: нельзя всегда одобрять потенциальные улучшения по Парето, но экономисты могут по крайней мере идентифицировать их и предоставить решение политикам. Другой, очевидно, состоял в том, что экономисты – теоретики благосостояния имплицитно двигались к объединению требований эффективности и справедливости. Безоговорочное одобрение потенциальных улучшений по Парето не может быть обосновано, но поскольку существуют различные теоретические способы приспособления таких мер к соображениям справедливости, может быть выдвинут тезис о том, что потенциальные улучшения по Парето с учетом требований справедливости могут получить последовательную поддержку. Однако экономисты не достигли согласия относительно поддержки какого-либо одного способа учета фактора справедливости.[314]

Либертарианство. Либертарианство (libertarianism) – это и политическая программа, и философская позиция, которая интересует нас прежде всего. 1970-1980-е годы были свидетелями рождения либертарианства, «доктрины, в соответствии с которой единственным существенным основанием для политических решений является свобода личности».[315] В работах представителей этой концепции свобода как основополагающая ценность обычно связывается с правовым подходом к справедливости. Политические меры и человеческие действия справедливы тогда и только тогда, когда они не нарушают чьих-либо прав. Более того, обязанности, которые вытекают из прав, рассматриваются как почти исключительно отрицательные обязанности, состоящие в невмешательстве. Например, право на жизнь – это право не быть убитым, но не право на предоставление средств существования. Эта позиция либертарианцев не означает, что они всегда поддерживают эгоизм, хотя некоторые «объективисты», как например А. Рэнд,[316] это делают. Большинство их расценивают милосердие и благотворительность как добродетели. Они лишь настаивают на том, что индивиды не должны принуждаться к оказанию милосердия и благотворительности. А некоторые, например Лорен Ломаски, даже отстаивают минимальные права на «положительную» помощь, в том числе право на справедливый суд и право младенца быть выкормленным.[317] Ломаски, однако, хочет ограничить подобные права узкими рамками. Обязанности по предоставлению таких конкретных льгот, так же как и обязанности по невмешательсту, легко соблюдать, не нанося ущерба чьим-либо планам, а льготы являются ключевым условием самой возможности осуществления любых планов.

Совсем не очевидно, что придание свободе значения основополагающей ценности автоматически заставляет перейти на правовой подход к нравственности или на точку зрения, согласно которой права редко обязывают оказывать другим положительную поддержку. Рац действительно доказывал, что придание высокой ценности автономии требует поддержки важной роли правительства по обеспечению общественных благ, которые способствуют достижению автономии.[318] Но такие доводы сложны, и либертарианская аргументация оказывается основанной на проблематичной концепции свободы.

Согласно широко известной версии либертарианства, выдвинутой Робертом Нозиком, естественные права, т. е. права, которые не зависят от последствий, обеспечивают автономию личности. Справедливость заключается в том, чтобы соблюдать права. В соответствии с теорией Нозика о справедливости, основанной на титульном присвоении собственности, результат справедлив тогда и только тогда, когда он является следствием справедливого присвоения того, что ранее не принадлежало никому, или добровольной передачи того, что ранее справедливо принадлежало другому лицу. Справедливое присвоение – это приобретение, которое не нарушает ничьих прав, а передача в данном случае добровольна, если не вызывает никаких ограничений индивидуального выбора из-за нарушений прав.[319] Справедливость относится к присвоению и зависит от совершившихся событий, а вовсе не от результирующего состояния. Всякое перераспределение может быть оправдано только потребностью в исправлении прошлых несправедливостей. Один из наиболее поразительных аргументов Нозика в пользу «концепции справедливости, основанной на титульном присвоении», заключается в попытке показать, что даже минимальные усилия по регулированию итоговых результатов распределения связаны со значительно более масштабным вмешательством в жизнь людей, чем могло бы показаться на первый взгляд. Либертарианская система прав обладает привлекательными свойствами логической обоснованности и целостности. Поскольку для Нозика и большинства других представителей этой концепции смысл прав состоит в обеспечении свободы и предоставлении индивидам возможности добиваться реализации своих намерений, постольку соображения, связанные с благосостоянием, никак не оправдывают вмешательство в индивидуальную свободу. По мнению Нозика, оправданным может быть только самое минимальное государство.[320]

Приверженность философов-либертарианцев свободе в принципе не связана с какими-либо последствиями для человеческого благосостояния, хотя либертарианцы хотели бы доказать, что защита свободы также повышает благосостояние людей, и им еще нужно доказать, что некоторые из их наиболее радикальных предложений, таких, например, как приватизация всех улиц и шоссе,[321] не приведет к катастрофическим последствиям. Кроме того, некоторые теоретики, которые не являются либертарианцами в строго антиконсеквенциалистском смысле, рассмотренном выше, могли бы быть отнесены к таковым по политическим мотивам. Например, Фридрих Хайек отмечал, что широкий спектр важных ценностей, включая экономическое процветание, социальные инновации и политическую демократию, наилучшим образом обеспечивается при сведении государственной политики к минимуму.[322] Большинство экономистов-либертарианцев, вероятно, подвержены влиянию не столько специальных философских концепций, сколько конкретных аргументов, ставящих под сомнение действенность правительственного вмешательства для повышения эффективности экономики или перераспределения доходов.[323]

Возрождение утилитаризма и консеквенциализма. Консеквенциализм – этическая теория, согласно которой действие, правило или политика морально допустимы или правильны тогда и только тогда, когда им нет альтернативы, имеющей более благоприятные последствия. Разные направления консеквенциализма различаются своим отношением к тому, что является «лучшими последствиями». Этические теории, опирающиеся на понятие благосостояния, утверждают, что в конечном счете значение имеют только последствия для индивидуального благосостояния, а другие категории, такие как права или добродетели, рассматриваются строго как средства обеспечения благосостояния. Утилитаризм, в свою очередь, представляет собой подвид доктрины благосостояния, в соответствии с которым значимы только сумма или среднее значение индивидуальных уровней благосостояния. Ведущие утилитаристы XIX в. (прежде всего Бентам, Милль и Сиджуик) понимали под полезностью счастье или наслаждение.[324] Но полезность можно также рассматривать, как это делают экономисты, как показатель удовлетворения предпочтений или желаний.

В течение нескольких десятилетий, предшествовавших 1980-м годам, утилитаризм, казалось, почти прекратил свое существование. Систематизированная моральная философия утратила свою привлекательность с развитием логического позитивизма и его субъективистского и нонкогнитивистского подхода к этике. Дополнительный удар утилитаризму нанесла критика Джорджем Э. Муром так называемой натуралистической ошибки, состоящей в утверждении, что добро может быть определено не как этический, а как «натуральный» феномен. Хотя утилитаризм продолжал оказывать влияние на политиков, большинство философов не воспринимало его в качестве глубокой моральной философии. Даже экономисты отказались от утилитаризма перед лицом проблем межличностного сравнения полезностей. И последний гвоздь в гроб утилитаризма был вбит Джоном Ролзом, который в своей книге «Теория справедливости» дал не только систематическую критику, но и альтернативную теорию, пригодную как руководство для выработки политики.[325] Возрождение практической моральной философии, которое было столь явным в 1970-е годы, способствовало скорее безоговорочному восприятию элементов правового подхода, чем какого бы то ни было направления консеквенциализма.

Однако к концу 1980-х годов утилитаризм и консеквенциализм снова ожили и, как можно утверждать, заняли доминирующее положение и в теоретической, и в прикладной моральной философии. В разнообразных работах многих авторов, среди которых Р. Брандт, Д. Брум, Д. Гриффин, Р. Хардин, Р. Хэар, Д. Харсаньи, Ш. Каган, Д. Парфит, П. Рэйлтон, А. Сен,[326] консеквенциализм был возрожден и трансформирован. Эти авторы отстаивали весьма различные этические теории. Например, Брандт разрабатывал усложненный, психологический вариант утилитаризма, а Сен развивал консеквенциализм, в котором ведущую роль играет не счастье, а права, способности и функциональные возможности. Тем не менее, несмотря на это в их работах есть общие черты, которые придают им особый интерес и привлекательность для экономистов.

1. Большинство из этих авторов проводят специфическую связь между этикой и теорией рациональности. Широко признано, что если кто-либо отказывается от компромиссного выбора между различными целями и максимизации усилий целевой функции, он может быть обвинен в иррациональности. Согласно терминологии Сэмюэла Шеффлера, деонтологические (неконсеквенциальные) этические теории используют как понятие «прерогативы агента» (которые иногда позволяют агентам не действовать с целью максимизации добра), так и понятие «ограничения агента» (которые иногда запрещают агентам действовать с целью максимизации добра). Хотя Шеффлер утверждает, что такие ценности, как честность, доказывают существование прерогатив агента, с чем обстоятельно спорит Каган, оба они не находят доказательств в пользу ограничений агента.

Так или иначе, в этой дискуссии нонконсеквенциалисты заняли оборонительные позиции, а теория максимизации, которой давно уже поддались экономисты, стала действовать и на философов. Таким образом, в значительной части эти новые этические теории более близки экономистам и лучше интегрируются в нормативную экономическую теорию. Можно быть уверенным в том, что ни одна из этих работ не может легко найти практическое применение, но также и в том, что эти трудности применения в прикладной нормативной теории преодолимы. Несомненно также, что некоторые из этих работ, например труды Харсаньи, во многих случаях могли бы служить обоснованием возврата к старомодному утилитаристскому анализу политики.

2. Ни один из известных сегодня теоретиков, за исключением Ричарда Брандта, не защищает гедонистическую концепцию полезности. Все остальные утилитаристы согласны с экономистами, рассматривая полезность не как самостоятельную величину, а как показатель удовлетворения предпочтений. Тем не менее ни один из них не присоединяется к экономистам, рассматривающим полезность как показатель удовлетворения фактических предпочтений. Несмотря на то что отказ от отождествления благосостояния с удовлетворением фактических предпочтений отдаляет моральных философов от большинства экономистов – теоретиков благосостояния, эта дистанция значительно меньше, чем в случае с представителями правовой теории или гедонистами, и есть большая вероятность наведения мостов. Например, можно было бы операционализировать некоторые условия, налагаемые моральными философами на «рациональные» (Харсаньи) и «хорошо информированные» (Гриффин, Рэйлтон) предпочтения, и, таким образом, укрепить моральные основы выводов экономической теории благосостояния.

3. Некоторые из новых работ в русле утилитаризма и консеквенциализма питаются информацией и испытывают влияние новейших достижений экономической теории и теории игр, причем это влияние могло бы быть и большим. Например, в утилитаристских работах Рассела Хардина человеческое незнание последствий, а также трудности измерения и сравнения полезностей занимают центральное место, используются различные концепции теории кооперативных и некооперативных игр при разработке основных положений утилитаристской теории прав собственности и их ограничений. Но использование Хардином теории игр и его выводы носят неформальный характер. Существуют значительные возможности для сотрудничества между экономистами и философами в исследовании институциональных последствий утилитаризма в условиях ограниченности ресурсов, неопределенности, оппортунистического поведения и т. д. (Об этих возможностях будет сказано дополнительно ниже, см. с. 192–213 наст, изд.)

4. Особый интерес указанное возрождение консеквенциализма вызывает в связи с развитием консеквенциалистских этических теорий, которые не являются утилитаристскими, – теорий, которые считают добром, достойным максимизации, иные последствия, нежели счастье или удовлетворение предпочтений.[327] Несмотря на сложность выявления эмпирических критериев, способных дать приближенное представление о некоторых из таких хороших последствий, можно сказать, что чем более объективно добро, подлежащее максимизации, тем больше возможностей (при прочих равных условиях) для эмпирического применения. Если философы смогут установить четко определимое и измеримое добро в качестве цели, которую следует достичь, то затем в работу может включиться экономист – теоретик благосостояния и решать, как наилучшим образом ее достичь.

Во многих из этих теорий существенным видом объективного добра является удовлетворение потребностей, даже утилитаристы выделяют его, хотя, разумеется, и не в качестве основополагающего и внутреннего блага. Так, например, хотя Джеймс Гриффин является утилитаристом – сторонником концепции предпочтений, он считает, что при выработке социальной политики потребностям должно придаваться большое значение на том основании, что правительствам значительно проще заявить о потребностях людей, чем о возможных путях удовлетворения их обоснованных предпочтений.[328] Такое внимание к эмпирической трактовке потребностей несколько парадоксально, если учесть традиционную антипатию, которую экономисты испытывали к разграничению потребностей и простых желаний. Однако эта антипатия, по-видимому, возникла в основном не из-за эмпирических сложностей изучения потребностей, а в результате опасений относительно сложностей, которые такое разграничение внесло бы в экономическую теорию, а также теоретических возражений против него и против придания потребностям каких-либо удельных весов. Как нам представляется, здесь имеет место случай, когда моральные философы оказываются более практичными, чем экономисты! В политических дебатах об экономической политике проблема человеческих потребностей уже стала повсеместной, и если философы смогут дать как обоснование серьезного подхода к потребностям в практике выработки социальной политики, так и принципиальный подход к разграничению потребностей и желании в таком контексте,[329] то экономисты смогут применить свои инструменты моделирования в процессе выработки такой политики, которая будет направлена на удовлетворение потребностей.

Утилитаризм, разумеется, неоднократно подвергался критике. Некоторые из критических атак, вроде характеристики его как «свинской философии», несправедливы, даже когда их объектом были традиционные гедонистические направления, и совершенно неприложимы к наиболее распространенному сегодня утилитаризму предпочтений. В то же время утилитаристов продолжают преследовать трудности, связанные с межличностными сравнениями полезностей. Однако наиболее значимые возражения против утилитаризма всегда были интуитивными. Морально недопустимо убивать ужасного соседа Макса, даже если без него всеобщего счастья будет больше. Хотя эти возражения не могут быть полностью отметены, философы много поработали над тем, чтобы ответить на них. Ролз в своей известной работе «Две концепции правил»[330] отмечал, что необходимо различать вопросы о конструкции институтов от вопросов, связанных с правоприменением институциональных норм. Даже если убийство Макса максимизировало бы полезность, убийство запрещено законом и обычаем. И никакой утилитарист (как и никто другой) не приветствовал бы новые законы и обычаи, допускающие убийство, даже при полной убежденности в том, что это привело бы к максимизации полезности. Действительно, Ричард Хэар[331] полагает, что необходимо четко различать критический уровень этического мышления (который, как правило, вне возможностей человека), позволяющий, подобно архангелу, взвешивать все последствия альтернативных действий, с одной стороны, и интуитивный уровень, на котором этическое мышление направляется жесткими принципами, свойственными человеческой психологии, – с другой. Хэар убедительно доказывает, что утилитарист хотел бы развития у индивидов таких интуитивных представлений, которые запрещали бы всякое, в том числе максимизирующее полезность, убийство. Более того, как указывает Хардин,[332] такие гипотетические примеры обычно предполагают наличие знаний, которые просто недостижимы. Утилитаризм остается непритягательным для большинства людей (хотя, возможно, что и не для большинства экономистов), но очевидно, что его трудности не больше, чем трудности альтернативных этических теорий.

Традиционно большинство консеквенциальных этических теорий предлагали весьма ограниченные концепции оценки последствий. Они также выдвинули, явно или имплицитно, различного рода условия нейтральности – например, что оценка положения дел должна быть независимой от того, кто проводит оценку, или чьи действия привели к оцениваемому положению дел. Так, утилитаристу должно быть безразлично – была ли Дездемона задавлена повозкой, запряженной волами, или задушена Отелло, за исключением различий в правовых последствиях этих видов смерти.

Как мы уже отмечали выше, Амартия Сен[333] убедительно доказал отсутствие концептуальных причин для таких скромных притязаний консеквенциалистских взглядов. В принципе, любая характеристика, которая может быть интегрирована в описание положения дел, может быть объектом консеквенциальной моральной оценки. Последствия могут включать такие пункты, как нарушения прав (см. с. 161–168 наст. изд.), число и распределение функциональных возможностей между членами общества. Нет также и концептуальных препятствий для возможных различий в оценках, проводимых разными оценивающими, поэтому Отелло не обязан оценивать смерть Дездемоны с нейтральных позиций.

Одна из причин важности такого расширения понятия консеквенциализма заключается в том, что некоторые видные этические теории, не относящиеся к утилитаризму, содержат значительную консеквенциальную компоненту. Например, теория справедливости Джона Ролза включает проблему определения такого набора институтов, который будет максимизировать достижение равных основных свобод и в соответствии с этим условием максимизировать первичные блага наименее благополучной части общества. Притом, что оба эти критерия являются в полной мере консеквенциальными целями.

Важно различать концептуальную возможность включения чрезвычайно широкого спектра суждений в консеквенциальную точку зрения от морального вопроса о том, какие суждения подходят для моральной оценки. Так, например, можно определить такую консеквенциальную точку зрения, в которой убийства, совершаемые по вторникам, будут морально допустимыми, в отличие от убийств в другие дни. Однако оценки, чувствительные к таким произвольным условиям, морально неприемлемы. Возражения против деонтологических взглядов, высказанные такими разными теоретиками, как Каган[334] и Шеффлер,[335] также вполне могут быть направлены против расширенных форм консеквенциализма.[336]

Контрактуализм (договорная концепция). Понятие конграктуализма относится скорее к методу достижения моральных суждений, чем к субстанциональной этической теории. Ключевая идея контрактуалистского подхода к нравственности состоит в том, что приемлемые для общества этические взгляды должны в некотором смысле отражать соглашение между членами этого общества [общественный договор]. Привлекательность этой ключевой идеи связана частично с привлекательностью согласия[337] – людей должно объединять только то, с чем они согласны, и частично с обращением к рациональности; мораль же, с которой рациональные агенты готовы согласиться при надлежащих условиях, сама является рациональной. Полезно вслед за Барри[338] провести различие между двумя основными направлениями контрактуалистской этической теории, особенно в приложении к теории справедливости. Первое направление, представленное Гоббсом и Юмом, склоняется к отождествлению рациональности с собственным интересом и согласия с результатом торга, что ведет к мысли о справедливости как взаимной выгоде. Другое направление, представленное Кантом и Руссо, склоняется к отождествлению рациональности с автономным преследованием целей (которые могут не быть эгоистичными) и согласия с результатом совместного поиска общих принципов, что ведет к представлению о справедливости как беспристрастности.[339] Обе теории нашли многообразное применение в экономической аргументации.

Так, ранняя и влиятельная попытка формализовать идею справедливости как беспристрастности была сделана независимо двумя последователями утилитаризма Харсаньи[340] и Викри.[341] Идея беспристрастности раскрывается ими при рассмотрении вопроса, с какими моральными принципами согласились бы рациональные агенты: а) если бы они были лишены знания о своем положении в обществе и б) если бы (как следствие применения принципа безразличия) они считали равновероятной свою принадлежность к любой социальной позиции. Как отмечалось, при таких условиях люди максимизировали бы ожидаемую полезность путем принятия утилитаристского принципа для общества в целом: максимизации среднего уровня благосостояния его членов.[342] Такой контрактуалистский подход естественным образом ведет к «среднему» утилитаризму – максимизации среднего благосостояния, а не к классическому утилитаризму – максимизации совокупного благосостояния.[343] В его рамках следует определить, какой выбор сделают движимые собственным интересом люди в этой гипотетической ситуации, однако в реальной жизни решение о приспособлении поведения к результирующему принципу не может быть объяснено собственным интересом: ничто не говорит о том, что мой интерес всегда наилучшим образом удовлетворяется путем максимизации средней полезности.[344]

Со времени классических статей Харсаньи и Викри были выдвинуты различные дополнения и возражения по поводу их условия начальной ситуации, в которой должно быть достигнуто беспристрастное соглашение. Наиболее известное принадлежит Джону Ролзу По его мнению, рациональные акторы, скрытые за «занавесом неведения» относительно собственного положения, не сделали бы выбор в пользу утилитаризма. Ролз устанавливает условия изначальной ситуации и характеристики акторов в этой ситуации более детально, нежели это сделали Харсаньи и Викри, а также делает две особенно важные модификации. Во-первых, Ролз полагает, что агенты, находящиеся за занавесом неведения, будут делать выбор между принципами, определяющими их жизненные шансы, и на этой основе наилучшим образом обеспечат основные средства (первичные блага), необходимые, чтобы осуществить любой из ряда рациональных жизненных планов. Не зная ни своего положения, ни своих предпочтений, они не являются и не могут быть максимизаторами полезности. Во-вторых, Ролз считает, что рациональные акторы, находящиеся, согласно его определению, в «исходном положении», не будут полагаться на принцип безразличия, тем самым еще более «спрямляет» аргумент в пользу утилитаризма.

Вместо того чтобы максимизировать полезность, утверждает Ролз, акторы, испытывающие радикальную неопределенность относительно своего изначального положения и сознающие свою фундаментальную заинтересованность в обеспечении средств для приличной жизни, соглашаясь с принципами справедливости, приняли бы стратегию «безопасность прежде всего». На первое место они поставили бы защиту своих основных политических и личных свобод, а затем уже в соответствии с этим ограничением судили бы о базовых социальных и экономических институтах, содействуя интересам наименее благополучных членов общества. Мотивация в пользу такой максиминной стратегии состоит в том, что она защищает от несчастного случая попадания в такую обездоленную группу.

В своей полной формулировке принципы справедливости Ролза гласят:

«Во-первых, каждый индивид должен обладать равным правом на максимально обширную основную свободу, совместимую с такой же свободой для всех остальных людей».

[Во-вторых, ] «социальные и экономические неравенства должны быть устроены таким образом, чтобы они одновременно (а) вели к наибольшей выгоде для наименее благополучных и (б) были связаны с должностями и позициями, открытыми для всех при условии справедливого равенства возможностей».[345]

Кроме того, Ролз уточняет, что первый принцип в социальных условиях, подобных нашим, лексически предшествует второму. Эти принципы выдвигают вопросы относительно связей между свободами и экономическим благосостоянием, относительно роли рынка и нерыночных институтов в распределении благ, относительно сбережений для будущих поколений. Первый принцип «приоритета свободы», как его иногда называют, нелегко воплотить в экономических моделях, и с его лексикографическим приоритетом экономистам трудно согласиться.[346] Однако второй принцип в части (а) – что общество должно максимизировать благосостояние наименее благополучных – имеет элегантную формальную интерпретацию как «максиминный» стандарт. Он подразумевает, что (в соответствии с первым принципом и частью (б) второго принципа) общество должно максимизировать первичные блага для наименее благополучных. Хотя, если сосредоточить внимание только на этом аспекте теории Ролза, можно получить до некоторой степени искаженное представление о подлинных его взглядах, такая «максиминная» интерпретация справедливости по Ролзу привела к ряду простых и ценных сравнений между концепцией Ролза и утилитаристским анализом идеальной организации экономики.[347]

Как утилитаризм, так и концепция справедливости как честности Ролза открывают значительный простор для перераспределительных мер со стороны правительств с целью повышения среднего уровня благосостояния или защиты наименее благополучных. Такой результат характерен для теорий, подчеркивающих определение справедливости как беспристрастности. Обратим внимание, что аргумент состоит не в том, что перераспределительное налогообложение в интересах тех, кто должен платить налоги, а в том, что налогоплательщики должны сознавать, что при беспристрастном взгляде их обязанность платить является честной. При этом подходе мотивация людей в поддержку такого налогообложения состоит не в собственном интересе, а в той или иной форме морального участия.[348]

Теории справедливости как взаимной выгоды придают собственному интересу более значительную роль. Правила справедливости рассматриваются как результат рационального соглашения между хорошо осведомленными и движимыми собственным интересом акторами. Как полагает, например, Готье, если мы предположим, что у таких агентов нет средств для проведения межличностных сравнений полезностей, то они согласятся распределять выгоды от сотрудничества в соответствии с принципом «минимаксной относительной уступки».[349] Готье отмечает, что этот принцип способствовал бы справедливому распределению выгод, получаемых за счет социального взаимодействия, по сравнению с ситуацией, которая доминировала бы при отсутствии соглашения. Поскольку, согласно точке зрения Готье, эта ситуация несогласия сама по себе отражала бы существенное неравенство, в значительной степени сохраняющееся в справедливом обществе (иначе это не было бы в интересах всех), возможные масштабы перераспределительной деятельности правительства здесь намного меньше, чем в концепции утилитаризма или теории Ролза.

Готье, как и другие исследователи, стремящиеся охарактеризовать справедливость как результат взаимовыгодного соглашения, достигнутого на основе торга, не хочет, объясняя склонность людей к соблюдению справедливости, прибегать к независимой моральной мотивации. Проблема достаточно сложна, поскольку присутствие правил справедливости создает классическую дилемму заключенных: даже если вы и я вместе извлекаем выгоду из правил, я получу еще большую выгоду, если вы соблюдаете их, а я нарушаю тогда, когда это соответствует моим интересам. Готье отмечает, что при определенных обстоятельствах воспитание в себе черт характера, способствующих соблюдению правил справедливости, будет соответствовать моему рациональному собственному интересу, даже если обладание этими чертами в некоторых случаях может лишить меня возможности «безбилетничества». Для такого решения важно, чтобы другие члены общества были способны достаточно часто обнаруживать свойства моего характера и соответствующим образом вознаграждать или наказывать меня, т. е. иметь или не иметь со мной дело в зависимости от того, что им удалось обнаружить. Эта проблема – когда можно рационально с позиций собственного интереса культивировать наклонности, которые мешают действовать в соответствии с собственным интересом, удостоилась внимания со стороны экономистов.[350]

Джеймс Бьюкенен и его коллеги с несколько иных позиций отмечают в качестве эмпирической проблемы, что агенты, движимые собственным интересом, перед которыми стоит «конституционный» выбор – выбор, присутствующий при установлении общих правил игры, – сталкиваются с таким количеством неопределенностей, что также могут оказаться за «занавесом неведения» Ролза. Поскольку выгоды, получаемые в результате конституционного выбора, могут быть очень большими, эгоистические агенты должны быть заинтересованы в этих проблемах и поэтому имеют основание зайти за «занавес неопределенности» (пользуясь выражением Джеффри Бреннана и Джеймса Бьюкенена).[351] Однако с точки зрения Бьюкенена, рациональные агенты, находящиеся за занавесом неопределенности, будут значительно более осторожны в отношении перераспределения, поскольку они будут моделировать и экономическое, и политическое поведение как движимое собственным интересом. Они будут исходить отчасти из реализма и отчасти из того положения, что, по словам Юма, при выработке конституций «каждого человека следует считать мошенником».[352] Таким образом, даже если предположить, что перераспределение рыночных доходов в пользу бедных желательно, вовсе не очевидно, что политические институты, такие как мажоритарная демократия, будут порождать такое перераспределение.[353] Учитывая превратности политической жизни, индивиды, придерживающиеся конституционалистской точки зрения, вряд ли захотят оставить перераспределение на усмотрение эгоистически заинтересованных политиков. Если же они в целом поддерживают уравнительные меры, они могут предпочесть включить непосредственно в конституцию конкретные правила распределения, например, негативный подоходный налог, включенный в единую налоговую ставку. Такие конституционные правила распределения фактически не должны были бы рассматриваться как перераспределительные, поскольку они фигурировали бы в изначальном определении прав собственности.

Общая идея о том, что моральные принципы или социальные нормы могут быть с пользой интерпретированы как результат эгоистического торга, получила широкое признание. Наряду с Д. Готье и Дж. Бьюкененом над общей теорией справедливости работали, опираясь на положения Гоббса, Джин Хамптон[354] и Грегори Кавка.[355] Та же общая идея была использована при рассмотрении вопроса о том, какие детальные правила или договоренности выработали бы агенты при различных взаимоотношениях друг с другом. Так, Эндрю Шоттер,[356] Роберт Сагден[357] и Майкл Тейлор[358] рассматривают периодически возникающие проблемы координации и разрешения конфликтов, с которыми сталкиваются индивиды, а также характер институтов и соглашений, используемых ими в этих целях. Кен Бинмор полагает, что несовершенно рациональные агенты при решении периодических проблем достижения соглашений придут к решению, основанному на утилитаризме. Такого рода дезагрегирующий контрактуализм придает большую роль инструментам теории игр (см. ниже с. 203–213 наст. изд.). Его выводы могут иметь как объяснительное, так и нормативное значение.

Даже те экономисты, которые не интересуются фундаментальными вопросами, связанными с контрактуалистскими теориями справедливости, вероятно, более заинтересованы в прикладных аспектах конкурирующих контрактуалистских взглядов для экономической политики и институтов. В 1970-е годы отмечался значительный интерес к разработкам в области влияния принципов распределения Ролза и утилитаризма на налоговую политику.[359] Убедительные контрактуалистские аргументы Джеймса Бьюкенена[360] послужили толчком к аналитической работе в более «политэкономическом» направлении, в том числе к разработке проблемы равновесного поведения альтернативных конституционных режимов на основе предпосылки о собственном интересе акторов как в политике, так и в экономике.

Заключительные замечания относительно оценки

Немногих экономистов миновала необходимость в тот или иной момент оценивать экономические результаты или институты, и, вынося такие суждения, они неизбежно опирались в той или иной степени на моральную философию. Наиболее очевидный путь для экономистов в данном случае состоит в том, чтобы воспользоваться наиболее устойчивыми и наименее спорными положениями этической теории из всех возможных. Такая стратегия хороша для многих целей, хотя мнения экономистов о том, что спорно и что нет, могут быть искажены их собственными теоретическими установками. Однако для тех экономистов, кто глубоко заинтересован в подобной оценке, такая стратегия минимизации зависимости от превратностей аргументации моральной философии неизбежно будет неудовлетворительной. В области этики очень немногое является абсолютно бесспорным, но можно сказать, что и в области экономической теории очень немногое основывается на бесспорных этических положениях. Экономисты, заинтересованные в моральной оценке, не должны бояться замочить свои стопы в болотах моральной философии. Мы попытались представить лишь приблизительную карту этой сложной и запутанной территории, и мы не гарантируем, что те, кто рискнут на это путешествие, не встретятся с сюрпризами.

4. Технические аспекты прикладной этической теории

На протяжении четырех последних десятилетий (1950 – 1980-е годы) экономисты и теоретики принятия решений достигли замечательных успехов в исследовании формальных характеристик индивидуального и общественного выбора, стратегического взаимодействия и в разработке связанных с ними концепций. Очевидно, что значительная часть этой работы была связана с моральной философией. Формальные модели рациональности и исследования стимулов в рамках теории игр дают надежду на то, что они заменят собой старые головоломки об отношениях между моралью, рациональностью и своекорыстием. Идеи честного, или свободного от зависти распределения, рассмотренные выше (см. с. 161–168 наст, изд.), способствуют четкому формулированию и оценке эгалитаризма. Решения, предлагаемые теорией игр, способны обогатить положения контрактуалистской теории, согласно которым мораль основывается на соглашении или оправдывается ссылкой на него. Формальные результаты теории общественного выбора могут служить проверкой состоятельности традиционных принципов, согласно которым социальная политика должна реагировать на индивидуальные интересы и соблюдать права личности. Мы испытываем затруднение перед лицом всего этого богатства и можем предложить лишь ограниченный обзор некоторых из этих направлений в их связи с моральной философией.

Теория общественного выбора

Теория общественного выбора выросла из формулировок «функции общественного благосостояния» Абрама Бергсона[361] и Пола Самуэльсона[362] и получила решающий импульс благодаря книге Кеннета Эрроу «Коллективный выбор и индивидуальные ценности».[363] Теория общественного выбора оказала огромное влияние на подходы экономистов к проблемам нормативной теории, а также и на современную моральную философию. Однако интерпретация теорем общественного выбора и даже дефиниции этого предмета оставались уклончивыми и спорными.

Как отмечал А. Сен, теория общественного выбора может быть охарактеризована своим методом или предметом исследования. Сен определил ее предмет исследования следующим образом: «Проблемы общественного выбора возникают при агрегировании интересов, предпочтений, суждений или взглядов различных индивидов (или групп) в конкретном обществе».[364] Поскольку агрегирование интересов и разрешение конфликтов представляют собой центральные проблемы моральной философии, предмет исследования теории общественного выбора в значительной части совпадает с предметом моральной философии. Но методы теории общественного выбора существенно отличаются своей формальностью и аксиоматичностью. Большинство работ в области теории общественного выбора посвящены доказательству теорем.

Хотя теорию общественного выбора, как предлагает Сен, можно с пользой рассматривать в качестве совокупности предмета и метода исследования, большинство людей представляют ее в виде точки пересечения различных подходов, доказательств и интерпретаций теорем, относящихся к общественному агрегированию предпочтений, суждений и интересов. Релевантность теорем общественного выбора по отношению к морали зависит непосредственно от того, какие убеждения или суждения подвергаются агрегированию и с какой целью. Сен выделил две основные цели агрегирования: принятие решения и оценивание. Так, механизм агрегирования может понадобиться для того, чтобы решить, какой фильм пойдет смотреть группа людей, или определить, какой фильм из просмотренных группой лучше с эстетической, моральной, политической или юмористической точек зрения. Критерии вынесения суждения о качестве рассматриваемого механизма для двух указанных целей могут быть весьма различными.[365] Например, критерий транзитивности представляется неизбежным в случае вынесения коллективных оценок, тогда как для коллективных решений более необходим принцип Парето.[366]

Как показывает пример с кинофильмом, ситуации могут различаться также тем, что является объектом агрегирования. А. Сен выделяет в качестве объектов агрегирования «интересы, предпочтения, суждения и взгляды». Этот перечень, безусловно, мог бы быть расширен, включив природные способности, потенциалы и т. д. Любое из этих свойств индивидов может быть агрегировано в целях как принятия коллективного решения, так и выработки оценочного суждения. В значительном числе работ по проблематике общественного выбора в качестве объектов агрегирования рассматриваются предпочтения.

Постольку, поскольку теория коллективного выбора направлена на решение проблемы общественной оценки, основанной на параметрах индивидуального благосостояния, она является ветвью моральной философии, и ее теоремы могут пролить свет на неясности или скрытые следствия моральной философии и ее принципов. Простым примером механизма агрегирования интересов, основанного на нормативном принципе, является утилитаристская функция общественного благосостояния, которая в качестве наилучшего социального результата принимает максимизацию суммы индивидуальных полезностей (где принимаемый показатель индивидуальной полезности может различаться в соответствии с различными вариантами утилитаризма). Важно иметь полную ясность относительно того, что здесь имеется в виду не попытка агрегирования индивидуальных нормативных суждений о том, что является наилучшим для общества, в общественное суждение; просто утилитаризм предполагает, что наилучшее общественное суждение, – это то, которое максимизирует агрегатную полезность.[367]

При оценке конкретных теорем общественного выбора моральная аргументация играет ключевую роль. В наиболее явном виде эта роль проявляется при оценке аксиом – при ответе на вопрос, отражают ли они приемлемые нормативные принципы. Однако моральные предпосылки могут быть также заключены и в более тонких формальных моментах. Например, рассмотрение связи между структурой индивидуальных предпочтений и общественным выбором как функции предполагает однозначность общественного выбора. Кроме того, индивидуальной моральной оценке подвергаются не только отдельные черты формальной системы. Так, можно поставить вопрос о моральной обоснованности конкретного механизма агрегирования как способа получения решения или оценочного суждения. Можно, например, отвергнуть процесс агрегирования интересов, проводимый с целью принятия решения, на том основании, что он нечестен, поскольку недостаточно учитывает миноритарные интересы. Можно возразить против процесса агрегирования индивидуальных нормативных суждений в коллективное суждение на том основании, что он неразумен, поскольку не реагирует на качество аргументов, поддерживающих конкретное суждение. Наконец, моральная аргументация может также включаться в исследование отдельных объектов, входящих в механизм агрегирования. Выше мы уже рассматривали возможную необходимость «отмывки» индивидуальных предпочтений, прежде чем они станут приемлемыми объектами для придания моральных «весов»; в какой-то мере аналогичный процесс на моральных основаниях может быть применен к интересам, взглядам или суждениям. Например, может возникнуть желание убедиться в адекватности информационной основы указанных объектов.

Если аксиомы и формальный механизм успешно проходят предварительное тестирование, то порядок зависимости может быть изменен на обратный, и результаты теории общественного выбора использованы как аргументы для моральных выводов. Ведь доказательства – это тоже аргументы. И если аксиомы конкретной социальной теории корректны с моральной точки зрения, а доказательство обоснованно, то и теорема должна быть также морально корректна. Применительно к этическим выводам были выдвинуты такие различные аксиоматические аргументы подобного рода, как утилитаризм,[368] «лексиминная» полезность[369] и эгалитаристская концепция благосостояния.[370] Например, Харсаньи показал, что если (1) личные и моральные предпочтения удовлетворяют аксиомам теории ожидаемой полезности,

(2) предпочтения различных людей рассматриваются симметрично и

(3) принцип Парето удовлетворяется, то коллективный выбор должен быть утилитаристским.[371]

Хотя теория общественного выбора в значительной своей части состоит из формальных аргументов в пользу моральных принципов, мы сомневаемся, что в этом состоит ее главное достоинство. Логическая обоснованность аргументов указывает лишь на то, что нельзя одновременно принять все их исходные положения и отвергнуть какие-либо из их выводов. При наличии убежденности в правильности исходных положений такие аргументы способны заставить принять выводы, но равным образом справедливо и то, что при наличии убежденности в неправильности выводов есть основания сомневаться в исходных положениях. Котаро Судзумура[372] приводит следующее высказывание П. Самуэльсона:[373] «Классическое выражение „познай их по делам их“ применимо прежде всего к системе аксиом». Вообще говоря, наше доверие к аксиомам происходит как из представлений о том, насколько обоснованными они выглядят сами по себе, так и из наших представлений об обоснованности и моральной привлекательности теорем, к которым они ведут. Если окажется, что аксиомы ведут к морально дискомфортному с нашей точки зрения выводу, у нас возникнет стимул к более тщательному их рассмотрению и размышлению относительно обоснованности нашей негативной реакции.

Мы полагаем, что наибольшее достижение теоретиков общественного выбора при рассмотрении примеров моральных принципов состояло в раскрытии неоднозначности и противоречивости этих принципов, кажущихся внешне правдоподобными. Эти проявления неоднозначности и противоречивости были выявлены еще более убедительно на примерах, показывающих, что множества правдоподобных принципов могут быть логически непоследовательными. Наиболее известным из таких примеров является общая теорема невозможности Эрроу. Эрроу показал невозможность существования такого метода агрегирования индивидуальных показателей ранжирования общественных альтернатив, который отвечал бы определенным, на первый взгляд очевидным, критериям. Однако нелегко сказать с точностью, какие моральные уроки должны быть извлечены из этой знаменитой теоремы.

Многое зависит от того, как интерпретируются индивидуальные ранжирования. Один из возможных вариантов состоит в том, чтобы рассматривать их как показатели воздействия общественных альтернатив на индивидуальные уровни благосостояния. Тогда, как показал Эрроу, индивидуальные ординальные ранжирования не могут служить приемлемой основой для согласования противоречий между индивидуальными интересами или для принятия решений относительно распределения благосостояния. Однако, как отмечал Сен, такая невозможность не слишком удивительна, поскольку индивидуальные порядковые ранжирования дают немного информации об относительной значимости различных интересов. Если допустимы межличностные сравнения интенсивности предпочтений или если допустима информация, не относящаяся к предпочтениям (например, о сравнительных уровнях доходов или ресурсов), то вывод о невозможности в такой ситуации может потерять свое значение.[374]

Другой вариант интерпретации состоит в том, что индивидуальные ранжирования отражают индивидуальные суждения о том, что лучше для общества, и мы можем рассматривать их как моральные суждения индивидов о общественных альтернативах. В этом случае избежать проблемы Эрроу путем введения того или иного типа межличностного сравнения не так просто, как при агрегировании интересов, в частности, не ясно, следует ли интенсивность, с которой индивид придерживается своего взгляда, учитывать при оценке его «веса» для общественного суждения или принятия решения. Смысл теоремы Эрроу состоит в том, что нет приемлемой схемы агрегирования этих индивидуальных моральных суждений, которая могла бы дать согласованный набор суждений для сообщества в целом. Этот результат опять-таки неудивителен, если вспомнить, что одно из условий, сформулированных Эрроу, состоит в том, что схема агрегирования должна быть применима ко всем возможным структурам предпочтений. В таком случае теорема говорит о том, что никакая схема агрегирования не может дать согласованного набора моральных суждений о коллективных альтернативах, стоящих перед обществом независимо от того, каковы моральные суждения индивидов. Условия Эрроу не позволяют исключить какие-либо агрегаты моральных ранжирований как неуместные, и они также не позволяют ввести никаких поправок в индивидуальные моральные взгляды в ответ на их обсуждение.[375] Если на структуру предпочтений накладываются ограничения, подобные «однопиковости», то выводы теоремы невозможности теряют свое значение. Таким образом, теорема невозможности Эрроу вовсе не отменяет такие распространенные методы выработки моральных суждений об общественных проблемах, как определение относительной значимости конкурирующих интересов или рассмотрение убедительности моральных суждений и аргументов конкретных людей (чего Эрроу никогда и не предлагал).

Еще большее влияние на проблемы общественной нравственности, чем теорема невозможности Эрроу, оказал знаменитый парадокс Сена о «паретианском либерале». Сен показал, что предположительно слабое необходимое условие о соблюдении свободы личности, – состоящее в том, что каждый из двух индивидов имеет твердое решение относительно собственной единственной пары альтернатив, которые различаются только в некоторых чисто личных аспектах, – несовместимо с достижением оптимальности по Парето, если люди придерживаются определенных правдоподобных ранжирований касательно общественных альтернатив.[376] В приводимом Сеном примере за каждым из двух людей признается право читать или не читать любую произвольно заданную книгу, при этом эти двое имеют противоречивые предпочтения в отношении того, как должен поступить другой с книгой эротического содержания. Распутник скорее всего предпочтет, чтобы оба – и он, и его коллега-ханжа – прочли «Любовника леди Чаттерлей». Если же, однако, книга доступна только одному, то распутник пожелает, чтобы читателем стал его чопорный друг, так как это «смягчит» его. Последний же предпочтет в качестве лучшего варианта, чтобы никто не читал книгу, но в крайнем случае станет читать ее сам, лишь бы уберечь своего друга от дальнейшего развращения. Ясно, что здесь при решении, основанном на принципе Парето, читать книгу будет ханжа, а при решении, основанном на соблюдении прав, – распутник.

Аллан Гиббард отметил, что если усилить условие Сена о минимальном соблюдении свободы до предоставления возможности двум людям принимать решения по всем парам альтернатив, различающихся только по чисто личностным аспектам, то тогда определенные комбинации предпочтений исключат возможность любого общественного выбора независимо от соображений оптимальности по Парето. В примере Гиббарда[377] действуют нонконформист и миссис Гранди.[378]

Нонконформист хочет, чтобы его спальня была выкрашена в цвет, отличающийся от спальни миссис Гранди, а она, напротив, чтобы цвета совпадали. Если каждый вправе принимать решение по общественным альтернативам, отличающимся только цветом стен соответствующей спальни, то любой возможный результат обернется вето, наложенным одним из участников.

Интерпретируя значение вывода Сена и расширительного ответа на него, следует отметить, что и пример, и теорема ориентированы только на один тип свободы, а именно свободу личности в отношении «частных» вопросов.[379] Одна из существенных черт, ведущих к парадоксу, состоит в следующем факте: предполагается, что люди обладают предпочтениями, распространяющимися на результаты, которые должным образом – в соответствии с принципом свободы – принадлежат к чьей-то другой защищенной сфере. Действительно, как показал Джулиан Блау,[380] парадокс Сена не возникает в ситуации с двумя участниками, если по крайней мере один из них не имеет предпочтений в формальном смысле «вмешивающихся не в свои дела». С точки зрения принципа Парето при его применении в данном контексте эти предпочтения рассматриваются как равные (паритетные) с личностно ориентированными предпочтениями.

В ряде ответов на этот парадокс была предпринята попытка устранить его путем модификации прав и свобод личности таким образом, чтобы защитить принцип Парето перед лицом такого рода предпочтений, затрагивающих чужие дела. Например, Блау[381] предложил принять, что либертарианские права действуют в отношении конкретного лица только тогда, когда предпочтения других лиц в отношении последствий для «защищенной сферы» данного лица не слишком сильны. Гиббард, Нозик и другие указывали, что парадокс возникает из ошибочного истолкования прав.[382] Обладание правом на неприкосновенность личной жизни означает обладание определенной свободой поступать согласно собственному желанию, но не правом принимать решения по проблемам общественного выбора. Права могут моделироваться как «формы игры»,[383] а не как ограничение на общественный выбор. У меня есть право определять цвет моих стен, если мне доступны определенные стратегии. Тот факт, что миссис Гранди будет копировать мои действия, не означает нарушения моих прав. Толкование прав в игровой форме не только устранило бы парадокс Гиббарда, но и дало бы возможность индивидам заключить сделки или контракты, позволяющие прийти к оптимуму по Парето. В примере с ханжой и распутником ханжа мог бы заключить соглашение о чтении книги при условии, что распутник не будет ее читать. Достижению такого оптимума могут помешать несовершенство информации и трансакционные издержки, но общая несовместимость между свободой и эффективностью была бы устранена.

Однако при этом возникли бы серьезные проблемы правоприменения, поскольку, как показал Райли,[384] в играх, соответствующих проблемам коллективного выбора, в которых имеет место конфликт между правами и оптимальностью по Парето, результаты, учитывающие права, не будут равновесны по Нэшу (см. ниже примечания 239 и 250). Как отмечал Сен, существуют вопросы относительно желательности таких контрактов или принуждения к исполнению с моральной точки зрения, особенно поскольку принуждение потребовало бы тщательного надзора за тем, что по общему согласию является частными делами. Кроме того, по мнению Сена, интерпретация прав в игровой форме может быть слишком слабой. Вряд ли какая-либо система прав, обеспечивающая реальную защиту свободы личности, могла бы оказаться неспособной удовлетворить поставленное Сеном минимальное условие свободы – обеспечить по крайней мере двум индивидам право принятия решения в отношении единственной изолированной пары общественных альтернатив. Мораль всей этой истории, согласно Сену, состоит в том, что нормативная социальная политика не может быть основана только на предпочтениях.

Другое очевидное направление поиска решения либерального парадокса состоит в ослаблении принципа Парето. Нет никаких моральных требований, безусловно определяющих, что предпочтениям в отношении частных дел других людей будет придаваться такое же моральное значение, как и предпочтениям относительно собственных дел индивида или общественных вопросов.[385] Действительно, признание за индивидом частной сферы ведет к предположению, что этим предпочтениям должно придаваться относительно меньшее значение. Дополнительные моральные аргументы были выдвинуты в пользу снижения значимости предпочтений в отношении других лиц при принятии общественных решений.[386] Из этих сомнений по поводу принципа Парето не следует, что «вмешивающиеся не в свои дела» предпочтения должны полностью игнорироваться, как и то, что в каждом случае их относительная значимость может быть определена с помощью некоей простой формулы. Однако дело в том, что парадокс Сена подчеркивает важность учета кроме предпочтений и других вещей. В частности, можно захотеть исследовать мотивацию, стоящую за предпочтениями, при определении роли, которую они должны играть в принятии коллективных решений и моральных суждений, на что мы неоднократно обращали внимание в данной работе.

Что говорят нам примеры, подобные парадоксам Эрроу и Сена, и доказательства альтернативных моральных систем из набора аксиом о плодотворности теории общественного выбора для прояснения этических проблем? Хотя предмет этой теории – проблема соединения индивидуальных суждений или интересов в общественные оценки – неизбежно присутствует и требует решения, аксиоматический подход, который характеризует большинство усилий в этой области, вызывает в большей мере двойственное отношение.

Как показывает литература, посвященная либеральному парадоксу, точность формулировок и строгость аргументации, вызванные формальным подходом, могут привести к важным уяснениям и стимулировать новое понимание глубины проблем. В то же время абстрактный характер рассматриваемых методов имеет свои ловушки. Как отмечал Сен, «Эрроу несомненно был прав, когда говорил, что "одно из огромных преимуществ методов абстрактного постулирования состоит в том, что одной и той же системе могут быть даны несколько различных интерпретаций, что дает существенную экономию времени".[387] Возможно, однако, что в этом состоит также один из огромных недостатков этих методов».[388] Значительная путаница возникла, особенно в рамках дискуссии по теореме Эрроу, из-за неспособности провести различие между альтернативными интерпретациями как агрегируемых объектов, так и целей агрегирования. После тщательного знакомства с литературой по общественному выбору трудно не заметить несоразмерность между огромным вниманием, уделяемым выведению теорем, и незначительным вниманием, уделяемым интерпретации предпосылок и смысла расчетов. Теория общественного выбора, не подкрепленная искусностью этики, может выродиться в пустое формальное упражнение. Однако было бы несправедливо винить в этом одних лишь теоретиков общественного выбора. Моральные философы также обязаны расширить свое участие в этой работе. Ибо если формализация правдоподобных моральных принципов ведет к противоречиям или к неприемлемым выводам, то эти моральные принципы, вероятно, нуждаются в переделке.

Теория игр

Теория игр исследует проблемы стратегических взаимодействий между индивидами, являющимися рациональными в определенных пределах. Взаимодействие между индивидами является стратегическим, если выбор одних индивидов зависит от выбора других. Теория игр в основном использует стандартные концепции рациональности.

Существует практически неограниченное разнообразие стратегических условий, в которых могут взаимодействовать индивиды. Чтобы сделать эти проблемы поддающимися формализации, теоретики, как правило, принимают, что релевантными свойствами индивидуальных стратегий[389] являются только (а) их причинные следствия для действий, предпринимаемых другими, и (б) полезности результатов различных комбинаций стратегий – «матрица выплат». В теории игр игроки обладают знанием о возможных стратегиях и, как минимум, о распределении вероятностей возможных результирующих полезностей. Теория игр в основном исходит также из условия «общего знания», согласно которому игроки знают, что знают другие, в том числе, что другие знают, что они это знают, и т. д.

Теория игр в основном не направлена на решение моральных проблем, и моральная философия не имеет здесь прямого отношения к рассмотрению систем аксиом, как это происходит с теорией общественного выбора. Тем не менее моральные проблемы, касающиеся благоразумия, доброжелательности и справедливости, релевантны и в данном случае. Теория игр не только определяет ценности и выбор агентов в терминах удовлетворения предпочтений, ее теоретический анализ социальных взаимодействий предполагает имплицитную склонность к весьма спорным ответам на ряд в высшей степени острых и глубоких вопросов, относящихся к нормативной социальной и политической философии. Речь идет о точке зрения, согласно которой единственной (и, следовательно, правильной) перспективой для индивидов в процессе их социальных взаимодействий является максимизация их индивидуальных целевых функций. Такая перспектива не исключает альтруизма или сочувствия и в принципе не устраняет морального обязательства (см. выше с. 141–146 наст, изд.), но она устраняет коллективную перспективу, перспективу рассмотрения того, что мы должны делать и какими будут последствия для нас. Существует мнение, что такая коллективная перспектива существенна для самого понятия социального взаимодействия,[390] а также для объяснения, почему реальные люди играют в простые игры совсем не так, как это предписывалось и предсказывалось бы теорией игр.[391]

Значимость теории игр для моральной философии с наибольшей очевидностью проявляется в нормативных приложениях теории игр к определению «правильных» и «наилучших» решений проблем стратегического взаимодействия.[392] Но позитивные применения теории игр к определению способов решения стратегических проблем более или менее рациональными индивидами также могут иметь моральное значение. Поскольку, как полагают представители контрактуализма, правильным с моральной точки зрения является то, с чем согласятся рациональные агенты при соответствующих обстоятельствах, и теория игр может определить содержание таких соглашений, то, следовательно, теория игр может играть свою роль при определении того, что является правильным с моральной точки зрения. Мы кратко рассмотрим, как Давид Готье применил теорию игр для обоснования принципов справедливости. Как уже отмечалось выше (см. с. 184–191 наст, изд.), теория игр занимает центральное место в попытках применить конкретные моральные принципы к решению детализированных проблем взаимодействия. Теория игр также имеет отношение к вопросу о совместимости решений, диктуемых индивидуальной рациональностью, с требованиями морали.

Человеческое процветание зависит от общественного сотрудничества, однако, как давно отмечали философы, такое сотрудничество проблематично. В описываемом Томасом Гоббсом естественном состоянии при отсутствии сотрудничества «жизнь человека одинока, бедна, непристойна, жестока и коротка».[393] Значение теории игр для моральной философии особенно велико в области исследования проблем взаимодействия, связанных с принципами морали.[394] Предположим, что каждый из индивидов J и K имеет выбор из двух вариантов действий А и В, и что соответствующие величины полезности выглядят следующим образом:

В этом случае J и K имеют доминантную стратегию: вариант В, и мы имеем дело с дилеммой заключенных. Каждый, преследуя лучший для себя вариант, получает в итоге субоптимальный результат. Дилемма заключенных показала себя не только как выдающийся способ презентации проблем общественного сотрудничества, «безбилетничества» и предоставления общественных благ, но и как эффективный инструмент формулирования проблем, связанных с сотрудничеством как моральной проблемой. Например, Дерек Парфит[395] отмечал, что конструкция, лежащая в основе дилеммы заключенных, возникает не только при противопоставлении морального и эгоистического поведения, но также и в рамках структуры самой моральной идеи. Например, каждая мать, пытающаяся спасти своего ребенка, тонущего на пляже, возможно, достигнет меньшего успеха, чем могли бы достичь все вместе, если бы скооперировались в спасении всех детей. Связанное с этой проблемой коллективное поражение моральных обязательств (подобно парадоксам человеколюбия, см. выше с. 115–125 наст. изд.), вызывает беспокойство, в связи с чем может возникнуть желание потребовать, чтобы приемлемые моральные взгляды не были обречены на поражение. Однако многие известные моральные аксиомы оказываются как раз опровергнутыми.

Не все проблемы социального взаимодействия имеют структуру дилеммы заключенных. Существуют также чисто координационные проблемы,[396] например, определение, по какой стороне дороги осуществлять движение. Эти проблемы проще в том смысле, что они могут иметь спонтанно возникающие и реализующиеся решения. Однако они в то же время в меньшей степени связаны с моральными проблемами, которые содержат конфликты интересов, требующие разрешения. При этом конфликты интересов не всегда носят характер дилеммы заключенных.[397] Предположим, например, что J η К имеют следующую структуру полезностей:

В этом примере J и K оба могут желать внести свою часть усилий по предоставлению некоторого коллективного блага, которое требует таких совместных усилий. Здесь мы сталкиваемся с «дилеммой доверия»,[398] при которой препятствия на пути общественной кооперации не так значительны, как при дилемме заключенных, и перспективы согласования индивидуальных рациональностей и достижения коллективной оптимальности значительно благоприятнее. Фактически одна из стратегий преодоления социальных последствий дилеммы заключенных состоит в ее преобразовании в дилемму доверия путем изменения либо [внешних] стимулов, либо личностных мотивов.

Предположим вместо этого, что полезности выглядят следующим образом:

Как и в игре с дилеммой доверия, здесь J и К не имеют доминантной стратегии, но теперь они предпочитают играть вариант А тогда и только тогда, когда другой играет В. Такая игра, как «ястреб и голубок», может легко возникнуть, например, когда имеют место дорогостоящие конфликты по поводу предметов собственности. VU,nK – оба хотели бы, чтобы один и тот же район рыболовного промысла принадлежал им целиком. Но совместное пользование лучше, чем уступка другому, а хуже всего борьба. В таких играх кооперация может быть индивидуально рациональной, особенно, как отмечал Сагден, если позиции взаимодействующих участников не полностью симметричны, так что могут возникать соглашения, заставляющие тех, кто занимает различные позиции, осуществлять различные стратегии. В качестве таких соглашений могут выступать права собственности, хотя они, разумеется, определяются в явной форме законодательством.

В действительности даже конструкция дилеммы заключенных не препятствует эгоистичным рациональным агентам сотрудничать, если взаимодействия носят повторяющийся характер. Предположим, что участники игры с дилеммой заключенных расположены сыграть еще раз. Уклонение от кооперации больше не является доминантной стратегией, может установиться суррогатная кооперация этих абсолютно эгоистично ориентированных агентов. Формальный анализ повторяющихся игр сложен, однако, как показала компьютерная имитация, простые стратегии, вроде «как ты мне, так и я тебе» (услуга за услугу, т. е. сотрудничество при первом ходе, а затем делать все, что делал оппонент при предыдущем ходе), имеют хорошие результаты по широкому спектру альтернатив.[399] Действительно, при условии, что вероятность повторной игры достаточно велика, небольшая группа индивидов, играющих по стратегии «как ты мне, так и я тебе», может «атаковать» группу игроков, которые уклоняются от кооперации, с каждым ходом и, если «выживание» зависит от успеха, в конце концов, может заставить тех, кто отступает, выйти из игры.[400] Таким образом, кооперация может развиваться среди рациональных эгоистичных агентов, в связи с чем у наблюдателя может возникнуть соблазн рассматривать большую часть морали как итог повторяющихся игр с различной структурой.

Однако возникает вопрос, насколько действительно теория игр полезна с точки зрения целей моральной философии. И здесь присутствует не только вполне оправданная забота о принятии общеизвестных истин. Использование теории игр в решении этических проблем также входит в резкое столкновение с критикой, которую выдвинул Сен против концепции благосостояния за то, что она опирается только на информацию о полезностях результатов. Теория игр не находится в строгом согласии с теорией благосостояния, ибо возможные стратегии и их результирующие полезности определяются не предпочтениями, а другой информацией. Однако можно с основанием утверждать, что она отчасти ею проникнута, поскольку другие этически значимые факторы – права, способности, нужды, мотивы – не присутствуют в явной форме и их роль сильно ограничена.[401] Например, если стратегическая проблема заключается в распределении некоторого набора потребительских товаров, ее решение будет одинаковым при любом товаре, если нет разницы в допустимом наборе аллокаций и функциях полезности. Но человеческие суждения о справедливости распределения зависят от того, какие именно товары будут распределяться, и, кроме того, как мы увидим в дальнейшем, результаты, полученные при экспериментальном тестировании теории торга, зависят от информации, не связанной с благосостоянием.[402]

Приложения теории игр к сфере этики, кроме того, могут быть сомнительными, поскольку среди представителей теории игр нет согласия. Если в теории рационального выбора в условиях неопределенности бурлят разногласия, то и в теории игр положение не лучше. Здесь возникают не только проблемы, связанные с включением несовершенного знания и несовершенной рациональности, но и расхождения во взглядах на адекватность понятий решения игры даже в условиях совершенного знания и рациональности. Традиционное понятие решения в теории некооперативных игр связано с определением равновесия по Нэшу.[403] Большинство представителей этой теории[404] сочтут такое решение безусловно необходимым условием, однако это не есть достаточное условие: не все точки равновесия по Нэшу являются рациональными решениями.[405] Но относительно принятия более совершенных концепций решения согласия нет.

Более того, стандартная теория игр имеет парадоксальные следствия. В игре с дилеммой заключенных и конечным числом повторений при известном числе итераций так называемый аргумент обратной индукции с очевидностью демонстрирует, что единственная рациональная стратегия состоит в уклонении от сотрудничества на каждом ходе. Реальные люди не играют таким образом, они имеют значительно лучшие исходы, чем если бы играли по такой стратегии, претендующей на уникальную рациональность. Неприменимость на практике аргумента обратной индукции может быть предположительно объяснена неопределенностью относительно количества игр, в которых будут участвовать стороны. Но эксперименты показывают, что если индивидам разрешается формировать личные связи (которые, однако, не затрагивают каких-либо обещаний или соглашений в отношении игры), то они, как правило, кооперируются даже при одноразовой игре с дилеммой заключенных.[406] Аргумент обратной индукции сам по себе приводит в замешательство, так как основан на очевидно нелогичной и искусственной аргументации. При том, что все участники знают о совершенной рациональности всех участников, предполагается, что каждый из них задается вопросом, как вел бы себя оппонент в искусственной ситуации, которая не может создаться совершенно рациональными игроками, обладающими знанием о своей совершенной рациональности.[407] В значительной своей части теория игр в настоящее время слишком противоречива, чтобы дать возможность делать этические выводы с какой-либо степенью достоверности.

Остановимся на одном из вариантов теории игр, имеющем свои противоречия, но удачно примененном к этическим проблемам: кооперативной переговорной теории игры с двумя участниками. Согласно классическому анализу Джона Нэша, предполагается, что две стороны обладают кардинальными и не пригодными для межличностного сравнения полезностями. Проблема торга состоит в нахождении точки на закрытом выпуклом множестве S результирующих полезностей, содержащем точку угрозы d, координаты которой – это полезности, которые имели бы два участника при отсутствии сделки. Нэш доказал, что если решение переговорной проблемы удовлетворяет четырем явным условиям (оптимальности по Парето, симметрии, независимости от нерелевантных альтернатив и независимости от позитивных линейных преобразований полезности), то решение максимизирует произведение выигрышей полезности в результате торга.[408] Хотя у решения Нэша есть много защитников, оно ведет к затруднительным последствиям, так как, если осуществимое множество результирующих полезностей расширяется в пользу индивида А, то результат может состоять в том, что А получит меньше, чем раньше.[409] Решение Нэша может быть, кроме того, нежелательным с моральной точки зрения в той мере, в какой оно ставит в невыгодное положение неимущих и не склонных к риску.

Еще одна проблема состоит в том, что согласно эмпирическим исследованиям результаты торга, достигаемые индивидами, систематически отличаются от решений Нэша, даже когда оба участника имеют совершенное знание своих функций полезности. В так называемых бинарных лотерейных играх индивиды договариваются о распределении лотерейных билетов. Поскольку межличностное сравнение функций полезности невозможно, можно выставить условие, что при отсутствии билетов полезность для каждого индивида равна нулю, т. е. вероятность выигрыша равна нулю, а полезность для каждого, выигрывающего приз, равна 1. Тогда полезность у каждого игрока равна процентной доле находящихся у них лотерейных билетов. Решение по Нэшу (а также по Калаи и Смородински) состоит в равном распределении билетов. Это верно, независимо от того, являются ли призы, которые могут выиграть участники, одинаковыми или нет. Если призы различны, то реальные решения переговорных игр содержат два способа – как решение по Нэшу, так и решение, уравнивающее денежные поступления. Элвин Рот, Майкл Малуф и Кейт Мерниган[410] убедительно доказывали, что моральные нормы справедливого распределения оказывают влияние на результаты торга. Индивид, который имеет больше шансов выиграть крупный приз, рассматривается как имеющий более слабые моральные притязания на обладание лотерейными билетами, по сравнению с менее обеспеченным индивидом. Таким образом, представляется, что даже чисто позитивная теория торга должна учитывать моральные обязательства участников переговоров, но при этом совершенно не известно, как этого достичь каким-либо формализованным способом.[411]

Альтернатива решению Нэша, разработанная Калаи и Смородински, послужила основой для предпринятой Готье в русле контрактуалистской теории попытки вывести справедливость из рационального выбора. В решении Калаи и Смородински, названном Готье «относительной минимаксной уступкой», сформулированная Нэшем независимость от нерелевантных альтернатив заменена требованием монотонности. Относительная уступка каждого участника торга составляет (umax – u) (umax – ud), где umax – наибольшая реальная полезность, доступная индивиду, u – полезность при достижении данного соглашения, и ud – полезность в точке угрозы, т. е. в случае отсутствия соглашения. Относительная минимаксная уступка минимизирует самую крупную уступку, которую был бы вынужден сделать кто-либо из участников. Если равная относительная уступка оптимальна по Парето, она совпадает с минимаксной относительной уступкой. Готье полагает, что рациональные индивиды, которые обладают знанием о своей собственной рациональности и о рациональности других, а также о последствиях для полезности в результате ведения торгов, примут решение на основе минимаксной относительной уступки.[412] С точки зрения Готье, этот аргумент достаточен для доказательства справедливости такого решения, хотя он также отмечает, что это решение удовлетворяет таким считавшимся корректными условиям, определяющим понятия справедливости, как, например, беспристрастность.[413] Как уже отмечалось выше (см. с. 184–191 наст, изд.), Готье также считает, что ограничение индивидуальной максимизации и твердое следование такому торгу соответствуют индивидуальной рациональности.[414]

Аргументы Готье встретили сильные возражения,[415] и эти разногласия указывают на сложные взаимосвязи между теорией игр и моральной философией. Ибо характеристика индивидуальной рациональности, на которую опирается Готье, релевантность решений проблемы торга в условиях полной информации, конкретная концепция решения, ограничение, накладываемое на информацию, – все это является спорным. Этот перечень не должен восприниматься как критика новаторской работы Готье или аргумент против применения теории игр к решению этических проблем. Несомненно, что именно благодаря усилиям Готье стали ясны эти аспекты контрактуалистского обоснования принципов справедливости. Даже если сегодня теория игр не располагает возможностями для решения моральных проблем, когда-нибудь она, возможно, сумеет это сделать, но и при ее сегодняшнем состоянии она предоставляет полноценные средства для постановки и обдумывания проблем.

5. Заключительные замечания

За последние двадцать лет (1970–1980 гг.) экономисты и моральные философы возобновили обсуждение, прерванное в период расцвета в обеих науках позитивистской методологии. Хотя между этикой и экономической теорией остаются значительные разрывы в способах выражения идей и традиционных направлениях мысли, что несомненно может подтвердить каждый, прочитавший данную статью, мы надеемся, что она также показала наличие значительного потенциала для продуктивного междисциплинарного общения. Для тех, кто намерен проводить исследования в данной области, наш обзор предлагает ряд многообещающих направлений. Их спектр очень широк – от исследования преимущественно технических аспектов теории игр и общественного выбора до получения ответов на концептуальные и эмпирические вопросы о природе равенства, благосостояния и других морально значимых понятий. Хотя здесь мы не останавливались на них подробно, приложения этической аргументации к противоречивым аспектам государственной политики, в том числе, например, в области ликвидации расовой дискриминации, природоохранного регулирования, мер социального обеспечения, также представляют актуальные направления исследований.

Лучшее понимание связей между этикой и экономической теорией может также принести пользу многим экономистам, которые вовсе не собираются посвятить свои исследования непосредственно проблемам морали. Ясное понимание моральных перспектив, лежащих у истоков ведущих направлений экономического анализа, может помочь экономистам в работе над ценностными аспектами их исследований. Сказанное Маршаллом об экономической теории – что она «не масса конкретных истин, а средство для открытия конкретной истины»[416] – приложимо также и к этическим рассуждениям. Экономическая теория, активно и самокритично занимающаяся моральными аспектами своего предмета исследования, неизбежно станет более интересной, более поучительной и, в конечном счете, более полезной.

Перевод с англ. И.Г. Минервина под ред. B.C. Автономова

© Перевод на русский язык. Издательский дом ВШЭ, 2011

Литература

Ackerman 1981 – Ackerman В. Social Justice in the Liberal State. New Haven: Yale University Press, 1981.

Akerlof 1983 – Akerlof G. Loyalty Filters //American Economic Review. 1983. March. Vol. 73. No. 1. P. 54–63.

Akerlof 1984 – Akerlof G. Gift Exchange and Efficiency-Wage Theory: Four Views //American Economic Review. 1984. May. Vol. 74. No. 2. P. 79–83.

Akerlof, Dickens 1982 – Akerlof G, Dickens W.T. The Economic Consequences of Cognitive Dissonance // American Economic Review. 1982. June. Vol. 73. No. 3. P. 307–319.

Akerlof, Yellen 1986 – Akerlof G, Yellen J. Introduction // Efficiency Wage Models of the Labor Market / ed. by G. Akerlof, J. Yellen. Ν. Υ: Cambridge University Press, 1986. P. 1–21.

Alexander 1974 – Alexander S.S. Social Evaluation through Notional Choice // Quarterly Journal of Economics. 1974. November. Vol. 88. No. 4. P. 597–624.

Allais 1979 – Allais M. The Foundations of a Positive Theory of Choice Involving Risk and a Criticism of the Postulates and Axioms of the American School (1952). Переиздание: Expected Utility Hypotheses and the Allais Paradox / ed. by M. Allais, О. Hagen. Dordrecht: Reidel, 1979. P. 27–145.

Arneson 1989 – Arneson R. Equality and Eaual Opportunity for Welfare // Philosophical Studies. 1989. May. Vol. 56. No. 1. P. 77–93.

Arneson 1990 – Arneson R. Liberalism, Distributive Subjectivism, and Eaual Opportunity for Welfare // Philosophy and Public Affairs. 1990. Spring. Vol. 19. No. 2. P. 158–194.

Arrow 1963 – Arrow K. Social Choice and Individual Values. N.Y: Willey, 1963 [1951] (ЭрроуК. Коллективный выбор и индивидуальные ценности. М.:РУ ВШЭ, 2004).

Arrow 1972 – Arrow К. Gifts and Exchanges // Philosophy and Public Affairs. 1972. Summer. Vol. 1. No. 4. P. 343–362.

Arrow 1973 – Arrow K. Some Ordinalist-Utilitarian Notes on Rawl's Theory of Justice // Journal of Philosophy. 1973. May. Vol. 70. No. 9. P. 245–263.

Arrow 1974 – Arrow K. The Limits of Organization. 1st ed. NY: Norton, 1974.

Arrow 1978 – Arrow K. Extended Sympathe and the Possibility of Social Choice // Philosophia. 1978. June. Vol. 7. P. 223–237.

D'Aspremont, Gevers 1977 – D Aspremont C. de, Gevers L. Equity and the Informational Basis of Collective Choice // Review of Economic Studies. 1977. June. Vol. 44. No. 2. P. 199–209.

Atkinson 1970 – Atkinson A.B. On the Measurement of Inequality // Journal of Economic Theory. 1970. September. Vol. 2. No. 3. P. 244–263.

Axelrod 1984 – Axelrod R. The Evolution of Cooperation. N.Y.: Basic Books, 1984.

Baier 1958 – BaierK. The Moral Point of View: ARational Basis of Ethics. Ithaca: Cornell University Press, 1958.

Baker, Jensen, Murphy 1988 – Baker G.P., Jensen M.C., Murphy K.J. Compensation and Incentives: Practice vs. Theory // Journal of Finance. 1988. July. Vol. 43. No. 30. P. 593–616.

Banfield 1958 – BanfieldE. The Moral Basis of a Backward Society. Glencoe (IL): Free Press, 1958.

Barry 1965 – Barry Β.Μ. Political Argument. L.: Rougledge, 1965.

Barry 1989 – Barry Β.Μ. A Treatise on Social Justice. Vol. 1. Theories of Justice. Berkeley (CA): University of California Press, 1989.

Basu 1984 – Basu КThe Right to Give Up Rights // Economica. 1984. November. Vol. 51. No. 504. P. 413^22.

Baumöl 1986 – Baumol W. Superfairness: Applications and theory. Cambridge (MA): MIT Press, 1986.

Becker 1981 – Becker G. A Treatise on the Family. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1981.

Beitz 1986 – Beitz Ch. Review of Amartya Sen's Resources, Values, and Development // Economics and Philosophy. 1986. October. Vol. 2. No. 2. P. 282–291.

Bentham 1967 – Bentham J. An Introduction to the Principles of Morals and Legislation / ed. by W. Harrison. Oxford: Basil Blackwell, 1967 [1789].

Bergson 1938 – Bergson Α. Α Reformulation of Certain Aspects of Welfare Economics //Quarterly Journal of Economics. 1938. Vol. 52. No. 2. P. 310–334.

Berlin 1969 – BerlinI. Two Concepts of Liberty // Idem. Four Essays on Liberty. Oxford: Oxford University Press, 1969. P. 118–172.

Bicchieri 1988 – Bicchieri C. Self-Refuting Theories of Strategic Interaction: A Paradox of Common Knowledge // Erkenntnis. 1988. February. Vol. 29. No. LP 69–85.

Bicchieri 1990 – Bicchieri C. Paradoxes of Rationality // Midwest Studies in Philosophy. 1990. Vol. 15. P. 65–79.

Binmore 1987 – Binmore КModeling Rational Players: Part I // Economics and Philosophy. 1987. October. Vol. 3. No. 2. P. 179–214.

Binmore 1988 – Binmore КModeling Rational Players: Part II // Economics and Philosophy. 1988. April. Vol. 4. No. 1. P. 9–56.

Binmore 1990 – Binmore КEvolution and Utilitarianism // Constitutional Political Economy. 1990. Spring/Summer. Vol. 1. No. 2. P. 1–26.

Blackorby, Donaldson 1988 – Blackorby Ch., Donaldson D. Cash versus Kind, Self-selection, and Efficient Transfers // American Economic Review. 1988. September. Vol. 78. No. 4. P. 691–700.

Blau 1975 – Blau J.H. Liberal Values and Independence // Review of Economic Studies. 1975. July. Vol. 42. No. 3. P. 395–401.

Blinder, Choi 1990 – Blinder A.S., Choi D.H. A Shred of Evidence on Theories of Wage Stickiness // Quarterly Journal of Economics. 1990. November. Vol. 105. No. 4. P. 1003–1015.

Block 1982 – Block W. AFree Market inRoads // [Machan (ed.) 1982, 164–183].

Bonnano 1991 – Bonnano G The Logic of Rational Play in Games of Perfect Information // Economics and Philosophy. 1991. April. Vol. 7. No. 1. P. 37–66.

Boulding 1973 – Boulding K. The Economy of Love and Fear: A Preface to Grants Economics. Belmont (CA): Wadsworth, 1973.

Bowles 1985 – Bowles S. The Production Process in a Competitive Economy: Walrasian, Neo-Hobbesian and Marxian Models //American Economic Review. 1985. March. Vol. 75. No. 1. P. 16–36.

Bowles, Gintis 1990 – Bowles S., Gintis H. The Democratic Firm: An Agency-Theoretic Evaluation. Amherst: Department of Economics University of Massachusetts. May 1990.

Brandt 1979 – Brandt R.B. A Theory of the Right and the Good. Oxford: Oxford University Press, 1979.

Braverman 1974 – Braverman H. Labor and Monopoly Capital. N.Y.: Monthly Review Press, 1974.

Braybrooke 1987 – Braybrooke D. Meeting Needs. Princeton: Princeton University Press, 1987.

Brennan, Buchanan 1985 – BrennanG, Buchanan J. The Reason of Rules: Constitutional Political Economy. N.Y.: Cambridge University Press, 1985.

Broome 1989 – Broome J. Should Social Preferences Be Consistent? //Economics and Philosophy. 1989. April. Vol. 5. No. 1. P. 7–17.

Broome 1991a – Broome J. Utility // Economics and Philosophy. 1991a. April. Vol. 7. No. LP 1-12.

Broome 19916 – Broome J. Weighing Goods. Oxford: Basil Blackwell, 1991Й.

Buchanan 1985 – Buchanan A.E. Ethics, Efficiency, and the Market. Totowa (NT): Rowman & Allanheld, 1985.

Buchanan 1989 – Buchanan A.E. Assessing the Communitarian Critique of Liberalism//Ethics. 1989. July. Vol. 99. No. 4. P. 852–882.

Buchanan 1975 – Buchanan J.M. The Limits of Liberty: Between Anarchy and Leviathan. Chicago: University of Chicago Press, 1975.

Buchanan, Tullock 1962 – Buchanan J.M., Tullock G The Calculus of Consent. Ann Arbor: University of Mchigan Press, 1962.

Calabresi, Melamed 1972 – Calabresi G, Me lamed D. Property Rules, Liability Rules, and Inalienability: One View of the Cathedral // Harvard Law Review. 1972. April. Vol. 85. No. 6. P. 1089–1128.

Carens 1985 – Carens J. Compensatory Justice and Social Institutions // Economics and Philosophy. 1985. April. Vol. 1. No. 1. P. 39–67.

Coase 1960 – Coase R. The Problem of Social Cost // Journal of Law and Economics. 1960. October. Vol. 3. No. 1. P. 1^14.

Cohen 1982 – Cohen G.A. Functional Explanation, Consequence Explanation, and Marxism//Inquiry. 1982. March. Vol. 25. No. 1. P. 27–56.

Cohen 1986 – Cohen J. An Epistemic Conception of Democracy // Ethics. 1986. October. Vol. 97. No. 1. P. 26–38.

Cohen 1989 – Cohen J. Deliberation and Democratic Legitimacy // The Good Polity: Normative Analysis of the State / ed. by A. Hamlin, Ph. Pettit. N. Y.: Basil Blackwell, 1989. P. 17–34.

Coleman, Ferejohn 1986 – Coleman J., FerejohnJ. Democracy and Social Choice // Ethics. 1986. October. Vol. 97. No. 1. P. 6–25.

Coleman, Kraus 1986 – Coleman J.L., Kraus J. Rethinking the Theory of Legal Rights // Yale Law Review. 1986. June. Vol. 95. No. 7. P. 1335–1371. Переиздание: Markets, Morals and the Law. Cambridge: Cambridge University Press, 1988. P. 28–63.

Collard 1978 – Collard D. Altruism and Economy: A Study in Non-Selfish Economics. N.Y: Oxford University Press, 1978.

Cooter 1989 – Cooler R. Rawls's Lexical Orderings Are Good Economics // Economics and Philosophy. 1989. April. Vol. 5. No. 1. P. 47–54.

Cooter, Rappoport 1984 – Cooter R., Rappoport P. Were the Ordinalists Wrong About Welfare Economics? // Journal of Economic Literature. 1984. June. Vol. 22. No. 2. P. 507–530.

Daniels 1979 – Daniels N. Wide Reflective Equilibrium and Theory Acceptance in Ethics // Journal of Philosophy. 1979. May. Vol. 76. No. 5. P. 256–282.

Dasgupta 1982 – Dasgupta P. The Control of Resources. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1982.

Dasgupta, Hammond, Maskin 1979 – Dasgupta P., Hammond P., Maskin E. The Implementation of Social Choice Rules: Some General Results on Incentive Compatibility // Review of Economic Studies. 1979. April. Vol. 46. No. 143. P. 185–216.

Dawes, Van de Kragt, Orbell 1990 – Dawes R., Van de Kragt Α., OrbellJ. Cooperation for the Benefit of Us-Not Me, or My Conscience // Beyond self-interest / ed. by J.J. Mansbridge. Chicago: University of Chicago Press, 1990. P. 97–110.

Debreu 1959 – Debreu G Theory of Value. N.Y: Wiley, 1959.

Dore 1987 – Dore R. Taking Japan Seriously: A Confucian Perspective on Leading Economic issues. L.: The Athlone Press, 1987.

Dunlop 1957 – Dunlop J. Т. The Task of Contemporary Wage Theory // The Theory of Wage Determination / ed. by J.T. Dunlop. N.Y.: St. Martin 's Press, 1957. P. 3–27.

Dworkin 1971 – Dworkin G Paternalism // Morality and the Law / ed. by R. Wasserstrom. Belmont (CA): Wadsworth Pub. Co., 1971. P. 107–136.

Dworkin 1988 – Dworkin G The Theory and Practice of Autonomy. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Dworkin, Bermant, Brown (eds) 1977 – Dworkin G., Bermant G., Brown PG. (eds). Markets and Morals. Washington: Hemisphere Pub. Corp.; N.Y.: distributed solely by Halsted Press, 1977.

Dworkin 1977 – Dworkin R. Taking Rights Seriously. Cambridge: Harvard University Press, 1977 (Дворкин Р. О правах всерьез. M.: РОССПЭН, 2005).

Dworkin 1981α – Dworkin R. What is Equality? Part 1: Equality of Welfare // Philosophy and Public Affairs. 1981a. Spring. Vol. 10. No. 3. P. 185–246.

Dworkin 1981ο – Dworkin R. What is Equality? Part 2: Equality of Resources // Philosophy and Public Affairs. 1981ο. Summer. Vol. 10. No. 4. P. 283–345.

Dworkin 1990 – Dworkin R. Foundations of Liberal Equality // The Tanner Lectures on Human Values. Vol. XI / ed. by GB. Peterson. Salt Lake City: University of Utah Press, 1990. P. 1–119.

Edwards 1979 – Edwards R. Contested Terrain: The Transformation of the Workplace in the Twentieth Century. N.Y.: Basic Books, 1979.

Ellsberg 1961 – Ellsberg D. Risk, Ambiguity, and the Savage Axioms // Quarterly Journal of Economics. 1961. November. Vol. 75. No. 4. P. 643–699.

Elster 1979 – Elster J. Ulysses and the Sirens: Studies in Rationality and Irrationality. N.Y.: Cambridge University Press, 1979.

Elster 1983 – Elster J. Sour Grapes: Studies in the Subversion of Rationality. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

Elster 1986 – Elster J. The Market and the Forum: Three Varieties of Political Theory // [Elster, Hylland (eds) 1986, 103–132].

Elster 1989α – Elster J. The Cement of Society: A Study of Social Order. Cambridge: Cambridge University Press, 1989a.

Elster 1989ο – Elster J. Social Norms and Economic Theory // Journal of Economic Perspectives. 1989ο. Fall. Vol. 3. No. 4. P. 99–117.

Elster, Hylland (eds) 1986 – Elster J., Hylland A. (eds). Foundations of Social Choice Theory. N.Y: Cambridge University Press, 1986.

Elster, Roemer (eds) 1991 – Elster J., Roemer J. (eds). Interpersonal Comparisons of Well-Being. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

Estlund 1990 – Estlund D. Democracy Without Preference // Philosophical Review. 1990. July. Vol. 99. No. 3. P. 397–123.

Etzioni 1986 – EtzioniA. The Case for a Multiple-Utility Conception // Economics and Philosophy. 1986. October. Vol. 2. No. 2. P. 159–183.

Etzioni 1988 – Etzioni A. The Moral Dimension. Toward a New Economics. N. Y.: Macmillan, 1988.

Feinberg 1973 – Feinberg J. Social Philosophy. Englewood Cliffs (NT): Prentice-Hall, 1973.

Feinberg 1986 – Feinberg J. Harm to self. Oxford: Oxford University Press, 1986.

Fleming 1952 – Fleming J.M. A Cardinal Concept of Welfare // Quarterly Journal of Economics. 1952. August. Vol. 66. No. 3. P. 366–384.

Foley 1967 – Foley D. Resource Allocation and the Public Sector // Yale Economic.

Essays. 1967. Spring. Vol. 7. P. 45–98. Fox 1974 – Fox A. Beyond Contract: Work, Power and Trust Relations. L.: Faber, 1974.

Frank 1988 – Frank R. Passions within Reason: The Strategic Role of the Emotions. NY: WW Norton, 1988.

Frankfurt 1971 – FrankfurtH. Freedom of Will and the Concept of a Person // Journal of Philosophy. 1971. January. Vol. 68. No. 1. P. 5–20.

Frankfurt 1987 – FrankfurtH. Equality as a Moral Ideal // Ethics. 1987. October. Vol. 98. No. 1. P. 21–43.

Friedman 1962 – Friedman M. Capitalism and Freedom. Chicago: University of Chicago Press, 1962 (ФридманM. Капитализм и свобода. M.: Новое изд-во, 2006).

Gaertner, Pattanaik, Suzumura 1992 – Gaertner W., Pattanaik P., Suzumura K.Individual Rights Revisited//Economica. 1992. May. Vol. 59. No. 234. P. 161–177.

Gambetta (ed.) 1988 – Gambetta D. (ed.). Trust: Making and Breaking Cooperative Relations. Oxford: Basil Blackwell, 1988.

Gardenfors 1981 – Gardenfors Ρ Rights, Games and Social Choice //Nous. 1981. September. Vol. 15. No. 3. P. 341–356.

Gauthier 1982 – Gauthier D. On the Refutation of Utilitarianism // [Mller, Williams (eds) 1982].

Gauthier 1986 – Gauthier D. Morals by Agreement. Oxford: Clarendon Press, 1986.

Gibbard 1974 – Gibbard A. A Pareto-Consistent Libertarian Claim // Journal of Economic Theory. 1974. April. Vol. 7. No. 4. P. 388–410.

Gibbard 1986 – Gibbard A. Interpersonal Comparisons: Preference, Good, and the Intrinsic Reward of a Life // [Elster, Ну Hand (eds) 1986, 165–194].

Gibbard 1990 – Gibbard A. Wise Choices, Apt Feelings: A Theory of Normative Judgment. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1990.

Gilbert 1990 – Gilbert M. Walking Together: A Paradigmatic Social Phenomenon // Mdwest Studies in Philosophy. Vol. 15: The Philosophy of the Human Sciences / ed. by P. French, T. Uehling, H. Wettstein. Notre Dame (IN): University of Notre Dame Press, 1990. P. 1–14.

Graaff 1957 – GraaffJ. de van. Theoretical Welfare Economics. Cambridge: Cambridge University Press, 1957.

Griffm 1986 – GriffinJ. Well-being: Its Meaning, Measurement and Moral Importance. Oxford: Clarendon Press, 1986.

Gul 1991 – GulF.A. A Theory of Disappointment Aversion //Econometrica. 1991. May. Vol. 59. No. 3. P. 667–686.

Hamlin 1986 – Hamlin A. Ethics, Economics, and the State. N.Y.: St. Martin 's Press, 1986.

Hammond 1976a – Hammond P.J. Changing Tastes and Coherent Dynamic Choice //Review of Economic Studies. 1976a. Vol. 43. No. 1. P. 159–173.

Hammond 1976Й – HammondP.J. Equity, Arrow's Conditions, and Rawls' Difference Principle // Econometrica. 1976Й. July. Vol. 44. No. 4. P. 793–804.

Hammond 1983 – HammondP.J. Ex-Post Optimality as a Dynamically Consistent Objective for Collective Choice under Uncertainty // Social Choice and Welfare / ed. by P. Pattanaik, M. Salles. Amsterdam: North-Holland, 1983. P. 175–205.

Hammond 1988 – Hammond P.J. Consequentialist Foundations for Expected Utility //Theory and Decision. 1988. January. Vol. 25. No. 1. P. 25–78.

Hampton 1986 – HamptonJ. Hobbes and the Social Contract Tradition. Cambridge: Cambridge University Press, 1986.

Hampton 1987 – Hampton J. Free-Rider Problems in the Production of Collective Goods //Economics and Philosophy. 1987. October. Vol. 3. No. 2. P. 245–273.

Hands 1988 – Hands D.W. Ad Hocness in Economics and the Popperian Tradition // The Popperian Legacy in Economics / ed. by N. de Margin. Cambridge: Cambridge University Press, 1988. P. 121–137.

Harberger 1978 – Harberger A.C. On the Use of Distributional Weights in Social Cost-Benefit Analysis // Journal of Political Economy. 1978. April. Vol. 86. No. 2. P. 87–120.

Hardin 1982 – Hardin R. Collective Action. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1982.

Hardin 1988 – Hardin R. Morality within the Limits of Reason. Chicago: University of Chicago Press, 1988.

Hare 1981 – Hare R.M. Moral Thinking: Its Levels, Method, and Point. Oxford: Oxford University Press, 1981.

Harrod 1936 – Harrod R. Utilitarianism Revised // Mind. 1936. April. Vol. 45. No. 178. P. 137–156.

Harsanyi 1955 – Harsanyi J. Cardinal Welfare, Individualistic Ethics and Interpersonal Comparisons of Utility // Journal of Political Economy. 1955. August. Vol. 63. No. 4. P. 309–321.

Harsanyi 1977a – Harsanyi J. Morality and the Theory of Rational Behavior // Social Research. 1977'a. Winter. Vol. 44. No. 4. P. 623–656; переиздание: [Sen, Williams (eds) 1982, 39–62].

Harsanyi 1977'b – Harsanyi J. Rational Behavior and Bargaining Equilibrium in Games and Social Situations. Cambridge: Cambridge University Press, 1977Й.

Hart 1955 – Hart H.L.A. Are There any Natural Rights? // Philosophical Review. 1955. April. Vol. 64. No. 2. P. 175–191; переиздание: [Waldron (ed.) 1984,77–90].

Haslett 1990 – Haslett D.W. What is Utility? // Economics and Philosophy. 1990. April. Vol. 6. No. 1. P. 65–94.

Hausman 1992 – Hausman D. The Inexact and Separate Science of Economics. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

Hayek 1960 – Hayek F. von. The Constitution of Liberty. Chicago: University of Chicago Press, 1960.

Hayek 1967 – Hayek F. von. The Moral Element in Free Enterprise // Studies in Philosophy, Politics and Economics. Chicago: University of Chicago Press, 1967. P. 229–236.

Hayek 1976 – Hayek F. von. The Mirage of Social Justice. Chicago: University of Chicago Press, 1976.

Hayek 1988 – Hayek F. von. The Fatal Conceit: The Errors of Socialism. // Collected works of FA Hayek. Vol. 1. L.: Routledge, 1988 (Хайек Ф.А. фон. Пагубная самонадеянность. Ошибки социализма. М.: Новости, 1992).

Herstein, Milnor 1953 – Herstein I., Milnor J. W. An Axiomatic Approach to Measurable Utility //Econometnca. 1953. April. Vol. 21. No. 2. P. 291–297.

Hicks 1939 – Hicks J. The Foundations of Welfare Economics //Economic Journal. 1939. December. Vol. 49. No. 196. P. 696–712.

Hicks 1940 – Hicks J. The Valuation of Social Income // Economica N.S. 1940. May. Vol. 7. P. 105–124.

Hirsch 1976 – Hirsch F. Social Limits to Growth. Cambridge: Harvard University Press, 1976.

Hirschman 1985 – Hirschman A.O. Against Parsimony: Three Easy Ways of Complicating Some Categories of Economic Discourse // Economics and Philosophy. 1985. April. Vol. 1. No. 1. P. 7–21.

Hobbes 1962 – Hobbes T. Leaviathan, or the Matter, form and Power of a Commonwealth Ecclesiastical and Civil. NY.: Collier Books, 1962 [1651] (Гоббс Т. Левиафан, или материя, форма и власть государства церковного и гражданского // Он же. Соч.: в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1991).

Hochman, Rogers 1969 – Hochman H.M., Rogers J.D. Pareto Optimal Redistribution//American Economic Review. 1969. September. Vol. 59. No. 4. P. 542–557.

Hodgson 1991 – Hodgson GM. Hayek's Theory of Cultural Evolution: An Evaluation in the Light of Vanberg's Critique // Economics and Philosophy. 1991. April. Vol. 7. No. 1. P. 67–82.

Hohfeld 1923 – Hohfeld W. Fundamental Legal Conceptions. New Haven: Yale University Press, 1923.

Hurley 1989 – Hurley S.L. Natural Reasons: Personality and Polity. Oxford: Oxford University Press, 1989.

Jensen 1955 – Jensen N. An Introduction to Bernoullian Utility Theory: I. Utility Functions // Swedish Journal of Economy. 1967. September. Vol. 69. P. 163–183.

Kagan 1989 – Kagan Sh. The Limits of Morality. Oxford: Oxford University Press, 1989.

Kaldor 1939 – Kaldor N. Welfare Propositions of Economics and Interpersonal Comparisons of Utility //Economic Jounal. 1939. September. Vol. 49. No. 195. P. 549–552.

Kant 1948 – Kant I. Groundwork of the metaphysics of morals / transi, by H. Paton. N.Y.: Harper & Row, 1948 [1785] (Кант И. Основы метафизики нравственности // Он же. Соч.: в 6 т. Т. 4. Ч. 1. М.: Мысль, 1965).

Kavka 1986 – Kavka GS. Hobbesian Moral and Political Theory. Princeton: Princeton University Press, 1986.

Kelman 1986 – Kelman S. A Case for In-Kind Transfers // Economics and Philosophy. 1986. April. Vol. 2. No. 1. P. 55–73.

Knight 1971 – Knight EH Risk, Uncertainty and Profit. Chicago: University of Chicago Press, 1971 [1921] (Haüm Φ. Риск, неопределенность и прибыль. M.: Дело, 2003).

Knight 1935 – Knight EH The Ethics of Competition, and other Essays. NY.; L.: Harper & Brothers, 1935.

Kolm 1972 – Kolm S.-Ch. Justice et Equité. P.: Editions du Centre National de la Recherche Scientifique, 1972.

Kraus, Coleman 1987 – Kraus J., Coleman J. Morality and the Theory of Rational Choice //Ethics. 1987. July. Vol. 97. No. 4. P. 715–749.

Kreps et al. 1982 – Kreps D.M. et al. Rational Cooperation in the Finitely Repeated Prisoners' Dilemma // Journal of Economic Theory. 1982. August. Vol. 27. No. 2. P. 245–252.

Kreps, Wilson 1982 – Kreps D., Wilson R. Sequential Equilibria // Econometrica. 1982. July. Vol. 50. No. 4. P. 863–894.

Leibenstein 1976 – LeibensteinH. Beyond Economic Man: ANew Foundation for Economics. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1976.

Leibenstein 1979 – Leibenstein H. ABranch of Economies is Missing: Micro-Micro Theory // Journal of Economic Literature. 1979. June. Vol. 17. No. 2. P. 477–502.

Lerner 1959 – Lerner A. Consumption-Loan Interest and Money // Journal of Political Economy. 1959. October. Vol. 67. No. 5. P. 512–525.

Levi 1980 – Levi I. The Enterprise of Knowledge. Cambridge (MA): MIT Press, 1980.

Levi 1986a – Levi I. Hard Choices: Decision-Making under Unresolved Conflict. Cambridge: Cambridge University Press, 1986a.

Levi 1986a – Levi I. The Paradoxes of Allais and Ellsberg // Economics and Philosophy. 1986Й. April. Vol. 2. No. 1. P. 23–53.

Levi 1990 – Levi I. Pareto Unanimity and Consensus // Journal of Philosophy. 1990. September. Vol. 89. No. 9. P. 481–492.

Lewis 1969 – Lewis D. Convention. A Philosophical Study. Cambridge: Harvard University Press, 1969.

Lind et al. 1982 – Lind R.C. et al. Discounting for Time and Risk in Energy Policy. Washington (DC): Resources for the Future; distributed by Johns Hopkins University Press, Baltimore, 1982.

Lipsey, Lancaster 1956 – Lipsey R., Lancaster K. The General Theory of Second Best // Review of Economic Studies. 1956. October. Vol. 24. No. 1. P. 11–32.

Little 1957 – Little I. A Critique of Welfare Economics. 2nd ed. Oxford: Oxford University Press, 1957.

Lomasky 1987 – Lomasky L. Persons, Rights and the Moral Community. N.Y.: Oxford University Press, 1987.

Loomes, Sugden 1982 – Loomes G., Sugden R. Regret Theory: An Alternative Theory of Rational Choice under Uncertainty // Economic Journal. 1982. December. Vol. 92. No. 368. P. 805–824.

Luce, Raiffa 1957 – Luce R.D., RaiffaH. Games and Decisions. N.Y.: Wiley, 1957.

Lyons 1977 – Lyons D. Human Rights and the General Welfare // Philosophy and Public Affairs. 1977. Winter. Vol. 6. No. 1. P. 113–129.

Machan (ed.) 1982 – Machan T.R. (ed.) The Libertarian reader. Totowa (NJ): Rowman & Littlefield, 1982.

Machina 1987 – Machina M. Choice under Uncertainty: Problems Solved and Unsolved // Journal of Economic Perspectives. 1987. Summer. Vol. 1. No. LP 121–154.

Machina 1989 – Machina M. Dynamic Consistency and Non-Expected Utility Models of Choice Under Uncertainty // Journal of Economic Literature. 1989. December. Vol. 27. No. 4. P. 1622–1668.

Machlup 1969 – Machlup F. Positive and Normative Economics // Economic Means and Social Ends: Essays in Political Economics / ed. by R. Heilbroner. Englewood Cliffs (NJ): Prentice-Hall, 1969. P. 99–129.

Macintyre 1981 – Macintyre A.C. After Virtue: A Study in Moral Theory. L.: Duckworth, 1981 (Макинтайр А. После добродетели. Исследования теории морали. M.: Академический проект, 2000).

Mackay 1986 – Mackay A. Extended Sympathy and Interpersonal Utility Comparisons //Journal of Philosophy. 1986. June. Vol. 83. No. 6. P. 305–322.

Mackie 1977 – Mackie J. Ethics: Inventing Right and Wrong. Harmondsworth: Penguin, 1977.

Maclean, Brown (eds) 1983 – Maclean D., Brown P. (eds). Energy and the Future. Totowa (NJ): Rowman & Little field, 1983.

Mansbridge 1990 – Mansbridge J.J. Expanding the Range of Formal Modeling // Beyond Self-interest / ed. by J. Mansbridge. Chicago: University of Chicago Press, 1990. P. 254–263.

Margolis 1982 – Margolis H. Selfishness, Altruism, and Rationality. Cambridge: Cambridge University Press, 1982.

Marshall 1925 – Marshall A. The Present Position of Economics [1885] // Memorials of Alfred Marshall / ed. by A.C. Pigou. L.: Macmillan, 1925. P. 152–174.

Marshall 1925 – Marshall A. A Fair Rate of Wages [1887] //Memorials of Alfred Marshall/ed. by A.C. Pigou. L.: Macmillan, 1925. P. 212–226.

Marwell, Ames 1981 – Marwell G., Ames R. Economists Free Ride. Does Anyone Else? Experiments on the Provision of Public Goods. IV // Journal of Public Economy. 1981. June. Vol. 15. No. 3. P. 295–310.

Maskin 1985 – Maskin E. The Theory of Implementation in Nash Equilibrium // Social Goals and Social Organization: Essays in Memory of Elisha Pazner / ed. by L. Hurwicz, D. Schmeidler, H. Sonnenschein. Cambridge: Cambridge University Press, 1985. P. 173–204.

Maclennen 1990 – Maclennen E. Rationality and Dynamic Choice: Foundational Explorations. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

Mcdowell 1978 – Mcdowell J. Are Moral Requirements Pothetical Imperatives? // Proceedings of the Aristotlian Society Supplementary volume. 1978. P. 13–29.

Mckean 1975 – Mckean R.N. Economics of Trust, Altruism, and Corporate Responsibility // Altruism, Morality and Economic Theory / ed. by E.S. Phelps. N.Y.: Russell Sage Foundation, 1975. P. 29–44.

Mcpherson 1982 – Mcpherson M. Mill's Moral Theory and the Problem of Preference Change //Ethics. 1982. January. Vol. 92. No. 1. P. 252–273.

Mcpherson 1983a – Mcpherson M. Efficiency and Liberty in the Productive Enterprise: Recent Work in the Economics of Work Organization // Philosophy and Public Affairs. 1983a. Fall. Vol. 12. No. 4. P. 354–368.

Mcpherson 19836 – Mcpherson M. Want Formation, Morality, and Some 'Interpretive' Aspects of Economic Inquiry // Social Science as Moral Inquiry / ed. by N. Haan et al. N. Y.: Columbia University Press, 1983 a. P. 96–124.

Mcpherson 1984 – Mcpherson M. Limits on Self-seeking: The Role of Morality in Economic Life // Neoclassical Political Economy / ed. by D. Colander. Boston: Bollinger Press, 1984. P. 71–85.

Meckling 1960 – Meckling W. An Exoct Consumption-Loon Model of Interest: A Comment // Journol of Politicol Economy. 1960. Februory. Vol. 68. No. LP 72–76.

Mill 1985 – Mill J.S. On Liberty. [1859] / ed. by C.V. Shields. N.Y.: Mocmillon, 1985 (Милль Дж. С. О свободе // Антология заподноевропейской клоссической либерольной мысли. М.: Ноуко, 1995. С. 288–392).

Mill 1976 – Mill J.S. Principles of Politicol Economy. 7th ed. / ed. by W.J. Ashley [1871]. 1909; переиздание: NY: A.M. Kelley, 1976 (Миллъ Дж. С. Принципы политической экономии. М.: Ноуко, 1991).

Miller, Wilhoms (eds) 1982 – Miller H.B., Wilhoms W.H. (eds). The Limits of Utilitorionism. Minneopolis: University of Minnesota Press, 1982.

Mirrlees 1976 – Mirrlees J.A. Optimol Tox Theory: A Synthesis // Journol of Public Economy. 1976. November. Vol. 6. No. 4. P. 327–358.

Morishimo 1982 – Morishima M. Why hos Jopon Succeeded? N.Y: Combridge University Press, 1982.

Moore 1902 – MooreG.E. Principio Ethico. Combridge: Combridge University Press, 1902; переиздание: 1959, 1984.

Mueller 1974 – Mueller D. Intergenerotionol Justice and the Sociol Discount Rote // Theory and Decision. 1974. October. Vol. 5. No. 3. P. 263–273.

Musgrove 1974 – Musgrave R. Moximin, Uncertainty, and the Leisure Trode-Off//Quorterly Journol of Economics. 1974. November. Vol. 88. No. 4. P. 625–632.

Nogel 1970 – Nagel T. The Possibility of Altruism. Oxford: Clorendon Press, 1970.

Nogel 1980 – Nagel T. The Limits of Objectivity // The Tonner Lectures on Humon Volues. Vol. 1 / ed. by S.M. Mcmurrin. Solt Loke City: University of Utah Press, 1980. P. 75–139.

Nogel 1981 – Nagel T. Libertorionism Without Foundotions // Reoding Nozick: Essoys on Anorchy, State, and Utopio / ed. by J. Poul. Oxford: Bosil Blockwell, 1981. P. 191–205.

Norveson 1988 – Narveson J. The Libertorion Ideo. Philodelphio: Temple University Press, 1988.

Nosh 1950 – Nash J. The Borgoining Problem // Econometrico. 1950. Jonuory. Vol. 18. No. LP 155–162.

Nelson 1988 – Nelson A. Economic Rotionolity and Morality // Philosophy and Public Affairs. 1988. Spring. Vol. 17 (2). P. 149–166.

Neumann, Morgenstern 1947 – Neumann J. von, Morgenstern O. Theory of Games and Economic Behavior. 2nd ed. Princeton: Princeton Univeristy Press, 1947.

Nozick 1974 – Nozick R. Anarchy, State, and Utopia. N.Y.: Basic Books, 1974 (Нозик Р. Анархия, государство и утопия. М.: ИРИСЭН, 2008).

Nutzinger 1976 – Nutzinger H.G. The Firm as a Social Institution: The Failure of a Contractarian Viewpoint //Alfred Weber Institute, University of Heidelberg. 1976. Working Paper No. 52.

Okun 1975 – Ohm A. Equality and Efficiency: The Big Tradeoff. Washington (DC): Brookings Institution, 1975.

Parfit 1979 – Parfit D. Prudence, Morality and the Prisoners' Dilemma // Proceedings of the British Academy. 1979.

Parfit 1984 – Parfit D. Reasons and Persons. Oxford: Oxford University Press, 1984.

Parij s 1989 – Parijs Ph. Van. On the Ethical Foundations of Basic Income // Institut Supérieur de Philosophie, Universite Catholique de Louvain, 1989. Working Paper No. CMID 32.

Parijs 1990 – Parijs Ph. Van. The Second Marriage of Justice and Efficiency // Journal of Social Policy. 1990. Vol. 19. P. 1–25.

Parijs 1991 – Parijs Ph. Van. Why Surfers Should Be Fed: The Liberal Case for an Unconditional Basic Income // Philosophy and Public Affairs. 1991. Spring. Vol. 20. No. 2. P. 101–131.

Paul et al. (eds) 1988 – Paul E.F. et al. (eds). The New Social Contract: Essays on Gauthier. Oxford: Blackwell, 1988.

Peleg 1984 – Peleg B. Game Theoretic Analysis of Voting in Committees. Cambridge: Cambridge University Press, 1984.

Pettit 1990 – Pettit Ph. Virtus Normativa: Rational Choice Perspectives // Ethics. 1990. July. Vol. 100. No. 4. P. 725–755.

Pettit, Sugden 1989 – Pettit Ph., Sugden R. The Backward Induction Paradox // Journal of Philosophy. 1989. April. Vol. 86. No. 4. P. 169–182.

Phelps 1973 – Phelps E.S. Taxation of Wage Income for Economic Justice // Quarterly Journal of Economics. 1973. August. Vol. 87. No. 3. P. 331–354.

Poly any i 1944 – Polyanyi K. The Great Transformation. N.Y.; Toronto: Farrar & Rinehart, 1944 (Поланъи К. Великая трансформация: политические и экономические истоки нашего времени. СПб.: Алетейя, 2002).

Posner 1979 – Posner R. Utilitarianism, Economics, and Legal Theory // Journal of Legal Studies. 1979. January. Vol. 8. No. 1. P. 103–140.

Putnam 1981 – Putnam H. Reason, Truth and History. Cambridge: Cambridge University Press, 1981 (Патнэм X. Разум, истина и история. M.: Праксис, 2002).

Putterman 1984 – Putterman L. On Some Recent Explanations of Why Capital Hires Labor //Economic Inquiry. 1984. April. Vol. 22. No. 2. P. 171–187.

Railton 1984 – Railton P. Alienation, Consequentialism, and the Demands of Morality // Philosophy and Public Affairs. 1984. Spring. Vol. 13. No. 2. P. 134–171.

Ramsey 1926 – Ramsey F. Truth and Probability // The foundations of mathematics and other logical essays / ed. by R.B. Braithwaite. L.: Routledge & KeganPaul, 1926. P. 156–198 (Рамсей Ф.П. Истина и вероятность // С. A2Q-ATX наст. изд.).

Rand 1964 – RandA. The Virtue of Selfishness. N.Y.: Signet Books, 1964.

Rawls 1951 – RawlsJ. Outline of a Decision Procedure for Ethics //Philosophical Review. 1951. April. Vol. 60. No. 2. P. 177–197.

Rawls 1955 – Rawls J. Two Concepts of Rules // Philosophical Review. 1955. April. Vol. 64. No. LP 3-33.

Rawls 1971 – Rawls J. A Theory of Justice. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1971 (Ролз Дж. Теория справедливости. Новосибирск: Изд-во НГУ, 1995).

Rawls 1982 – Rawls J. Social Unity and Primary Goods // [Sen, Williams (eds) 1982, 159–186].

Raz 1986 – Raz J. The Morality of Freedom. Oxford: Oxford University Press, 1986.

Reder 1979 – RederM. The Place of Ethics in the Theory of Production // Economics and Human Welfare: Essays in Honor of Tibor Scitovsky / ed. by M. Boskm. NY: Academic Press, 1979. P. 133–146.

Regan 1980 – Regan D. Utilitarianism and Cooperation. Oxford: Clarendon Press, 1980.

Regan 1983 – Regan D. Against Evaluator Relativity: A Response to Sen // Philosophy and Public Affairs. 1983. Spring. Vol. 12. No. 2. P. 93–112.

Reich, Devine 1981 – Reich M., Devine J. The Microeconomics of Conflict and Hierarchy in Capitalist Production // Review of Radical Political Economy. 1981. Winter. Vol. 12. No. 1. P. 27–45.

Riley 1989 – Riley J. Rights to Liberty in Purely Private Matters, Part I // Economics and Philosophy. 1989. October. Vol. 5. No. 2. P. 121–166.

Riley 1990 – Riley J. Rights to Liberty in Purely Private Matters, Part II // Economics and Philosophy. 1990. April. Vol. 6. No. 1. P. 27–64.

Robbins 1935 – Robbins L. An Essay on the Nature and Significance of Economic Science. 2nd ed. L.: Macmillan, 1935 [1932].

Robinson 1933 – Robinson J. The Economics of Imperfect Competition. L.: Macmillan, 1933.

Roemer 1982 – Roemer J. A General Theory of Exploitation and Class. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1982.

Roemer 1985a – Roemer J. Equality of Talent// Economics and Philosophy. 1985a. October. Vol. 1. No. 2. P. 151–188.

Roemer 1985о – Roemer J. Should Marxists Be Interested in Exploitation? // Philosophy and Public Affairs. 1985ο. Winter. Vol. 14. No. 1. P. 30–65.

Roemer 1986a – Roemer J. The Mismarriage of Bargaining Theory and Distributive Justice //Ethics. 1986a. October. Vol. 97. No. 1. P. 88–110.

Roemer 1986ο – Roemer J. Equality of Resources Implies Equality of Welfare // Quarterly Journal of Economics. 1986ο. November. Vol. 101. No. 4. P. 751–784.

Roemer 1987 – Roemer J. Egalitarianism, Responsibility, and Information // Economics and Philosophy. 1987. October. Vol. 3. No. 2. P. 215–244.

Roemer 1988 – Roemer J. Free to Lose. Cambridge: Harvard University Press, 1988.

Roemer 1989 – Roemer J. What Is Exploitation? Reply to Jeffrey Reiman // Philosophy and Public Affairs. 1989. Winter. Vol. 18. No. 1. P. 90–97.

Rorty 1982 – Rorty R. The Consequences of Pragmatism. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1982.

Roth, Malouf 1979 – Roth Α., Malouf M. Game Theoretical Models and the Role of Information in Bargaining // Psychological Review. 1979. November. Vol. 86. No. 6. P. 574–594.

Roth, Malouf, Murnighan 1981 – Roth Α., Malouf M., Murnighan J.K. Sociological versus Strategic Factors in Bargaining // Journal of Economic Behavior & Organisation. 1981. June. Vol. 2. No. 2. P. 153–177.

Sagoff 1986 – Sagoff M. Values and Preferences // Ethics. 1986. January. Vol. 96. No. 2. P. 301–316.

Samuelson 1947 – Samuelson P. Foundations of Economic Analysis. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1947 (Самуэльсон77. Основания экономического анализа. M.: Альпина Бизнес Букс, 2009).

Samuelson 1950 – Samuelson P. Evaluation of Real National Income // Oxford Economic Papers. New Series. 1950. January. Vol. 2. No. 1. P. 1–29.

Samuelson 1958 – Samuelson P. An Exact Consumption-Loan Model of Interest with or without the Social Contrivance of Money // Journal of Political Economy. 1958. December. Vol. 66. No. 6. P. 467–482.

Samuelson 1977 – Samuelson P. Reaffirming the Existence of «Reasonable» Bergson-Samuelson Social Welfare Functions // Economica N.S. 1977. February. Vol. 44. No. 173. P. 81–88.

Sandel 1982 – Sandel M. Liberalism and the Limits of Justice. Cambridge: Cambridge University Press, 1982.

Savage 1972 – Savage L. The Foundations of Statistics. N.Y.: Dover, 1972.

Scanlon 1975 – Scanlon T. Preference and Urgency //Journal of Philosophy. 1975. November. Vol. 75. No. 22. P. 655–670.

Scanlon 1982 – Scanlon T. Contractualism and Utilitarianism // [Sen, Williams (eds) 1982, 103–128].

Scanion 1986 – Scanion Т. Equality of Resources and Equality of Welfare: A Forced Marriage? //Ethics. 1986. October. Vol. 97. No. 1. P. 111–118.

Scheffler 1982 – Scheffler S. The Rejection of Consequentialism: A Philosophical Investigation of the Considerations Underlying Rival Moral Conceptions. Oxford: Clarendon Press, 1982.

Scheffler 1988 – Scheffler S. (ed.). Consequentialism and its Critics. Oxford: Oxford University Press, 1988.

Schelling 1978 – Schelling T. Micromotives and Macrobehavior. N.Y.: Norton, 1978.

Schelling 1984 – Schelling T. Choice and Consequence. Cambridge: Harvard University Press, 1984.

Schick 1986 – Schick F. Dutch Bookies and Money Pumps // Journal of Philosophy. 1986. February. Vol. 83. No. 2. P. 112–119.

Schmeidler, Pazner 1974 – Schmeidler D., Pazner E.A. A Difficulty in the Concept of Fairness //Review of Economic Studies. 1974. July. Vol. 41. No. 3. p. 441–443.

Schotter 1981 – Schotter A. The Economic Theory of Social Institutions. Cambridge: Cambridge University Press, 1981.

Schwartz 1982 – Schwartz T. What Welfare Is Not // [Miller, Williams (eds) 1982, 195–206].

Seidenfeld, Kadane, Schervish 1989 – Seidenfeld T., Kadane J., Schervish M. On the Shared Preferences of Two Bayesian Decision Makers // Journal of Philosophy. 1989. May. Vol. 86. No. 5. P. 225–244.

Selten 1975 – Selten R. Re-examination of the Perfectness Concept for Equilibrium in Extensive Games // International Journal of Game Theory. 1975. Vol. 4. P. 22–25.

Sen 1967 – Sen A. Isolation, Assurance, and the Social Rate of Discount // Quarterly Journal of Economics. 1967. February. Vol. 81. No. 1. P. 112–124.

Sen 1970a – Sen A. Collective Choice and Social Welfare. San Francisco: Holden Day, 1970a.

Sen 1970a – Sen A. The Impossibility of a Paretian Liberal // Journal of Political Economy. 1970Й. Vol. 78. No. LP 152–157; переиздание: [Sen 1982a, 285–290].

Sen 1971 – Sen A. Choice Functions and Revealed Preference // Review of Economic Studies. 1971. July. Vol. 38. No. 115. P. 307–317.

Sen 1973a – Sen A. Behaviour and the Concept of Preference // Economica N.S. 1973a. August. Vol. 40. No. 159. P. 241–259.

Sen 19736 – Sen A. On Economic Inequality. Oxford: Clarendon Press, 19736.

Sen 1976a – Sen A. Liberty, Unanimity and Rights // Economica. 1976a. August. Vol. 43. No. 171. P. 217–245.

Sen 1976a – Sen A. Real National Income // Review of Economic Studies. 1976Й. February. Vol. 43. No. 1. P. 19–39; переиздание: [Sen 1982a, 388–415].

Sen 1911 a – Sen A. Rational Fools // Philosophy and Public Affairs. 1911 a. Summer. Vol. 6. No. 4. P. 317–344; переиздание: [Sen 1982a, 84-106].

Sen 1911b – Sen A. On Weights and Measures: Informational Constraints in Social Welfare Analysis // Econometrica. 1911b. October. Vol. 45. No. 7. P. 1539–1572; переиздание: [Sen 1982a, 226–263].

Sen 1911c – Sen A. Social Choice Theory: A Re-examination // Econometrica. 1977c. January. Vol. 45. No. 1. P. 53–89; переиздание: [Sen 1982a, 158–200].

Sen 1979a – Sen A. Utilitarianism and Welfarism // Journal of Philosophy. 1979a. September. Vol. 76. No. 9. P. 463–489.

Sen 1919b – Sen A. The Welfare Basis of Real Income Comparisons // Journal of Economic Literature. 1979ο. March. Vol. 17. No. 1. P. 1–45.

Sen 1979c – Sen A. Interpersonal Comparisons of Welfare // Economics and Human Welfare: Essays in Honor of Tibor Scitovsky / ed. by M. Boskin. N.Y.: Academic Press, 1979c. P. 183–201; переиздание: [Sen 1982a, 264–281].

Sen 1982a – Sen A. Choice, Welfare and Measurement. Cambridge (MA): MIT Press, 1982a.

Sen 1982o – Sen A. Rights and Agency // Philosophy and Public Affairs. 1982ο. Winter. Vol. 11. No. LP 3-39.

Sen 1983a – Sen A. Evaluator Relativity and Consequential Evaluation // Philosophy and Public Affairs. 1983a. Spring. Vol. 12. No. 2. P. 113–132.

Sen 1983o – Sen A. Liberty and Social Choice // Journal of Philosophy. 1983ο. Vol. 80. No. LP 5-28.

Sen 1985a – Sen A. Commodities and Capabilities. Vol. 7. Professor Dr. P. Hennipman Lectures m Economics, Theory, Institutions, Policy. Amsterdam: North-Holland, 1985a.

Sen 1985o – Sen A. Rationality and Uncertainty // Theory and Decision. 1985o. March. Vol. 18. No. 2. P. 109–128.

Sen 1984 – Sen A. Well-being, Agency, and Freedom: The Dewey Lectures 1984 // Journal of Philosophy. 1985c. April. Vol. 82. No. 4. P. 169–203.

Sen 1986a – Sen A. Foundations of Social Choice Theory: An Epilogue // Foundations of Social Choice Theory / ed. by J. Elster, А. Ну Hand. Cambridge: Cambridge University Press, 1986 a. Ρ 213–248.

Sen 1986o – Sen A. Information and Invariance in Normative Choice // Social Choice and Public Decision Making: Essays in Honor of K.J. Arrow. Vol. 1 / ed. by W Heller, R.M. Starr, D. Starrett. Cambridge: Cambridge University Press, 1986ο. Ρ 29–55.

Sen 1987a – Sen A. On Ethics and Economics. Oxford: Blackwell, 1987α (Сен А. Об этике и экономике. М.: Наука, 1996).

Sen 1987a – Sen A. The Standard of Living: Lecture I, Concepts and Critiques // [Senetal. 1987a, 1-19].

Sen 1987a – Sen A. The Standard of Living: Lecture II, Lives and Capabilities // [Senetal. 1987a, 30–38].

Sen 1990 – Sen A. Gender and Cooperative Conflicts // Persistent Inequalities / ed. by I. Tinker. L.: Oxford University Press, 1990. P. 123–149.

Sen 1992a – Sen A. Inequality Reexamined. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1992.

Sen 1992a – Sen A. Minimal Liberty //Economica. 1992. May. Vol. 59. No. 234. P. 139–159.

Sen et al. 1987 – Sen A. et al. The Standard of Living / ed. by G. Hawthorn. Cambridge: Cambridge University Press, 1987.

Sen, Williams (eds) 1982 – Sen Α., Williams B. (eds). Utilitarianism and Beyond. Cambridge: Cambridge University Press, 1982.

Sidgwick 1901 – SidgwickH. The Methods of Ethics. 6th ed. L.: Macmillan, 1901.

Singer 1973 – Singer P. Altruism and Commerce: A Defense of Titmuss against Arrow // Philosophy and Public Affairs. 1973. Spring. Vol. 2. No. 3. P. 312–320.

Singer 1977 – Singer P. Freedoms and Utilities in the Distribution of Health Care // [Dworkin, Bermant, Brown (eds) 1977, 149–173].

Smith 1976 – Smith A. The Theory of Moral Sentiments / ed. by D.D. Raphael, A.L. Macfie. Oxford: Clarendon Press, 1976 (Смит А. Теория нравственных чувств. M.: Республика, 1997).

Smith 1976 – Smith A. An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations / ed. by R.H. Campbell, A.S. Skinner; Oxford: Clarendon Press, 1976 [1776] (Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: ЭКСМО, 2007).

Solow 1981 – Solow R. Wage Bargaining and Unemployment // American Economic Review. 1981. December. Vol. 71. No. 5. P. 898–908.

Solow 1990 – Solow R. The Labor Market as a Social Institution. Oxford: Basil Blackwell, 1990.

Stewart 1989 – Stewart H. Taking Goals Seriously: A Reconsideration of Rationality in Economics. Ph.D. dissertation. Harvard University, 1989.

Stigler 1978 – Stigler G. Wealth and Possibly Liberty // Journal of Legal Studies. 1978. June.

Strasnick 1976 – Strasnick S. Social Choice and the Derivation of Rawls's Difference Principle // Journal of Philosophy. 1976. February. Vol. 73. No. 4. P. 85–99.

Stasnick 1981 – Stasnick S. Neo-Utilitarian Ethics and the Ordinal Representation Assumption // Philosophy in Economics: Papers Deriving from and Related to a Workshop of Testability and Explanation in Economics / ed. by J.C. Pitt. Boston: D. Reidel, 1981. P. 63–92.

Streeten 1953 – Streeten P. Appendix: Recent Controversies // The Political Element in the Development of Economic Theory by Gunnar Myrdal / transi, by P. Streeten. L.: Routledge & Kegan Paul, 1953. P. 208–217.

Strotz 1956 – Strotz R. Myopia and Inconsistency in Dynamic Utility Maximization//Review of Economic Studies. 1956. Vol. 23. No. 3. P. 165–180.

Sugden 1985 – Sugden R. Liberty, Preference, and Choice // Economic and Philosophy. 1985. October. P. 213–229.

Sugden 1986 – Sugden R. The Economics of Rights, Cooperation, and Welfare. N.Y.: Blackwell, 1986.

Sugden 1989 – Sugden R. Spontaneous Order // Journal of Economic Perspectives. 1989. Fall. Vol. 3. No. 4. P. 85–97.

Sugden 1990 – Sugden R. Contractarianism and Norms // Ethics. 1990. July. Vol. 100. No. 4. P. 768–786.

Suzumura 1983 – Suzumura K. Rational Choice, Collective Decisions, and Social Welfare. N.Y.: Cambridge University Press, 1983.

Taylor 1979 – Taylor C. Hegel and Modern Society. Cambridge: Cambridge University Press, 1979.

Taylor 1989 – Taylor C. Sources of the Self: The Making of the Modern Identity. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1989.

Taylor 1987 – Taylor M.C. The Possibility of Cooperation. N.Y.: Cambridge University Press, 1987.

Thomson 1987 – Thomson G. Needs. L.: Routledge, 1987.

Thomson, Lensberg 1989 – Thomson W., Lensberg Τ Axiomatic Theory of Bargaining with a Variable Number of Agents. N.Y.: Cambridge University Press, 1989.

Thurow 1977 – Thurow L.C. Government Expenditures: Cash or In-Kind Aid // [Dworkin, Berman, Brown (eds) 1977, 85-106].

Titmuss 1971 – Titmuss R. The Gift Relationship: From Human Blood to Social Policy. N.Y: Random House, 1971.

Tversky, Kahneman 1979 – Tversky A., Kahneman D. Prospect Theory: An Analysis of Decision under Risk//Econometrica. 1979. March. Vol. 47. No. 2. P. 263–291.

Vanberg 1986 – Vanberg V. Spontaneous Market Order and Social Rules: A Critical Examination of F.A. Hayek's Theory of Cultural Evolution // Economics and Philosophy. 1986. April. Vol. 2. No. 1. P. 75–100.

Varian 1974 – Varian H. Equity, Envy, and Efficiency // Journal of Economic Theory. 1974. September. Vol. 9. No. 1. P. 63–91.

Varian 1975 – Varian H. Distributive Justice, Welfare, Economics, and the Theory of Fairness //Philosophy and Public Affairs. 1975. Spring. Vol. 4. No. 3. P. 223–247.

Varian 1985 – Varian H. Dworkin on Equality of Resources //Economics and Philosophy. 1985. April. Vol. l.No. LP 110–125.

Vickrey 1945 – Vickrey W. Measuring Marginal Utility by Reactions to Risk // Econometrica. 1945. October. Vol. 13. No. 4. P. 319–333.

Vickrey 1960 – Vickrey W. Utility, Strategy, and Social Decision Rules // Quarterly Journal of Economics. 1960. November. Vol. 74. No. 4. P. 507–535.

Waldron (ed.) 1984 – Waldron J. (ed.). Theories of Rights. Oxford: Oxford University Press, 1984.

Walzer 1983 – Walzer M. Spheres of justice. N.Y.: Basic Books, 1983.

Warr, Wright 1981 – Warr P.G., Wright B.D. The Isolation Paradox and the Discount Rate for Benefit-Cost Analysis // Quarterly Journal of Economics. 1981. February. Vol. 96. No. 1. P. 129–145.

Weibull 1987 – Weibull J. Persistent Unemployment as Subgame Perfect Equilibrium // Seminar Paper. 1987. May. No. 381. The Institute for International Economic Studies. Stockholm.

Weston 1994 – Weston S. Toward a Better Understanding of the Postitive/Normative Distinction in Economics // Economics and Philosophy. 1994. April. Vol. 10. No. LP. 1-17.

Weymark 1991 – Weymark J. A Reconsideration of the Harsanyi-Sen Debate on Utilitarianism // [Elster, Roemer (eds) 1991, 255–320].

Williams 1973 – Williams B. A Critique of Utilitarianism // Utilitarianism: For and against / ed. by J.J.C. Smart, B. Williams. Cambridge: Cambridge University Press, 1973. P. 77–150.

Williams 1987 – Williams B. The Standard of Living: Interests and Capabilities // [Senetal. 1987,94-102].

Williamson 1980 – Williamson O. The Organization of Work: A Comparative Institutional Assessment // Journal of Economic Behavior & Organization. 1980. Vol. l.No. LP 5-38.

Yaari, Bar-Hillel 1984 – Yaari M., Bar-Hillel M. On Dividing Justly // Sociological Choice and Welfare. 1984. Vol. 1. No. 1. P. 1–24.

Экономика и литература

Иван А. Болдырев. Введение в тему

Современное гуманитарное знание развивается циклически: тенденции к специализации сменяются модой на междисциплинарный синтез. Поэтому сближение кажущихся разнородными областей уже не должно никого удивлять. В прошлом выпуске «ИСТОКОВ» была опубликована статья Р. Леонарда,[417] где развитие экономической науки соотносилось с тенденциями в самых разных областях научной мысли, в том числе и со структурализмом в литературоведении и лингвистике. Мысль о единстве гуманитарного знания давно присутствует в европейской культуре, и соотнесение экономики (понятой широко – и как совокупность хозяйственных феноменов, и как рефлексия по их поводу) и литературы – лишь частный случай такого подхода.

Тем не менее зафиксировать и убедительно обосновать эту связь непросто, в частности потому, что и экономическая наука, и литература сегодня – это сложные, весьма специализированные сферы, и увидеть их как целое вряд ли под силу дилетанту. Однако традиция их соотнесения на самом деле достаточно давняя.

Стоит вспомнить прежде всего о нашей стране, где марксизм как экономическая теория и идеология проникал во все сферы гуманитарной мысли и где блестящее образование его основоположников в известном смысле помогало целым поколениям ученых.[418]

Вульгарно-социологическая и редукционистская тенденция, «экономизм», в литературоведении имеют давнюю историю и характеризуют, как сейчас стало ясно, одну из реальных сторон литературного процесса. Экономика и литература, согласно известной максиме о том, что воспитатель сам должен быть воспитан, сопрягаются в рамках «экономики литераторов» – проблем их материального существования, финансирования их проектов, авторских прав, логики культурного производства, короче говоря – всего того, что сегодня ассоциируется с экономикой культуры.[419] Забытая, но важная проблематика в этом ряду – общественная (в том числе и экономическая) роль писателя, его место в социуме.[420]

Такого рода исследования, в которых изучается, как экономический контекст взаимодействует и с писателем, и с тем, что выходит из-под его пера, стали выражением потребности в новых подходах к интерпретации литературных текстов. Эти новые – «экономические» – подходы, которые даже окрестили «новым экономическим литературоведением», уже не сводятся к банальным редукционистским формулам, а относятся к предмету гораздо внимательнее. Центральным пунктом анализа становится сам текст или же дискурс – более широкое понятие, дающее простор для многочисленных аналогий между экономическими категориями и единицами организации текста, возможность исследовать «экономику текста» (одна из наиболее популярных таких аналогий – между деньгами и языком).

Мы посчитали, что вместо того, чтобы переводить одну из многочисленных западных работ на эту тему, для знакомства с подобными исследованиями имеет смысл дать слово российскому ученому – известному литературоведу, американисту Татьяне Бенедиктовой, которая в значительной степени следует в русле именно этого направления.

Почему было выбрано слово «дискурс»? Экономистов и литераторов объединяет прежде всего то, что они создают тексты, правда, по-разному организованные. Дирдра Макклоски – автор, снискавший всемирную известность как экономист, всерьез занявшийся поэтикой экономических текстов. Воспитанная в традициях американского литературоведения (где очень важную роль играла риторика), она всерьез восприняла философию американского прагматизма (особенно в стиле Р. Рорти, на которого, в свою очередь, сильное воздействие оказали французские постструктуралисты второй половины XX в.) и методологический анархизм П. Фейерабенда. В результате исследование экономической риторики (у которого сегодня уже множество как критиков, так и последователей[421]) легло в основу совершенно нового подхода в экономической методологии. Мы публикуем первую статью Макклоски, которая положила начало этой серии исследований и из которой затем выросла книга.[422] Макклоски показывает, что экономическую науку можно всерьез изучать как форму литературной деятельности.

Третий текст в подборке этого раздела возвращает нас к проблематике истории экономической мысли как интеллектуальной истории. Вивьен Браун – одна из тех, кто стремится привнести в традиционный исторический анализ экономических теорий новые идеи и методы. В данном случае – это литературная теория Михаила Бахтина, одного из самых известных в мире представителей российской гуманитарной мысли XX в.

Многочисленные параллели между литературой и экономикой – свидетельство целостности культуры как универсума смыслов. Только так можно объяснить, почему Даниель Дефо был убежденным меркантилистом, а Томас де Квинси – столь же убежденным рикардианцем, почему Карл Маркс учился у Оноре де Бальзака, а Стивен Брамс и Ариель Рубинштейн исследуют еврейские религиозные тексты, перелагая их на язык теории игр. Надеемся, что знакомство с предлагаемыми статьями убедит читателя: литературная теория и практика – важный источник вдохновения для междисциплинарного исследования экономической науки.

© Болдырев И.А., 2011

Татьяна Д. Бенедиктова. «Безыскусное искусство» на рынке ценностей

Относительную эмансипацию эстетики от традиционного патронажа Разума и нормативной религиозной этики можно рассматривать как симптом и фактор расширения представлений о субъективности – рефлексивного процесса, который неотрывен от становления «модерности». С середины XVIII в. именно в пространстве эстетического ищет и получает возможность культурного представительства то, что было до тех пор невидимо, безголосо, маргинально – к чему особенно охотно и плодотворно обратился (уже на рубеже XVIII–XIX столетий) романтизм. Муза Вордсворта, по выражению У. Хэзлита, – «великая уравнительница», именно потому, что отважно берется за низкое, вульгарное, примитивное, обыденное. Нет ничего и никого, включая сельского идиота, что не могло бы предстать неожиданно прекрасным, по-новому ценным, попав в поле гениального воображения. Камешек, подобранный на пыльной дороге привычки, таким образом обращается в драгоценный самоцвет, – не потому, что украшается по правилам, а потому, что делается интенсивно зримым, как будто покрытый «живительной» влагой. Эстетичность связывается отныне не с соблюдением правил производства прекрасного объекта, а с творческим характером восприятия, т. е. способностью опознать инициирующий творческий жест – природы или Бога, – видимый «гению», в отличие от большинства людей. И не только опознать, но и продолжить, давая тем выражение индивидуальному творческому Я. Парадокс и внутреннее напряжение постромантической культуры обусловлены тем, что креативность выплескивается вширь, начинает осознаваться как свойство (потенциально) любого человека, но одновременно загоняется в рамки самой ситуацией профессионализации искусства. Раскручивающийся маховик рынка ставит художника лицом к лицу с массой потребителей, контакт с которой, с одной стороны, подчинен предсказуемой формальности товарно-денежного обмена, с другой – непредсказуем, так как коммуникация не может уже опираться на общий, всеми разделяемый корпус конвенций. Искусство, говорит Вордсворт в предисловии к «Лирическим балладам», вынуждено обращаться к пестрой массе, чье внимание рассеяно, а чувствительность разом и притуплена, и обострена жаждой нового.

Наблюдая эту массу вблизи, в Америке 1830-х годов, любопытствующий французский аристократ Алексис де Токвиль отмечает рудиментарную эстетичность форм, в которых предъявляет себя новая субъективность. При «Старом режиме» в обществе было пышное меньшинство «лордов и леди» и самоочевидно отличное от него большинство, об индивидуальном самопроявлении, публичном признании, культурном представительстве даже и не помышлявшее. С распадом старых социальных иерархий все стали униформно мистерами, мисс и миссис, – теперь личная ценность не задается уже сословной принадлежностью, а созидается и предъявляется каждым индивидом. По этой причине демократическое общество, на взгляд Токвиля, напоминает театр, где всяк себе и автор, и актер, – каждый себя исполняет, стремясь к себе привлечь общее внимание, и в меру убедительности для аудитории пересоздает свою жизнь. Поскольку аудитория по определению пестра, не объединена единой нормой образованного вкуса, эффективнее всего при этом работают апелляции к телесному, непосредственному, чувственному, а это еще более содействует размыванию границ между искусством и жизнью, в искусстве же – границ между серьезным и несерьезным, высоким и низким.

В главе XIX части I «Демократии в Америке» (она называется «Некоторые размышления о театральной жизни демократических народов») Токвиль пишет: «В театре, как и везде, аристократия хотела бы встречаться только с могущественными сеньорами, а если и переживать, то лишь за королей… ей хотелось бы, чтобы все было выдержано в едином стиле… В демократических обществах зрители не имеют подобных предпочтений… театр становится более захватывающим, вульгарным и правдоподобным зрелищем… Большинство присутствующих на театральных представлениях ищут в них не интеллектуальных наслаждений, а сильных, берущих за сердце переживаний».[423]

Вектор описываемого Токвилем (и, разумеется, не только им) процесса можно резюмировать так. Искусство растворяется в жизни, получает новый смысл как эстетическая функция, потенциально присущая любому объекту и явлению.[424] Актуализация эстетической функции непосредственно связывается с проявлением субъективно-творческого начала, причем опознание индивида в привилегированном качестве «творца» не ограничивается ничем, но и не обеспечивается ничем, кроме рыночного механизма. Поэтому эстетизация жизни в условиях демократии идет рука об руку с коммерциализацией. Таким образом формируется новая среда, в которой, с одной стороны, безыскусность осознается не как отсутствие или недостаточность искусства, а как особый режим его функционирования, а с другой стороны, даже бесспорный и легитимный objet d'art начинает функционировать странно, непредсказуемо.

В качестве примера можно привести ситуацию, сложившуюся вокруг знаменитого произведения скульптора Хайрама Пауэрса (1805–1873). Этот американский самородок родился в Вермонте, рос в Огайо, в 32 года уехал навсегда во Флоренцию, но главным своим успехом был обязан все же Америке. Его «Греческая рабыня» (1844) в конце 1840-х годов пропутешествовала по многим штатам, выставлялась затем в лондонском и нью-йоркском «Хрустальных дворцах». Неоклассическая статуя (явно вослед образцу Венеры Медицейской) представала зрителю не во дворце, не в аристократической библиотеке или музее, а в общедоступных (в смысле цены на билет) выставочных залах, и само это делало ситуацию рецепции глубоко неоднозначной. Соприкосновение пестрой, пуритански настроенной зрительской массы с обнаженной натурой (едва ли не впервые в американской культурной практике) было чревато скандалом, и Пауэрс снабдил свое произведение специальной брошюрой – инструкцией о том, что должно видеть. В тексте красноречиво излагалась история о гречанке времен недавней войны за независимость – христианке, плененной турками, чья семья истреблена, она же сохранена как ценный товар, выставлена на продажу на константинопольском базаре и ждет своей участи, уповая на милость божью. По всем этим причинам нагота фигуры не может восприниматься иначе, как высокоморальная и не способна внушать иного чувства, кроме острейшего сочувствия к страждущей вере. Сила слова оказалась так велика, что в ряде случаев проповедники специально водили паству посмотреть на статую в религиозно-воспитательных целях. В то же время отдельные наблюдатели (газетчики) отмечали не без сарказма, что нравственно-эстетическая эмоция, обуревавшая зрителей, не распространялась на прекрасных женщин другого цвета, продававшихся порой (в южных штатах) совсем неподалеку от выставок. Да и в беломраморной гречанке видели вещь отнюдь не только гипотетические турецкие варвары: более ста тысяч американцев заплатили за посмотр статуи, и тысячи копий из разного материала были куплены в собственность, украсив американские интерьеры. Что же являлось взорам почтеннейшей публики? Соблазнительная (почти живая, почти теплая – это звучало во всех рецензиях) женщина? Искусно сделанное произведение? Эффектный символ? Привлекательный товар? Принципиальную недифференцированность, невозможность дифференцировать эти ипостаси в акте публичного восприятия стоит отметить как один из симптомов нового, посттрадиционного состояния культуры.

В романтической традиции произведение устойчиво воспринимается как непосредственное продолжение. Я художника. Поэтому акт публикации, вынесение своего «детища» в публичную зону нередко ассоциируется с выставлением на торги собственной личности. Эмили Дикинсон (1830–1886), автор стихотворения, где эта ситуация «отлита» в хрестоматийную поэтическую формулу, до торгов по-настоящему даже не была допущена – редакторы журнала, куда она в 1860-х годах послала свои четыре стихотворения, объяснили автору, что они беспомощны, неумелы, «нетоварны», нуждаются в совершенствовании. В исправленном виде стихи были опубликованы, но дальнейших усилий «соответствовать» поэтесса решила не предпринимать: она предпочла – пожизненно – «белый снег» немоты, безвестности, глубокой приватности.

Publication – is the Auction

Of the Mind of Man —

Poverty – be justifying

For so foul a thing

Публикация – продажа

Мыслей с молотка —

Скажут – Бедность заставляет

Нас наверняка.

Possibly – but We – would rather

From Our Garret go

White – Unto the White Creator —

Than invest – Our Snow…

Может быть, и так – но лучше

Мерзнуть целый Век

И уйти к Творцу безгрешным —

Чем продать свой Снег…

(перевод А. Кудрявицкого)

Уолта Уитмена (1819–1892) характеризует не менее тесное духовно-телесное отождествление с собственным произведением: «Это не книга, камерадо, прикасаясь к ней, ты касаешься человека». Однако на жесткий вызов культурной среды он реагирует иначе, чем Дикинсон, и характер этой реакции заслуживает более подробного рассмотрения.

«Славлю себя и воспеваю себя», – грубо нарушая и поэтические конвенции, и конвенции «хорошего тона», эта декларация, открывающая «Песню о себе», сразу привлекает внимание к себе, а заодно и к важнейшему парадоксу – несовпадению лирического Я с самим собой. Все дальнейшее действие «Песни» развертывается в пространстве между, условно говоря, Уолтером и Уолтом: между субъектом, который прославляет, воспевает себя, и им же как объектом прославления и воспевания, т. е. новой, влекущей, из слов создаваемой реальностью. Это пространство между пронизано, заряжено током эмоциональной энергии, для обозначения текучих форм которой Уитмен использует целый веер приблизительных синонимов (caressing, doting, loving, admiring, adoring, worshipping, celebrating, singing, etc.), подчеркивающих непрерывность взаимопроникновения между опытами непосредственно-телесным, художественным и религиозным. Внутренний смысл знаменитых «каталогов» – длиннейших перечислительных пассажей, то и дело обрушиваемых на читателя «Песни», – демонстрация того, что любой акт, момент, предмет, произвольно выбранный и самый заурядный, потенциально эстетичен: попав в фокус любования, наслаждения, желания (получающего тем самым смысл творческого усилия), становится своего рода «поэмой». В мире Уитмена нет вещи, состояния или ситуации, которые почти буквально «моим хотением» не могли бы быть «произведены» в шедевр. Творческий труд их производства – это и работа становления, самоосознания в качестве творца, – процесс, который драматизируется в «Песне о себе» и резюмируется в странно звучащей фразе: By my life-lumps! Becoming already a creator… (Удивительнее всего здесь слово «lumps» (буквально, «куски», «комки», т. е. нечто грубо осязаемое и материальное) в сочетании с абстрактным понятием «life» и применительно к становлению в заведомо высоком, квазибожественном качестве – c/Creator). Из грубой материи физических ощущений (любое из которых не равно себе, предсодержит в себе большее, чем явлено прямо) Уолтер Уитмен творит Уолта Уитмена, а тот, в свою очередь, предъявляет читателю себя как вызов.

«Доказательство того, что ты поэт, – в том, что твоя страна вберет тебя в себя так же любовно, как ты – ее»,[425] – этой фразой завершалось предисловие к первому изданию «Листьев Травы». Отсутствие взаимности в любовном объятии могло означать только то, что в качестве поэта Уитмен себя «доказать» не сумел, из чего мог следовать либо разрыв с аудиторией (путь Дикинсон), либо подвиг упорного, подвижнического ей доверия (собственный путь Уитмена).

В ранней поэме «О теле электрическом пою» (1856) внимание привлекает обширный пассаж, «разыгрывающий» риторически ситуацию для Америки уитменовского времени и тривиальную, и шокирующую одновременно: «С молотка продается мужское тело…». Человеческое тело выставляется на общее обозрение и потребление, описывается с зазывным азартом, в конкретике дотошно перечисляемых анатомических деталей. Каждую поэт называет словом и тем самым каждой как бы касается, разом и интимно, и оценивающе, – что не просто рискованно, но даже откровенно скандально с точки зрения социальных, культурных, эстетических норм. «Руки, подмышки, локоть, кости и мускулы рук. //Запястье, суставы запястья, ладонь, пальцы – большой, указательный, ногти; // Широкая грудь, курчавость волос на ней, грудная клетка; //Ребра, живот, позвоночник и позвонки…» и т. д., непомерно долго, включая все неудобоназываемое. Человек весь обращен в тело, а тело по частям «опубликовано» как товар, – и воспринимается это в одно и то же время и как предел унижения, и как апофеоз, при этом жанр высказывания сам Уитмен определяет как «призыв из толпы» (или «призыв в толпе»: A call in the midst of a crowd), а поэт выступает в двойной, как бы «двоящейся» роли – товара и продавца, точнее, аукциониста: Помогу продавцу, – растяпа, он плохо знает свое дело… Параллель между «распевом» (chant, call) аукциониста, строящимся на ритмическом повторе, не столько доносящим информацию, сколько задающим темп, оркестрирующим торговое действо,[426] и ритмикой, диалогическим устройством уитменовских «Песен» довольно очевидна и неслучайна.

Gentlemen, look on this wonder!

Whatever the bids of the bidders,

they cannot be high enough for it;

For it the globe lay preparing

quintillions of years, without one animal or plant;

For it the revolving cycles truly and steadily roll’d.

In this head the all-baffl ing brain;

In it and below it, the makings of heroes.

Examine these limbs, red, black,

or white-they are so cunning in tendon and nerve;

They shall be stript, that you may see them

Джентльмены, взгляните на это чудо!

Какую б цену ни дал покупатель – все будет мало;

Для него земля готовилась

квинтильоны лет, без живых

существ, без растений;

Для него непрерывно и точно вращались миры.

В голове его – всеобъемлющий мозг;

В ней и под ней – создаются герои;

Взгляните на руки и ноги, красные,

черные, белые, – у них такие

умелые сухожилья и нервы;

Их нужно все обнажить, чтоб вы

могли их увидеть.

(перевод М. Зенкевича)

Аукцион – древняя, со времен Античности известная форма ведения торга всегда резервировалась для товаров, представление о ценности которых было неопределенно или спорно (именно так в разные периоды истории распродавались военные трофеи, «ничье» имущество, искавшее себе новых хозяев, женщины в жены, пленники или рабы). С аукциона нередко продаются также произведения искусства, ценность которых в отличие от ремесленного рукотворчества определяется не объемом (относительно легко измеримым) вложенного труда и мастерства, а авторским «гением», воспринимаемым не иначе, как субъективно. Ценность товара не определена заранее, неизвестны возможные покупатели, степень их заинтересованности и т. д. «Аукцион, – обобщает американский исследователь этого явления, – выступает в функции обряда перехода для объектов, укутанных в двусмысленность и неопределенность».[427] Посредством аукциона в ситуации высокой неопределенности, в отсутствие общепринятой и общепонятной конвенции устанавливаются социально законные определения ценности. Складывается ситуация, когда не заведомо известная ценность определяет цену, а цена, возникшая в порядке состязания желаний, определяет ценность, подтверждаемую публично соглашением-сделкой. Почему при совершении продажи на аукционе аплодируют (хотя в магазине, при совершении заурядной покупки, это никому не приходит в голову)? В знак того, что акт купли-продажи воспринимается как в каком-то смысле творческое действие: таким образом аудитория, по большей части молчаливая и невидимая, обнаруживает себя, подтверждает свое участие в создании новой символической реальности, новой ценности.

Купля-продажа для Уитмена – одна из повседневных, обыденных форм современной жизни. Она такова, какой ее делает человек, и нет оснований считать ее заведомо несовместимой с высокими, духовными смыслами (тут в действие вступает та же логика эпатажа, что заставляла поэта настаивать на внутренней взаимооткрытости плотского и священного, сексуального и мистического). Как вид диалога, демократического взаимодействия торг имеет то преимущество, что уравнивает стороны и дает традиционно пассивной аудитории шанс самовыражения. Она, быть может, не готова его использовать, но – способна, в принципе. Для Уитмена традиционно презренная рыночная толпа – это демократическая масса, потенциально творческий субъект, которого поэт-«аукционист» пытается своими призывами «заклясть» к становлению. В ритуале (символического) аукциона Уитмену видится именно такая возможность: «прорастание» индивидуального творческого импульса в поле (как мы бы сейчас сказали) «массовой коммуникации», а «низкой» практики чисто экономического обмена – в культурное измерение.

Использование «аукционной» метафоры в отношении искусства само по себе может рассматриваться как индикатор важнейшего сдвига в его самосознании. В фокусе внимания размещается не эстетический объект как таковой, а процесс и опыт его восприятия, взаимодействия с ним, чреватый и риском унижения, и возможностью возвышения, умножения ценности. Не удивительно, что в модернистской традиции начала XX в. в ходу оказывается двоякий жест: гордое à la Dickinson отчуждение от широкой аудитории и признание радикальной, хотя и не буквально понимаемой от нее зависимости à la Whitman.

Уоллес Стивенс (1879–1955), поэт-философ и страховой агент, всю жизнь совмещал эти два призвания. Хрестоматийной стала его лирическая миниатюра «Случай с банкой» (1923), описывающая своего рода перформанс – акт выставления, «постановления» банки на некоем холме в штате Теннесси. И что происходит при этом? Чудным образом «взлохмаченная глухомань» организуется вокруг чужеродного для нее искусственного объекта. Речь, между прочим, идет именно о банке, фабричной, стандартной, – считается, что поэт имел в виду конкретный сорт банок под названием «Dominion Wide Mouth Special», производившихся в Канаде с 1913 г. и широко представленных в 1920-х годах на североамериканском рынке. Слово «dominion» (власть) в третьей строфе одновременно является частью фразеологического оборота (It took dominion) и возможной косвенной отсылкой к бренду. Что тем более уместно, ибо природа бренда как раз и связана с его функционированием в качестве знака-обещания, символизирующего не столько конкретные свойства товара, сколько его успех, прошлое и будущее торжество. В данном случае в отсутствие свойств (что такое банка? наружная оболочка, прозрачная форма, пустая тара), внешних украшений и даже цвета (gray and bare) банка тем не менее становится фокусом властной фасцинации: пересиливает, организует первозданную энергию природного окружения, которая начинает играть ее, как свита короля, создавая «из ничего» почти бесконечную ценность. Исходно бросовый предмет предстает неожиданно величественным, возвышенным (tall… of a port), бесконечно важным: то ли это еще всего лишь банка? То ли уже мировая ось?

Anecdote of the Jar

I placed ajar in Tennessee.

And round it was, upon a hill.

It made the slovenly wilderness

Surround that hill.

The wilderness rose up to it.

And sprawled around, no longer wild.

The jar was round upon the ground

And tall and of a port in air.

It took dominion every where.

The jar was gray and bare.

It did not give of bird or bush.

Like nothing else in Tennessee.

Случай с банкой

Я банку водрузил на холм

В прекрасном штате Теннесси.

И стал округой дикий край

Вокруг ее оси.

Взлохмаченная глухомань

К ней, как на брюхе, подползла.

Она брала не красотой.

А только круглотой брала.

Не заключая ничего

В себе – ни птицы, ни куста.

Она царила надо всем.

Что было в штате Теннесси.

(перевод Г. Кружкова)

Банка Стивенса напоминает, конечно, современные ей редимейды М. Дюшана – бытовые вещи вроде велосипедного колеса, сушилки для бутылок или унитаза, которые в новом контексте восприятия (выставочном зале) обращаются для зрителей в произведения искусства. Но в данном случае подчеркнуто нет ни музейного, ни выставочного зала, есть вполне безыскусный, даже стандартный предмет и безмерность неряшливой, вульгарной «пустыни». Мы прекрасно понимаем поэтому, что причина происходящего и не в банке, и не в какой-либо институциональной гарантии ее ценности, а в ничем не гарантированном усилии воображения. В центр мира поставлено по-настоящему индивидуальное Я, авторское, лирическое и на равных правах с ним – читательское: субъект, придающий стандартной вещи новые место, роль и ценность. Творческий потребитель здесь утверждает себя как культурный герой – ближайшее подобие несуществующего демиурга. «Поэт в наши дни, – писал Стивенс, – обитает, как и прежде, в башне из слоновой кости, но очень ценит и открывающийся оттуда роскошный вид на общественную свалку и рекламные щиты, прославляющие кетчуп Снайдера, мыло Айвори и автомобиль Шевроле».[428]

Дальнейшее развитие обозначенной логики просматривается ясно: постмодернистская деэстетизация и реэстетизация медийной среды, релятивизация эстетической ценности, распространение «новой чувствительности». Эстетическое все активнее проявляет себя за пределами искусства – в рекламе, моде, политической пропаганде и т. д., но обсуждение проблематики эстетического продолжается по большей части в терминах его предполагаемой автономии. В отношении «искусственности» искусства, «литературности» литературы заявляются позиции «за» или «против», но спор давно приобрел инерционный характер и участников никуда не продвигает. Тезис, восходящий к романтическому «эстетизму» (но ни в коей мере не исчерпывающий, как мы видели, романтические подходы к эстетическому), не поддерживается современной культурной реальностью. Стало быть, и термины, направленность дискуссии нуждаются в обновлении.

© Бенедиктова Т.Д., 2011

Дирдра H. Макклоски. Риторика экономической теории[429]

Экономисты не ведут свои научные изыскания в соответствии с законами, описанными в их методологических программах. И это хорошо. Если бы они следовали этим законам, то ничего не было бы сказано о таких, например, вещах, как человеческий капитал, закон спроса, случайные блуждания вдоль по Уолл-стрит, эластичность спроса на бензин, и о других, так часто ими обсуждаемых. Экономисты многословны – поэтому многие официально признанные методологические стратегии, очевидно, не способны стать общим основанием, исходя из которого можно судить об убедительности положений науки.

На самом деле экономисты полемизируют (и должны полемизировать) на более широком поле. Их подлинная, повседневная риторика, то, как они рассуждают про себя и вслух на семинарах, расходится с официальной риторикой. Экономисты должны осознаннее относиться к собственной риторике, чтобы лучше понимать, почему они соглашаются друг с другом или расходятся во мнениях, тогда им будет сложнее отвергать противоположную точку зрения исключительно из методологических соображений. Философию как набор узких правил аргументации в научной полемике следует оставить в стороне, об этом говорят даже многие философы в течение последних 50 лет.

Конечно, содержание экономической теории вряд ли существенно изменится, когда экономисты поймут, что король-то на самом деле голый. Это ведь все тот же король, вне зависимости от того, одет он или раздет, и с философской точки зрения он находится в добром здравии, несмотря на обман со стороны портных. Тем не менее накал страстей значительно спадет, если экономисты осознают, на чем они основываются в своих спорах. Они утверждают, что в своей аргументации исходят из определенного и весьма ограниченного спектра методов статистического вывода, из позитивной экономической теории, операционализма, бихевиоризма и других позитивистских идей, которые с энтузиазмом воспринимались в 1930-х и 1940-х годах. Они уверены, что лишь это может служить основанием науки. Но на самом деле в ходе своей научной работы они полемизируют об уместности экономических метафор, об адекватности исторических примеров, об убедительности интроспекции, власти авторитета, очаровании симметрии, нравственных притязаниях. В примитивном позитивизме эти темы заклеймили бы как «бессмысленные», «ненаучные» или назвали бы их попросту «делом вкуса». Но даже позитивисты в действительности ведут себя так, что эти вопросы как будто можно обсуждать. На самом деле больше всего новых тем в науке, и особенно в экономике, возникают именно из этого обсуждения. Нельзя ничего добиться, бессмысленно цепляясь за Научный Метод или за любую другую методологию, за все, кроме честности, ясности и терпимости. Мы ничего не добьемся, потому что методология более не описывает ту науку, для которой она создавалась, например физику или математику; потому что физика и математика в любом случае непригодный образец для экономической науки; потому что многие философы сами уже не считают методологию убедительной; потому что если бы методология и в самом деле применялась, экономическая теория остановилась бы в своем развитии; и, самое важное, потому что в экономической теории, как и в любой сфере знания, стандарты рассуждения и доказательства должны задаваться изнутри, а не приниматься по указу королей-философов. Тогда и рассуждения будут настоящими.

1. Риторика – это упорядоченный разговор

Все эти соображения, которые ниже будут обсуждаться более подробно, фактически сводятся к призыву исследовать риторику экономической теории. Под «риторикой» понимается не вербальная игра в наперстки – «пустая риторика» или «всего лишь риторика» (хотя форма также нетривиальна: пренебрежительное отношение к форме свидетельствует о том, что мы не открыты по отношению к разнообразию аргументации). В книге «Современная догма и риторика согласия» Уэйн Бут дает множество полезных дефиниций. Риторика – это «искусство исследования того, каковы, согласно представлениям людей, должны быть их взгляды, а не доказательства истинности чего-либо в соответствии с некими абстрактными методами»; это «искусство обнаружения веских оснований, отыскивания того, что действительно позволяет прийти к согласию, поскольку всякого разумного человека нужно убедить»; это «тщательное взвешивание более-менее веских оснований для более-менее вероятных или правдоподобных выводов – нигде не достигающее чрезмерной достоверности, но более удачное, чем то, к чему мы пришли бы случайно или под воздействием бездумных импульсов»; это «искусство обнаружения допустимых убеждений (beliefs) и их улучшения в совместном дискурсе»; ее цель не должна состоять в том, чтобы «заговорить кого-то и тем самым заставить его принять какие-то заранее данные суждения; она скорее призвана вовлечь в совместное исследование».[430] Она есть то, во что экономисты, как и другие дельцы, занятые идеями, в любом случае вовлечены: как говорит Бут в другом месте, «мы верим в процесс взаимного убеждения как в образ жизни; мы живем от конференции до конференции».[431] Риторика есть изучение мысли в беседе.

Само слово «риторика» несомненно препятствует пониманию сути дела, поскольку в обыденной речи оно чрезвычайно обесценилось. Если бы «прагматизм» и «анархизм» уже не пострадали, будучи не в силах держаться в стороне от неуместных ассоциаций с требованием практических результатов или с бомбами, то более подходящим названием было бы «Концепция истины в экономической теории в свете прагматизма» или «Основы анархической теории познания в экономической науке».[432] Но противники изощренного прагматизма и мягкого анархизма, как и честной риторики, уже использовали свое оружие. Результаты отбивают у наблюдателя охоту удовлетворить возникшее любопытство и узнать, есть ли альтернативы принуждению в философии, политике или методе. Названия, подобные таким: «Как экономисты объясняют»[433] или «Почему методология – это дурно», возможно, были бы умереннее и убедительнее.[434] Тем не менее «риторика» – одно из многих прекрасных древних слов, точный смысл которого следовало бы лучше знать экономистам и счетчикам.

Риторика, о которой здесь говорится, – это древняя риторика Аристотеля, Цицерона и Квинтилиана, возрожденная в эпоху Ренессанса, распятая картезианской догмой о том, что только неоспоримое может быть истинным; риторика, восставшая из мертвых на третий век после Декарта. Вера, основанная на этих чудесах, в литературе получила название «Новая риторика», обновленная в 1930-1940-х годах силами A.A. Ричардса в Британии и К. Берка в Соединенных Штатах.[435] В философии Джон Дьюи и Людвиг Витгенштейн уже начали критиковать Декартову программу – выстроить верование на основе скептицизма. Не так давно философы, среди которых были Карл Поппер, Томас Кун и Имре Лакатос, опровергли позитивистскую предпосылку о том, что прогресс в науке действительно подчиняется скептическим Декартовым правилам метода. Литературные, эпистемологические и методологические направления еще не сложились в одну картину, но они связаны друг с другом. Накануне картезианской революции французский философ и реформатор Пьер Раме (Рамус) завершил (ок. 1550) средневековую традицию низводить риторику до красноречия, оставляя логику на попечение разума. В книгах, которые Декарт читал в детстве, вероятностные рассуждения были, таким образом, впервые полностью подчинены неоспоримым рассуждениям. Такая реорганизация свободных искусств, враждебная классической риторике, прекрасно соответствовала картезианской программе по построению знания на основе принципов философии и математики – программе, привлекавшей все новых последователей на протяжении следующих трех столетий. Декартова программа потерпела поражение, но за это время сдала свои позиции и техника правдоподобных, вероятностных рассуждений. По словам Р. Рорти, который следует за Дьюи, поиск первооснов знания у Декарта, Локка, Юма, Канта, Рассела и Карнапа представлял собой триумф «поиска достоверности над поиском мудрости».[436] Для того чтобы восстановить правильное понимание риторики, необходимо воссоздать более широкое и мудрое мышление.

Сегодня на сужение аргументативных средств в картезианской программе реагируют многие и повсеместно. Ключевые фигуры – это и профессиональные философы (Стивен Тулмин, Пол Фейерабенд, Ричард Рорти), и представители разнообразных наук, ставшие философами – химики (Майкл Поланьи), правоведы (Хаим Перельман), литературоведы (Уэйн Бут). О том, насколько широко распространилась идея, что аргумент – это нечто большее, чем силлогизм, можно судить по прекрасной его трактовке в сфере, казалось бы, совсем неподходящей – Гленн Уэбстер, Ада Джейкокс и Беверли Болдуин описали это в своей работе «Теория ухода за больными и призрак расхожих мнений».[437] Однако экономической теории этот процесс не коснулся. Австрийцы, институционалисты, марксисты уже без малого 100 лет критиковали отдельные элементы позитивизма, положенного в основу экономического знания. Но с удвоенным рвением экономисты хватались за другие элементы и выражали свои остающиеся сомнения так, словно пытались сделать их абсолютно непонятными для всех, кроме себя. Они сужали предмет исследования не хуже радикальных позитивистов, но по-своему, так, отрицание эконометрики, например, было бы оправданным, только если бы ее наивные притязания принимались всерьез. Что касается остального, то экономисты позволили философским писакам, сочинявшим несколько лет назад,[438] формировать их официальное мнение о том, что есть хорошее доказательное рассуждение.

2. Модернизм положен в основу официальной экономической методологии

У экономистов бытуют два различных мнения относительно дискурса: официальное и неофициальное, эксплицитное и имплицитное. Официальная риторика, которой они придерживаются из общих соображений и в методологических размышлениях, провозглашает их учеными в современном понимании этого слова. Кредо Научного Метода, который оппоненты с издевкой именуют «расхожее мнение» (received view), – это сплав логического позитивизма, бихевиоризма, операционализма и гипотетико-дедуктивной модели науки. Главная идея в том, что все надежное знание было выстроено по модели понимания некоторых элементов физики XIX – начала XX в. Чтобы ярче отразить масштабы проникновения этих идей в современное мышление, причем далеко за пределы научного мира, его лучше всего обозначить просто как «модернизм», иными словами, представление (как выражается У. Бут), согласно которому мы знаем только то, в чем не можем усомниться, и не можем по-настоящему знать то, с чем мы способны лишь согласиться.

Вот некоторые наставления модернизма:

1. Прогнозирование (и контроль) – это цель науки.

2. Только наблюдаемые следствия (или прогнозы), получаемые исходя из теории, влияют на ее истинность.

3. Наблюдаемость подразумевает объективные, воспроизводимые эксперименты.

4. Если (и только если) эмпирическое следствие из теории оказывается ложным, теория считается ложной.

5. Нужно ценить объективную реальность; субъективные «наблюдения» (интроспекция) не являются научным знанием.

6. Изречение лорда Кельвина: «Если Вы не в состоянии выразить Ваши знания о предмете в числах, значит, знания эти скудны и неудовлетворительны».[439]

7. Интроспекция, метафизические верования, эстетика и т. п. могут присутствовать при открытии гипотезы, но не могут использоваться для ее обоснования.

8. Задача методологии – отделять научное знание от ненаучного, позитивное от нормативного.

9. Научное объяснение события включает это событие во всеохватывающий закон.

10. Ученые, например экономисты, не могут ничего сказать как ученые о ценностях – нравственных или художественных.

11. Гильотина Юма: «Если, удостоверившись в истинности этих принципов, мы приступим к осмотру библиотек, какое опустошение придется нам здесь произвести! Возьмем в руки, например, какую-нибудь книгу по богословию или школьной метафизике и спросим: содержит ли она какое-нибудь абстрактное рассуждение о количестве или числе! Нет. Содержит ли она какое-нибудь основанное на опыте рассуждение о фактах и существовании! Нет. Так бросьте ее в огонь, ибо в ней не может быть ничего, кроме софистики и заблуждений!» (Курсив. – Д. Ю.).[440]

Среди философов мало кто придерживается и половины этих положений. Значимое и авторитетное меньшинство, которое растет с каждым днем, не верит ни в одно из них. Но большинство экономистов принимают все положения без исключения.

Например, таких взглядов придерживаются ведущие экономисты-методологи. Как ни странно, модернизм в экономической методологии ассоциируется с чикагской школой.[441] На основополагающих текстах экономического модернизма, таких как «Методология позитивной экономической науки» Милтона Фридмена[442] или «De Gustibus Non Est Disputandum» Гэри Беккера и Джорджа Стиглера[443] стоит отметка Чикаго; наиболее радикальные интерпретации этих текстов также принадлежат экономистам, учившимся в Чикаго. Удивительно, как группа, так раздражающая остальных экономистов почти всем, что она делает, получает их согласие и утверждает официальную методологию. Как ни странно, смягченный вариант идей Фридмена – часть интеллектуального багажа большинства экономистов, они охотно используют его аргументацию.

Обдуманные тексты о методе, в том числе и чикагские, более аккуратны, чем краткие замечания в других курсах, обнаруживающие модернизм в его более грубой форме. Де-юре можно выражаться достаточно расплывчато, чтобы заполучить всеобщее доверие; де-факто же зарабатываешь себе врагов. Калман Коэн и Ричард Сайерт – среди многих, кто в первой главе описывает свою методологию, излагают основные принципы модернизма, который они оценивают как метод «используемый в любом научном анализе».[444] Тот «метод», который они затем описывают, с библиографией, сильно смещенной в сторону логического позитивизма и его сторонников, сводится к призыву быть честными и вдумчивыми. Только когда такая фраза, как «хотя бы в принципе проверяемый путем эксперимента или наблюдения»,[445] обретает практическое содержание, мы понимаем, что поставлено на карту. Конечно, без туманных рекомендаций не обходятся. Фридмен писал, например, что научная практика экономистов раскололась на теорию без фактов и факты без теории. Его модернистские заклинания, поддерживаемые хором философов, в то время, вероятно, имели воздействие на души всех тех, кто имел к этому отношение.

Эссе Фридмена даже в то время было в большей степени постмодернистским, чем можно было бы предположить после беглого знакомства с его идеями. Он, например, одобрительно замечает, что экономист может выбирать между несколькими теориями, предсказывающими одно и то же, исходя из эстетических критериев простоты и продуктивности, хотя в следующем предложении он пытается свести их к объективным прогнозам.[446] Он признает, что опросы, запрещенные в модернистской экономике, полезны для выдвижения гипотез, но в следующем предложении утверждает, что они «почти полностью бесполезны как средство проверки обоснованности экономических гипотез».[447] Он подчеркивает роль риторического сообщества, к которому ученые обращаются и которое стремятся убедить – не важно, состоит ли оно из социологов или экономистов; в следующем предложении он, однако, возвращается к «объективной» теории тестирования. Как и Карл Поппер, Фридмен, похоже, боролся против всевластия позитивизма и его интеллектуальных традиций, хотя и с переменным успехом. Этот locus classicus экономического модернизма содержит столько антимодернистских идей, что, видимо, модернизм, даже в устах лучших из своих приверженцев, не выдерживает никакой разумной критики.

Однако необдуманное замечание, брошенное в пылу экономических баталий, обычно характеризуется «грубым» модернизмом, причем часто звучат те самые слова, которые использовал и Фридмен. Например, в статье о финансах Ричарда Ролла и Стивена Росса утверждается, что «теорию следует тестировать по ее выводам, а не по ее предпосылкам» и что «равным образом, не следует отвергать выводы, полученные исходя из предпосылки о максимизации прибыли, опираясь при этом на данные выборочных опросов, в которых менеджеры утверждают, что они жертвуют прибылью ради общественного блага».[448] Подобное можно обнаружить где угодно, в практически той же форме, и все после эссе Фридмена. Уильям Шарп, например, обсуждая ту же тему, что и Ролл с Россом, воспринимает как правило хорошего тона для науки то, что «реалистичность предпосылок большого значения не имеет. Если выводы хорошо согласуются с наблюдаемыми феноменами, можно говорить, что теория «объясняет» реальность».[449] Такие часто повторяемые фразы, демонстрирующие модернизм, равно как свою преданность объективным данным, количественным тестам, позитивному анализу и другим атрибутам веры, звучат как заклинание. Модернизм влиятелен в экономике, но не потому, что его предположения были тщательно изучены и признаны пригодными. Это явленная, но лишенная рациональных оснований религия.

3. Модернизм – плохой метод

Модернизм в философии устарел. У модернизма как методологии науки (в частности экономической науки) множество проблем.[450] Даже если экономисты с философскими наклонностями читают столько же профессиональной философской литературы, сколько философы – профессиональной экономической. Не удивительно, что новость о закате модернизма дошла еще не до всех. С точки зрения философа, самый главный порок присущей модернизму враждебности к «метафизике», которую модернисты видят повсюду, состоит в том, что сама эта враждебность носит метафизический характер. Если метафизику следует сжечь на костре, то методологические декларации модернистского сообщества – от Декарта через Юма и Конта до Гемпеля и Поппера – будут первыми преданы огню. По этим и многим другим причинам философы сходятся на том, что строгий логический позитивизм мертв, и поднимают вопрос: разумно ли со стороны экономистов продолжать заниматься некрофилией.[451]

В случае с экономикой метафизическое мировоззрение, близкое логическому позитивизму, не получило веских оснований, возможно, потому, что его истоки в большей степени относятся к философствованию физиков от Маха до Бриджмена, нежели к современным им концепциям профессиональных философов. По меньшей мере не ясно, в чем может состоять привлекательность «операционально содержательных теорем»[452] или «правильных и значимых предсказаний относительно еще не наблюдавшихся явлений»[453] в качестве стандарта, с которым соотносится все, кроме математических положений. Самуэльсон, Фридмен или их последователи не обосновывают свою метафизическую точку зрения, а лишь уверенно утверждают, что она, эта позиция, соответствует взглядам философов на научный метод (в то время это действительно было так). Вера в философию была тактической ошибкой, так как с тех пор сама философия изменилась. Сейчас некоторые философы подвергают сомнению весь замысел эпистемологии в целом и ее способность формулировать основания знания.[454] Очень многие сомневаются в модернистских методологических рецептах.

Фальсификация не универсальна. Например, общая для всех экономистов-методологов установка – придание особой значимости решающему тесту на фальсификацию, который считается отличительным признаком научного обоснования. Но философы уже много десятилетий назад обнаружили, что фальсификация уязвима к критике со стороны физика и философа Пьера Дюгема (1906 г.). Эта критика понятна (и без чтения философской литературы) любому экономисту, который пытался использовать в науке критерий фальсифицируемости. Предположим, что гипотеза H («Успехи, которые демонстрировали британские бизнесмены в конце XIX в., по сравнению с американскими и немецкими были весьма скромны») подразумевает тестирование наблюдения О («Показатели совокупной факторной производительности в черной металлургии и сталелитейной промышленности свидетельствуют о большом разрыве между британскими и иностранными сталелитейщиками»); гипотеза подразумевает тестирование, но не сама по себе, а лишь при добавлении вспомогательных гипотез Ήχ, Η_2 и т. д., благодаря которым можно будет осуществить измерение («Теория предельной производительности применима к Великобритании 1870–1913 гг.», «Британская сталелитейная промышленность не подвергалась влиянию скрытых факторов, которые могли компенсировать плохое управление бизнесом», и т. п.). Тогда, естественно, не-О влечет за собой не-Н – или не-Н_1, не-Н_2, или любое количество отказов от предпосылок, не значимых для основной исследуемой гипотезы. Последняя в этом случае не подвержена воздействию решающего теста благодаря вспомогательным гипотезам, которые необходимы, чтобы подвергнуть ее тестированию. Это не просто некая возможность, здесь заложена суть большинства научных разногласий: «Ваш эксперимент не был должным образом проконтролирован»; «Вы не решили задачу идентификации»; «Вы использовали равновесную (конкурентную, состоящую из единственного уравнения) модель, тогда как следовало применить неравновесную (монополистическую, состоящую из 500 уравнений)». Даже если одну из рассматриваемых гипотез удастся изолировать от остальных, вероятностная природа гипотез, особенно в экономической теории, делает решающий эксперимент ничего не решающим: случайность остается неизменной альтернативой, Нn-й гипотезой, разрушающей здание фальсификационизма.

Предсказание в экономической теории невозможно. Общепринятое мнение, согласно которому предсказание – определяющая черта настоящей науки – присуще и экономической теории, также вызывает сомнение. Например, общим местом для философов и историков науки является то, что одна из наиболее успешных научных теорий, теория эволюции, не содержит прогнозов в обычном понимании и, следовательно, нефальсифицируема через прогноз. Дарвин при создании своей теории вдохновлялся классической экономической наукой (прогнозы которой, как оказалось, в большинстве случаев ошибочны) – по меньшей мере это наводит на мысли о том, что, рассматривая предсказание как критерий полезности экономической теории, мы поступаем несколько странно. По-видимому, не понимая всей нелепости сказанного, Фридмен процитировал Алчиана, вспомнившего об этой взаимосвязи[455] в своем наиболее значимом произведении о метафизике прогнозирования («листья на деревьях расположены таким образом, как будто каждый лист целенаправленно стремится максимизировать количество получаемого им солнечного света»).

В любом случае, предсказывать экономическое будущее, как сказал Людвиг фон Мизес, – «за пределами возможностей смертного человека».[456] За пределы возможностей прогнозы выносит та самая экономическая наука, которую он использует. Когда экономист крупного банка предсказывает снижение процентных ставок после новогодних праздников и при этом незадолго до своего прогноза не инвестировал свое богатство в маржинальные займы, обеспеченные облигациями, хеджированные и надежно застрахованные от колебаний, тогда его поведение либо нерационально, либо он обманывает сам себя. Если ему известна ожидаемая ценность будущего, он по каким-то причинам выбирает не бесконечное богатство, которое такое фаустовское знание может принести, а хочет вместо этого растратить этот шанс, предав свое знание огласке. Если же он на самом деле не знает, то тогда он не встает перед этим выбором. Но тогда он, вероятно, не имеет права рассуждать так, словно он все знает. Предикционизм нельзя оправдать, ссылаясь на то, что экономист из крупного банка делает только условные прогнозы. Такие прогнозы продаются по своей стоимости только на падающем рынке (soft market): если бы море исчезло, то ускорение камня, падающего с уровня моря до морского дна, было бы 32,17 футов в секунду в квадрате (9,811 м/с^2). У серьезного прогноза серьезные граничные условия. Если это действительно так, то опять возникает «американский вопрос»: если ты такой умный, то почему ты такой бедный? В пределе (потому что именно в этой области применяется экономическая теория) и в среднем (потому что некоторые люди более удачливы) вся отрасль производства экономических прогнозов, включающая университеты, получает лишь нормальную прибыль.

Модернизм сам по себе невозможен и не соблюдается. Однако самая разрушительная критика модернистской методологии среди этих мелких упреков состоит в том, что если принимать ее всерьез, то она в своей узости сводится к абсурду. Вновь рассмотрим путь к модернистскому знанию от предикционизма через изречение Кельвина к гильотине Юма. Если бы экономисты (или физики) ограничивались экономическими (или физическими) утверждениями, буквально соответствующими этому пути, то им было бы нечего сказать. Скептицизм Декарта или Юма слишком губителен в качестве стандарта для убеждений реальных людей. Как сказал химик и философ Майкл Поланьи, методология модернизма исходит из «утопических требований к условиям осмысленности предложений, выполняя которые мы обрекли бы себя на добровольное слабоумие».[457] Модернизм обещает знание, свободное от сомнений, метафизики, морали и личных убеждений; результат его работы – переименованные в Научный Метод метафизика, мораль и личные убеждения ученого, в особенности ученого-экономиста. Модернизм не может и не должен давать обещанного. Научное знание ничем не отличается от любого другого личностного знания.[458] Попытки целиком изменить, а не просто улучшить это знание ведут к смерти науки.

Другими словами, буквальное применение модернистской методологии не способствует созданию пригодной для использования экономической науки. Лучше всех это доказывает история. В своем труде «Против метода» (1975) Пол Фейерабенд использует интерпретацию истории Галилея, критикуя притязания нормативной методологии в физике; точно так же можно рассуждать и применительно к экономической теории. Фейерабенд утверждает, что если бы современники Галилея применяли модернистские критерии убедительности, то дело Галилея было бы проиграно. Заявка на грант с предложением использовать нелогичные предпосылки о том, что земная оптика применяется и для небесной сферы, предположить, что приливы – это перемещение воды по поверхности вращающейся земли, и показать – следуя какой-то диковинной аналогии, – со ссылкой на расплывчатые изображения предполагаемых спутников Юпитера, что планеты так же двигаются вокруг солнца, как и луны вокруг Юпитера, – эта заявка не выдержала бы и первого этапа рецензирования в Национальном научном фонде в 1632 г., если бы он (в отличие от нас) был связан модернистской идеологией. Это рассуждение можно обобщить и на многие другие эпизоды из истории физики: наблюдаемые аномалии в экспериментах, тестирующих теории Эйнштейна, игнорировались многие годы, а впоследствии были объявлены ошибками измерения после того, как теории были приняты, приняты на основании «разума сути дела», как любил говорить Эйнштейн.[459]

Историки биологической науки открывают все новые и новые факты подтасовки статистических результатов, чтобы они удовлетворяли модернистским канонам эмпирической достоверности: от Пастера и Менделя до современности. Измерение IQ с самого начала было скандальным самообманом и наглым мошенничеством во имя научного метода.[460] Модернизм, вероятно, не подходит и для описания сложных взаимосвязей в биологии и психологии: стремление получить данные, возникающие только в результате самых простых физических экспериментов, может не соответствовать передовой практике этих наук. Едва ли это соответствует и практике экономической науки. Если бы действовало законодательство в духе рекомендованного модернизмом научного метода, то кейнсианская революция в экономической теории – хороша она или плоха – не случилась бы. Кейнсианские идеи не были сформулированы в виде статистических утверждений до начала 1950-х годов, спустя долгое время после того, как многие молодые экономисты поверили в их истинность. К началу 1960-х годов ловушки ликвидности и модели акселератора инвестиций, несмотря на неудачное статистическое обоснование, уже преподавались на первом году обучения студентам-экономистам как общепринятая научная практика. Модернистская методология ликвидировала бы все это еще в 1936 г.: где объективные, статистические, проверенные данные?

Триумфом модернистской методологии не стала и монетаристская контрреволюция, несмотря на то что методология эта стала к 1960-м годам так популярна среди экономистов, особенно среди приверженцев монетаризма, что все споры проходили именно в ее терминах. На самом деле верх взяли грубые эксперименты и объемистые книги, и именно грубостью своей и объемами. Снижение налогов при Кеннеди стало пиком престижа кейнсианцев; инфляция 1970-х годов низвергла их с пьедестала, оставив там на время монетаристов. Важным прорывом стала большая книга Фридмена и Шварц «Монетарная история Соединенных Штатов, 1867–1960». Там устанавливалась корреляция между деньгами и денежным доходом, которую кейнсианцы не могли отрицать. Значимость этой корреляции, однако, зависела от предположения, что деньги определяют цены и что денежная масса контролируется денежными властями (например, в 1929–1933 гг.), несмотря на открытость американской экономики на рынке как товаров, так и самих денег. Тем не менее впечатляли в этих дискуссиях сами изящные и глубокие аргументы, сколь бы мало ни относилось большинство из них к главной проблеме.[461]

Другими словами, если бы модернистская методология последовательно применялась к экономической теории, развитие последней скорее всего остановилось бы. Какие эмпирические аномалии вдохновили развитие новой экономики труда или новой экономической истории? Никакие: было лишь осознано, что логика экономической науки не исчерпывала своих возможностей в традиционных границах. Какие наблюдаемые факты оправдывают интеллектуальные инвестиции в разработку общей теории равновесия начиная с 1950-х годов? Что бы ни говорило большинство модернистских теоретиков – никакие; но что из этого? Может ли применение экономической теории в области права опираться целиком на объективные факты? Нет; но зачем ограничивать простор для понимания? И так далее. Принимая модернизм в качестве экономической методологии, мы ничего не выигрываем и многое теряем.

Само существо дела носит экономический характер. Чтобы протестировать экономическую теорию, как указывает Роналд Коуз, хотя бы некоторые экономисты должны серьезно заняться и озаботиться этим. Но им есть дело лишь тогда, когда такое мнение разделяют другие исследователи – они, их соратники или значимая группа оппонентов. Спрос на тестирование возникает лишь тогда, когда многие уверены в его необходимости. К счастью, «экономисты, или по крайней мере значительное их число, прежде чем принять некие убеждения, не ждут проверки того, точны ли прогнозы той или иной теории»; такое ожидание в подлинно модернистском стиле «парализовало бы научную деятельность»,[462] потому что ни у кого не было бы стимулов выбирать одну из бесконечного числа гипотез для тестирования. Даже количественные исследования, по его мнению, во многом основаны на аргументах, не имеющих количественного характера, а призванных обосновать убеждения, и он одобрительно цитирует замечание Т. С. Куна: «путь от научного закона к научному измерению едва ли можно пройти в обратном направлении».[463] Законы появляются из риторики традиции или интроспекции, и как в физике, так и в экономике «количественные исследования… – это изыскания, проводящиеся при помощи теории»,[464] поиск цифр, способных специфицировать теорию, в которой уже уверены, но на других основаниях[465] (обсуждение см. с. 278–279 наст. изд.). Модернизм непрактичен.

Любой метод самонадеян и претенциозен. Однако претензии к модернистскому методу сейчас не так значительны. Гораздо более важное возражение состоит просто в том, что модернизм – метод. Он устанавливает законы аргументации исходя из представлений об идеальной науке, об истории научного знания или о его сущности. Утверждается, что философ науки может сказать, что именно считается хорошей, полезной, плодотворной и прогрессивной наукой. Ему это известно так хорошо, что он может произвольно ограничивать спонтанные рассуждения заслуженных ученых, отбрасывая некоторые из них как ненаучные или, в лучшем случае, помещая их строго в «контекст открытия». Философ берется предвосхитить мнение научного сообщества. В экономической науке притязания методологического законодательства состоят в том, что законодатель не просто специалист во всех областях экономического знания, о которых говорит, но и во всех возможных будущих направлениях науки, а это ограничивает ее сегодняшнее развитие так, чтобы поместить ее в прокрустово ложе представлений философа о всеобщем благе.

Сложно воспринимать такие претензии всерьез. Эйнштейн заметил, что «кто бы ни решил заделаться судьей Истины и Знания, он потерпит крушение, ибо будет высмеян богами».[466] Модернизм выносит научное знание на суд червонной королевы («Нормативный аргумент, – говорит она, – отрубить ему голову![467]»), и боги весело смеются. Любая методология, которая устанавливает законы и ограничения, будет точно такой же, причем с самыми благородными намерениями. Экономисты любят напоминать в таких случаях, что благие намерения могут вести к плохим последствиям. Методолог мнит себя судьей практика, хотя по-настоящему дело его в другом – быть анархистом, противостоять косности и претенциозности правил. A.A. Ричардс применил эту идею к теории метафоры: «Ее дело – не заменять практику и не учить нас тому, как делать то, что мы делать не умеем, а защищать наш естественный навык от вмешательств ненужных и плоских мнении о нем».[468]

Плоскость модернистской методологии, как и любой другой методологии, сводимой к строгим предписаниям, – это плохо; но еще хуже, что ей позволяют вмешиваться в практику. В работах по экономической методологии обычно ругают экономистов за то, что они не дают вмешиваться еще больше. Полезная книга Марка Блауга, где подытоживается состояние экономической методологии на 1980 г. «Методология экономической науки, или Как экономисты объясняют», – недавний наглядный пример. Ее лучше было бы озаглавить: «Как объяснял молодой Карл Поппер», поскольку в ней вновь и вновь критикуется экономико-теоретическая аргументация, не соответствующая правилам, которые сформулировал Поппер в «Логике и росте научного знания» в 1934 г. Введение у Блауга – одно из лучших в методологии экономической науки: «Экономисты рано осознали необходимость отстаивать «верные» принципы рассуждения в своей дисциплине, и хотя их реальные исследования могли быть весьма далеки от того, что проповедовалось, эти проповеди достойны рассмотрения сами по себе»40. Такие слова легко выходят из-под пера модерниста. Но зачем вообще рассматривать проповеди, не относящиеся к практике? Почему экономисты должны абстрактно отстаивать свои принципы рассуждения, и перед каким судом? Когда у нас есть методология – будь то методология логического позитивизма, Поппера, австрийцев или марксистов, – она, казалось бы, должна дать ответ на вопрос «Почему?», но обычно не дает. Из современной философии науки и просто из здравого смысла следует, что и не может. Резюме Блауга откровенно прескриптивно, и экономическая риторика прямо заимствуется из философии:

Методология, однако, способна дать критерии принятия или отказа от исследовательских программ, устанавливая стандарты, помогающие отделять зерна от плевел… Самый последний вопрос, который мы можем и должны задать в связи с оценкой любой исследовательской программы – это вопрос, впервые поставленный Поппером: какие события заставили бы нас отказаться от этой программы? Программа, не способная ответить на данный вопрос, не удовлетворяет высоким стандартам научного знания.[469]

Это звучит возвышенно, но боги Эйнштейна покатываются со смеху. Почему сомнительный эпистемологический принцип должен стать проверкой для практики, тем более решающей проверкой? И не делается ли наука по большей части вдали от этих решающих моментов?

Всякого прельстило бы видение науки, предложенное Поппером и его последователями, – науки как исследования, корректирующего само себя и граничащего с диалектикой, в остальном столь чуждой традициям аналитической философии. Если экономист непреклонно отказывается воспринимать критику и отдавать должное эмпирическим данным, то это недостойно ученого, более того – малодушно, хотя такая практика распространена как в модернистских, так и в иных кругах. Вот что можно вынести из идеи фальсификации с помощью данных. И проблемы, и проповеди модернистов начинаются со слова «данные». Должны ли все они быть «объективными», «экспериментальными», «позитивными», «наблюдаемыми»? Могут ли они быть таковыми? В книге «Открытое общество и его враги» (1945) Поппер закрывает двери своего общества для психоаналитиков и марксистов, полагая, что они не соответствуют преобладающим в этом обществе модернистским представлениям о подтверждении теории реальными данными. Ему пришлось бы закрыть двери и перед физиками начиная с Галилео Галилея и заканчивая чародеями теории элементарных частиц. Нелегал-экономист,[470] естественно, будет депортирован из такого интеллектуально открытого общества на первом попавшемся грузовике.

Другие науки не следуют модернистским методам. Итак, несмотря на все свои притязания на жреческую научную миссию, экономическая теория отличается от Науки в представлении среднего человека с улицы. Экономисты должны быть рады, что предмет их изучения плохо соответствует этому представлению, зато вполне соответствует Новой Риторике, как и исследования в таких далеких от экономики областях, как литература, право или политика. Экономическая наука, другими словами, не является Наукой в том смысле, который мы придаем этому слову начиная со школьной скамьи.

Но на самом деле то же можно сказать и о других науках. Другие науки, даже математические, и даже сама Царица наук, проникнуты риторикой. Математика кажется incognoscento (непосвященному) образцом объективности, точности и наглядности. Конечно же, на этом основана вера в нее. Однако стандарты математических доказательств меняются. За последние 50 лет последователей Давида Гильберта и его программы по созданию достоверных и неоспоримых оснований математики постигло не одно разочарование. Историк математики Морис Клайн по этому поводу написал: «Стало ясно, что представление о своде общепринятых, незыблемых истин – о величественной математике начала XIX в., гордости человека – не более чем заблуждение». И далее так же:

Строгого определения строгости не существует. Доказательство считается приемлемым, если оно получает одобрение ведущих специалистов своего времени или строится на принципах, которые модно использовать в данный момент. Но никакого общепринятого критерия строгости в современной математике не существует.[471]

Один из примеров – недавняя шумиха вокруг доказательства теоремы о четырех красках с помощью компьютера. Более фундаментальным примером считается теорема, доказанная Куртом Гёделем в 1930 г., согласно которой некоторые истинные и формулируемые утверждения в математике недоказуемы. Здесь кроется противоречие. Жан ван Хейенорт пишет, что «значение результатов Гёделя для эпистемологии остается неясным… к ним нельзя прибегать второпях, стремясь утвердить первичность некоего интуитивного акта, для которого формализация оказывается излишней».[472] Несомненно. Но не нужно отказываться от формализации и прибегать к неизученной интуиции, чтобы осознать границы формализации.

Идеи Клайна выражены несколько расплывчато и непопулярны среди математиков. По-видимому, более популярны идеи Филиппа Дж. Дэвиса и Ройбена Херша, чья книга «Математический опыт» (1981) была названа в журнале «American Mathematical Monthly» «одним из шедевров нашей эпохи». Дэвис и Херш рассуждают о кризисе доверия в современной математической философии, однако в понятиях, почти тождественных тем, что встречаются у Клайна. В работе Идеального Математика «грань между полным и неполным доказательством всегда трудно провести, и часто такое разделение путается в противоречиях».[473] Они цитируют ныне живущего Идеального Математика, Соломона Фефермана, пишущего: «Ясно и то, что поиск окончательных оснований при помощи формальных систем не увенчался какими-либо убедительными результатами и выводами».[474] Не используя само слово, Дэвис и Херш утверждают, что математике необходима риторика:

В соответствии с тем стилем, что преобладает сегодня в англо-американской философии…, присутствует тенденция к увековечению отождествления философии математики с логикой и исследованием формальных систем. С этой точки зрения главная задача, которая заботит математика, совершенно скрадывается. Это задача философского осмысления… преформальной математики…, включая исследование того, как [она] соотносится с формализацией и какое воздействие на нее оказывает последняя.[475]

Они считают, что «неформальная математика – это математика. Формализация – это лишь абстрактная возможность, которую на самом деле никто не захотел бы или не был бы в состоянии реализовать».[476] Реальные доказательства «учреждаются путем „консенсуса профессионалов“» и «не могут быть проверены… математиком, не знакомым с гештальтом, со способом мышления в данной конкретной области… Чтобы обнаружить ошибку, может потребоваться время жизни многих поколений».[477] Их вывод:

Реальный опыт всех школ – и реальный ежедневный опыт математиков – показывает, что математическая истина, как и другие виды истины, не абсолютна и опровержима… Разумно было бы поставить перед математической философией не задачу поиска неоспоримых истин, а исследовать то математическое знание, которое предстает перед нами в действительности – подверженное ошибкам, опровержимое, предварительное, постоянно развивающееся, как и любой другой тип человеческого знания.[478]

В этом направлении было сделано немного, однако одна поразительная работа задала ориентиры: в книге Имре Лакатоса «Доказательства и опровержения. Как доказываются теоремы» риторика в математической науке анализируется на примере топологической теоремы.

Оказывается, что некоторые глубинные задачи, которые встают перед математиками, – это риторические задачи, в духе «искусства нащупать то, в чем, согласно убеждениям людей, они должны быть убеждены». Похожие наблюдения можно сделать и относительно других наук, например палеонтологии. Внезапное быстрое распространение видов в начале кембрийского периода, одна из величайших загадок эволюции, было объяснено Стивеном Стэнли в 1973 г. Он предположил, что неожиданно появились формы жизни, которые питались другими формами жизни, одноклеточными травоядными, водившимися в травянистом море. То, что они «паслись» на доминантной форме жизни, позволило новым формам выжить в борьбе с предшествующими доминантами, что в свою очередь привело к появлению новых травоядных. Стивен Джей Гулд отмечает, что доводы в защиту этой яркой и убедительной теории

не соответствуют упрощенным представлениям о научном прогрессе, которым учат в большинстве школ и которые преобладают в средствах массовой информации. Стэнли не использует доказательство на основе новой информации, полученной из строго выверенного экспериментирования. Его второй критерий – это методологическая презумпция, третий – философское предпочтение, четвертый – применение априорной теории…Наука даже в лучших своих образцах демонстрирует, как рассуждения человека и его изобретательность проникают во все научные процессы. В конце концов, ею занимаются люди (хотя мы часто забываем об этом).[479]

Кто-то может сказать то же самое даже о физике, любимой дисциплине аутсайдеров, ищущих предписаний для настоящей, объективной, позитивной, предсказательной науки. Последовательность «Карнап – Поппер – Лакатос – Кун – Фейерабенд» в истории и философии физики представляет собой набирающее силу в последнее время схождение с бесплодных вершин научного абсолютизма в плодородные долины риторической анархии.[480] Если экономика должна подражать другим наукам, подражать даже величию физики и математики (конечно, относительно такой модальности есть серьезные сомнения), то она должна официально открыть двери для более разнообразных типов дискурса.

4. Неофициальная риторика используется, но не изучена

Эконометрическая риторика страдает узостью взгляда. Впрочем, неофициально она уже это делает. Второй подход к дискурсу – тот, что применяется в реальной научной работе в экономической теории. Он отличается от официальной, модернистской риторики. В повседневной риторике настораживает не ее содержание, а то, что она не изучена и что, как следствие, официальная риторика обнаруживается порой самым неприглядным образом. Экономисты соглашаются или спорят друг с другом – их разногласия зачастую преувеличены, но они не знают, почему это происходит. Убеждения любого экономиста гораздо тверже, чем это вытекает из его данных, соответствующих канонам модернизма и объективности. Например, недавний опрос экономистов показал, что только 3 % опрошенных строго не согласны с высказыванием: «Тарифы и импортные пошлины уменьшают общее экономическое благосостояние». Лишь 2 % не согласились с тезисом: «Ограничение цен на недвижимость ведет к ухудшению качества и уменьшению количества доступного жилья». Только 8 % не согласились с утверждением, что «налоги и госзакупки оказывают существенное влияние на доходы в экономике с неполной занятостью».[481] Возможно, вы попадаете в те 97,98 и 92 %, что составляют большинство. Однако обоснование упомянутых утверждений затруднительно. Как экономисты понимают, что эти тезисы верны? Откуда у них такая уверенность? Обычный ответ таков: «Теория говорит нам об этом». Но важные социальные вопросы нельзя решать, исходя из графиков на доске, потому что весьма просто нарисовать другие графики, которые приводят к противоположному результату. Реальный экономический опыт, естественно, почти никак не влияет на их уверенность. Ни одно исследование не показало удовлетворительным для последовательного модерниста способом, что, например, высокие тарифы в XIX в. в конечном счете навредили американцам. Однако бытует мнение, что тарифы были вредны прежде и вредят теперь.[482] Ни одно исследование не показало, что беспечная политика фискальных властей во время Второй мировой войны уменьшила безработицу. Но в это верят все партии. Экономисты не изучают свою риторику.

Повсеместно в экономической литературе мы встречаемся с необоснованными предпосылками, стилистическими уловками, замаскированными под обоснование («очевидно, что…»), с форматом доводов, в котором игнорируются заботы публики, и с другими симптомами отсутствия сознательной риторики. Этот недостаток наиболее очевиден в спорах между разными научными парадигмами. Некоторые экономисты (и я один из них) считают, что крестьяне рациональны. Многочисленные модернистские доказательства (в основном выдвинутые представителями чикагской школы) того, что, например, сопротивление «зеленой революции» или упорное рассредоточение, распыление земельных участков рациональны, оставляют безучастными многих других экономистов. Некоторые экономисты (и я один из них) полагают, что конкуренция – это устойчивая характеристика современной американской экономики. Многочисленные модернистские доказательства (в основном выдвинутые представителями чикагской школы) того, что, например, реклама мало влияет на прибыль, оставляют многих других безучастными. Почему? Почему техасские институционалисты, или австрийцы из Нью-Йоркского университета, или марксисты из Массачусетса, или даже неоклассики из Беркли безучастны к доказательствам, которые родом из Чикаго? Экономисты, не принадлежащие к чикагской школе, конечно, уверены в том, что у них есть свои модернистские данные и основания. Но часть проблемы в том, что они также уверены (не задумываясь об этом): у них есть другие доводы, немодернистского типа – истории о крестьянах и их неповоротливости, инертности; уверенность в силе воздействия рекламы. Значительная часть споров ведется вокруг тех аргументов, которые напрямую не обсуждаются, но используются.

Даже в самых узких технических областях научных дискуссий у экономистов есть набор общепринятых убеждений о том, благодаря чему аргументация становится сильнее, но сами они эти убеждения не изучили, их можно передать аспирантам только в неявной форме, и в наборе этом есть положения, неудобные в свете официальной риторики. Хороший пример – типичная аналитическая процедура в эконометрике. Исходя из экономической теории, политических соображений, душевной работы экономиста, не исследованных в риторическом плане, выдвигаются гипотезы о некотором фрагменте экономики. Гипотезы затем специфицируется в виде прямых линий, линейных моделей, которыми легче всего манипулировать. Эти прямые линии затем подстраивают под факты, собранные кем-то еще. Пока официальная и повседневная риторика соответствуют друг другу, и любую из них можно с полным правом использовать в качестве ориентира для другой. Но тут они расходятся. Если результаты подгонки к данным приемлемы, исходя из оснований, не подлежащих исследованию, статья посылается в журнал. Если результаты неприемлемы, то работа входит в цикл доработки: экономист возвращается к гипотезам или их спецификациям и меняет их до тех пор, пока не появится статья, пригодная к публикации. Продукт этой работы может обладать или не обладать ценностью, но из приверженности официальной риторике его ценность точно не возникает. Он воплощает собой вопиющее противоречие официальной риторике.

Но почему бы и нет? Даже на уровне тестов на статистическую значимость повседневная риторика противоречит законам философа. И что из того? Типичный цинизм экономической науки и связанных с ней статистических дисциплин выражается в том, что результат, значимо отличный от того, который мог бы быть получен случайно, не обладает той значимостью, на которую притязает, если гипотезой манипулировали так, чтобы она подошла под данные. Тот факт, что публикуются только значимые результаты, уже давно приобрел скандальную известность среди многих пуристов от статистики: они не без оснований опасаются, что на 5-процентном уровне значимости около 5 % прогонов на компьютере будут удачными. Однако этот скандал – не результат неудачных попыток достичь модернистских стандартов научной строгости. Скандал – результат неудачных попыток озвучить причины, почему многим хочется игнорировать эти стандарты.

Было бы высокомерием предполагать, будто один человек понимает, что такое правильная аргументация, лучше, чем тысячи умных и добропорядочных ученых-экономистов. В этом смысле идея «расхожего мнения» высокомерна, она предлагает законодательство для науки, основываясь на эпистемологических убеждениях, отстаиваемых с тем большей горячностью, чем меньше свидетельств в пользу того, что эти убеждения действительно работают. Лучше внимательно присмотреться к тому, что происходит на самом деле. В важной книге, которая является исключением из общей тенденции пренебрежения риторическими идеями в экономической науке, Эдвард Лимер задается вопросом о том, какие цели могут преследоваться в ходе повседневных эконометрических процедур.[483] Вместо того, чтобы сравнивать их с какой-то доктриной из философии науки, он сравнивает эти процедуры с аргументацией, которая должна была бы убедить здравомыслящего человека с тем, с чем действительно можно согласиться, короче говоря, с экономической риторикой. Как отмечает в своей рецензии Кристофер Симз, «существует миф, что есть лишь два типа знания о мире – „единственная“ модель („the“ model), которая дана нам в „экономической теории“, без неопределенности, и параметры, о которых мы не знаем ничего кроме того, что говорят нам данные сквозь призму объективно определенных эконометрических методов…Чем раньше убедительные работы Лимера заставят нас отказаться от этого мифа, признать, что почти все прикладные исследования делаются с учетом неопределенного, субъективного знания, и более явно, более эффективно это знание использовать, – тем лучше».[484] Да. Само название книги Лимера – это краткое изложение риторики в эконометрике: «Поиск спецификации: выводы ad hoc с применением неэкспериментальных данных».

Можно привести множество примеров такого поиска. Обычное явление, когда на семинаре по экономической теории оратор, представляя статистический результат, очевидно неопровержимый с точки зрения позитивной экономической науки, встречает единодушное: «Я не могу в это поверить» или: «Это лишено всякого смысла». Семинар по монетарной экономике Милтона Фридмена в Чикаго в конце 1960-х – начале 1970-х годов весьма показателен в этом смысле. На языке статистики риторический контекст, который формирует такой скептицизм, можно назвать априорными верованиями (beliefs) и анализировать в терминах подхода Байеса. Такую позицию мало кто занимает, но даже если такой шаг будет предпринят, то его все равно недостаточно. Тот факт, что риторическое сообщество экономистов может отвергнуть «убедительные» результаты, например, что цены на нефть – объясняющая переменная в регрессионном уравнении инфляции, и принять «неубедительные», например, что деньги вызывают инфляцию, показывает, насколько сильны априорные верования. (Если поменять их местами, суть примера не изменится.) Однако отказаться от обсуждения априорных верований, возможно, формализовав их как априорные распределения вероятностей, означает увековечить модернистское разделение фактов и ценностей, отведя для большей части того, что имеет значение в науке, область, где можно вопить от боли или удовольствия. Что действительно необходимо – так это изучение повседневной риторики, которая приводит к априорным верованиям. Недостаточно просто стоять в смятении, наблюдая, насколько сильно эконометрические выводы заражены априорными верованиями, как это делают Томас Ф. Кули и Стивен Ф. Лерой в своей глубокой работе «Идентификация и оценка спроса на деньги».[485] Эконометрическое рассуждение неубедительно потому, что пространство его применения слишком узкое, а не потому, что импульс осмысленности и ясности, который оно несет, неправилен. Рассуждения и аргументы нужно расширять, а не отвергать просто так.

Полемика вокруг паритета покупательной способности – пример неизученной риторики. Дебаты вокруг паритета покупательной способности – хороший пример того, как официальная риторика в отсутствие изучения рабочей риторики может сбить с пути истинного экономиста, особенно в вопросах эконометрики. Эту полемику стоит рассмотреть подробно, как конкретную ситуацию – пример неизученной риторики и необходимости более широкого взгляда на вещи.[486] Вопрос в следующем: похожа ли международная экономика на экономику Среднего Запада, где в Айове-Сити, Мэдисоне и Шампейне цены на товары принимаются как заданные; или она скорее похожа на солнечную систему, где экономику каждой планеты лучше рассматривать отдельно от остальных? Если модель Айова-Сити верна, то цены на все продукты будут меняться везде одновременно, с поправкой на обменный курс. Если верна концепция марсианской экономики, то они будут изменяться по-разному. Если верна модель Айова-Сити, то все модели закрытой экономики, кейнсианские, монетаристские или с рациональными ожиданиями, ошибочны; если марсианская модель верна, то экономисты могут продолжать тестировать макроэкономические верования на послевоенных американских данных.

Таким образом, вопрос о том, насколько сильно взаимосвязаны цены в разных странах, остается актуальным. Официальная риторика почти не оставляет сомнений по поводу того, что требуется для ответа: соберите данные по ценам, например, в США и Канаде и… ну… протестируйте гипотезу (полученную согласно ортодоксальной традиции – из гипотезы более высокого порядка с использованием объективных данных, учитывая только наблюдаемые факты, максимально контролируя эксперимент и т. д., в соответствии с расхожим мнением). Так делало множество экономистов. Половина из них заключила, что паритет покупательной способности работает; другая половина – что нет. В работе Ирвинга Крависа и Роберта Липси, которая вводит в заблуждение и тем не менее превосходна, сделан вывод, что паритет не выполняется, в выражениях, достойных того, чтобы повторить их здесь:

Мы считаем маловероятным, что высокий уровень национального и международного товарного арбитража, который осмысляется во многих версиях монетаристской [sic] теории платежного баланса, типичен для реального мира. Это не означает, что мы отрицаем взаимосвязь между ценовыми структурами развитых индустриальных стран, речь идет о том, что эти связи не жесткие, а зыбкие[487] [Курсив. – Д. М.].

Каждое выделенное слово подразумевает сравнение с некоторым стандартом того, что считается маловероятным, высоким, типичным, взаимосвязанным, жестким или зыбким. Однако ни здесь, ни где бы то ни было в вымученной литературе по паритету покупательной способности никаких стандартов не предлагается.

Самый узколобый тест на существование паритета покупательной способности, который первым приходит на ум, вымуштрованный официальной риторикой, – построить регрессию цен в США (сталь или все товары, в уровнях или разностях) на соответствующие цены за границей с учетом курсов валют. Если коэффициент наклона равен 1,00, говорится, что гипотеза о паритете покупательной способности подтверждается; в противном случае – не подтверждается. Кравис и Липси проводят подобный тест. Как хорошим экономистам, им, очевидно, несколько неудобно использовать общепринятую риторику. Они признают, что «всякому аналитику придется решать в контексте своих задач, достаточно ли близко к 1,00 находятся взаимосвязи паритета покупательной способности, чтобы удовлетворить требованиям определенных теорий».[488] Именно так. В следующем предложении они, однако, теряют из поля зрения тот факт, что, если они хотят получить сколько-нибудь связное рассуждение, необходимо ввести в явном виде свой критерий: «В соответствии с общей оценкой мы выражаем наше мнение, что результаты не подтверждают правомерность понятия сильно интегрированной международной структуры цен». Они не говорят, что такое «общая оценка» или как ее можно распознать. Цель их явной экономической риторики – дать путеводную нить. Ту путеводную нить, которую дают Кравис и Липси для анализа их общей оценки, мы находим в ссылке,[489] где сообщается об общих оценках Хаутеккера, Хаберлера и Джонсона, согласно которым отклонения от паритета менее чем на 10–20 % допустимы и гипотезу не опровергают. Оказывается между прочим, что большая часть доказательств, приводимых Крависом и Липси, скорее проходят такой тест, опровергая их выводы. Но принимая или отвергая один необоснованный критерий после сравнения его с другим необоснованным критерием, мы в экономической теории не очень далеко продвигаемся в усовершенствовании искусства аргументации.

Справедливости ради надо сказать, что Кравис и Липси необыкновенно чувствительны к наличию какого-то критерия в отличие от большинства экономистов, работающих с этой области. Они постоянно возвращаются к вопросу о критерии, так и не разрешая его. На с. 204 они в одном бессвязном предложении отвергают единственный существующий в литературе стандарт – критерий Генберга – Зехера, описанный ниже (см. с. 286 наст. изд.). На с. 204–205, 235 и вновь на с. 242 они проводят различие между экономической и статистической значимостью полученных результатов. Они так часто возвращаются к этому вопросу, что его можно считать одним из центральных во всей работе. На с. 205 они отмечают, например, что даже незначительные различия между внутренними и экспортными ценами могут оказать значимое воздействие на стимулы к экспорту: «Перед нами тот случай, когда статистическая значимость (то есть корреляция между двумя ценами, близкая к 1,00, которую можно ошибочно счесть свидетельством того, что различие между ними незначимо. – Д. М) не обязательно подразумевает экономическую значимость». Однако они не обращают это оружие против себя. Ничего удивительного: без риторики экономической значимости, лицом к лицу с модернистской риторикой статистической значимости, за которой стоит весь престиж так называемой науки, они не подозревают, что владеют этим оружием.

Злоупотребление понятием «значимость» в связи со статистическими рассуждениями присутствует в экономической теории повсеместно. Статистическая значимость, по-видимому, дает критерий, по которому судят об истинности гипотезы, независимый от любых утомительных рассуждений по поводу того, насколько истинной должна быть гипотеза, чтобы быть истинной в должной мере. Основной момент в рассматриваемом примере – несоблюдение паритета покупательной способности в стандартной регрессии не измеряется относительно некоторого критерия. Насколько должен наклон прямой приблизиться к идеальному уровню в 1,00, чтобы сказать: паритет выполняется? В литературе ответа нет. Используется неприменимый в данном случае критерий статистической значимости. Выборкой в миллион наблюдений, с достаточно точной оценкой наклона в 0,9999, «значимо» отличающейся от 1,00000, можно эмпирически обосновать, что паритет «не соблюдается», по крайней мере если в точности следовать логике общепринятой методики. Здравый смысл, по-видимому, не позволит ученому утверждать, что оценка 0,9999 со стандартным отклонением 0,0000001 значимо отличается от единицы в значимом смысле слова «значимость». Подобный здравый смысл должен применяться к изучению наклонной в 0,90 или 1,20. Но этого не происходит.[490]

Неприменимость чисто статистических критериев подбора параметров ставит под удар не только ту половину эмпирических работ, в которых доказывается несостоятельность паритета покупательной способности. В конце неплохой статьи, в которой выражено благосклонное отношение к паритету покупательной способности, Пол Кругман пишет:

Мы можем оценить паритет покупательной способности как теорию несколькими способами. Мы можем спросить, сколько она объясняет (то есть R-квадрат. – Д. М); мы можем спросить, насколько велики отклонения от паритета покупательной способности в некотором абсолютном смысле; наконец, мы можем спросить, являются ли отклонения от паритета покупательной способности в некотором смысле систематическими.[491]

Использование защитных фраз «в некотором абсолютном смысле» и «в некотором смысле» выдает его беспокойство, которое в данном случае вполне обоснованно. Не существует «абсолютного смысла», в котором описание является хорошим или плохим. Смысл должен соотноситься с каким-то критерием, и этот-то критерий и должен обсуждаться.

Подобным же образом Джейкоб Френкель, активный приверженец паритета покупательной способности, ибо такие темы в ходу среди экономистов, но мгновенно очарованный церемонией регрессии, говорит, что «если рынок эффективен и если форвардный валютный курс является несмещенным прогнозом будущего валютного курса, то константа (в регрессии сегодняшнего курса на будущий сегодняшний курс, объявленный вчера. – Д. Ai)… не должна существенно отличаться от единицы». В примечании на следующей странице, говоря о стандартных ошибках оценок для такого уравнения в 1920-х годах, он утверждает: «Хотя эти результаты показывают, что рынки были эффективными и что в среднем форвардные курсы были несмещенными прогнозами будущих курсов, 2–8 % ошибок были значимыми»[492] (Курсив. – ДМ.). Он явно забыл, что использовал слово «значимость» в другом значении. По-видимому, он имеет в виду, что 2-8-процентную ошибку он считает большой в некотором неявном экономическом смысле, возможно, поскольку она позволяет счастливчикам, точно угадавшим курс, получать значительную прибыль. В любом случае, неясно, каковы следствия из его результатов для главного предмета исследования – паритета покупательной способности, поскольку значимость в статистике хотя и является важной частью экономической значимости, но не совпадает с последней.

Проблема не в том, что уровни значимости произвольны. Конечно же, они произвольны. Проблема в том, что неясно, подтверждает или опровергает гипотезу выбранный с учетом этого уровня значимости интервал. Смысл не в том, чтобы пренебрегать эконометрическими тестами, скорее наоборот. Такие тесты не следуют своей собственной риторике тестирования гипотез. Нигде в работах по тестированию паритета покупательной способности не вводится понятие функции издержек. Мы не знаем, какие будут издержки, если привести в исполнение провальную политику, или неверно применить анализ, или погубить репутацию, когда считается, что паритет выполняется, хотя оценка коэффициента наклона верна, скажем, на 85 %. Иными словами, эта аргументация, которой мы обязаны Нейману и Пирсону и которая лежит в основе современной эконометрики, здесь, как и в других случаях, была оставлена в стороне, в пользу чисто статистических критериев – ее заменили неадекватной в данном случае техникой, связанной с ошибками выборочного обследования. Нам говорят, насколько невероятно, что коэффициент наклона в 0,90 в реальности получается из распределения со средним в 1,00 с точки зрения того типа ошибки, который мы считаем известным (несмещенная выборочная оценка с конечной дисперсией), но нам не говорят, влияют ли эти доверительные интервалы на выполнение паритета покупательной способности.

Эти темы замалчиваются не только теми, кто пишет работы по паритету покупательной способности. В большинстве текстов по эконометрике не говорится, что нельзя решать вопрос о том, хороша гипотеза или плоха, исходя только из статистических соображений. Сами статистики более сознательны, хотя переход от принципов к практике порой непрост. Если применять теорию Неймана и Пирсона в чистом виде, то практическая сложность состоит, как говорят A.M. Муд и Ф.А. Грейбилл, в том, «что функция издержек неизвестна вообще или же наши сведения о ней не настолько точны, чтобы оправдать тем самым ее использование. Если неизвестна функция издержек, то, по-видимому, разумной процедурой будет функция принятия решения, которая в некотором смысле минимизирует вероятности ошибок».[493]

Фраза «в некотором смысле» – признак присутствия неизученной риторики в работах интеллектуально честных ученых. В любом случае, процедура, которую они предлагают, может показаться разумной для специалиста по общей статистике, который не претендует, что знает, какая аппроксимация хороша, а какая плоха, в области, находящейся за пределами статистики. Она не покажется разумной специалисту по международной торговле или макроэкономисту. Если нам неизвестна функция издержек, нам надо ее обнаружить, что повлечет за собой изучение риторики этого вопроса. Один из критериев экономической значимости в случае паритета, например, может состоять в определении степени сходства обычной межстрановой регрессии и такой же регрессии внутри одной страны. Мы предположим для целей нашего анализа, что Соединенные Штаты могут рассматриваться как одна точка в пространстве, как единая экономика, где расстояния не играют никакой роли для задач осмысления проблем инфляции и платежного баланса. После того как мы сделали это, у нас появился критерий: можно ли, говоря экономическим языком, утверждать, что Канада интегрирована с Соединенными Штатами так же, как Калифорния с Массачусетсом? Тождественны ли степень интеграции атлантической и американской экономик? Этот стандарт назван по имени своих первооткрывателей критерием Генберга – Зехера.[494] Но это не единственный возможный вариант. Стандартом может служить степень рыночной интеграции в некоем «золотом веке» (возможно, в 1880–1913 или 1950–1970 гг.); прибыль от арбитража, превышающая нормальную, также может быть стандартом; или, скажем, степень, в которой отклонение от паритета покупательной способности на X процентов нарушает или не нарушает какое-то предположение о причинах инфляции. Главное в том, что нужно иметь критерии аргументации, чтобы выйти за пределы неубедительной риторики, которую демонстрирует нам псевдонаучная церемония: «гипотеза – регрессия – тестирование – публикация» в большей части современной экономической науки.

5. Риторика экономической науки – это факт литературы

Даже модернист использует и должен использовать литературные приемы. Само осознание того, что официальная риторика может быть сомнительной, дает повод и основание для изучения реальных практик аргументации, принятых среди экономистов. Рабочая, повседневная риторика, существующая в тени официальной, не получила заслуженного внимания, и поэтому знания о ней содержатся исключительно в рамках традиции семинаров, в рекомендациях старшим преподавателям, отзывах рецензентов (многообещающий источник первичной информации) и анекдотах. Интересно, что Джордж Стиглер, лидер модернизма в экономической теории, решил высказать свои идеи относительно риторики экономической науки в потрясающе смешном «Справочнике участника конференций» («The Conference Handbook») («Вводное замечание номер Е: „Я могу весьма сочувственно относиться к автору; еще два года назад я думал подобным же образом“»), а не в серьезном исследовании по истории экономической науки[495] – одной из областей, где он достиг выдающихся результатов. Точка зрения «Справочника»: риторика – это всего лишь риторика; лишь игра, тешащая самолюбие; настоящее дело Науки начнется в тот счастливый день, когда информационная теория олигополии или вульгарная марксистская теория государства будут подвергнуты критическому тесту под покровительством наивного фальсификационизма.

Экономисты смогут достичь большего, если будут трезво оценивать разнообразие своей аргументации. Все те разнообразные позиции, которые рассматривались здесь, – это только грубое приближение к настоящему исследованию. Исследованию, в котором можно препарировать выборочные образцы экономической аргументации, строго выделяя в манере литературной и философской экзегезы те способы, с помощью которых автор стремится убедить читателя. Априори неочевидно, какие категории могут использоваться; учитывая методологическое разнообразие современной экономической науки, они будут сильно варьироваться от автора к автору. Хорошим исходным пунктом могут служить категории классической риторики, например, Аристотелева классификация: инвенция, диспозиция, элокуция и стиль с его парными подрубриками – искусственного (например, логичного) и природного (основанного на фактах) доказательства, силлогизма и примера, и т. д. Хорошим продолжением темы могут быть методики, используемые современными литературными критиками, выдающимися людьми, которые зарабатывают на жизнь, осмысляя риторику текстов.

Цель не в том, чтобы выставить автора в дурном свете или разоблачать его ошибки, дабы их высмеять, тем самым наказав его. Сознательное распространение ошибочных сведений (fallacymongering) – свидетельство нормативного отношения к методу, и неудивительно, что Иеремия Бентам, уверенный в своей способности устанавливать для других методическое законодательство в таких областях, как образование, тюрьмы и государственное управление, составил из своих заметок «Книгу ошибок» (1824). У книги Дэвида Хакетта Фишера «Ошибки историков»[496] тоже есть такой недостаток: ошибочными в ней признаются те рассуждения, которые на деле носят вероятностный и вспомогательный характер.

Цель литературоведческого изучения экономической аргументации будет состоять в том, чтобы выйти за пределы расхожего мнения по поводу ее содержания. Двух страниц, выбранных в буквальном смысле наугад из первого, ведущего текста, который представляет это расхожее мнение и вместе с тем играет роль и локального максимума экономического знания, «Оснований экономического анализа» Самуэльсона,[497] будет достаточно для иллюстрации:

1. Для начала он дает общую математическую форму, из которой, читая по диагонали, можно получить детальные результаты сравнительной статики. Из-за того, что математическая часть развернута недостаточно подробно, детали оказываются тривиальными (это заставляет задуматься, зачем вообще они упомянуты). «Интересный» частный случай оставляется «в качестве упражнения для заинтересованного читателя»,[498] используя традиции риторики прикладной математики, чтобы дать сознанию читателя правильный ориентир. Математика представлена экспромтом, с расчетом на то, что все могут быстро и легко читать про блочные матрицы; она не соответствует уровню математики в остальной книге. Ореол небрежного математического мастерства в книге сыграл важную роль и сделал ее влиятельной, это отличало ее от той застенчивой сдержанности, с которой британские авторы того времени (особенно Хикс) убирали математику в приложения.

Математические навыки Самуэльсона в глазах читателя – впечатление, поддерживаемое на каждой странице, – сами по себе являются важными и убедительными аргументами. Он преподносит себя в качестве авторитетного ученого, имея на то веские основания. Способность решить такую трудную (как показалось бы типичному читателю-экономисту в 1947 г.) задачу – свидетельство осведомленности. Подобный аргумент по силе сравним с апелляцией к классическому образованию. Читать на латыни как на родном языке или на греческом как почти на родном очень сложно и требует невероятного прилежания; следовательно – или по крайней мере так казалось англичанам приблизительно в 1900 г. – люди, которые приобрели такие навыки, должны нести ответственность за великую империю. Подобным же образом – или по крайней мере так казалось экономистам приблизительно в 1983 г., – люди, которые разбираются в блочных матрицах и собственных значениях, должны нести ответственность за великую экономику. Этот аргумент не абсурден, не есть «ошибка» или «просто риторика». Виртуозность (virtuosity) в той или иной степени есть проявление добродетели (virtue).[499]

2. Шесть раз встречается ссылка на авторитет (К.Э.В. Лезер, Кейнс, Хикс, Аристотель, Найт и Самуэльсон; апелляция к авторитетам – любимая тема Самуэльсона). Апелляция к авторитету часто считается худшим проявлением «просто» риторики. Но нередко (как и в этом случае) она оказывается общепринятым и легитимным аргументом. Ни одна наука не могла бы развиваться без нее, поскольку ни один ученый не может заново осуществить все предшествующие рассуждения и доказательства. Мы опираемся на плечи гигантов, время от времени напоминать об этом – совершенно легитимная практика, и такие доводы убедительны.

3. Есть и несколько предложений ослабить предпосылки. Спрос на деньги «по-настоящему интерес[ен]… если… картина дополняется учетом неопределенности».[500] Мы снова видим: неявная хиксианская предпосылка о том, что деньги не приносят процент, ослабляется, и ставка процента рассматривается отдельно от нулевой отдачи на деньги. Ослабление предпосылок в современной экономической науке – функция, генерирующая новую литературу. В отсутствие количественных данных о важности ослабляемой предпосылки это совсем не модернистская аргументация. Самуэльсон очень осмотрительно придерживается сослагательного наклонения в теории (деньги «выйдут из употребления»[501]), но несомненно хочет, чтобы его критика теории процентных ставок, основанных только на предпочтении ликвидности (т. е. на риске), была воспринята серьезно, как отсылка к реальному миру. Она, конечно, является таковой, но не на тех основаниях, которые он предлагает, проповедуя операционалистскую методологию.

4. Встречаются несколько обращений к гипотетической игрушечной экономике, ограниченной одним или двумя секторами, из которых выводятся практические результаты. Со времен Рикардо это стало одной из самых распространенных форм экономической аргументации, рикардианским пороком. Но если использовать этот прием с умом, он перестанет быть пороком. «Вполне возможно существование экономики, в которой отсутствуют деньги, но все же имеется реальная ставка процента».[502] Да, конечно.

5. Наконец, один раз он явно прибегает к аналогии, которая описывается как такая, что носит «не… поверхностный характер». Аналогия, как будет подробно показано ниже, характерна для экономического мышления в целом, даже когда оно не характеризуется аналогиями в открытую: трансакционное «трение», «доход», «различие в доходах по любым двум разным активам», ценные бумаги, которые «обращаются», деньги, которые «увянут и отомрут» – неявно выраженные примеры живых или хотя бы полумертвых метафор, взятых из одного параграфа. Однако ни аналогии, ни метафоры, как и большинство других составных частей риторики Самуэльсона, в официальном каноне не отражены.

Большинство приемов едва различимы. Дискурс убеждения в экономической науке весьма разнообразен, он игнорируется в предписаниях, но могуществен и плодотворен на практике. В широком смысле следует отметить, что практика экономических дискуссий часто принимает форму юридического рассуждения, ибо, как выразился Бут, «процессы, разработанные в области права, – это кодификация разумных правил, которым мы следуем во всех областях нашей жизни, даже в научной области».[503] Экономисты в таком случае только выиграют от изучения юриспруденции, не стремясь при этом подчинить ее экономической теории. Например, экономисты, как и юристы, спорят на примерах, опираясь на то, что Эдвард Леви называет «контрольное сходство между данным и прошлым случаями».[504]

Детали ходатайств по делам, связанным с экономическим правом, имеют мало общего с официальным научным методом. Без сознательного отношения к повседневной риторике можно легко ошибиться в их квалификации. Например, в экономической науке часто употребляется аргумент «от вербальной убедительности». Предпосылка, что «экономика в основном конкурентна», может быть просто предложением посмотреть на нее именно с этой стороны, ожидая, что такой прием поможет что-то понять. С тем же успехом психолог может заявить: «Мы все неврастеники», но это не значит, что 95 % случайно выбранных людей будут страдать навязчивым стремлением мыть руки; скорее это рекомендация, чтобы мы обратили внимание на невротичность, присутствующую «в каждом из нас».[505] Принимая это выражение за чисто модернистскую гипотезу, мы неправильно его понимаем и провоцируем бессмысленную практику тестирования гипотез. Этот случай похож на ситуацию, когда MV = РТ считается тождеством. Это равенство идентично уравнению состояния идеального газа и имеет тот же статус неопровержимой, но полезной идеи как в химии, так и в экономической теории. Мы можем спорить с правомерностью тождества, но не исходя из того, что оно «не проходит тест». Аргументы против него будут отрицать, что с его помощью можно что-то понять, а не то, что оно истинно в модернистском смысле.

Другой общепринятый аргумент в экономической науке, не отраженный в официальной риторике, состоит в согласованности с той или иной философской позицией: «Если вы предполагаете, что фирме известна ее функция издержек, вы точно так же можете предположить и то, что ей известна ее производственная функция: и то, и другое одинаково сомнительно». Схожее рассуждение, зачастую не выраженное в явном виде, но проявляющееся в такой фразе, как «естественно предположить, что», на самом деле характерно для философского дискурса.[506] Это аналог симметрии как критерия правдоподобия, которая проявляется во многих формах и контекстах. Специалист по экономике труда рассказывает студентам о компенсирующей надбавке работникам за риск потерять работу и обосновывает свои выводы, исходя исключительно из функции полезности работника. Аудитор замечает, что не учтена стоимость безработицы со стороны спроса (т. е. для фирмы). Замечание кажется резонным, и следует длительная дискуссия о том, как фактор спроса может повлиять на выводы. Аргументы типа «а о другой-то стороне вы забыли», убедительны в экономической теории, но экономисты даже не представляют, насколько.

Аналогичная ситуация (и тут мы подходим к границе риторического самосознания): на семинарах повсеместно осуждается принцип ad hoc. Экономист с радостью примет плохой R^2, скверные и заниженные стандартные ошибки, если только у него «есть теория» для включения тех или иных переменных в регрессии. «Иметь теорию» – это не так просто (open and shut[507]), как может показаться, и зависит, например, от того, насколько престижны в данный момент определенные формы рассуждения. Любой, кто запихнул бы до 1962 г. накопленный выпуск в уравнение, объясняющее изменение производительности, был бы обвинен в построении гипотез ad hoc. Но после работы К. Эрроу «Экономическая теория обучения в процессе работы» (которое почти не имело отношения к максимизирующему поведению или другим экономическим гипотезам более высокого порядка) внезапно появились основания поступать именно так.

Симуляция – пример риторики в экономической науке, который хорошо укладывается в рамки самосознательной практики. Экономисты часто обосновывают важность той или иной переменной, демонстрируя ее возможности в моделях с параметрами, не требующими сложных расчетов для получения оценок. Хотя такое рассуждение и является весьма распространенным, едва ли можно найти статьи или книги, где давалось бы четкое его описание.[508] Получается так же, как если бы студенты учили эконометрику только на примерах – это неплохой способ обучения, но недостаточно сознательный, чтобы обосновывать свою позицию. Что есть легитимная симуляция? Между скромными маленькими треугольниками, описывающими искажающий эффект Харбергера, с одной стороны, и огромными моделями Джеффри Уильямсона со множеством уравнений, описывающих американскую и японскую экономики с 1870 г., – с другой, находится много исследований. У экономистов нет словаря, чтобы критиковать какую-либо часть этого широкого спектра. Они могут коллективно пробормотать что-то в порядке доверия или недоверия, но представить в упорядоченном виде причины приятия или неприятия они не в состоянии.

6. Экономическая наука наполнена метафорами

Модели – это метафоры. Однако важнейший пример экономической риторики не попадает в рамки самосознания. Это связано с языком, используемым экономистами, и, в частности, с метафорами. Сказать, что рынки можно представить «кривыми» спроса и предложения – метафора не в меньшей степени, чем то, что западный ветер – это «дыхание осени». Более очевидный пример – «теория игр», в которой само название метафорично. Конечно, полезно иметь в голове представление о том, что гонка вооружений – это кооперативная «игра» с двумя участниками и отрицательной суммой. Его убедительность, как и его ограничения, сразу же становятся очевидны. Каждый шаг в экономическом рассуждении, даже в рамках официальной риторики, представляет собой метафору. Предполагается, что мир «похож» на сложную модель, и его параметры похожи на легко вычисляемые и доступные показатели. Предполагается, что сложная модель похожа на простую модель, используемую в реальном мышлении, которая, в свою очередь, похожа на еще более простую модель для вычислений. С целью убедить сомневающихся говорится, что модель похожа на игрушку, которой легко манипулировать в сознании сомневающихся во время семинара. Джон Гарднер писал:

Есть такая игра – в 1950-х в нее часто играли участники рабочего писательского семинара в Айове, – называется «Дым». Игрок, который является «дымом», [думает о] некой известной личности… и затем каждый из остальных игроков по очереди задает один вопрос… например: «Если ты погода, то какая ты?»… Будь погодой Марлон Брандо, он был бы знойным и изменчивым… Понять, что Марлон Брандо – это особый вид погоды – значит обнаружить нечто (впрочем, не представляющее пользы и недоказуемое) и в то же мгновение сообщить нечто.[509]

Напротив, в экономической теории подобное открытие полезно и доказуемо с применением риторических стандартов.

Метафоры в экономической теории – не декорация. Впрочем, метафоры обычно считаются простой декорацией. Со времен Аристотеля и до 1930-х годов даже литературоведы воспринимали их именно так – как забавное сравнение, которое может воздействовать на эмоции, но не играет важной роли в мышлении. «Люди – это животные»: если бы мы постарались принять это высказывание за чистую монету, мы могли бы сказать, в каком именно буквальном смысле мы думаем о них как о животных, убирая декорации, чтобы обнаружить под ними суть – простое значение слова. Это представление в 1958 г. было общепринятым и в философии:

С упадком метафизики философов все меньше и меньше заботило Божественное, они все больше и больше были одержимы чистотой, стремясь достичь все более высоких уровней лингвистической гигиены. Как следствие, метафоры все чаще впадали в немилость и, согласно всеобщему мнению, считались распространенным источником заразы.[510]

Теперь подобная подозрительность по отношению к метафорам чаще всего считается излишней, даже опасной. Почему – подскажет тот факт, что идея «убрать декорации», чтобы «обнаружить простое значение слова» – сама по себе есть метафора. Быть может, мышление метафорично. Быть может, убрав метафору, мы убираем мысль. Операция по удалению метафор будет еще хуже, чем заболевание.

Вопрос в том, служит ли метафора в экономической науке только для декоративного оформления. Наиболее явные метафоры в экономической теории – те, которые используются для передачи новаторских идей, например новизны, происхождение которой – в сравнении экономических понятий с неэкономическими. «Эластичность» когда-то была образным представлением, которое расширяло горизонты; «депрессия» была депрессивной; «равновесие» подразумевает сравнение экономики с яблоком в вазе, это идея упорядоченности; «конкуренция» наводила на мысли о скачках; «скорость» обращения денег – о вихре бумажек. Значительная часть словаря экономической теории состоит из мертвых метафор, взятых из неэкономических областей.

Другой тип новых идей – сравнение неэкономических представлений с экономическими, заметно проявляющееся в империализме новых экономических теорий права, истории, политики, преступности и т. д., и наиболее заметно в работах Гэри Беккера, этого Киплинга экономической империи. Среди наименее экстравагантных из его многочисленных метафор стоит отметить, например, сравнение детей с товарами длительного пользования. Философ Макс Блэк заметил, что «запоминающаяся метафора обладает способностью установить когнитивное и эмоциональное отношение между двумя отдельными сферами, используя язык, непосредственно доступный одной [сфере] как призму, сквозь которую надо рассматривать вторую».[511] Итак, здесь субъект (ребенок) рассматривается сквозь призму своего определения (как товара длительного пользования). Если вначале перевести это буквально, то получится следующее: «Приобретение ребенка изначально дорого обходится, он остается с вами на протяжении долгого времени, за которое приносит потоки положительных эмоций, довольно недешев в обслуживании и ремонте, вторичный рынок для него является несовершенным… Схожим образом, товар длительного пользования, например, холодильник…». Можно дальше продолжать этот список похожих черт, постепенно выявляя также и различия: «Дети, как и товары длительного пользования, – не объекты привязанности и заботы»; «дети, как и товары длительного пользования, не имеют собственного мнения». В этом одна из причин того, что, как говорит Блэк, «метафорическая мысль – это особый способ найти новую идею, ее не следует конструировать как внешнюю декоративную замену просто мысли».[512] Буквальный перевод важной метафоры может продолжаться бесконечно. В этом и в других отношениях важные метафоры в экономической теории обладают свойством, весьма почитаемым в успешных научных теориях, – способностью удивлять все новыми и новыми приложениями.[513]

Но не только богатство экономических метафор делает их настолько важными для экономического мышления. Литературный критик А. Ричардс был одним из первых, кто понял (в 1936 г.), что метафора – это «две мысли о различных предметах, активизирующиеся одновременно,… и ее значение – результат этого взаимодействия»[514] (Курсив. – Д. M). Метафора – не просто словесный трюк, продолжает Ричардс, а «взаимное заимствование и контакт мыслей, сделка между контекстами»[515] (Курсив. – А. Р.). Экономисты без труда увидят основной смысл его экономической метафоры, – взаимовыгодный обмен. Противоположное мнение, что идеи и слова, их выражающие – это инвариантные блоки, кирпичики, которые можно комбинировать как угодно,[516] аналогично убежденности в том, что экономика – это просто агрегат, состоящий из Робинзонов Крузо. Однако важнейшая идея экономической науки со времен Смита состояла в том, что полный остров занятых торговлей Робинзонов отличается, и часто в лучшую сторону, от простого агрегата.

Другая любимая метафора Г. Беккера, «человеческий капитал», иллюстрирует, как два набора идей, оба заимствованные из экономической теории, могут пояснять друг друга, обмениваясь своими коннотациями. В словосочетании «человеческий капитал» были сразу же объединены области экономической науки, в которых изучаются навыки работников и инвестиции в оборудование. И обе они выиграли: в экономике труда стало ясно, что навыки, при всей их неосязаемости, суть результат воздержания от потребления; теория капитала обогатилась представлением о том, что навыки, при всей их недостаточной капитализации, конкурируют с другими направлениями инвестиций за ресурсы воздержания. Для контраста заметим, что поскольку экономисты разбираются только в товарах длительного пользования и у них мало соображений (по крайней мере не банальных) по поводу детей, у метафоры, что дети – это товары длительного пользования, есть, так сказать, лишь одно направление движения. Выгоды от торговли получила в основном теория, в которой изучаются дети (фертильность, брачность, наследственность), усвоив понятия из теории товаров длительного пользования, но не в противоположную сторону.

Экономические метафоры – поэтика экономической науки. Все то, в чем преуспели метафоры в поэзии, характеризует их успех и в экономической теории, и это можно проанализировать в схожих терминах. По поводу наилучшей метафоры в самой совершенной поэзии сравнив тебя с летним днем[517] или А с В, Оуэн Барфилд заметил:

Мы чувствуем, что В, о котором, собственно, говорится, должно быть каким-то образом необходимо, даже неизбежно. Оно в некотором смысле должно быть наилучшим, если не единственным способом удовлетворительно выразить А. Сознание должно привязываться к нему так же, как и к А, и они некоторым образом должны быть неизбежно слиты в единое простое значение.[518]

Рис. 1. Мышление аналогиями: два измерения (и экономические приложения)

Если бы эпитет (modifier) В (летний день, холодильник или часть капитала) был банален – в нашем случае это не так, хотя Шекспир в своих поэмах был более самокритичен по отношению к своим сравнениям, чем обыкновенно бывают экономисты по отношению к своим, то он бы отделился от А, став тем, чем он и является, механической и не приносящей ничего нового взаимосвязью. Если же В существенно, то оно сливается с А, чтобы стать образцовой метафорой в науке, идеей «человеческого капитала», «равновесия», «выхода и входа на рынок», «конкуренции». Метафора, промолвил поэт, – это «вершина идентичности».

Мало кто будет спорить, что экономисты часто используют образный язык. Большую часть жалких претензий юмора в науке, посвященной подсчету прибылей и убытков, можно найти в разговорах об «островах» на рынке труда или «липких ценах» на рынке капитала или «лимонах» на товарном рынке. Чем строже предмет, тем причудливее язык. Например, в теории роста есть «магистрали» и «золотые правила», а в теории общего равновесия имеется множество изысканий на тему того, что делать с «аукционистом». Грамотный человек, с хорошей математической и статистической подготовкой, взяв в руки «Эконометрику», удивится тому, сколько метафор его окружает, и затеряется в тумане аллегорий.

Аллегория – это всего лишь многословная метафора, и все такие фигуры речи являются аналогиями. Аналогии можно упорядочить по тому, насколько они очевидны – сравнение («как если бы») наиболее очевидно, а символ («кривая спроса») менее всего, и по степени подробности.

Экономисты, особенно теоретики, всегда говорят «иносказаниями» или рассказывают «истории». Слово «история» приобрело техническое значение в математической экономике, хотя обычно употребляется не в текстах, а на семинарах. Историей называют некую разновидность пространного экономического рассуждения, лежащего в основе математики, часто упрощенную версию ситуации из реального мира, которую эта математика должна описать. Это аллегория, замаскированная под пространную символику. Литературные теории нарратива могут помочь экономистам осознать, каким целям служат истории. История здесь – это описание (modifier), a математика – подлежащее. Повесть о рынке с продавцами, торгующими шму[519] в коробах, и покупателями с фиксированными издержками перемещения между корзинами, иллюстрирует теорему о неподвижной точке.

Даже математические рассуждения метафоричны. Основной вопрос в том, метафорична ли также и обратная операция: модификация человеческого поведения с помощью математики. Если бы это было не так, то можно было бы усмотреть метафорический элемент в вербальной экономической теории, где повествуется, например, о «предпринимателе», или – еще проще – о «невидимой руке», но вместе с тем утверждать, что лингвистическая чистота математики оставляет подобные изыски позади. Таковы были убеждения продвинутых мыслителей 1920-х и 1930-х годов, кто вдохновил то понимание экономического метода, которое сейчас уже является общепринятым. Большинство экономистов подписываются под этими убеждениями без сомнений, комментариев или раздумий. Когда мы занимаемся вербальной экономической теорией, мы, как говорят, в большей или меньшей степени вольны и можем позволить себе неточности, запасшись литературной лицензией для своих «историй»; но когда мы занимаемся математикой, ребячество остается в стороне.

Однако математическое теоретизирование в экономической науке носит метафорический и литературный характер. Рассмотрим, например, сравнительно простой случай – теорию производственных функций. Ее словарь, по существу, метафоричен. «Совокупный капитал» содержит аналогию «капитала» (понятие о котором само есть аналогия) с чем-то – песком, кирпичами, шму, – что можно в некотором содержательном смысле «сложить»; то же касается и «совокупного труда», с еще одной особенностью: складываемые вещи не вещи вовсе, но часы осознанного внимания; в самой идее «производственной функции» заложена удивительная аналогия предмета – производства товаров, который следовало бы осмыслять в контексте изобретательности, дисциплины и планирования, – с описанием, математической функцией, которую следовало бы анализировать в смысле ее амплитуды, формы и однозначности.

Метафорическое содержание этих идей жило в умах их создателей в XIX в. Для экономистов XX в. оно уже отмерло, но эта смерть не отменяет метафорического элемента. Метафора поднялась в очень встревоженном виде из могилы в 1960-х, во время споров двух Кембриджей. Эта дискуссия – одно из свидетельств важности проблем метафорического характера для экономической теории, число этих свидетельств можно умножать. Сама ожесточенность схватки подсказывает нам, что спор велся о вещах, находящихся за пределами математики или фактов. Воюющие стороны швырялись друг в друга математическими рассуждениями и институциональными фактами, но основные вопросы были такими же, которые обычно задаются по поводу метафор – проясняет ли она смысл, удовлетворительна ли она, уместна ли? Откуда вы знаете? Как это соотносится с экономической поэзией? После нескольких тактических отступлений Кембриджа (штат Массачусетс), касавшихся предельных метафизических оснований, не относившихся к этим важным вопросам, воцарилась всеобщая усталость без какого-либо решения. Причина, по которой решение так и не было найдено, – в том, что природа ключевых вопросов была литературной, а не математической или статистической. В противном случае тот факт, что идея об агрегированной производственной функции остается жизнеспособной, несмотря на математические доказательства невозможности ее существования, равно как в некоторых районах английского Кембриджа остается жизнеспособной идея экономической теории, оперирующей агрегатами, несмотря на статистические доказательства ее бесполезности, – был бы загадкой.

Даже когда метафора в чьей-нибудь экономической теории кажется по-настоящему мертвой, мы не можем избежать обсуждения литературных вопросов. Клайв С. Льюис в 1939 г. сказал, что любой разговор, который выше уровня «корова-стоящая-здесь-на-самом-де-ле-фиолетовая», любой разговор о «причинах, связях, ментальных состояниях или актах… безнадежно метафоричен».[520] Для таких разговоров он сформулировал то, что можно назвать теоремой Баламута о метафоре (Screwtape's Theorem on Metaphor),[521] первое следствие которой гласит, что переход от вербальных к математическим метафорам – это не выход:

Когда кто-нибудь притязает на то, что мыслит независимо по отношению к метафоре, таящейся в одном из его слов, его притязание… допустимо лишь постольку, поскольку он сумел бы продемонстрировать место этой сокрытой метафоры… Новое понимание подобного рода обычно само оказывается метафорическим.[522]

Если экономисты сначала забывают, а затем упорно отрицают, что производственная функция – это метафора, продолжая рассуждать о ней, то в результате ничего, кроме словоблудия, не остается. Словосочетание «производственная функция» будет использоваться в соответствии с правилами грамматики, но не будет ничего означать. Обвинение в бессмысленности, так часто используемое модернистами относительно форм аргументации, которые они не понимают или не любят, направляется таким образом против них самих. Второе следствие у Льюиса таково: «при любой данной композиции смысл обратно пропорционален убежденности автора в том, что он следует букве».[523] Экономист, говорящий «буквально» о кривой спроса, национальном доходе или стабильности экономики, занимается чистым синтаксисом. Льюис здесь режет по живому, но до кровавой расправы дело не доводит:

Доля обычного синтаксического маскарада, который выдается за смысл, может варьировать от чего-то близкого к 100 % для политических обозревателей, журналистов, психологов и экономистов до чего-то близкого к 40 % для детских писателей… Математик, редко забывающий, что символы его символичны, часто мог бы дотягиваться до 90 % смысла и 10 % словоблудия.[524]

Если экономисты не сравнивают социальный факт со взаимнооднозначным отображением, устанавливая таким образом когнитивную и эмоциональную взаимосвязь между двумя разными областями, то, значит, они не думают.

I've never slapped a curved demand;

I never hope to slap one.

But this thing I can tell you now:

I'd rather slap than map one.[525]

Литературное мышление воссоединяет две культуры. Метафора, таким образом, играет ключевую роль в экономическом мышлении, даже самого формального толка. Однако кто-то может все еще сомневаться, имеет ли значение этот факт. Ведь риторы и неотрефлексированные модернисты могут совершить Грех Философствования, привнеся в обсуждение того, как починить проколовшуюся шину, претенциозные разговоры о предельных основаниях. Поэзия Пушкина может быть непереводима не только из-за языковых барьеров, но и из-за разного положения Пушкина в России XIX в. и переводчика-билингвиста в Нью-Йорке в конце XX в. По словам экономиста и литератора Александра Гершенкрона, даже блестящий перевод Набокова «можно и действительно нужно изучать, но… нельзя читать»,[526] поскольку Набоков был другим человеком и обращался к другой публике. Из-за нашего внутреннего одиночества некоторые нюансы остаются темными. И все же грубый перевод, даже технический, полезен для решения повседневных задач – информирования Центрального разведывательного управления (например, «с глаз долой, из сердца вон» = «слепой сумасшедший»[527]). Равным образом метафоры, внутренне присущие языку, могут в конце концов сделать невозможным передачу чистого смысла без цветистых фраз, но они и есть смысл. Впрочем, экономист может спокойно работать, даже не догадываясь, какой смысл имеет его работа для повседневных задач консультирования Центрального разведывательного управления.

Так можно рассуждать. Но рассуждать так следует с осмотрительностью. Более осознанное отношение к метафорам в экономике будет победой сразу на многих фронтах. Наиболее очевидное обстоятельство: неизученная метафора заменяет мышление, поэтому необходимо изучать метафоры, а не пытаться сделать невозможное – отменить их.[528] Ричард Уэтли, доктор богословия, архиепископ Дублина, публицист, оставивший работы, посвященные свободной торговле и другим темам классической политической экономии, автор стандартной в XIX в. работы «Элементы риторики», обратил внимание на метафору государства, похожего на индивида, а следовательно, выигрывающего от свободной торговли так же, как индивид. Но он обратил внимание – и не только в ироническом ключе – на вопрос об уместности такой фигуры речи:

На это отвечаем, что между Нацией и Индивидом есть большая разница. Так и есть, причем во многих случаях… (он перечисляет их, упоминая, например, о неограниченной продолжительности существования Нации. – Д. М.) и, более того, действия (transactions) каждого человека, в той мере, в какой ему предоставлена свобода, регулируются тем самым лицом, кто должен оказаться в выигрыше и проигрыше от каждого из них – самим индивидом; каковой, хотя бдительность его усилена собственным интересом, а рассудительность – практикой в своей собственной области знаний, может оказаться человеком, осведомленность которого весьма ограниченна, и который не имеет общих принципов и не притязает на глубокую эрудицию по части философских теорий; в то время как дела Государства регулируются Конгрессом, Палатой депутатов и т. д., в каковых состоят, вероятно, люди, весьма широко начитанные, чьи умы привыкли к рассуждениям.[529]

Нет лучшего способа аргументации в пользу государственного вмешательства. И метафора здесь – повод и инструмент для мысли, не ее замена.

Далее, метафоры порождают такие установки, которые лучше держать на виду и под контролем логических рассуждений. Это отчетливо заметно на уровне идеологических метафор, популярных среди различных партий: «невидимая рука» – понятие настолько отвлеченное и умиротворяющее, что мы можем без всяких возражений допустить ее прикосновение; противоречия капитализма настолько зловещи и обоснованны с научной точки зрения, что мы можем без всяких дальнейших исследований допустить их существование. Но это верно даже для менее значимых метафор. Метафоры экономической теории демонстрируют авторитет Науки, а часто – и ее этическую нейтральность. Бессмысленно жаловаться на то, что мы не предполагали вводить предпосылки относительно нравственности. Мы делаем это. «Предельная производительность» – прекрасная, гармоничная фраза, точная математическая метафора, заключающая в себе чрезвычайно убедительный аспект описания общества. Однако вместе с нею приходит ощущение того, что мы решили моральную проблему распределения, встающую перед обществом, в котором люди производят вещи совместно, а не в одиночку. Неприятно, что фраза несет в себе этот смысл, поскольку в намерения экономиста, ее использующего, может не входить аргументация в пользу того распределения, которое получается в результате конкуренции. Но лучше признать, что метафоры в экономической науке могут нести в себе подобный политический смысл, нежели использовать этот жаргон, оставаясь в неведении относительно его возможных последствий.

Наконец, с помощью метафоры выбираются несколько аспектов, по которым сравниваются подлежащее (subject) и определение (modifier), другие же аспекты оставляются в стороне. Макс Блэк, рассуждая о метафоре «люди – как волки», замечает, что «все те человеческие черты, о которых без чрезмерных усилий можно говорить на "волчьем языке", будут выведены на первый план, а все остальные – вытеснены на периферию».[530] Экономисты заметят: именно здесь источник назойливых жалоб от экономистов-нематематиков, что математика «упускает» некоторую часть истины, и от неэкономистов, что экономическая теория «упускает» некоторую часть истины. Подобные жалобы часто банальны и неправильно сформулированы. Обычные реакции на них, впрочем, немногим лучше. Ответ, состоящий в том, что метафора опускает некоторые вещи временно, чтобы все упростить, неискрений, он появляется чаще всего в контексте решения задачи по подгонке 50 других уравнений одновременно. Ответ, согласно которому метафора в конце концов будет протестирована на фактах, – впечатляющее, но редко исполняемое обещание.[531] Лучше было бы ответить так: нам нравится метафора, скажем, эгоистичного экономического субъекта как вычислительной машины за то, что она была широко известна в ранней экономической поэзии, или за то, что она больше соответствует интроспекции, чем альтернативные метафоры (люди как религиозные дервиши или благопристойные граждане). В книге «Новая риторика: трактат об аргументации» Хаим Перельман и Л. Ольбрехтс-Тытека замечают, что «согласие с аналогией… зачастую эквивалентно суждению, вынесенному относительно важности тех характеристик, которые в аналогии выделяются».[532] Что незаурядно относительно этого заурядного высказывания – оно сделано в контексте обсуждения чисто литературных вопросов и вместе с тем так хорошо вписывается в обсуждение вопросов экономической науки.

Это в конечном счете означает, что метафоры и другая аргументативная риторическая машинерия играют в экономической теории важную роль: экономисты и другие ученые не так уж далеки от забот цивилизации, как многие могут себе представить. Их способы аргументации и инструменты убеждения – например, использование метафор, – не очень отличаются от речей Цицерона и новелл Харди. И это хорошо. Блэк, обсуждая «архетипы» как расширенные метафоры в науке, сказал: «Когда понимание научных моделей и архетипов станет рассматриваться как элемент респектабельной научной культуры, брешь между естественными и гуманитарными науками будет отчасти заполнена».[533]

7. Не бойтесь

Не иррациональность – альтернатива модернизму. Сейчас уже должно стать ясно, что объективность экономики преувеличена и, что еще более важно, переоценена. Содержательное экономическое знание мало зависит, как выразился Майкл Поланьи, от «научного рационализма, позволяющего нам верить только в некие отчетливые утверждения, основанные на осязаемых данных и полученные из них с помощью формального вывода, который можно многократно тестировать».[534] Риторика экономической теории делает простым и понятным то, о чем большинство экономистов и так знают – разнообразие и сложность экономической аргументации, – но о чем открыто говорить не будут и не будут изучать в явном виде.

Однако призыв обратить внимание на риторику не есть призыв к иррациональным рассуждениям. Наоборот, это призыв отказаться от иррациональности искусственно суженного круга аргументов и перейти к рациональной, человеческой дискуссии. Это позволяет при свете дня обсуждать те техники аргументации, которыми экономисты пользуются в любом случае, но украдкой, ведь они должны как-то это делать, а различные официальные риторики не способствуют просвещению.

Обвинение в иррационализме легко приходит на ум авторитарным методологам. Бытует представление о том, что если рассуждение не укладывается в узкие рамки модернистской эпистемологии, то оно и не рассуждение вовсе. Например, Марк Блауг обвиняет Пола Фейерабенда в том, что его книга «Против метода…» «сводится к замене философии науки философией "ста цветов"».[535] Фейерабенд часто подвергается такой критике из-за чрезмерной пышности своего стиля. Но разве Стивен Тулмин и Майкл Поланьи могли бы отличаться чем-либо иным, кроме как отрадным благоразумием? Блауг присоединяет их к Фейерабенду и критикует все то, что имеет соответствующий привкус. На более высоком философском уровне Имре Лакатос в своей книге «Методология научно-исследовательских программ» неоднократно клеймит Поланьи, Куна и Фейерабенда за «иррационализм».[536] Он подчеркивает у них отрицание жесткого рационализма (иногда выраженное агрессивно) и игнорирует не очень ярко выраженный призыв к расширению понятия рациональности. В этой тактике нет ничего нового. Ричард Рорти отмечает, что «обвинения Дьюи в «релятивизме» и «иррационализме», выдвигавшиеся против него одно время, представляют собой защитный рефлекс философской традиции, которую он атаковал».[537] Позиция, занимаемая оппонентами Дьюи, Поланьи, Куна и других, состоит в том, что «если выбор нужно делать между Наукой и иррациональностью, то я за Науку». Но это не выбор.

Варвары еще не у ворот. Но сомнения все еще остаются. Если мы откажемся от представления о том, что эконометрика сама по себе есть научный метод в экономической теории, если мы примем, что наши рассуждения и аргументы требуют сравнимых с нею стандартов, если мы согласимся с тем, что разного рода личностное знание есть элемент знания экономического, если мы посмотрим на экономические рассуждения с литературной точки зрения, не оставим ли мы науку на поругание врагам? Не будут ли научные вопросы отданы на откуп политике или изменчивым прихотям? Разве рутина Научного метода не служит защитой от иррациональных и авторитарных угроз исследованиям? И разве не варвары у ворот?

Эти давние опасения удивляют своим постоянством. В классическую эпоху они составляли часть спора между философией и риторикой, свидетельством которого стало то, с какой неприязнью описаны софисты в диалогах Платона. Цицерон считал, что соединяет эти две позиции, с одной стороны, пресекая склонность риторики становиться пустой пропагандой и словесной игрой, и с другой – пресекая склонность философии становиться бесполезной и далекой от человека спекуляцией. Проблема классики состояла в том, что риторика была сильным оружием, которое легко можно было использовать не по назначению, преследуя нехорошие цели, атомной энергией классического мира, – как и в последнем случае, распространение ее стало предметом беспокойства. Решение проблемы состояло в том, чтобы потребовать от оратора быть и разумным, и добродетельным: Катон определил его как «vir bonus dicendi peritus», муж добродетельный и искусный в речах, бывший идеалом и для Цицерона. Через полтора века после Цицерона Квинтилиан сказал, что «тот, кто станет оратором, не только должен оказаться добродетельным человеком, но и не сможет стать оратором, не будь он добродетельным» (Institutio XII, 1, 3). Проблема классической эпохи кажется сегодня нелепой и эксцентричной модернистам, которые хорошо знают, что регрессии, системы связи, компьютеры, эксперименты и другие канонические методы убеждения могут использоваться и использовались и как средство обмана. В анафоре, хиазме, метонимии или других элементах классической риторики нет ничего такого, что делало бы их уязвимее по отношению к злоупотреблениям и искажениям по сравнению с современными методами. Можно лишь с сожалением отметить, что греки и римляне были чувствительнее по отношению к такой возможности и не так заворожены претензиями метода на моральную нейтральность.

Проблема германской эпохи разрешается благодаря соблюдению ограничительных правил исследования, так популярных в XX в. Конечно, в Германской империи и Рейхе необходимо было строго отделять факты от ценностей в общественных науках, чтобы не допускать политического вмешательства. И немецкая спекулятивная философия, как часто утверждают, санкционировала лечение науки методами логического позитивизма. Однако немецкие привычки просочились и в совершенно другой мир. Говорят, что если мы хотим избежать ужасной анархии, то не можем позволить всякому ученому быть самому себе методологом. Мы должны учредить единообразный, но в то же время узкий метод, чтобы не дать возможности ученым прибегнуть к метафорическим или настоящим убийствам во имя своих идей. Нам самим, конечно, можно доверить методологическую свободу, но другим – нет. Этот странный и авторитарный аргумент оставляет неприятное ощущение сходства с аргументами, например, польских властей против «Солидарности» или чилийских властей против свободной политики. Непривычано слышать его от интеллектуалов. Возможно, их невысокое мнение о свободной циркуляции идей основано на опыте заседаний факультетских ученых советов: надо признать, что результаты академической демократии остаются не таким уж плохим аргументом в пользу авторитаризма, по крайней мере до тех пор, пока мы не посмотрим пристальнее на его результаты. Естественно, альтернатива слепым правилам модернизма – не иррациональная толпа, а собрание просвещенных ученых, которые, возможно, станут еще просвещеннее, если им дадут возможность свободно рассуждать и приводить аргументы, которые действительно имеют отношение к вопросу исследования.

Не существует достаточных оснований противопоставлять «научные» утверждения правдоподобным. Другая важная претензия к откровенно риторической экономической теории не так уж пессимистична. Бытует радужное представление, что хотя научное знание модернистского толка и достается нам с превеликими трудностями, хотя получить его практически невозможно, но все будет хорошо на земле и на небесах, если только мы, какими бы скудными ни были наши возможности, будем неуклонно к нему стремиться. Нам следует иметь стандарт Истины, сокрытый за убедительной риторикой, к которому и нужно тянуться. На рис. 2 все возможные суждения о мире поделены на объективные и субъективные, позитивные и нормативные, научные и гуманитарные, прочные и зыбкие. Модернисты предполагают, что мир легко укладывается в такие рамки.

Рис. 2. Цель Науки – стереть границы[538]

В соответствии с методологией модернизма, задача ученого не в том, чтобы понять, полезны ли те или иные суждения для понимания и изменения мира, а в том, чтобы классифицировать их, определив их в одну из колонок – на научные и ненаучные, поместив при этом как можно больше на сторону науки. Но зачем? Целые команды исследователей-философов корпели над тем, чтобы провести демаркационную линию между научными и другими суждениями, мучаясь, например, над тем, можно ли отделить астрологию от астрономии; это было основным занятием позитивистского движения на протяжении целого столетия. Неясно, зачем все они уделяли этому столько времени и сил. Существует множество способов убеждения, как это было показано для случая экономической науки. Неясно, зачем утруждать себя, вырисовывая на ментальных картах линии, отделяющие одни способы от других.

Модернисты давно уже имеют дело с неудобной для себя ситуацией: метафора, анализ конкретных случаев, воспитание, авторитет, интроспекция, простота, симметрия, мода, теология и политика убеждают ученых так же, как убеждают они и остальных людей. Приходится называть это «контекстом открытия». Тот способ, каким ученые открывают гипотезы, считался отличным от «контекста обоснования», а именно, доказательств модернистского толка. Автобиографические размышления Томаса Куна удачно отражают смущение последних лет по поводу этой уловки:

Будучи интеллектуально отлучен от этих и подобных им различий, я тем не менее был как никто другой осведомлен об их природе и значимости. Долгие годы я считал, что они касаются природы знания, и… все же мои попытки применить их, даже grosso modo,[539] к реальным ситуациям получения, утверждения и распространения знания привели к тому, что они стали казаться чрезвычайно проблематичными.[540]

Методологи утверждают, что «в конечном счете» все знание в науке можно поместить на сторону прочности и объективности (см. рис. 2). Следовательно, при удостоверении в научности суждений много внимания уделяется «мыслимой фальсификации» и «некоему будущему тестированию». Очевидно, что такой стандарт – картезианский, в соответствии с ним мы считаем правдоподобным только то, в чем не можем сомневаться. Но даже этот чудный стандарт на деле не применяется: мыслимый, но практически неосуществимый тест получает престиж настоящего теста, но при этом освобождается от сопряженных с ним трудозатрат. Такой ход мысли необходимо оспорить. Это как если бы мы считали компенсацию ущемленных во время Парето-оптимального перераспределения и гипотетическую компенсацию, которая на самом деле не выплачивается, как в тесте Хикса – Калдора, схожими с моральной точки зрения; оба случая вызывают сомнения. Должным образом идентифицированное эконометрическое измерение нешаблонных, находящихся за пределами выборки характеристик макроэкономической политики, «операционально», т. е. мыслимо, но несмотря на весь научный престиж такой мыслимости, возникают очень серьезные сомнения по поводу того, возможно ли это на практике. Экономисты ждут окончательного результата, но, может быть, вместо этого им следовало бы поискать мудрости в гуманитарной сфере исторических данных об изменении режимов или в интроспективном анализе того, как могли бы реагировать инвесторы на объявление нового курса монетарной политики. И они, конечно, этим занимаются.

Главное в том, что никто не может сказать, убедителен ли тот или иной тезис, зная, из какой части научно-гуманитарного круга он к нам пришел. Можно понять, насколько он убедителен, только размышляя над ним. Не все формы регрессионного анализа убедительнее всех моральных аргументов; не все контролируемые эксперименты убедительнее всех форм интроспекции. Экономисты-интеллектуалы не должны дискриминировать идеи на основании расы, вероисповедания или эпистемологических источников. Существуют некоторые субъективные, обтекаемые, неясные суждения, которые убедительнее некоторых объективных, прочных и точных.

Возьмем, например, закон спроса. Экономист убежден в том, что если цена бензина возрастет вдвое, он будет покупать меньше, в гораздо большей степени, чем он или еще кто-то убежден в том, сколько лет нашей Вселенной. Он может иметь все основания для такого убеждения, причем больше, чем для убеждения в том, что Земля вращается вокруг Солнца, поскольку, не будучи астрономом и не имея непосредственных экспериментальных данных, он знает об этом астрономическом факте только из свидетельств тех, кому он доверяет, – надежный, но не всецело достоверный источник знания.[541] Экономические факты он получает в большинстве случаев, заглядывая в себя и усматривая их там. В противоположность официальной риторической церемонии, в закон спроса верят не потому, что он имеет хорошую предсказательную силу или прошел серию статистических тестов – хотя дальнейшими тестами такого рода пренебрегать нельзя. «Научный» характер тестов здесь значения не имеет. В ответ можно сказать, что люди способны договориться о том, что означает регрессионный коэффициент, но не о том, какой в точности должна быть интроспекция. Даже если бы это было так (на самом деле – нет), пренебрегать интроспекцией, апеллируя к подобному аргументу, нельзя, если она убедительна, а коэффициенты регрессии, отягощенные проблемами идентификации и ошибками в переменных, – нет. Точность означает низкую дисперсию оценок; но если оценки сильно смещены, то низкая дисперсия не скажет нам в точности ничего.

Можно пояснить сказанное, приведя крайний пример, необязательный для нашей общей аргументации. Вы в большей степени убеждены в том, что убивать плохо, чем в том, что инфляция всегда везде есть монетарный феномен. Но это не означает, что для обоих суждений применимы одинаковые техники убеждения. Это означает только то, что если каждое из них останется в своей области – и, следовательно, по отношению к каждому будут использоваться методы честного убеждения, соответствующие данной области, – одно будет убедительнее другого. Отвергать такое сравнение значит отвергать то, что разумное обоснование и уверенность, которые оно дает, применимы к ненаучным темам, – распространенная, но необоснованная позиция. Не существует причин, по которым специфически научная убедительность («на 5-процентном уровне значимости коэффициент при М в регрессии цен по 30 странам на протяжении 30 лет незначимо отличается от 1,00») должна целиком занимать всю сферу убедительных аргументов, оставляя моральную убежденность на несравнимо более низком уровне. Доводы вроде: «Убийство нарушает разумные моральные принципы, согласно которым мы не должны использовать других людей как средство для достижения своих целей» или что «за пренатальной вуалью неведения того, с какой стороны по отношению к револьверу убийцы мы оказались бы после рождения, мы приняли бы законы против убийства» убедительны в сопоставимом смысле. Не всегда, но часто они действительно более убедительны и – что еще лучше – более вероятны.[542] Мы верим и действуем в соответствии с тем, что убедительно для нас, а не для большинства плохо отобранных присяжных, – с тем, что убедительно для хорошо образованных жителей нашей цивилизации и просто влиятельных людей в нашей области. Попытаться выйти за пределы убедительного обоснования – значит дать эпистемологии возможность ограничивать обоснованное убеждение.

8. Чем хороша риторика?

Хороший стиль. И что из того? Что мы выиграем, воспринимая риторику экономической теории всерьез? Ответом может служить перечисление тех трудностей, которые повлечет за собой неизученная риторика.

Первая трудность – экономическая теория плохо написана, написана по рецептам научной прозы. Ситуация не настолько плоха, как например, в психологии, где работы, не соответствующие рецептам (вступление, обзор литературы, эксперимент, обсуждение и т. д.), не принимаются в некоторых журналах. Но экономисты спотыкаются об условности прозы, которые губительны для ясного и честного изложения. Надо сказать, что изучение риторики не гарантирует студенту хорошего английского стиля. Но по крайней мере оно заставит его устыдиться того, насколько пренебрежительно некоторые экономисты относятся к своим читателям.[543]

Английский язык экономиста несет в себе послание, обычно оно такое: «Я Ученый – расступитесь». Иногда это послание более доброжелательно. Ирония Цви Грилихеса звучит так: «Не превращайте методы, которые я здесь излагаю, в фетиш – они просто хитроумные изобретения, придуманные людьми». Стиль Милтона Фридмена, такой осмотрительный и ясный, в высшей степени перенимает характер Исследователя. Став чувствительнее к истинным посланиям, которые содержатся в научных процедурах и прозе, мы не создадим поколение Деннисов Робертсонов, Робертов Солоу, Джорджей Стиглеров или Робертов Лукасов, но, возможно, замедлим развитие других тенденций.

Хорошее преподавание. Вторая трудность – экономическая теория плохо преподается, не потому что преподаватели глупы или скучны, но потому что они часто не осознают неявный характер экономического знания и поэтому учат аксиомам и доказательствам, а не тому, как решать проблемы и практические задачи. Еще раз процитируем Поланьи:

…передача знания от поколения к поколению должна быть преимущественно неявной…Ученик должен исходить из того, что учеба, которая в начале кажется бессмысленной, на самом деле имеет смысл, который можно обнаружить, следуя тому же типу погружения и проникновения (indwelling) (любимое выражение Поланьи. – Д. М), которое практикует учитель.[544]

Мы разочаровываем студентов, когда говорим, что экономическая наука состоит не просто в заучивании формул, а в понимании того, применимы ли определенные аргументы, в усмотрении аналогий между одним применением и другим, которое на первый взгляд кажется отличным от первого, в знании о том, когда больше подходит вербальное, а когда математическое рассуждение, и какое описание мира наиболее полезно для правильной экономической теории. Жизнь трудна. Слепой использует палку как продолжение своего тела – так и мы всегда, используя теорию, «встраиваем ее в свое тело – или расширяем свое тело так, чтобы оно включало ее в себя – чтобы мы поселились в ней».[545] Решение задач в экономической теории – это неявное знание, описываемое Поланьи.[546] Мы знаем экономическую науку, но не можем высказать ее, так же как музыкант знает ноты, по которым он играет, не стараясь сознательно припомнить, как технически это осуществить. Показательным примером будет певец: не существует четких механических инструкций для певца, помогающих ему взять высокую ноту. Эл Харбергер часто говорит, что такой-то смог заставить экономическое рассуждение «запеть». Как в случае с Карнеги-Холл, ответ на вопрос: «Как попасть в Совет экономических консультантов?» таков: «Практика, практика».

Хорошие внешние взаимоотношения. Третья трудность, возникающая в экономической науке из-за ее модернистской методологии, состоит в том, что экономическую теорию понимают неправильно, и когда она вообще оказывается предметом рассмотрения, ее недолюбливают как гуманитарии, так и ученые-естественники. Гуманитарии не любят ее за антигуманитарные методологические принципы. Ученые не любят экономическую теорию за то, что в реальности она не достигает того уровня строгости, который предполагается исходя из ее методологии. Плохие отношения могут дорого обойтись. Например, как было отмечено выше, экономика недавно стала империалистической наукой. Сейчас существует экономическая теория истории, социологии, права, антропологии, политики, политической философии, этики. Мягкотелая модернистская методология просто затрудняет эту колонизацию, вызывая неуместные методологические сомнения в умах колонизированных народов.

Хорошая наука. Четвертая трудность в том, что экономисты напрасно ограничивают себя «объективными» фактами, рассматривая свой или чей-то еще разум только как источник возникновения гипотез, которые надо протестировать, но не как еще один аргумент в пользу той или иной гипотезы. Согласно представлениям модернизма здравый смысл – это бессмыслица, а знание должно быть каким-то образом объективно, т. е. не быть результатом Verstehen[547] или интроспекции. Но, повторюсь, непосредственно в нашем распоряжении окажется много информации о нашем собственном поведении как экономических молекул, если только мы исследуем основы наших убеждений. Особенно непонятна идея о том, что эмпирические доказательства закона спроса, как, например, подход роттердамской школы – анализ систем уравнений, – более убедительны, чем интроспекция. Даже эконометрика сама по себе станет лучше, как недавно заявил Кристофер Симз:

Если мы тщательно продумаем то, чем мы занимаемся, мы, во-первых, обретем еще больше уверенности в том, что прикладная эконометрика полезна, несмотря на ее отличия от физической науки, и, во-вторых, будем в большей степени готовы приспособить наш язык и методы к размышлению над тем, чем мы на самом деле занимаемся. Результатом будет эконометрика, которая более научна («научный» для него значит «хороший». – Д. М.) и меньше занята поверхностным копированием статистических методов, используемых в экспериментальных науках.[548]

Один из примеров – любопытный статус исследований с использованием опросов в сегодняшней экономической теории. Не в пример другим общественным наукам, экономисты крайне враждебны к анкетам и другим видам самоописания. В учебную программу по экономике входят и сведения (полученные их вторых рук) об известной дискуссии конца 1930-х годов. Речь шла о том, что бизнесменов спрашивали, уравнивают ли они предельные издержки и предельную выручку. Показательно, что неудача подобного исследования – если оно вообще таковым являлось – должно было убедить экономистов отказаться от любой информации, получаемой от самих агентов. Можно в буквальном смысле заставить целую компанию экономистов смеяться в голос, если иронично предложить разослать анкеты с каким-нибудь насущным экономическим вопросом. Экономистов так впечатляют та путаница и ошибки, к которым могут привести такие опросы, что они полностью отвергают их, предпочитая им путаницу и ошибки как результат наблюдений. Они бездумно привержены представлению о том, что только наблюдаемое извне поведение экономических агентов допустимо в качестве довода в рамках экономической аргументации. Однако опросы не бесполезны, даже в случае дискуссии 1930-х годов о средних и предельных издержках. Можно было спросить: «Была ли норма прибыли у Вас всегда одной и той же?», «О чем Вы думаете, когда у Вас падают продажи?» (Ниже норма прибыли? Переждать?) Если анализ мотивов и работа с респондентами проводятся бездумно, в результате получается нонсенс. Но это так же верно и в отношении бездумного использования инструментов и данных, которые в исследованиях экономистов считаются более допустимыми.

Хорошие наклонности. Пятая и последняя трудность – научные дискуссии в экономической теории длятся долго и ведутся на повышенных тонах. Геологические журналы не переполнены статьями, где ставится под сомнение репутация других геологов. В них нет такого количества принципиальных разногласий и жестких дебатов, которые тянутся из века в век. Немудрено. У экономистов нет официальной риторики, с помощью которой убедительно описывалось бы, что экономисты считают убедительным. Математические и статистические инструменты, которые в 1930 – 1940-х годах были как луч света в темном царстве, обещая прекратить споры между экономистами, не справились с этой задачей, поскольку от них требовали слишком многого. Ошибочно полагая, что операционализма достаточно, чтобы покончить с любыми дискуссиями, экономист полагает, что его оппонент нечестен, когда он не уступает по какому-то вопросу, что им движут некие идеологически окрашенные предрассудки или своекорыстие, или же что он просто глуп. Это вполне соответствует наивному модернистскому разделению фактов и ценностей, когда все разногласия относят на счет политики, так как относительно фактов, якобы в отличие от ценностей, спорить невозможно. На самом деле степень несогласия экономистов друг с другом, как уже было сказано, преувеличена. Количество вопросов, по которым достигнуто взаимопонимание, делает еще более непонятной ту озлобленность, с которой они спорят по менее значительным поводам. Например, выпады против Милтона Фридмена или Джона Кеннета Гэлбрейта отличаются чрезмерной и необоснованной резкостью. Если мы не способны обоснованно рассуждать о ценностях и если большая часть из того, что имеет значение, расположена на стороне ценностей (в системе координат ценности / факты), то, следовательно, рассуждая о том, что имеет значение, мы кидаемся в объятия неразумия и необоснованности. Притязания непомерно претенциозной методологии Науки несовместимы с дальнейшим разговором.[549]

Излечение подобных недугов риторикой предполагает, что философия как направляющая сила науки – или по крайней мере философия, которая позволяет себе узаконивать сферу познаваемого, – должна быть отвергнута. Такое лечение не означает отказ от регрессии, окончательно проясняющей суть дела, от решающего эксперимента, неожиданного вывода, который был неожиданно опровергнут. Они тоже убедительны для разумных исследователей. Отсутствие аргументации является необходимой альтернативой узкой аргументации только тогда, когда мы принимаем дихотомии модернизма. Наше лечение просто обнаружит, что у экономической науки неплохое здоровье, которое сейчас скрыто от нас за невротическими запретами со стороны искусственной методологии Науки.

Перевод с англ. Е.С. Витюк и И.А. Болдырева

© Перевод на русский язык. Издательский дом ВШЭ, 2011

Вивьен Браун. Переосмысливая «Проблему Адама Смита»[550]

I

Так называемая проблема Адама Смита касается взаимосвязи двух работ Смита, опубликованных при его жизни: «Теория нравственных чувств» (первая редакция 1759, шестая редакция 1790) и «Исследование о природе и причинах богатства народов» (первая редакция 1776).[551] Следует ли считать эти работы частью цельного и всеобъемлющего труда, а нравственную философию Смита и его экономическую теорию взаимно дополняющими или даже пересекающимися попытками анализа человеческой жизни? Или это две несовместимые или даже противоречащие друг другу работы, основанные на несогласуемых посылках относительно человеческого поведения и мотиваций? Если верно первое, тогда какую из них следует считать главным интеллектуальным проектом, выражающим общую для обеих книг систему предпосылок? Если же верно последнее, тогда в чем состоят противоречия между ними и почему Смит высказывал не согласующиеся между собой представления о человеческой природе?

Это лишь некоторые обсуждаемые учеными вопросы, касающиеся связи между «Теорией нравственных чувств» (ТНЧ) и «Богатством народов» (БН). Одно время некоторые исследователи утверждали, что обе работы фундаментально несовместимы потому, что в первой главную роль играли чувства альтруизма и симпатии, а во второй – эгоизма и своекорыстия.[552] Объяснение этому противоречию искали в биографии Смита: с годами он просто менял свое мнение, в «Нравственных чувствах» выражая идеализм молодого человека, а в «Богатстве народов» – реализм зрелости, и что поездка во Францию в 1760-х годах и знакомство со многими «philosophes» глубоко повлияли на его представления. Это биографическое объяснение по прошествии времени было подвергнуто критике, как только обнаружились конспекты лекций по юриспруденции,[553] прочитанных Смитом в университете Глазго до путешествия во Францию. В них уже содержались наметки некоторых частей написанного позже «Богатства народов». Исследователи также обнаружили, что Смит работал над новыми редакциями обеих книг все последующие годы, так что в действительности обе эти работы взаимосвязаны, и обе отражают его зрелые взгляды.

Философская характеристика двух работ в рамках дихотомии «альтруизм / симпатия против эгоизма / своекорыстия» при более внимательном изучении также подвергается сомнению. Обновленный интерес к моральной философии и общей философской системе Смита, возникнувший вслед за публикацией глазговского издания его трудов и переписки, привел многих философов и историков к выводу о том, что противоречия между двумя текстами в части человеческого поведения и мотивов на самом деле не существует. Редакторы глазговского издания «Теории нравственных чувств» в авторитетном «Введении» писали: «Так называемая проблема Адама Смита является мнимой проблемой, возникшей из невежества и непонимания»; обе книги написал «один и тот же человек».[554] Замечание Смита в анонсе шестого издания «Теории нравственных чувств» о том, что в «Богатстве народов» он «частично выполнил» свое обещание, данное в заключительном параграфе той работы – написать доклад об общих принципах государства и права, – принимается ими за «лучшее свидетельство против тезиса о наличии конфликта между двумя книгами», в котором «ясно видно, что он (Смит) считает „Богатство народов“ продолжением размышлений, начатых в „Нравственных чувствах“».[555] Макфи также утверждает, что, «поскольку Адам Смит был человеком ровного и цельного характера, не был подвержен глубинным интеллектуальным сомнениям или надломам, сомнительно, чтобы подобный человек одновременно создавал две противоречащие друг другу работы.[556]

Все же, несмотря на заявления о том, что «проблемы Адама Смита» вовсе не существует, исследователей продолжает занимать вопрос о связи между «Теорией нравственных чувств» и «Богатством народов». Хотя лишь немногие согласятся с мнением, что эти работы абсолютно несовместимы и противоречивы, вопрос о связи между ними до сих пор носит фундаментальный характер. Это новый виток обсуждений – «обновленная» проблема Адама Смита, в противоположность старой и ныне дискредитированной версии.[557] В рамках этой обновленной версии затрагиваются следующие вопросы. Как соотносятся нравственная философия и экономическая теория Смита, какое значение это соотношение может иметь в XXI в.? Как нам следует понимать теорию человеческого поведения (human agency) в Смитовой нравственной философии и в экономическом анализе? Могут ли посмертно опубликованные лекции Смита по юриспруденции обеспечить концептуальную или теоретическую связь между «Нравственными чувствами» и «Богатством народов», или задуманный, но не реализованный проект Смита создать теорию юриспруденции был в принципе неосуществим? В данной работе я обращаюсь к некоторым сторонам этой версии проблемы Адама Смита.

II

В обсуждении современной версии проблемы Адама Смита есть несколько аспектов – методологических и содержательных.

Методологические вопросы касаются интерпретации – как следует читать и как перечитывать тексты Смита в свете проблемы их взаимосвязи. Утверждение, что в действительности не существует нерешенных вопросов о взаимосвязи между «Теорией нравственных чувств» и «Богатством народов», по большей части относится к тому, что принято считать глобальными намерениями Смита при написании этих двух работ. Исследователи утверждают, что Смит задумывал свои книги как составные части более общего труда, из чего возникает точка зрения о том, что две работы не могут быть несогласованными. Но эта позиция, основанная на приписываемых Смиту намерениях, наталкивается на определенные возражения.

Задуманное Смитом в его работах – чем бы оно ни было – нельзя считать определяющим для того, что он в итоге написал. Даже если Смит имел (или считал, что имеет) всеобъемлющее видение, которое собирался реализовывать в отдельных трудах, само по себе это не означает, что эти намерения были (или могли быть) успешно осуществлены. Кроме того, упомянутое намерение Смита из заключительного параграфа «Нравственных чувств» – как оказалось, несбывшееся, – само по себе не является надежным свидетельством связи между двумя работами.[558]

Более того, как мы можем с уверенностью судить о том, что именно намеревался создать Смит, каким мог бы быть всеобъемлющий труд, частями которого должны были стать «Нравственные чувства» и «Богатство народов»? Как можно с уверенностью судить о его намерениях в связи с каждой из работ? Можно утверждать, что мы узнаем о намерениях Смита, прочитав его работы, и что интерпретация трудов и является пониманием того, что пытался сказать их автор. Это общая предпосылка, принятая в истории философии, истории экономической мысли и в интеллектуальной истории. Такое суждение подразумевает и то, что интерпретация работ Смита и раскрытие его намерений не являются независимыми задачами, оказываясь неотъемлемыми частями единой работы истолкования. Далее, раз каждая интерпретация включает описание намерений автора, это означает, что должно быть столько же точек зрения на намерения Смита, сколько существует интерпретаций его работ. Из этого следует, что поиск интерпретаций, возникающих из авторских намерений, не является решением какой-то дополнительной задачи, поскольку каждая интерпретация предполагает собственное видение намерений автора. Также это указывает на то, что невозможно оценить удачность или «точность попадания» интерпретации, прикидывая, насколько точно с ее помощью можно реконструировать намерения Смита, поскольку для этого необходимо наличие независимого источника знаний об этих намерениях. В понимании написанного Смитом и в понимании взаимосвязи его двух главных работ, таким образом, не существует независимой высшей инстанции, способной оценить, что же он имел в виду. А раз этой высшей инстанции, способной оценить, в какой именно степени любые предложенные интерпретации передают истинные намерения Смита, не существует, то какова ценность подобных претензий? Существует ли более прочный фундамент для построения интерпретаций, чем просто пышная риторика?[559]

Против такого скептического взгляда можно возразить, что средства для преодоления этой трудности может нам дать интерпретация работ Смита в историческом контексте. Хотя существуют различные взгляды на чтение исторических текстов, выяснение намерений Смита является задачей именно исторической науки. Согласно такой аргументации, раз Смит как автор был исторической фигурой, то писал он свои работы в контексте определенной эпохи. Некоторые исследователи Смита поддались воздействию этой точки зрения, в особенности под влиянием аргументов Квентина Скиннера, утверждавшего, что в интеллектуальной истории необходимо выяснять намерения авторов на тот момент, когда они писали свои труды.[560] Отсюда возникают вопросы о том, ограничена ли задача историка выяснением этих предполагаемых исторических намерений, или же существуют другие способы исторической интерпретации. К тому же остается и прежняя проблема интерпретации: выводы относительно исторических намерений Смита являются неотъемлемой частью самой интерпретационной работы и не могут служить независимым доводом в пользу того или иного понимания.[561]

Из приведенных соображений следует, что, восстановив или реконструировав намерения Смита, мы в действительности мало продвинемся в понимании отношения между двумя его главными работами. Именно поэтому проблема Адама Смита требует на самом деле чтения и перечитывания его текстов. Иначе говоря, наша задача состоит в интерпретации, а не в угадывании ментальных состояний человека, жившего в XVIII в. Тексты Смита принадлежат сразу многим дискурсам, – философии, истории философии, теории денег и торговой политике, истории, юриспруденции, эстетике, истории науки, языка и литературы, и т. д. Эпоха шотландского Просвещения была временем богатым в интеллектуальном смысле, а в текстах Смита отражено множество важных дискуссионных тем того времени, таких, как античная философия, эллинистический стоицизм, естественное право, гражданский гуманизм, естественная теология, нравственный сентиментализм, постньютоновская наука, меркантилизм, физиократия и труды французских энциклопедистов, а также художественная литература множества жанров, включая древнегреческую и современную французскую драму. Интеллектуальная среда, в которой жил Смит, включала не просто Шотландию, Англию и Францию, в ней присутствовали чрезвычайно влиятельные фигуры того времени, такие, как Юм, Руссо и Вольтер. Прочтение текстов Смита, появившихся как часть столь сложного интеллектуального калейдоскопа, таким образом, открыто для оценок и интерпретаций, в особенности для современных академических исследователей, для которых дисциплинарные рамки существенно отличаются от тех, что господствовали в интеллектуальной практике XVIII в.

Содержательные вопросы, связанные с современной версией проблемы Смита, касаются некоторых существенных проблем этики и экономической теории, которые, в свою очередь, соотносятся с тематикой интерпретации экономической составляющей «Богатства народов». История различных толкований этого сочинения выходит за рамки данной работы, так же как и рассмотрение того, насколько в этом объемистом труде затрагиваются аспекты, выходящие за пределы того, что ныне понимается под «экономическим анализом» per se. Но, вероятно, следовало бы заметить, что сдвиг к неолиберализму в последние десятилетия XX в. сопровождался ростом популярности взглядов Адама Смита как сторонника капитализма laissez-faire и провозвестника политики либерального свободного рынка. Однако множество работ, посвященных Смиту, подвергают сомнению фундаментальные аспекты этой позиции: исследователи оспаривают точку зрения, что Смит был в основном экономистом, утверждая, что в свое время Смит сделал себе репутацию прежде всего как философ-этик; оспаривают представления о Смите как о пионере капитализма laissez-faire, утверждая, что такой взгляд – анахроничная карикатура, основанная на избирательном прочтении одной из его работ; не все согласны и с тем, что экономическая теория как наука – это автономная дисциплина, не связанная с этическими и социальными проблемами.

Таким образом, многие исследователи считают, что мудрость Смита как морального философа определяет его мудрость как экономиста, и в начале XXI в. некоторые философы и экономисты возвращаются к Смиту, пытаясь найти ответы на актуальные вопросы о моральных основаниях рынка и о рыночных основах морали. Для некоторых исследователей проблемы интерпретации текстов Смита, таким образом, соединились с текущими спорами об этике, экономике и о моральной оценке идеологии развитого капитализма и свободного рынка. И действительно, некоторые интерпретации явным образом включают подобные замечания.[562] Проблема Адама Смита рассматривается сегодня исследователями не только как проблема, относящаяся исключительно или в основном к интеллектуальной истории, но и как проблема нашей эпохи и как вопрос, от решения или, возможно, упразднения которого зависит удовлетворение актуальных, насущных потребностей нашей текущей жизни. Исследователи, видящие неразрывную связь между ТНЧ и БН, склонны считать работы Смита частью решения актуальной в наше время проблемы взаимоотношения экономики и этики, а ссылка на ментальное состояние Смита часто рассматривается как свидетельство в пользу единой, синтетической концепции, включающей моральную философию и экономическую науку.[563] И напротив, исследователи, указывающие на разногласия или различия в расстановке акцентов между двумя работами, или между нравственной философией и экономикой, обычно видят в работах Смита не решение этих проблем, а скорее симптомы неразрешимой сложности вопросов, касающихся отношения рыночного общества и нравственности.

III

При последовательном сопоставлении «Нравственных чувств» и «Богатства народов» оказалось очень полезным обратиться к интеллектуальному опыту М.М. Бахтина.[564] В своей теории романа отличительным признаком «романного повествования» Бахтин назвал взаимное окликание голосов внутри произведения.[565] Исследуя европейское литературное и философское наследие, от греческой классики до XX в., и признавая особое значение романов Ф.М. Достоевского, Бахтин показал, что игра голосов должна была лишить голос автора центрального места в эстетическом замысле. Благодаря такому соотношению голосов возникла диалогическая форма художественной речи, основными чертами которой должны быть названы полифония и мировоззренческая многоплановость, неортодоксальность: «Роман – это художественное социальное разноречие,[566] иногда разноязычие, и индивидуальная разноголосица».[567] За пределами художественных жанров Бахтин находит только один пример диалогической речи – этическое рассуждение, внутри которого невольно начинает звучать исповедальный и покаянный голос совести. Говоря о нравственности, личность обретает себя только во внутреннем диалоге и споре. Европейская культура еще в Античности осознала важность такого внутреннего спора или «разговора наедине с собой» (soliloquium – лат.); но Бахтин открыл, что этот спор внутри субъекта принципиально диалогичен. «Диалогическое отношение к себе самому определяет жанр солилоквиума. Это беседа с самим собою» – беседа, при которой «способность диалогически общаться с самим собою»[568] разрушает «наивную целостность представлений о себе, лежавшую в основе лирического, эпического и трагического образа человека».[569] В центре внимания Бахтина находится также вопрос, какими путями словесное представление внутреннего спора способствовало созданию особого диалогического стиля, в котором «элементы художественного изображения чужого слова возможны, однако, и здесь, особенно в этической сфере: например, изображение борьбы голоса совести с другими голосами человека, внутренняя диалогичность покаяния и т. п.».[570] Знаменательными в этом отношении Бахтин считает труды философов-стоиков – Эпиктета и Марка Аврелия, мыслителей, которые постоянно цитируются в «Теории нравственных чувств», наравне с обратившимся к христианству во взрослом возрасте бл. Августином.[571]

Бахтин противопоставляет диалогическую форму художественной речи монологической форме, в которой господствует (и выступает контролирующей инстанцией) только один незыблемый голос традиции или властного авторитета. К таким монологическим формам Бахтин относит эпос и научную речь.[572] В ряде случаев Бахтин утверждает, что между диалогической и монологической речью не может быть точек пересечения; но он также подчеркивает, что никакое словоупотребление не может быть совершенно замкнутым, всякое слово вовлечено в социальный и исторический контекст и потому наделено «диалогическими обертонами» – оно откликается уже сказанному и тем самым открывает себя новым толкованиям или новым актуализациям вопреки тому впечатлению единства и однозначности, которое пытается создать доминирующее авторитетное высказывание.[573] Таким образом, словоупотребления своей многозначностью создают перекличку между разными текстами, или, как ее принято называть в некоторых научных традициях, «интертекстуальность». Итак, исходя из факта многозначности слова, не нужно абсолютизировать противопоставление диалогической и монологической речи.

В «Теории нравственных чувств» мы находим множество черт «диалогического», по Бахтину, т. е. романического повествования. Речь идет о целом ряде проходящих перед мысленным взором читателя характеров, взятых из истории, литературы и повседневной жизни, – не изучив их многообразные личные свойства и несходные моральные качества, не удалось бы открыть нравственное чувство в самом себе. Мы находим в книге Адама Смита и перекличку разных голосов: голосов «мы», «ты», «я»; над этими голосами главенствует авторское слово, обладающее авторитетом и поучающее, как и положено слову морального философа. Внезапные переходы от одного голоса к другому характеризуют способ аргументации Адама Смита: только благодаря игре голосов мыслитель смог с такой полнотой представить различные позиции. Например, несмотря на то что сказанное от первого лица множественное «мы» и «наше» часто относится к человечеству вообще, включающему в себя равно автора и читателя (ведь моральные ценности можно принять или отвергнуть только совместно, на основе общего суждения), смысл этого местоимения не ограничивается полновластной дидактикой. Иногда высказывание от первого лица множественного числа звучит так, что заключенный в нем здравый смысл человечества ставится под вопрос. Так, в третьей фразе книги утверждение: «Нельзя сомневаться, что часто мы осознаем скорбь, только узнав о скорби других людей»[574] – продолжено подробным разъяснением в дидактическом тоне. В нем говорится, что чувство скорби свойственно не только добродетельным и воспитанным людям – им бывают наделены даже грабители и бандиты. Наставляющее «мы» таким образом оказывается несовместимо с «обычной позицией человечества». В иных случаях с наставительной интонацией оспариваются воззрения, принятые среди подавляющего большинства людей. Тогда дидактическое высказывание указывает на моральную ущербность распространенных в обществе «нравов». И тогда же первое лицо множественного числа, до этого закреплявшее позицию автора, под которой с ходу подписался бы любой читатель, позицию гуманности и сочувствия, служит решительному разоблачению убогой обыденной «морали», от которой автор напрямую дистанцируется.[575] Например, часто цитируемый пассаж об «улучшении нашего состояния» написан от лица людей, чья этическая позиция ограничена обыденным суждением: «В чем состоит зародыш страсти, общей всему человечеству и состоящей в вечном стремлении к улучшению положения, в котором находишься? А в том, чтобы отличиться, обратить на себя внимание, вызвать одобрение, похвалу, сочувствие или получить сопровождающие их выгоды».[576] Но замыкает пространный параграф рассуждение, выдержанное в строго дидактической манере, – оно сразу же задает иронический взгляд и демонстрирует скептическое отношение к «улучшению нашего состояния» и к великому в нем преуспеванию. В первом случае «наша» эмоция поддерживается в ходе поучения, но во втором – «наша» оценка достижений в улучшении «нашего» состояния напротив, этим же поучением дискредитируется. Тонкое обыгрывание различных голосов в тексте Смита обусловлено этической окраской всей его книги – нужно реализовать единый этический замысел, но при этом учесть самые различные человеческие мнения. Привычная структура аргументации несколько усложняется, но это усложнение расширяет читательский опыт. Не почувствовав этой игры, легко впасть в некритическое принятие обывательской «морали», которая у Смита упомянута только ради сокрушительной критики ее этических выводов. Ирония Смита состоит из намеков на чужие голоса: сразу становится понятно, ради чего Смит так безудержно атакует самодовольные и ограниченные «нравы» амбициозного и конфликтного общества.[577]

Нельзя сомневаться в том, что диалогическая организация речи важна для той модели морального суждения, которая представлена в «Теории нравственных чувств». Стилистика и риторические фигуры помогают кратко и ясно понять важнейшие философские доводы трактата. Модель морального суждения, разработанную, как мы сказали, в этой работе Смита, можно назвать диалогической по самому ее существу Она всегда подразумевает участие «беспристрастного наблюдателя», который есть не что иное, как воображаемое лицо, позволяющее при рассуждении о морали заглянуть в самого себя. Вынося моральный приговор, герой рассуждений Смита ставит себя силой воображения в позицию безучастного и незаинтересованного наблюдателя-судьи и с этой невидимой позиции выносит моральные приговоры самому себе. Так действовать можно, только приняв определенную модель нравственного суда, распространившего юрисдикцию как на других, так и на самого оглашающего приговор; только тогда вынесенное суждение приобретает всеобщий смысл. Метафорический образ беспристрастного зрителя одновременно визуальный и слуховой: произносящий суждение смотрит на вещи с невозмутимостью наблюдателя, но одновременно прислушивается к голосу собственной совести: «Это – разум, правила поведения, совесть, носимая нами в душе, которые являются судьей и верховным арбитром нашего поведения. Когда мы уже готовы нарушить счастье нашего ближнего, тогда среди самых сильных и неукротимых страстей раздается голос совести и напоминает нам, что мы не более как только одно лицо среди множества других, лицо, которое, может быть, ни в каком отношении не лучше каждого другого» {Смит А. Теория нравственных чувств… Ч. III. Отд. 3. Гл. 4}. Моральное суждение, таким образом, выступает как диалогическое отношение между моментом вынесения окончательного суждения и моментом незаинтересованного созерцания. Агент морального суждения слышит не только собственный голос и голоса окружающих людей, но, что гораздо важнее, слышит и голос того самого беспристрастного зрителя. В этом – сердцевина Смитовой модели морального суждения, если понимать, что «беспристрастный зритель» – метафора внутреннего спора, который может быть представлен нами только как диалог; метафора действия совести, без которого невозможна никакая нравственная обращенность к себе: «Когда я разбираю свое собственное поведение, хочу оценить его, стараюсь оправдать или осудить, очевидно, что в таком случае я, так сказать, раздваиваю себя: одна половина меня, судья и ценитель, играет совершенно иную роль, нежели другая половина, поведение которой оценивается и разбирается».[578] Такое диалогическое понимание морального суждения, несомненно, противостоит наивному представлению о целостности человеческой натуры и характера, как об этом и говорится ниже: «Но, очевидно, могут быть положения, в которых и судья, и тот, о ком судят, не могут оставаться одним и тем же лицом, как не могут быть одним и тем же и причина, и производимое ею действие».[579] Итак, философский стержень «Теории нравственных чувств» следует искать в постоянном диалогическом переигрывании внутреннего спора, который человек – агент нравственного суждения – ведет с самим собой. В ходе спора вскрывается сложность человеческого существа.

Диалогическая трактовка совести Смитом и представление ее в виде фигуры «беспристрастного наблюдателя» вполне согласуется с диалогическим пониманием «внутреннего голоса», которое Бахтин находит в текстах ранних философов, включая цитируемых Смитом в ТНЧ стоиков Эпиктета и Марка Аврелия. К тому же стоицизм имеет в виду монистическую психологию, согласно которой разум (λόγος) и природа (φύσις) совпадают. В своих философских рассуждениях (ruminations) знаменитые стоики показывают, насколько тяжело в действительности достичь идеала бесстрастия (απάθεια), при котором человеческий разум управляется истинным Разумом – инстанцией контроля всех дел в мире. В ТНЧ стремление стоиков совпасть с истинным Разумом отвергается как недоступное человеческой природе. Ведь в определение человеческой природы входят также чувства, и монистическая психология стоиков несовместима с фигурой «беспристрастного зрителя», который вовсе не лишен чувств, но просто упорядочивает их путем критического анализа. Открытие Адамом Смитом внутреннего диалога опровергло монизм стоической философии, несмотря на то что образ беспристрастного наблюдателя может быть не без основания сопоставлен со стоическим представлением о божественном Существе. Стоический мудрец считает, что божественное Существо наблюдает за ним и событиями его жизни и потому он всегда смотрит на себя как на атом, ничтожную частицу. Агент морального суждения у Смита в ТНЧ также усваивает себе оформленные воображением чувства беспристрастного наблюдателя и пытается разглядывать себя в свете объективного суждения. Но если стоический мудрец непременно склоняется к бесстрастию, Смит, напротив, считает бесстрастие противоестественным состоянием – он говорит, что природа наделила людей способностью лучше всего чувствовать те события, которые потрясают привычный ход жизни. Несмотря на ощутимое влияние стоической философии в отдельных построениях Смита, мыслитель отвергает самую сердцевину стоицизма. При этом беспристрастный наблюдатель у Смита должен считаться философской аналогией Божества: ведь он не просто судит, но согласует естественные чувства каждого человека с моральными требованиями, критерием каковых оказывается личная незаинтересованность.[580]

Такое истолкование диалогической природы морального суждения важно для определения понятия добродетели. Только добродетели, опознаваемые во внутреннем диалоге, могут быть действительно названы моральными. Прочие добродетели, низшего рода, необходимы исключительно для общественной безопасности и правопорядка, но не являются ключевыми для становления нравственности. В число добродетелей у Смита в ТНЧ вошли самообладание и благотворение, которые и определены как подлинные моральные добродетели, тогда как справедливость (будучи делом обыкновения) и благоразумие описаны как низшие добродетели.

Добродетель самообладания является диалогической по преимуществу: ведь агент морального действия напрямую слушает голос незаинтересованного наблюдателя. Также эта добродетель обнаруживает самые строгие параллели с учением стоиков. А именно, как пишет Адам Смит: «Человек, одаренный твердым и непоколебимым характером, мудрец, с детства приучивший себя к самообладанию… не забывает ни на одну минуту о суде беспристрастного наблюдателя над его чувствами и над его поступками». Очами этого великого врожденного чувства он рассматривает и внешнее свое поведение, и внутреннее чувство.[581] В VI части труда доказывается, что «тот заслуживает названия добродетельного человека и становится достойным любви, уважения и восхищения», кто «поступает согласно чувству (в англ. оригинале: обузданным и исправленным эмоциям. – Примеч. перев), внушаемому совестью – этим неподкупным и божественным свидетелем и судьей».[582] В этом пассаже беспристрастный наблюдатель предстает одновременно предписывающей и контролирующей инстанцией. Он предписывает исправленные эмоции, поскольку он – источник морального руководства. С полным правом его можно назвать метафорой диалогического процесса, без которого невозможно вынесение моральных суждений. Но также он контролирует наличие низших добродетелей, которые сами по себе не нуждаются в беспристрастном созерцании: они понятны сами по себе как основание правильных поступков. Различать предписание и контроль следует, чтобы понять изложенную в «Теории нравственных чувств» градацию добродетелей – ведь хотя все добродетели учреждены моральным решением беспристрастного наблюдателя, далеко не все они включаются в диалогическое отношение человека с беспристрастным наблюдателем. В некоторых случаях для поступка достаточно решения, которое зиждется на «самопонятности» добродетели.

В случае благотворения, второй полноценной моральной добродетели, беспристрастный наблюдатель опять берет на себя ответственность рекомендовать или отвергать определенное действие. Правила поведения мелочны в сравнении с настоящим поступком – благотворением, и поэтому без совещания с беспристрастным наблюдателем невозможно даже решить, как следует поступить ради блага. Один из аспектов диалогической природы таких суждений – их «открытость». Ведь если моральные суждения – продукт диалогического совещания, то их нельзя предвидеть или обеспечить наперед, и общие правила никогда не будут выведены. Моральное суждение, исходя из своей сущности, проводит тончайшее размежевание обстоятельств, относящихся к делу, учитывая и сцепление событий, и частные мотивы поступка. Невозможно обойтись без беспристрастного созерцания, когда нужно действовать, не опираясь на готовые примеры, но вынося ответственное суждение с учетом уникального стечения обстоятельств. Такое суждение нельзя свести к однозначному выводу из происходящего: будь так, безучастный наблюдатель не должен был бы оценивать поступки в каждом отдельном случае, но сам бы оказался заложником правил. Но любая моральная ситуация требует тонких различений, поэтому перед вынесением суждения следует внимать самым на первый взгляд незаметным обстоятельствам дела – именно поэтому моральные суждения не могут быть назначены заранее и встроены в систему правил, но должны оставаться открытыми: «Вероятно, нет возможности установить точные правила, которые определили бы, какому чувству следует отдать предпочтение, если два благородных побуждения влекут нас к двум противоположным предметам. Только совести, верховному и беспристрастному судье, принадлежит право решать, в каком случае дружба должна уступить признательности, а в каком случае признательность должна уступить дружбе… Став в положение предполагаемого беспристрастного наблюдателя, приняв его точку зрения, повинуясь его голосу (в рус. перев. пропущено: со вниманием и почтительностью. – Примеч. перев.), мы никогда не ошибемся».[583] Эти слова также относятся к сложным случаям моральной дилеммы, когда аргументы нравственного свойства как в пользу одного, так и в пользу другого, на практике уравновешивают друг друга.[584]

Непредопределенность или, иными словами, открытость – аналитическое свойство морального суждения. Наличие этого свойства – лучшее доказательство того, что вне безучастного наблюдателя невозможна никакая развитая мораль. Если бы можно было свести нравственность к строго предначертанным правилам, добродетель состояла бы лишь в том, чтобы жить по правилам. Но фиксированные правила всякий раз показывают свою недостаточность, и поэтому, чтобы вынести окончательное моральное суждение посреди мириад хитросплетений социальной жизни, требуется всякий раз вызывать беспристрастного наблюдателя. Предпринятое Адамом Смитом исследование происхождения и пользы общих правил нравственности[585] показывает, что эти правила – лишь замещение морального суждения, а вовсе не его форма. Этот суррогат предназначен лишь тем, кто не в состоянии сам составить суждение. Общие правила нужны для того, чтобы поддерживать человеческое общежитие, задавая магистраль надлежащего поведения для людей, не готовых пока самостоятельно выносить моральные суждения. Правила помогают избавиться от ложного понимания любви к самому себе, но их соблюдение не требует от человека самостоятельности суждения.

Замечательно, что эти общие правила морального поведения описаны в терминах долга, а не нравственного суда. Благодаря диалогической природе моральные суждения с легкостью могут быть постигнуты и легко применены в практической жизни. Ведь речь идет о свободном участии в открытом диалоге, по-прежнему длящемся, и всякий раз можно согласиться или не согласиться, не поступившись своей свободой. Поэтому всякий разговор о морали и всякое моральное решение свободно и не знает принуждения. Свобода воли каждого из деятелей сохраняется благодаря диалогической природе морального суда, а моральный дискурс чуждается детерминизма, отстаивая «открытый смысл». Любой морализм воздействует и привлекает только убедительностью доводов, строгой доказательностью и соответствием нуждам социального человеческого начала. Дискурс о морали – часть социального дискурса, поэтому его нужно изучать как часть социальной жизни, усматривая в нем те же мотивации и формы убеждения, которые образуют социализованное общение в повседневной жизни.

Открытость «Теории нравственных чувств» (ТНЧ) по отношению к глубинному состоянию общества, исходящая от метафорической фигуры беспристрастного наблюдателя, на уровне стиля выражается в полифоническом диалоге, проходящем через всю книгу Смита. Напротив, «Богатство народов» (БН) представляет собой по преимуществу гомофонический и монологический текст, в котором есть «только один субъект познания, прочее – его объекты».[586] В БН выступает только один субъект познания, совпадающий с позицией философа, читающего другим наставление. Тон книги следует назвать отрешенным и очищенным от всякого эмоционального участия. Иногда в БН употребляются местоимения «я» и «мы», но за ними нет какой-то специфической познавательной или этической позиции.[587] Как замечает Бахтин, «всякое усиление чужих интонаций в том или другом слове, на том или другом участке произведения – только игра, которую разрешает автор, чтобы тем энергичнее зазвучало затем его собственное прямое или преломленное слово».[588] Бахтин называет монологическим стиль научных трактатов, в которых один-единственный голос определяет и развитие рассуждения, и ход изложения.

Согласно Бахтину, монологическим изложение становится в том случае, если аргументация служит идеям авторитарным, не допускающим спора, или если требуется разъяснить какой-то научный тезис, для чего надлежит воздержаться от рассмотрения других подходов, отстаивая наличную систему доводов.[589] В монологической стилистике выдержан трактат Смита «Богатство народов» – пример научной монографии, предмет которой – система естественной свободы. Конечно, в БН есть и диалогические обертоны, также можно заметить и тонкое употребление риторических фигур.[590] Ведь, как уже отмечено выше, различение монологической и диалогической речи не может быть абсолютным. Но что несомненно – этический диалогизм, являющийся отличительной чертой ТНЧ, в БН отсутствует.

На всем протяжении обширного трактата БН ни разу не моделируется беспристрастный наблюдатель, также не встречаются ни симпатия, ни воображаемая перемена мест. Не раз уже отмечалось, что описанное в БН экономическое поведение человека, сводящееся к реализации собственных интересов, следует понимать как отрицание «ты»: агент экономического действия не принимает во внимание интересы своего партнера, «ты», но хочет пользоваться любыми возможностями только ради себя самого.[591] А в ТНЧ агент всегда соотносит себя с другими как зрителями. Даже определение своего «я» не является чисто внутренним чувством, но возникает в «зеркале» общественных связей каждого лица; без возможности смотреть на себя глазами общества личное самосознание осталось бы только в зачатке.[592] Тогда как названное отрицание «ты» в БН исключает и симпатию, и наличие каких-либо голосов, кроме голоса философа-исследователя. Отсутствие «ты» не могло не поразить всех: ведь коммерческий обмен подразумевает обоюдные договоренности – значит, твоим экономическим действиям нужен партнер. Иногда это объясняют тем, что рыночные отношения в БН нарочито трактуются как анонимные,[593] но вот часто цитируемое рассуждение самого Смита о том, с чего начинается рыночный обмен: «Всякий, предлагающий другому сделку какого-либо рода, предлагает сделать именно это. Дай мне то, что мне нужно, и ты получишь то, что тебе нужно, – таков смысл всякого подобного предложения. Именно таким путем мы получаем друг от друга значительно большую часть услуг, в которых мы нуждаемся. Не от благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов».[594] В этом отрывке стоят рядом местоимения «я» и «ты». Обычно этот отрывок понимают в том смысле, что, по Смиту, система экономических отношений не подразумевает поступков из душевного доброжелательства, но требует предварительного денежного обеспечения человеческих отношений. Но это только одно из толкований, а для Смита принципиально, что взаимные отношения в экономике подчинены закону симметрии. Предложение может быть сделано только в том случае, когда ему зеркально соответствует ответное предложение: «Дай мне то, что мне нужно…». Мотив симметричного вклада в экономические отношения обоих партнеров совершенно отсутствует в ТНЧ. Механизм симметричного обмена не нуждается в воображаемой перемене мест или в чувстве симпатии по той очевидной для всех людей причине, что «другой» находится в том же положении, что и «я». Симметрия в системе экономического обмена сама зеркальна и потому не нуждается в механизме «наблюдателя» для своего воспроизведения.

В «Теории нравственных чувств» Адам Смит доказывает, что субъект науки и субъект вкуса подчиняют себя тому, что «правильно», «точно» и согласно «с истинной и реальностью», и только тогда могут быть признаны доброкачественными.[595] В этих случаях «симпатия» неуместна: «Каждый из нас смотрит на них одними и теми же глазами; они не служат поводом ни к какому симпатическому движению, ни к воображаемой перемене в нашем положении, пробуждающей симпатию и вызывающей в людях одинаковые чувствования и страсти».[596] Монологический способ изложения в «Богатстве народов» отвечает той позиции, которую Смит предписывает субъекту науки. Точно так же он говорит и о функции общественного надзора в ТНЧ, не требуя от «полицейских» симпатии или воображаемой постановки себя на чужое место. В БН невозможно встретить морального способа рассуждения, который есть в ТНЧ, поэтому исключается полифония и симпатия наблюдателя – все заменено монологическим отрешенным изложением.

Конечно, это не означает, что добродетели, описанные в ТНЧ, не учитываются в БН. Для нашей статьи важно, что особое место в ТНЧ отводится добродетели благоразумия: она выводится из высочайших добродетелей благотворения и самообладания. Эти высочайшие добродетели и являются предметом морального дискурса. Высшая оценка добродетели благоразумия отличает ТНЧ от БН, что связано, несомненно, с отсутствием в БН фигуры беспристрастного наблюдателя. Различие между внутренними свойствами добродетели и принципом одобрения поступка[597] принципиально: по Смиту, моральное суждение возможно в том случае, если добродетель подтверждена позицией беспристрастного наблюдателя. Но это значит, что только благотворение и самообладание могут быть признаны добродетелями в собственном смысле, так как подразумевают диалогическую модель морального суждения. Статус двух других добродетелей в ТНЧ, справедливости и благоразумия, принижен, но то, что они выводятся из первых добродетелей, показывает, что они также принадлежат порядку морального суждения.

Важное различие между справедливостью и благотворением опирается на несовместимость их начал: благотворение выражает свободное дарение, тогда как справедливость вызвана долгом. Вот как пишет Смит об этой несхожести: «Существует, впрочем, добродетель, соблюдение которой не предоставлено на наш произвол, которая, напротив, может быть истребована насильственно, забвение которой побуждает к негодованию и вызывает, стало быть, наказание. Добродетель эта – справедливость. Нарушение справедливости представляется оскорблением (injury (англ.): неправдой, беззаконием. – Примеч. перев.)».[598] Итак, добродетель справедливости не может быть выведена из свободы, она навязывается принудительно. Осуществление справедливости поэтому не нуждается в беспристрастном наблюдателе: достаточно наличия простого закона как механизма принуждения. Также справедливость в отличие от благотворения, которое всегда частно и конкретно, подчиняется заведенным правилам.[599] Чтобы поступать справедливо, не требуется выносить моральные или юридические суждения – нужно только подчиняться законам и не допускать нанесения вреда другим: и то, и другое возможно без обращения к фигуре беспристрастного наблюдателя. Сама по себе справедливость – «негативная добродетель»: человек, который изолирован и не совершает никаких действий, поступает справедливо, а не несправедливо.[600] Основной водораздел пролегает между справедливыми поступками и вынесением суждений о справедливости – для того чтобы поступать справедливо, не требуется судить о справедливости. Значит, и то действие, которое находится в ведении беспристрастного наблюдателя, оказывается совершенно в стороне от справедливого поведения. Справедливо будет вести себя человек, не знающий правил, но при этом «совершенно невинный и справедливый»,[601] законы, данные в виде формул, для него излишни, ибо его образ действий всегда направляем беспристрастным созерцанием. Но большинство людей поступают справедливо в силу выполнения правил; и творящий справедливость только по внутреннему побуждению, по своей нравственной чистоте должен быть признан исключением.

Добродетель благоразумия, также исследуемая в ТНЧ, как нельзя более отвечает нормам экономического поведения, обозначенным в БН. Благоразумие, будучи понятием широким и многогранным, включает заботу о себе – здоровье, удаче, положении и репутации. Человек в экономике остается благоразумным, пока блюдет свои интересы, не совершая при этом ничего противоправного. Эта добродетель оценивается в шестой части «Теории нравственных чувств» как «высший разум и понимание» и как «самообладание».[602] Два названных качества поведения и образуют благоразумие. Разум принимает правильные и точные решения, одобряя или не одобряя предметы познания или вкуса,[603] и сам при этом не подчиняется моральному суждению. А самообладание относится к правильному употреблению собственности (включая себя самого!), связано с удовольствием и требует умственной работы, расчета наперед, а не слепой погони за материальным богатством.[604] Благоразумный человек ищет чего-то надежного и непременного, а не испытывает фортуну, поэтому Смит с презрением отзывается о самозабвенном труде («не являясь целесообразным, такой труд только испытывает фортуну»), подчеркивая, что упрямство не может служить экономическим целям и не входит в структуру экономических мотиваций.

Такое внимание к инстанции (sources (англ.) букв.: истокам. – Примеч. перев.) одобрения при благоразумном поведении воспроизводится и в шестой части трактата, где параллельное рассмотрение всех трех добродетелей взывает к тому, чтобы читатель сравнил те способы, которыми эти добродетели описываются и предписываются. В главе, посвященной благоразумию, одобрение беспристрастного наблюдателя упоминается только единожды, в связи с усердием и предприимчивостью, но «одобряется» не экономическое стремление к приобретению богатства как таковое, а самообладание, наличие которого «усердие и предприимчивость» подразумевают.[605] В этом рассуждении мы видим, что объектом одобрения и даже поощрения беспристрастного наблюдателя является самообладание, которое позволяет экономическим агентам действовать таким образом, как если бы обстоятельства настоящего и будущего волновали их так же, как они волнуют беспристрастного наблюдателя. Восхваляется сила самообладания, а не стремление быть экономически активным само по себе; и это же самообладание в четвертой части трактата было определено как один из аспектов благоразумия, одобряемого беспристрастным наблюдателем. Одобрение благоразумия беспристрастным наблюдателем в ТНЧ сводит благоразумие как раз к отказу от многих экономических благ, предоставляемых текущей ситуацией, а вовсе не к погоне за экономическими выгодами. Перед нами «точный холодный расчет», а вовсе не «пламенная любовь или восхищение».[606] Такой ограниченный спектр созерцания контрастирует с обильными ссылками на симпатию и одобрение наблюдателя в обсуждении нравственных добродетелей благотворения и самообладания.[607]

Итак, экономические агенты находятся в тени морального мира, моральный дискурс их почти не касается; тогда как истинные добродетели сияют в свете одобрения беспристрастным наблюдателем. Включение экономического поведения в сферу добродетелей происходило не благодаря особому характеру экономической деятельности или материальных целей, но вопреки – ведь в самой экономике ничего «добродетельного» найти не удается. Такие благоразумные человеческие качества, как трудолюбие и предприимчивость, могут быть названы добродетельными только потому, что их носитель много трудится, не нарушает закон и отказывается от удовольствий в настоящем. Его самоотречение и снискивает одобрение беспристрастного наблюдателя, но названных двух качеств недостаточно, чтобы ввести предпринимателя в круг моральных людей, обладающих действительно моральными добродетелями. Благоразумный человек, конечно, всегда действует по правилам справедливости, но из того, что он поступает справедливо, вовсе не следует, что он выносит суждения о справедливости.

IV

Итак, в сравнении с ТНЧ, моделирующей диалогическое нравственное суждение, БН оказывается совершенно «внеморальным».[608] Изложение в БН никогда не отсылает к тому моральному становлению человеческих поступков, которое изображается в ТНЧ. Регистр БН совсем другой. Мы лучше уясним это, если обратимся к стоической системе, из которой и взяты многие понятия ТНЧ, хотя некоторые положения стоицизма Адам Смит напрямую отвергал.[609]

Согласно стоикам, моральные понятия образуют иерархическую систему. Высшее благо (agathon) постигается внутренним размышлением: нравственно ориентированный человек, устремляясь к благу, достигает бесстрастного отношения к текущим обстоятельствам – точно такого же бесстрастия, которым обладает Божество. По-настоящему добродетельный человек взыскует жизни, в которой разум и природа совпадают, а все добродетели «возвратились» к единой добродетели. Такой человек может быть назван мудрецом в полном смысле. Поступки истинного человека могут быть названы «совершенными деяниями» или «свершениями» (katorthomata), эти поступки внутренне последовательны и отвечают предписаниям разума. Но большинству людей это высочайшее состояние мудрости неведомо или кажется недостижимым. Все эти люди должны избирать «должное» (kathekonta). Выполняя «долг», человек не достигает «свершений», потому что «должное» не обеспечивает правильный моральный настрой ума. Поступая правильно, люди предпочитают разумное неразумному, а также подчиняются правилам, которые и кодифицированы для тех, кто не надеется сам совершить «деяния»: «Правила изложены в виде «должного» для того, чтобы человек достиг определенной цели, но само умонастроение человека при выполнении «долга» не меняется. Человек принимает правила так же, как принимает советы юриста, но не продумывает их и не оценивает смысл ситуации».[610] Такое различие «свершений» и «долга» следует из элитарных установок стоиков: степени мудреца могут достичь немногие, но моральная философия должна изменить всех людей, дав им практические предписания, как согласовать собственную волю с волей других.[611]

Стоическое разграничение моральной истинности и долга во многом предопределило диалогизм ТНЧ и монологизм БН.[612] Над всеми голосами ТНЧ поставлен отрешенный от событий наставляющий голос, провозглашающий высочайшую моральную добродетель. Этот голос принадлежит воображаемому беспристрастному наблюдателю, который только и может быть субъектом морального суждения. Этот высший голос противопоставлен голосу людей, грубому крику толпы, которая признает только правила, и невольно требует себе законов, чтобы жизнь вокруг была нравственной. Строя жизнь по общим требованиям нравственности и в согласии с действующим законодательством, люди живут «прилично» и «избегают сколько-либо заметных постыдных поступков».[613] Таким образом, несмотря на опровержение в «Теории нравственных чувств» основных положений стоицизма, в основании антропологии трактата лежит стоическое различение истинных «свершений», доступных немногим, и «долга», под принуждением признаваемого всеми членами общества.[614] Это различие сохраняется и в «Богатстве народов», потому что добродетели этого трактата – это добродетели «долга», но не «свершений».

В БН полностью отсутствует перекличка голосов, и текст, продолжая наставлять, апеллирует к аналитическим и научным, а не моральным образам.

Автор никогда не критикует нравы обычных людей или общие ошибки «великой человеческой толпы». Экономические отношения признаны нейтральными, и поэтому стремление к лучшему существованию признано естественным, без всех тех оговорок, которые мы встречаем в ТНЧ.[615] Более того, подъем уровня жизни людей, особенно бедняков, признается благотворным для всего общества; если в ТНЧ говорилось о «безделушках» и «игрушках» потребительски ориентированных людей, то в БН восхваляется перспектива, когда все бедные люди будут накормлены, одеты и получат крышу над головой.[616] Дидактический тон требуется только для критики отдельных экономических обычаев и частных установок людей, которые преследуют собственный экономический интерес за счет других людей или за счет интересов всего общества. Например, Смит нападает на купцов и владельцев мануфактур, возмущаясь тем, что иногда их интересы идут вразрез с интересами общества, так что на практике получается, что их собственный экономический интерес отменяет общий интерес.[617] Если говорить в терминах «агента», сопоставив агента экономической деятельности и агента нравственного поступка, зазор между двумя трактатами впечатляет. Добродетели, которые в силу своей специфики программируют экономическое поведение, – это добродетели справедливости и благоразумия, а не добродетели самообладания и благотворения, которые полностью находятся в ведении беспристрастного наблюдателя. Рыночный обмен не знает никакого «ты», поэтому симпатия и дистанцированный взгляд чужды экономической деятельности. Экономическая деятельность имеет в виду только преследование индивидом собственных интересов, ограниченное только действующими в стране законами. Справедливость и благоразумие насущны для безопасности и благополучного развития общества, но если говорить о нравственной стороне вещей, их нельзя назвать высшими достижениями духовной жизни человечества. Если вспомнить метафору Адама Смита, они – «фундамент, на котором держится здание», а не «декор, который его облагораживает».[618] Фундамент этот должен быть непоколебим – ведь нельзя жертвовать безопасностью общества ради непонятного образа «морального совершенства человека».

Итак, преемственность между «Теорией нравственных чувств» и «Богатством народов» может быть обозначена как усвоение стоического иерархизированного представления о нравственной жизни, несмотря на прямое отрицание Смитом центральных положений стоицизма. Оба труда Смита обязаны стоикам самой постановкой моральной проблемы. Конечно, концепции двух книг несопоставимы: в ТНЧ говорится о моральном агенте, а в БН – об экономическом агенте (если говорить о понятиях, на которых строится теоретическая аргументация и научная новизна этих двух работ). Разное понимание агента влияет и на стиль речи, и на манеру представления материала в той и другой работе.

То же самое различие видно и в том, как Смит понимает свободу человеческого действия. Как уже подчеркивалось выше, понятие морального агента в ТНЧ подразумевает свободу волевого действия. А в БН мы встречаем только каузальный подход к экономическим отношениям. Жесткая каузальность подразумевается и в полном заглавии БН, и в многочисленных частных объяснениях. Вот несколько примеров: «Итак, высокая оплата труда, будучи последствием возрастания богатства, вместе с тем является причиной возрастания населения. Жаловаться по поводу нее значит оплакивать необходимые следствия и причины величайшего общественного благосостояния»; «…однако высокая цена вина, по-видимому, является не столько следствием, сколько причиной такой тщательной обработки»; «Транзитная торговля представляет собою естественный результат и признак значительного национального богатства, но она, по-видимому, не является естественной причиной его»; «Вот почему по большей части в Европе городские торговля и фабрики стали не следствием, но причиной и поводом успеха и процветания страны».[619] Главная цель экономического исследования в БН – новое объяснение понятия «годовой продукт» (т. е. меновая стоимость годового продукта земли и труда в пределах страны) и аналитический подсчет того, как определяется годовой продукт. Подсчет в БН предполагает установление причинных связей между различными экономическими переменными внутри единой системы или модели. Только после того как все причинные связи между этими переменными найдены, в БН сразу вводится понятие «экономического поведения агентов», которое и определяет бытие экономической системы. Экономическое поведение определяется Смитом не по аналогии с деятельностью отдельных лиц, при всяком проявлении предприимчивости в целом движимых собственным интересом, но как концептуальная конструкция, характеризующаяся только аналитически, по свойствам экономической системы.[620] Эмпирически данные агенты экономического поведения могут подвергаться в ходе своих начинаний и ответных действий влиянию целого ряда мотиваций, включая как личную заинтересованность, так и невежество, мелочность и косность. Но ради прояснения системы экономических отношений понятие экономического поведения агентов конструируется в БН так, как этого требуют каузальные объяснения.[621]

Наиболее спорен вопрос о том, придерживался ли Смит в обеих работах одной и той же антропологии, читай: одних и тех же представлений о человеческой природе и структуре мотиваций. На это можно ответить, что если понятие «агента» выстроено так, как этого требовала система общенаучных теоретических утверждений, то понятия «морального агента» и «экономического агента» строятся по требованиям совершенно разных дисциплин: моральной философии и экономической науки. Поэтому было бы ошибочным искать подспудную или интегрированную концепцию «человеческой природы», стоящую за обоими трактатами – иначе мы не увидим принципиального различия между двумя разработанными Смитом подходами.

V

В этой работе мы постарались показать, как проведенное М. Бахтиным различие между монологической и диалогической книжной речью помогает уяснить, почему так по-разному представлен агент морального действия у Смита в «Теории нравственных чувств» и «Богатстве народов». Нужно быть внимательным к стилю и форме, чтобы понять некоторые основополагающие пункты теоретического рассмотрения человеческого действия в том и другом трактате. Нельзя, конечно, сводить содержание обеих работ к двум различным способам концептуализации человеческого действия, но невозможно спорить с тем, что понятия «моральный агент» и «экономический агент» – центральные для всего порядка рассуждений в этих работах и что они определяют выбор теоретической аргументации.

Что все это означает для современных споров о проблеме Адама Смита? Прежде всего вопрос о том, как понимал Смит сущность человеческой природы или сущность мотивации, и как эта сущность трактуется в его работах, отступает перед вопросом, как два различных академических дискурса привели к различному теоретическому пониманию человеческого действия. Вопрос не в том, был ли Смит «последователен». Как доказано, оба понимания действия восходят к широкому контексту, развитому в культуре на основе стоической философии, хотя в ТНЧ стоицизм и был подвергнут критике.

Благодаря произведенному исследованию можно лучше понять и отношение между этикой и экономической теорией Смита, которое в последнее время стало предметом широких дебатов. При сопоставлении разного понимания действия агента в двух сочинениях становится ясно, как именно Смит разводил этику и экономику на теоретическом уровне. Без понимания различий в теоретизации действия агента почти невозможно найти этические ключи к решению экономических проблем. Поэтому если уж пытаться преодолеть разрыв между моралью и рынком (если такое преодоление осуществимо), нужно исследовать теоретические проблемы, а не ограничиваться изучением мотиваций.

Перевод с англ. A.B. Маркова и СВ. Коперника

© Перевод на русский язык. Издательский дом ВШЭ, 2011

Дж. М. Кейнс и вероятность

Наталия А. Макашева. Введение. От «логики вероятности» к «экономической теории неопределенности»: где искать философскую основу экономической теории Дж. М. Кейнса?

В этом разделе альманаха «Истоки» впервые на русском языке представлены переводы трех глав из фундаментального исследования Дж. М. Кейнса «Трактат о вероятности» (1921)[622] и статьи Ф. Рамсея[623]«Истина и вероятность» (1926), вместе с двумя небольшими дополнениями к ней, написанными соответственно в 1928 и 1929 гг.[624] Эти работы относятся к философии и логике и дают представление об основных идеях Дж. М. Кейнса в этих областях, а также об их критике Рамсеем. В работах отражаются различные и в определенном смысле противоположные подходы к понятию вероятности, которые получили заметный отклик в философии и логике первой половины XX в. Для экономистов эти работы интересны уже тем, что они относятся к области, которая была первой областью научных интересов Дж. М. Кейнса.

Повторение старого: «Das Keynes Problem»

Кейнс оказал такое большое влияние на современную нам экономическую и социальную жизнь, что никакие его идеи, в том числе относящиеся к области философии, теперь невозможно рассматривать вне связи с системой его экономических взглядов. В то же время его занятия экономикой были хронологически и содержательно отделены от исследований в области философии. По аналогии с «Das Smith Problem», которой в истории экономической мысли обозначают проблему связи нравственной философии А. Смита и его экономического учения, можно говорить о «Das Keynes Problem» как о проблеме связи между взглядами Кейнса в области вероятности и логики и его экономической теорией.[625] Сегодня вопрос обычно формулируется таким образом: в какой мере ранние философские идеи Кейнса повлияли на его экономическую теорию и могут ли они, хотя бы в некоторой степени, рассматриваться как ее философское основание?

Историки экономической мысли и методологи нередко предпринимают усилия, чтобы выяснить, какой философский и методологический background скрывается за собственно экономическими воззрениями того или иного экономиста. Как показывает история, сделать это далеко не всегда просто, причем даже тогда, когда у экономиста были философские работы. В случае Смита исследователей больше всего интересовало, как согласовать явно выраженную этическую направленность «Теории нравственных чувств», в которой рассуждения строились вокруг таких понятий, как симпатия, сочувствие, внутренний наблюдатель и т. д., и сосредоточенность на корыстном интересе как движущей силе человека в экономической сфере, характерную для «Богатства народов». В случае Кейнса мы также имеем дело главным образом с двумя работами: «Трактатом о вероятности» и «Общей теорией занятости, процента и денег». Однако в отличие от «Das Smith Problem» в случае Кейнса речь идет не столько о проблемах этики, хотя проблема этики и возникает,[626] сколько о вероятности и неопределенности как о характеристиках реальности и процесса познания.

До некоторой степени аналогия со Смитом прослеживается и в судьбе соответствующих работ. Известно, что Смит многие годы продолжал работать над «Теорией нравственных чувств» и после ее публикации в 1759 г., несмотря на то что она была высоко оценена современниками и он сам считал эту работу едва ли не самой важной, в истории науки он известен преимущественно как автор «Богатства народов». Работа над «Трактатом о вероятности», если считать от первого обращения к этой теме до публикации книги, заняла у Кейнса 17 лет, т. е. гораздо больше, чем любая другая его работа, включая и «Общую теорию». Она была с интересом, хотя и не без сомнений, принята современниками, но долгое время не привлекала внимания экономистов.

«Трактат о вероятности»: на стыке этики и теории знания

Окончательный вариант «Трактата о вероятности» был готов в 1913 г.,[627] но опубликована книга была только в 1921 г. Значительный интерес к этой работе, свидетельством чего являются и статьи Рамсея, был связан по крайней мере с двумя обстоятельствами: повышенным интересом к проблемам эпистемологии в целом, который был инициирован достижениями естественных наук, прежде всего физики, а также статистики и математики; и оригинальностью подхода Кейнса, который понимал свою задачу как совершенствование современной ему теории знания и устранение в ней пробелов.[628] Он стремился развеять иллюзию точного знания, полученного на основе статистических исследований и эконометрики, которые предполагали простой переход от статистического описания к индуктивным обобщениям и создавали видимость причинно-следственных зависимостей, и показать необоснованность доверия к построенным на такой основе прогнозам. Можно сказать, что отрицание частотной концепции вероятности как важной составляющей статистических исследований предвосхищало будущее осторожно-скептическое отношение Кейнса к эконометрике, и в определенной степени повлияло на стиль его экономических произведений.

Заметим, что интерес к проблемам неопределенности, риска и вероятности проявляли в этот период не только физики и философы, но и некоторые экономисты. Свидетельством может служить классическая работа Ф. Найта «Риск, неопределенность и прибыль»,[629] опубликованная в тот же год, что и «Трактат» Кейнса. Книга Найта была, по существу, первой и долгое время оставалась единственной значительной работой в области экономики, посвященной проблемам неопределенности и риска,[630] в которой эти проблемы рассматривались в связи с исследованием поведения экономических субъектов, прежде всего предпринимателей.

Интерес Кейнса к философии подтвержден не только библиографией, но и фактами биографии. Достаточно упомянуть имена Г. Седжвика, А. Маршалла, Д. Мура, наконец, Дж. Невилла Кейнса, чтобы представить интеллектуальную атмосферу, окружавшую молодого Кейнса, атмосферу, которая была пропитана философией, этикой, математикой и экономикой. Несмотря на рано проявившиеся способности к математике, Кейнс не посвятил себя этой дисциплине. Его удерживал от этого интерес к наукам о человеке и искусству, возникший еще в студенческие годы и сохранявшийся на протяжении всей жизни. Поэтому, если что-то и требовало объяснения, так это его обращение к занятиям экономикой. Окончательный поворот к экономике произошел, по-видимому, в начале 1920-х годов, хотя еще за 10 лет до этого появились его первые экономические работы, он стал читать лекции по экономике (главным образом по теории денег) и обратился к статистике и вероятности в связи с обсуждением уравнения денежного обращения. Кейнс не был экономистом-теоретиком в современном смысле слова, он был представителем еще того поколения, для которого широта подхода и обширность познаний в разных областях вполне сочеталась с представлениями о профессионализме, а признание социальной направленности экономической науки считалось само собою разумеющимся.[631] Поэтому его обращение к области экономики можно трактовать как поворот в сторону философии средств от философии целей.[632]

В том, что Кейнс стал размышлять над проблемами вероятности и логики, важную роль сыграл Дж. Мур, в начале XX в. бывший кумиром многих студентов Кембриджа, а его книга «Принципы этики»[633] – одной из самых обсуждаемых. По мнению Р. Скидельски, именно этические проблемы и прежде всего конфликт между «вероятным» и «должным», который Мур не смог разрешить, побудили Кейнса заняться проблемой вероятности. «Согласно Муру, мы должны действовать таким образом, чтобы принести в мир наибольшее возможное количество добра. Но наше знание последствий наших действий неизбежно ограничено, и в лучшем случае оно вероятностное. Самое большее, на что мы можем надеяться, – это ожидание или вера (belief[634]) в то, что за действием А последует результат В. Но что же делает эту веру рациональной? Именно то, что Мур не смог дать удовлетворительный ответ на этот вопрос, и побудило Кейнса к интеллектуальным изысканиям».[635]

Усилия Кейнса в области этики в 1905–1910 гг. были направлены на продолжение дела Мура по расширению поля «возможностей для индивидуальных суждений» относительно моральных норм и преодолению ограничений, накладываемых на поведение человека любыми установленными нормами, в данном случае – нормами викторианской утилитаристской морали. В определенном смысле можно сказать, что Кейнс поддерживал традицию английского интуитивизма против утилитаризма.

Таким образом, можно указать две основные силы, побудившие Кейнса написать «Трактат»: стремление заполнить брешь в теории знания и решить этическую проблему, оставленную Муром. Представление о вероятности как о категории, связанной с верой, или уверенностью (belief) людей, а не с внешней эмпирической реальностью, вполне соответствовало этим устремлениям.

Главное, что объединяет различные стороны деятельности Кейнса, как мне представляется, заключено в его стремлении к новаторству. В философии он пытался создать принципиально новую логику – вероятностную логику, имеющую дело с неокончательными, частичными следствиями и устанавливающую вероятностные отношения между суждениями и тем самым пробивающую брешь в стене, разделяющей логику и реальность. В области экономики усилия Кейнса были направлены на создание теории денежной экономики, в которой уровень выпуска и занятости не является однозначно определенным объемом имеющихся ресурсов, а зависит от действий индивидов, руководствующихся не очень надежными прогнозами и осознающих эту ненадежность; таким образом Кейнс преодолевал «стерильность» неоклассической теории.

От философии к экономике

Опубликовав «Трактат», Кейнс завершил многолетнее дело. К этому времени стало очевидно, – и война со всей безжалостностью это подтвердила – что чистое философствование, хотя, возможно, и позволяет отдельному человеку «быть лучше» (именно такой была этическая максима последователей Мура), не очень способствует совершенствованию мира, и отстраниться от проблем этого мира человеку, который «стал лучше», становится все труднее. Закономерно, что в его системе научных приоритетов философия и логика отошли на второй план, а вместе с ними и проблема вероятности как логического отношения, уступив место проблеме безработицы не только как социальной проблеме, но как проблеме экономической теории, решение которой предполагало признание новых реалий и учет факторов риска и неопределенности.

Возможно, переключение внимания на экономику было связано также и с возникшими под влиянием критики, прежде всего со стороны молодого поколения кембриджских интеллектуалов, сомнениями в успешности его «Трактата» с точки зрения реализации амбициозного плана по созданию новой логики. Так, в 1926 г. в письме к немецкому переводчику Ф. Урбану Кейнс писал: «Я чувствую, что в этой книге есть много того, что меня не удовлетворяет, и на самом деле, я это чувствовал и когда писал ее… Но я все еще думаю, что проблемы, как я их тогда поставил, могут быть правильной отправной точкой дальнейших исследований… Они (студенты. – H. M) инстинктивно чувствовали возможность того, что некоторый тип частотной теории в конце концов является более фундаментальным в отношении всей концепции вероятности, чем я полагал. Я не удивлюсь, если они окажутся правы. Однако подозреваю, что первый шаг, который следует сделать, будет связан с прогрессом в области психологии неявного знания, и что дальнейшее развитие в области логики придется отложить до того момента, когда будет разграничена вероятностная логика и то, что я назвал теорией неявного знания».[636] Откликаясь на посмертно опубликованные в 1930 г. работы Рамсея, в которых содержалась, впрочем, известная ему и ранее критика «Трактата», Кейнс, хотя и в мягкой форме, отчасти уступает своему молодому критику.[637]

Ученые до сих пор спорят, было ли приведенное выше высказывание Кейнса своеобразным актом капитуляции и признанием того, что Рамсей был прав или, по крайней мере, указал правильное направление дальнейших поисков, или оно было скорее проявлением уважения к памяти молодого ученого, таланту которого не суждено было в полной мере проявиться.

Независимо от того, как Кейнс оценивал критику его «Трактата о вероятности», объективная ситуация в Англии складывалась таким образом, что экономические проблемы стали все больше привлекать его внимание. Война породила множество экономических проблем, прежде всего инфляцию, но и мир не принес стабильности: отказ Англии от золотого стандарта, кризис 1920–1921 гг. и общее беспокойство относительно экономических перспектив страны, возвращение к золотому стандарту в 1925 г. и острые дискуссии по этому поводу, в которых Кейнс участвовал в роли критика правительства, всеобщая стачка 1926 г. – все это выглядит убедительным доводом в пользу занятий экономикой. События последующих лет, в том числе и относящиеся к спорам в области экономической теории, еще больше отдалили Кейнса от проблем философии и логики. В период с 1928 по 1930 г. он был занят работой над новым экономическим трактатом – фундаментальным двухтомным «Трактатом о деньгах»,[638] в котором он сделал важный шаг в направлении пересмотра сложившихся представлений о роли денег. Начавшаяся Великая депрессия придала некоторым теоретическим вопросам особую практическую значимость, а обсуждение насущных экономических вопросов привело к возобновлению старых споров между представителями либеральной партии (к которой примыкал Кейнс) и Казначейством по вопросу о кредитно-денежной политике. И хотя во время встреч Кейнса с Л. Витгенштейном, Ф. Рамсеем и Р. Брейтвейтом проблемы вероятности и логики и обсуждалась, для Кейнса это было скорее неким интеллектуальным отвлечением от всепоглощающих актуальных экономических проблем, чем возвращение к старым сюжетам с целью пересмотра и развития того, что было сделано еще до войны.

Поскольку сам Кейнс отошел от проблем, которые составляли предмет «Трактата о вероятности», было бы странно обвинять экономистов в том, что они не очень интересовались этой работой и всем, что с ней было связано.[639] Проблематика неопределенности и вероятности не очень вписывалась в то направление развития его теории, которому следовали его молодые сторонники. Долгое время она оставалась в стороне от магистральной линии развития экономической теории.[640]

«Das Keynes Problem» и проблема неопределенности в экономической науке

Ренессанс исследований философских взглядов Кейнса начался в 1980-е годы. Отчасти он был подготовлен тем, что еще в конце 1960-х – 1970-х годов на волне «борьбы за истинного Кейнса», которую вели его последователи против тех, кто сводил его теорию к простым, хотя и полезным моделям, была предложена новая интерпретация кейнсианских идей, в которой неопределенности было отведено весьма почетное место.[641]

Что касается «Das Keynes Problem», то, если не учитывать рецензию Тауншенда на книгу Шэкла,[642] опубликованную в 1938 г., где в одном абзаце автор касается вопроса об исчислении вероятности и оценке ее достоверности у Кейнса и Шэкла, первой работой, посвященной этой проблеме, по видимому, можно считать статью И. Хисиямы, опубликованную в 1969 г.[643] В этой статье автор пытался построить «мостик» между представлениями Кейнса о вероятности и некоторыми базисными положениями «Общей теории», относящимися к функции потребления, предложив рассматривать проблему агрегирования с позиции вероятностной логики.

В 1976 г. была написана работа Тьюлип Микс (опубликованная лишь в 1991 г.), в которой предпринималась попытка примирить представление о неопределенности и ограниченности знания индивидов, принимающих инвестиционные решения, и принцип рационального поведения последних, обращаясь к понятию конвенциональности.[644] Затем последовали публикации Т. Лоусона (1985), А. Карабелли (1988), Р. О'Доннелла (1989), Дж. Дэвиса (1994), Б. Бейтмана (1996), Дж. Коатса (1996)[645] и др., в которых с различной степенью подробности излагались основные идеи «Трактата о вероятности», обсуждалась их связь с «Общей теорией» и значение для всей системы взглядов Кейнса.

В ходе многолетней дискуссии, посвященной «Das Keynes Problem», были поставлены, в частности, следующие вопросы: в чем суть новаторства Кейнса в области теории вероятности и логики и как он трактовал вероятность и неопределенность, в том числе и в сравнении с другими авторами, прежде всего Рамсеем и Найтом; в какой степени и в каком направлении Кейнс изменил (если это произошло) свои представления о природе вероятности после критики Рамсея и (или) под влиянием других обстоятельств; в какой мере и в какой форме его ранние представления о неопределенности, вероятности, рациональности, индукции и других подобных вещах нашли отражение в «Трактате о деньгах» и «Общей теории»; как ранние представления о вероятности повлияли на признание неопределенности сущностной характеристикой экономических процессов как протяженных во времени.

Дискуссия по этим вопросам продолжается и сегодня, поскольку ни на один из них до сих пор не получено однозначного ответа. Эти вопросы, как мне представляется, выходят за рамки исследования собственно наследия Кейнса, но при этом имеют определенное значение с точки зрения сегодняшнего развития экономической науки.

Что касается вопроса преемственности взглядов, то сегодня практически никто не считает, что занятия логикой и вероятностью вообще не оказали никакого влияния на дальнейшие исследования Кейнса и его взгляды в целом и по экономическим вопросам в частности. В то же время никто не рассматривает его экономическую теорию как прямое следствие его идей в области философии и логики. Различия позиций касаются степени и формы проявления связи между двумя областями.

Некоторые исследователи признают существование общего контекста или, может быть, мировоззренческого каркаса, объединяющего взгляды Кейнса в различных областях и представленные в разные периоды. Эту точку зрения отстаивает, например, Р. О'Доннелл: «Рамсей действительно оказал влияние на Кейнса, но это влияние не означало полного поворота к субъективизму в вопросе о вероятности или о чем-либо еще, и было скорее непрямым, чем прямым. По сути, оно способствовало расширению кругозора Кейнса в рамках его системы взглядов и большему вниманию к различным проявлениям "слабой ρациональности"».[646]

Идею принципиального методологического единства философских и экономических взглядов Кейнса можно обосновывать, как это делает А. Карабелли, и иначе, а именно ссылаясь на то, что в обеих областях Кейнс демонстрировал неприятие эмпиризма и принципа верификации, что он с самого начала, хотя и не всегда явно, признавал субъективную природу вероятности. Более того, по мнению Карабелли, Кейнс всегда рассматривал экономику в широком мировоззренческом контексте, не проводил непроходимой границы между экономической наукой и этикой, и все это было связано с его представлениями о вероятности и неопределенности.[647]

Существует также точка зрения, в соответствии с которой философская и экономическая линии исследований Кейнса практически не пересекались, и влияние его философских идей на экономическую теорию было минимальным. Идею «разрыва» поддерживают, например, Б. Бейтман, Дж. Дэвис и Д. Гиллис. Так, Бейтман полагал, что философские работы Кейнса в некотором смысле являются не более чем этапом его интеллектуального взросления.[648]

Вероятность и вероятностная логика: о чем спорили Кейнс и его критики?

«Трактат» начинается с обсуждения вероятности, однако, речь идет не о расчете вероятности, что всегда интересовало математиков и статистиков, а о сущности этого понятия. Кейнс полагал, что вероятность следует рассматривать не как характеристику реальных событий, а как меру логического отношения между суждениями, выраженную степенью рациональной веры, или разумной уверенности (rational belief) в истинность данного суждения. Он также считал, что это отношение аналогично логическому следствию, но не предполагает строгое следование, а вероятность свидетельствует о некоторой степени уверенности – меньшей, чем достоверность.

Таким образом, предметная область данной работы – это область не вероятности, а логики (в каком-то смысле ее название неточно), и это делает задачу соотнесения ее с работами, относящимися к области экономики, довольно затруднительной.

Логика частичного следования рассматривалась Кейнсом как обобщение дедуктивной логики, а представление о вероятности как о логическом отношении, по его мнению, позволяло распространить понятие вероятности на ситуации, к которым понятие частоты неприложимо (событие уникально, неизвестны все исходы и т. д.), т. е. к ситуациям неопределенности, которые очень интересны экономистам. Очевидно, что числовое выражение вероятности, или степени рациональной веры, в данной ситуации установить невозможно, однако, как полагал Кейнс, возможно сравнение подобных вероятностей и логические действия с ними. Более того, понимаемая таким образом вероятность представлялась Кейнсу объективной, поскольку он обращался не просто к вере (или уверенности) отдельного человека, которая вполне может быть и скорее всего является субъективной, а к рациональной вере, отражающей полное и разумное использование имеющейся и относящейся к делу информации.

Сходным образом о вероятности как о связанной с некоторой степенью разумной уверенности, размышляли примерно в то же самое время и некоторые другие авторы, например, Д. Ринч и X. Джеффрис, но Кейнс был первым, кто заявил, что частичная уверенность должна подтверждаться знанием логического вероятностного отношения. При таком подходе, с одной стороны, логика распространяется на область вероятного, а с другой – поскольку предметом теории вероятности становятся не только повторяющиеся множественные события, когда вероятность наступления события определенного класса характеризуется частотой, она проникает в область гносеологии.

Критики Кейнса атаковали его по нескольким направлениям: за принижение значимости частотной теории вероятности, лишение ее специфической области применения, за представление об объективных основах рациональной веры; высказывались соображения, что с вероятностью Кейнса невозможно «работать» ни по правилам логики, ни по правилам математики. Для Кейнса разумные основания веры имеют объективный характер и определены, с одной стороны, природной способностью человека делать обобщения и выводы, а с другой – наличием некоторого доступного и имеющего отношение к рассматриваемой ситуации запаса знания. Важно (и для экономиста в первую очередь), что рациональная вера в то, что некое суждение истинно, прямо не связана с его «настоящей» истинностью. При некотором объеме доступного знания, может быть, вполне разумно верить в нечто, что при изменившихся условиях, например после получения дополнительной информации, окажется ложным. Факт опровержения некого суждения сегодня никак не влияет на обоснованность веры в его истинность в прошлом, т. е. не превращает рациональную веру в нерациональную только потому, что суждение, с ней связанное, оказалось ложным в результате появления новой информации. Подобная точка зрения, очевидно, предполагает иной, нежели принятый, подход к истории науки, но дает ли она достаточные основания для того, чтобы верить в существование того, что у Кейнса называется отношением вероятности, или вероятностным отношением?

Рамсей считал, что таких оснований нет. По его мнению, Кейнс утверждает, что «по-видимому, на самом деле не существует ничего такого, что он описывает как вероятностные отношения. Он полагает, что, по крайней мере в некоторых случаях, они могут быть объектом восприятия, но если говорить обо мне, то я совершенно уверен, что это не так. Я не воспринимаю их, и чтобы меня убедить в их существовании, необходимо привести аргументы; более того, я сильно сомневаюсь в том, что и другие люди их воспринимают, потому что они демонстрируют очень мало согласия относительно того, какое из этих отношений связывает любые два суждения» (см. с. 424–425 наст. изд.). И Кейнсу пришлось прислушаться к этому мнению, поскольку, по существу, он не привел убедительного доказательства существования подобного объективного логического отношения.

Критике была подвергнута и позиция Кейнса, касающаяся проблемы измерения и сравнения степеней веры. Кейнс полагал, что это сравнение возможно (в терминах «больше» и «меньше»), хотя и не существует числового выражения степеней уверенности, или рациональной веры. Для подтверждения своей точки зрения Кейнс приводит пример нашего восприятия интенсивности цвета, он говорит, в частности, что мы вполне можем сказать, что эта вещь более зеленая, чем другая, не уточняя, на сколько или во сколько она более зеленая. Однако ему возражали на это, что «больше» и «меньше» предполагают количественную меру (в данном случае интенсивности), хотя мы можем ее и не знать.

Рамсей и некоторые другие критики Кейнса исходили из того, что степень уверенности имеет отношение к характеристике внешнего мира, а в случае объективной вероятности – это обычное отношение благоприятных исходов ко всем возможным, хотя существует и субъективная интерпретации вероятности, которая относится уже к области не логики, а психологии. В отличие от рациональной (объективной) степени веры, которая близка у всех разумных людей, владеющих сходной информацией, субъективная вера различна, но при этом ее можно измерить, а при определенных условиях интерпретировать как вероятность. Рамсей указывал и на способ, которым это можно сделать, – предложить пари. И если ставки пари таковы, что никто не может проиграть или выиграть независимо от действий других, т. е. если ставки непротиворечивы, их можно интерпретировать как вероятности. В этом и состоит смысл теоремы Рамсея – де Финети, которая лежит в основе субъективной теории вероятности. Доказательству обоснованности этой точки зрения в основном и посвящены работы Рамсея, представленные в данном разделе.

По мнению Рамсея, основным пороком рассуждений Кейнса было то, что он смешивал формальную логику и логику человеческого поведения. Действительно, с точки зрения обычной человеческой логики мы чаще всего делаем заключения типа: если имеет место А, скорее всего будет (или не будет) В. Но, по Рамсею, это частичное следование не имеет отношения к логике, устанавливающей принципы построения рассуждений, хотя и отражает реальное поведение людей, не обладающих достаточным знанием или способностями, чтобы установить строгое следование.

Если таким образом интерпретировать позиции Рамсея и Кейнса, то утверждение Д. Гиллеса о том, что после критики Рамсея Кейнс занял некоторую среднюю позицию между «изначальной логической теорией вероятности и субъективной теорией»,[649] может выглядеть убедительным только благодаря неясности смысла «средняя» в данном контексте. Интереснее другое, а именно то, что Гиллес, как и много лет назад Хисияма, обращает внимание на то, что Кейнс в «Общей теории» определенно интересуется поведением не столько отдельных экономических агентов, сколько групп, и на уровне агрегатов он мог бы трактовать вероятность как объективную характеристику.

Неопределенность в «Трактате» и «Общей теории»

Для экономистов «Трактат о вероятности» представляет интерес как предтеча экономической теории Кейнса, прежде всего в той ее части, которая имеет дело с неопределенностью. Фактор неопределенности рассматривается многими как «наиболее фундаментальный элемент „кейнсианской революции“»,[650] поэтому стремление выяснить смысл этого понятия, опираясь на «Трактат», вполне естественно и оправданно. Однако Кейнс непосредственно проблемой неопределенности не занимался, а этот термин если и употреблял, то в качестве прилагательного «неопределенный» (uncertain). Достоверность (certainty) трактовалась как максимум на шкале вероятности, противоположный конец которой занимала не неопределенность, а невозможность. Поэтому представляется не очень убедительным вывод, который из правильной посылки делает О'Доннелл: «…вероятность есть мера „степени достоверности“ и, следовательно, – неопределенности».[651] Кейнса интересовали точки, расположенные на шкале достоверности внутри отрезка от нуля до единицы, и то, каким образом мы получаем знание о некотором суждении – непосредственно или опосредовано, т. е. полагаясь на знание некоторого другого суждения и отношения между ними, какова природа этого отношения и каким способом мы получаем знание о нем, а также знание суждений и знание о суждениях. Собственно говоря, этим вопросам и посвящен «Трактат о вероятности».

Вопрос же об отношении Кейнса к неопределенности в «Трактате» остается открытым.[652] Не случайно при изложении точки зрения Кейнса на проблему неопределенности авторы либо обращаются к высказываниям Кейнса из его экономических работ, в которых непосредственно затрагивается эта проблема, либо предлагают реконструкцию его возможной точки зрения, основанную на идеях «Трактата».

Одну из таких реконструкций предложил О'Доннелл. С его точки зрения неопределенность связана с ограниченностью познавательных возможностей человека и информации, которой он располагает. В терминах «Трактата» это означает, что мы не знаем, истинно или ложно некое суждение; информация, которой мы руководствуется (что выражается в весах очевидности), ограниченна; мы не знаем вероятностного отношения между суждениями. Эта линия рассуждения позволяет связать идеи «Трактата» и трактовку неопределенности в «Общей теории».

Представление о неопределенности как о связанной с ограниченностью знания в изменяющемся мире и трактовку вероятности как «оценки весомости мнения» мы встречаем у Ф. Найта, позиция которого во многом близка раннему Кейнсу и в то же время созвучна его более поздним представлениям. «Мы живем, – пишет Найт, – в мире, подверженном изменениям, в царстве неопределенности. Кое-что мы знаем о будущем, но не более того; и наши жизненные проблемы, по крайней мере в части целенаправленного поведения, вырастают именно из того факта, что мы знаем так мало… По существу, мы действуем, руководствуясь мнением, которое может быть обосновано в большей ли меньшей степени и представлять большую или меньшую ценность;… мы не пребываем в полном неведении, но и не имеем полной и совершенной информации, а владеем только лишь частичным знанием».[653]

Для Найта различие между риском и неопределенностью заключается в том, что риск можно трактовать как «измеримую неопределенность» и относить его к ситуациям, «когда распределение исходов в группе случаев известно либо благодаря априорным расчетам, либо из статистических данных прошлого опыта. В случае неопределенности событие уникально и не может быть отнесено к какой-либо группе»33.

Хотя экономисту это может показаться странным, но по вопросу о неопределенности обнаруживается некоторая близость позиций Л. фон Мизеса и Кейнса. Специфика оценки неопределенности, согласно Мизесу, заключается в том, что, во-первых, люди оценивают не события, а мнения о событиях (здесь близость Кейнсу очевидна), а во-вторых, независимо от того, дают ли они этим оценкам числовое выражение, эти оценки не являются количественными оценками вероятности (здесь Мизес расходится с Кейнсом). Слово «вероятность» в данном случае, как считает Мизес, является лишь метафорой и широко распространено, поскольку «так уж сложилось, что математическая дисциплина является более популярной, чем анализ эпистемологической природы понимания».

Кейнс в «Трактате» употребляет слово «вероятность», конечно же, не метафорически, поскольку он по-другому трактует это понятие. Но что касается ситуации неопределенности, то он также не предполагает ее численной оценки, в других же случаях, которые, с точки зрения как Найта, так и Мизеса, относятся к ситуации риска, или измеримой неопределенности, вероятность (в том числе и в смысле Кейнса) вполне может быть представлена числом.

Основная проблема и для Найта, и для Мизеса состояла не только в том, чтобы выяснить, что такое неопределенность, риск и вероятность, сколько в том, чтобы понять, как они воспринимаются экономическими агентами и каким образом агенты действуют в тех или иных ситуациях. Эти авторы с самого начала рассматривали все эти понятия, имея в виду экономику. Разумеется, наиболее сложной является ситуация неопределенности, ключевой вопрос при анализе которой состоит в определении степени уникальности того или иного события и возможности его классификации, т. е. отнесения к некоему классу событий, в отношении которого существуют обоснованные представления о закономерностях поведения его элементов. С точки зрения Найта, мир в принципе познаваем, и в нем сохраняют силу законы логики (имеется в виду обычная дедуктивная логика), но человек не всегда может «избавиться» от неопределенности, и тогда его решения определяются психологическими факторами. В этом случае не приходится говорить о числовом измерении, но, как пишет Найт, человеку в подобной ситуации «практически безразлично, измерима ли эта неопределенность или нет».[654]

Таким образом, хотя Найт и Мизес придерживались иной, нежели Кейнс, трактовки понятия «вероятность» и, следовательно, их позиции существенно отличались от представлений Кейнса в «Трактате о вероятности», в трактовке неопределенности они оказались близки Кейнсу, во всяком случае тому, что он писал о неопределенности в «Общей теории».

Что осталось за кадром?

Вопрос о сущности понятия вероятности не исчерпывает всего многообразия проблем, поставленных как самим Кейнсом в «Трактате о вероятности», так и обсуждаемых в связи с этой работой. Поскольку эти сюжеты не затрагиваются в приведенных в данном разделе материалах, обозначим лишь некоторые из них.

Целый раздел «Трактата» посвящен проблеме индукции. Это вполне объяснимо, поскольку она, говоря словами самого Кейнса, представляет собой «важнейшую и привычную составляющую мыслительной машины».[655] Здесь Кейнс противостоит Дж. С. Миллю и традиции, идущей от Ф. Бэкона и отчасти связанной с Д. Юмом. Он полагает, что нельзя оценивать индукцию с точки зрения ее способности давать достоверное знание, в противном случае она автоматически превращается во «второсортный» метод. Опираясь на собственное представление о вероятности, Кейнс не только стремится «реабилитировать» индукцию как надежный способ получения вероятностного знания, позволяющий прийти к «приблизительным обобщениям», но пытается продемонстрировать, что наше доверие к методу (любому и этому в частности) зависит от того, что мы наблюдали в прошлом.[656] Он утверждает, что в каком-то смысле наша способность делать выводы является следствием применения индукции и аналогии, поскольку мы прибегаем к ним всякий раз, когда учимся на опыте. Обучение же на опыте – это не что иное, как получение выводов из повторяющихся наблюдений.

В «Трактате» заключен и новый взгляд на проблему рациональности, который проявился в «Общей теории» при исследовании поведения инвесторов и финансовых спекулянтов. С точки зрения Кейнса, одной из наиболее важных черт поведения этих экономических агентов является то, что они пытаются справиться с неопределенностью и ограниченностью знания, опираясь не на строгий расчет, а на интуицию и конвенции, и действуют не только по законам экономической теории, но и психологии. В «Общей теории занятости, процента и денег», в статьях «Общая теория занятости», «Экономические возможности наших внуков» и «Мои ранние убеждения»[657] Кейнс касается вопроса о психологической основе стремления людей к обладанию деньгами. Он утверждает, что люди склонны верить в деньги как средство, способное уменьшить если не саму неопределенность, то по крайней мере ее последствия для отдельного человека. Но возникает вопрос, можно ли, и если да, то всегда ли, считать такую веру рациональной! В этом, на мой взгляд, и состоит главная загадка связи между «Трактатом» и «Общей теорией». Однозначного ответа на этот вопрос мы у Кейнса не находим. Однако некоторые рассуждения в его экономических работах, показывающие, что основанное на индивидуальных оценках поведение может приводить к потерям для всей группы, дают определенные основания полагать, что ответ мог быть отрицательным. Во всяком случае, с точки зрения морали Кейнс осуждает погоню за деньгами и ставит под сомнение их способность выполнять роль якоря стабильности в мире неопределенности.

Неопределенность, ее восприятие участниками рынка и реакция на нее, ее последствия для экономики в целом – все эти вопросы сегодня приобретают особый смысл и, можно сказать, бросают вызов экономической теории. Кризисные явления последних лет не только побуждают к обсуждению вопросов эффективности регулирования и совершенствования его инструментов, но заставляют более внимательно отнестись к философским и методологическим основам экономической науки, в конечном счете, признать, что «метод имеет значение».[658] В этом контексте изыскания Кейнса в области философии и логики предстают как интеллектуальная подготовка к возможному будущему прорыву в экономической науке.

Комментарий по поводу перевода термина «belief»

При подготовке текстов этого раздела мы столкнулись с проблемой перевода нескольких важных терминов: «belief», «rational belief» и «degree of rational belief», которая породила дискуссию между экономистами и философами, принимавшими участие в подготовке текстов.[659] Заметим, что до тех пор, пока мы имели дело с экономическими работами Кейнса, проблема перевода слова «belief» не возникала. Хотя оно неоднократно встречалось, например, в «Общей теории», но употреблялось скорее в обыденном, нежели философском, смысле и переводилось как «мнение», «уверенность», «представление», «вера». Так, в издании 1978 г. «Общей теории занятости, процента и денег» в главе 2 читаем: «А вера в то, что работники всегда в состоянии определить свою реальную заработную плату, поддерживалась из-за смешения этого положения с другим…».[660] В главе 22: «Иногда эта точка зрения порождается представлением, что во время бума…» (курсив. – Н. М).[661] И подобных примеров можно привести более десятка.

Интересно, что в главе 12, посвященной долгосрочным ожиданиям и содержащей единственную в работе отсылку к «Трактату о вероятности», в тех местах, где можно было ожидать увидеть в оригинале «belief», Кейнс использует «confidence», «state of confidence», соответственно переведенные как «уверенность», «состояние уверенности».[662] Таким образом, Кейнс – экономист, по крайней мере в терминологии, дистанцируется от Кейнса-философа. Означает ли это, что он признал сам термин «belief» не очень удачным для экономической теории или же хотел подчеркнуть, что для экономистов в отличие от философов тонкости смысла не так важны, – сказать трудно.

Сегодня в экономических текстах, или, лучше сказать, в текстах для экономистов, можно встретить различные переводы слова «belief», – «вера», «уверенность», «убежденность»[663] и даже «верования» (в том числе «вероятностные верования»[664]), причем, похоже, экономистов это не очень беспокоит.

Однако для философов проблема, по-видимому, существует. В Философской энциклопедии, изданной в 1960-е годы, «belief» переводится как «уверенность» и соответственно «degree of rational belief» – как «степень разумной уверенности» (см.: Пятницын В. Вероятностная логика; Яглов А. Вероятность // ФЭ. Т. 1. С. 242–244, 244–247). В Новой философской энциклопедии (М., 2010) мы вновь встречаемся со «степенью уверенности» (Васюков В.Л. Вероятностная логика. Т. 1. С. 386–387), но также находим и «степень подтверждения» (Сачков Ю.Б. Вероятность // Там же. С. 387–388/ Проблема перевода этого термина возникла не только при работе над текстами Кейнса. При издании на русском языке «Начал прагматизма» Ч.С. Пирса переводчики объяснили свой выбор русского слова «убеждение» тем, что, во-первых, по их мнению, для Пирса между «belief» и «faith» разницы не было, а во-вторых, в отличие от «веры» слово «убеждение» в русском языке имеет множественное число и выражает завершенность действия, т. е. соответствует приставке «be» в слове «belief». При этом переводчики текста Пирса признали, что глагол «верить» более гибкий, чем любая глагольная конструкция со словом «убеждение», и что в некоторых случаях в работах Пирса присутствует перевод «belief» как «вера».[665]

Л.Б. Макеева, переводившая работы Ф. Рамсея и консультировавшая перевод глав из «Трактата о вероятности», признавая трудности перевода и отсутствие адекватного термина в русском языке, высказалась в пользу слова «вера», сославшись на определенную философскую и логическую традицию, в рамках которой работал Кейнс. В этой традиции «belief» трактуется как отношение, выражаемое словами «считать, что р» или «полагать, что р», где рвыражает мысленное содержание, которое в логике называется суждением. Смысл в том, что у человека есть основания, но неполные, принимать р, т. е. он принимает ρ на веру; данное отношение является скорее отношением не между человеком и p, aмежду сведениями, которыми располагает человек, и р. т. е. оно является объективным логическим отношением в том смысле, что оно не зависит от человека; если основания для веры в это отношение разумные, то вера является рациональной, а ее степень, согласно Кейнсу, и выражает понятие вероятности. Слово «уверенность», как считает Л.Б. Макеева, в этом контексте подходит меньше, поскольку оно больше ассоциируется с психологическими особенностями человека, что противоречит логической традиции, в которой работал Кейнс и в которой психологизм недопустим.

В итоге мы пришли к тому, чтобы в представленных текстах в основном использовать термин «вера». В отдельных случаях там, где это предпочтительнее с точки зрения русского языка, использовались «уверенность», «убежденность», которые для экономиста и человека, не вникающего в тонкости философии, звучат более привычно и воспринимаются в этом контексте как синонимы «веры». Впрочем, с различными вариантами перевода термина «belief» читатель встретится на страницах и других разделов этого выпуска альманаха.

©Макашева H.A., 2011

Джон М. Кейнс. Трактат о вероятности (избранные главы)[666]

Глава I. Значение вероятности

J'ai dit d'une fois qu'il faudrait une nouvelle espèce de logique, qui traiteroit des degrees de Probabilité

Leibniz

1. Часть нашего знания мы получаем непосредственно, другую же часть – путем рассуждения. Теория вероятности имеет отношение к этой, приобретаемой путем рассуждения части нашего знания, и рассматривает, в какой степени полученные таким образом выводы являются обоснованными или необоснованными.

В большинстве разделов традиционной академической логики, таких, как теория силлогизмов или геометрия идеального пространства, все рассуждения направлены на то, чтобы продемонстрировать достоверность вывода. Эти рассуждения считаются доказательными. Однако и многие другие рассуждения, которые не претендуют на достоверность, являются вполне рациональными и важными. В метафизике, в науке и в жизни большинство рассуждений, на которых мы по обыкновению основываем нашу рациональную веру, признаются недоказанными в большей или меньшей степени. Таким образом, для философского осмысления этих разделов знания необходимо обратиться к исследованию вероятности.

Путь, который в истории мысли прошла логика, способствовал распространению точки зрения, что вызывающие сомнения утверждения не относятся к ее [логики] предмету. Однако в действительности в нашей интеллектуальной практике мы не уповаем на достоверность и не считаем неразумным прибегать к рассуждениям, которые не являются абсолютно надежными. Если логика исследует общие принципы правильного мышления, то изучение рассуждений, которым разумно придать некоторый вес, относится к ней в той же мере, что и изучение демонстративных рассуждений.

2. Термины достоверный (certain) и вероятный (probable) характеризуют различные степени рациональной веры в отношении некоторого суждения, которую мы испытываем в силу имеющихся у нас разных объемов знания. Все суждения являются истинными или ложными, однако наше знание о них зависит от обстоятельств, в которых мы находимся; и хотя часто удобно говорить о тех или иных суждениях как о достоверных или как о вероятных, такие формулировки отражают связь этих суждений со всем корпусом знания, действительного или гипотетического, но при этом не характеризуют суждения как таковые. В зависимости от того, с каким именно знанием связано это суждение, оно допускает различную степень этой связи, поэтому бессмысленно называть это суждение вероятным, пока не будет определено знание, с которым мы его соотносим.

В этом отношении, следовательно, вероятность может быть названа субъективной. Однако в том значении, которое важно с точки зрения логики, вероятность не субъективна, т. е. она не зависит от человеческих прихотей. Суждение не является вероятным потому, что мы его таковым считаем. Как только факты, определяющие наше знание, даны, тотчас же объективно устанавливается то, что вероятно, а что невероятно при данных обстоятельствах, причем от нашего мнения это уже не зависит. Теория вероятности является, следовательно, логической теорией потому, что она изучает степень веры, которая рациональна в данных условиях, а не просто убеждения отдельных индивидов, которые могут быть, а могут и не быть рациональными.

При данном корпусе непосредственного знания, которое составляет наши исходные посылки, эта теория говорит нам, какие еще разумные заключения, достоверные или вероятные, могут быть посредством правильного рассуждения получены из нашего непосредственного знания. Это предполагает использование чисто логических отношений между суждениями, воплощающими наше непосредственное знание, и суждениями, выражающими опосредованное знание, к которому мы стремимся. Какие именно суждения мы принимаем в качестве посылок в наших рассуждениях, разумеется, зависит от характерных для нас субъективных факторов; но отношения, в которых данные суждения находятся к другим суждениям и которые позволяют нам получать вероятные заключения, являются объективными и логическими.

3. Пусть наши посылки представляют множество суждений h, а заключение – множество суждений а, тогда, если знание h обосновывает рациональную веру степени α в а, мы будем говорить, что существует вероятностное отношение степени а между а и А.[667]

В обыденной речи мы нередко характеризуем заключение как вызывающее сомнения, недостоверное или только вероятное. Однако, строго говоря, эти термины следует использовать либо применительно к степени нашей рациональной веры (rational belief) в данное заключение, либо применительно к отношению между двумя множествами суждений, знание которого дает нам основание иметь соответствующую степень рациональной веры.[668]

4. От термина «событие», игравшего до сих пор такую важную роль в научном лексиконе рассматриваемой нами области знания, я полностью отказываюсь.[669] Авторы, писавшие о вероятности, обычно обращаются к тому, что они называют «наступлением события». В рамках проблем, которые они сначала исследовали, это не влекло за собой отхода от повседневного словоупотребления. Однако теперь эти выражения оказываются весьма расплывчатыми и двусмысленными; и обсуждение истинности и вероятности суждений, а не вероятности событий, оказывается чем-то большим, нежели просто вербальным уточнением и улучшением.[670]

5. Эти общие соображения вряд ли вызовут серьезные возражения. В ходе обычных рассуждений мы постоянно предполагаем, что знание одного утверждения не доказывает истинности второго, и все же дает некоторые основания, чтобы принять его на веру. Мы утверждаем, что нам следовало бы на основании таких-то данных предпочесть такое-то суждение. Мы требуем рационального обоснования тех утверждений, строгое доказательство которых отсутствует. По сути дела, мы допускаем, что некоторые положения могут быть недоказанными, не будучи тем не менее необоснованными. И по зрелом размышлении оказывается, что информация, передаваемая нами при помощи этих положений, не является абсолютно субъективной. Когда мы утверждаем, что Дарвин приводит веские доводы, чтобы мы согласились с его теорией естественного отбора, мы не просто имеем в виду нашу психологическую склонность к тому, чтобы присоединиться к его точке зрения; очевидно, мы намереваемся при этом выразить нашу уверенность в том, что мы ведем себя рационально, рассматривая его теорию как весьма вероятную. Мы считаем, что имеется некоторое реальное объективное отношение между данными, известными Дарвину, и его выводами; оно не зависит от простого факта нашей веры в него и является таким же реальным и объективным, пусть и в иной степени, как и отношение, которое существовало бы, будь обоснование таким же доказательным, как силлогизм. По сути дела, мы претендуем на правильное постижение логической связи между одним множеством суждений, которые мы называем свидетельствами (evidence) и которые, как мы полагаем, нам известны, и другим множеством суждений, которые мы называем нашими заключениями и которым мы придаем больший или меньший вес в зависимости от оснований, сообщаемых первым множеством. Именно на этом типе объективной связи между множествами суждений – типе, который, как мы считаем, правильно нами понимается, когда мы делаем подобные утверждения, – и должно быть сосредоточено внимание читателя.

6. Мы не исказим смысла слов, если будем говорить об этом как о вероятностном отношении. Верно, что математики использовали этот термин в более узком смысле, поскольку они часто ограничивали его применение специальным классом случаев, при которых оно допускает алгебраическое выражение. Однако как общеупотребимое это слово никогда не имело такого узкого значения.

Те, кто изучают вероятность в том смысле, который имеют в виду авторы стандартных трактатов по Wahrscheinlichkeitsrechnung или Calcul des probabilités,[671] найдут, что в конечном счете я касаюсь знакомых им сюжетов. Однако, пытаясь разобраться с принципиальными трудностями, с которыми сталкиваются все, изучающие математическую теорию вероятностей, и которые, как известно, остаются нерешенными, мы должны начать с начала (или почти с начала) и рассмотреть наш предмет более широко. Как только математическая вероятность перестает быть самой обычной алгеброй или начинает претендовать на руководство нашими решениями, она немедленно сталкивается с проблемами, против которых ее собственное оружие оказывается совершенно бессильным. И даже если мы в дальнейшем хотели бы использовать понятие вероятности в узком смысле, все же полезно вначале узнать, что оно значит при более широком толковании.

7. Итак, между двумя множествами суждений существует отношение, в силу которого, если нам известно первое из множеств, мы можем соотнести со вторым некоторую степень рациональной веры. Это отношение и составляет предмет вероятностной логики.

Множество недоразумений и ошибок возникло из-за неспособности должным образом учесть этот реляционный аспект вероятности. Из посылок: «из а вытекает о» и «а истинно» мы можем заключить нечто о b – а именно, что о истинно – причем это нечто не будет связано с а. Но если а связано с о так, что знание об а делает веру в вероятность о рациональной, мы не можем заключить о b ничего, что не отсылало бы нас к a; и неверно, что любое множество совместимых друг с другом посылок, которое содержит а, имеет одно и то же отношение к b. Поэтому говорить: «о вероятно», так же бесполезно, как говорить: «о равно» или «о больше, чем», а утверждать, что поскольку а делает о вероятным, то a и с вместе делают о вероятным, так же безосновательно, как и утверждать, что поскольку а меньше о, то α и с вместе меньше о.

Таким образом, если в обыденной речи мы именуем некую точку зрения вероятной без дальнейших уточнений, то чаще всего мы выражаемся эллиптически.[672] Мы считаем ее вероятной, когда в нашем сознании явно или неявно присутствуют некоторые соображения, которые мы принимаем в расчет. Мы используем это слово (вероятная) для краткости точно так же, как, например, говорим, что некоторая местность в трех милях, подразумевая, что она в трех милях от того места, где мы находимся, или от некоторой исходной точки, которую имеем в виду. Ни одно высказывание не является само по себе ни вероятным, ни невероятным точно так же, как ни одно место не может быть «удаленным» само по себе; и вероятность определенного утверждения варьируется в зависимости от представленных фактов и доказательств, которые являются, так сказать, исходным пунктом, к которому оно отсылает. Мы можем сосредоточить внимание на имеющемся у нас знании и, относясь к нему как к исходному пункту, рассмотреть вероятности всех остальных предположений (в соответствии с обычной практикой, которая ведет к эллиптической форме обыденной речи). Точно таким же образом мы можем сосредоточиться на предлагаемом заключении и рассмотреть, какую степень вероятности можно было бы ему придать при различных наборах посылок, которые могут образовать корпус знания, имеющегося у нас или у других, а могут быть просто гипотезами.

Можно показать, что этот подход вполне согласуется с тем, что нам известно из опыта. Нет ничего нового в предположении, что вероятность того, что теория истинна, зависит от фактов, свидетельствующих в ее пользу; и часто утверждают, что некоторая точка зрения была вероятной на основании первых попавшихся фактов, однако после получения дополнительной информации оказалась неправомерной. Если знание или гипотезы изменяются, наши заключения получают новые вероятности, но не сами по себе, а по отношению к новым посылкам. Становятся важными новые логические отношения, а именно между заключениями, которые мы исследуем, и нашими новыми предположениями; однако старые отношения между заключениями и прежними предположениями по-прежнему существуют и являются такими же реальными, как и новые. Отрицать, что некоторая точка зрения была вероятной до того, как на более позднем этапе выявились определенные противоречащие ей сведения, было бы так же абсурдно, как и отрицать, прибыв на место назначения, что оно когда-то было отдалено от нас на расстояние в три мили; и эта точка зрения по-прежнему является вероятной по отношению к прежним гипотезам, подобно тому как место назначения по-прежнему отстоит на три мили от нашего исходного пункта.

8. Дать определение вероятности невозможно, если только мы не примем определение степеней вероятностного отношения через степени рациональной веры. Мы не можем анализировать вероятностное отношение, используя более простые понятия. Как только мы перейдем от логики импликаций и категорий истины и лжи к логике вероятности и категориям знания, незнания и рациональной веры, так в центре внимания окажется новое логическое отношение, к которому мы прежде не проявляли никакого интереса, хотя оно и является логическим, и которое невозможно объяснить или определить, пользуясь прежней системой понятий.

Сущность рассматриваемой проблемы не позволяет строго доказать эту точку зрения. Доводы в ее пользу отчасти проистекают из невозможности дать соответствующее определение, отчасти же – из того, что соответствующее понятие представляется нам чем-то новым и независимым. Если утверждение о том, что некоторая точка зрения была вероятной на основании первых попавшихся фактов, однако после получения дополнительной информации оказалась неправомерной, связано не только с психологической уверенностью, то возникает вопрос, как следует определять элемент логического сомнения, или как должна быть выражена его сущность в терминах других неопределяемых понятий формальной логики. Предпринятые до сих пор попытки дать это определение критически рассмотрены в последующих главах. Я не думаю, что хотя бы одна из них адекватно отражает то особое логическое отношение, которое возникает в нашем сознании, когда мы говорим о вероятности того или иного вывода.

По-видимому, в подавляющем большинстве случаев термин «вероятный» используется разными людьми для характеристики одного и того же понятия. Мне представляется, что причина различий во мнениях кроется не в многозначности языка. В любом случае, потребность уменьшить число неопределяемых понятий логики часто может зайти слишком далеко. Даже если в конце концов определение может быть найдено, нет ничего плохого в том, чтобы отложить это до того момента, когда мы достаточно углубимся в предмет нашего исследования. Когда речь идет о «вероятности», объект, возникающий в нашем сознании, настолько хорошо знаком, что опасность из-за отсутствия определения неверно его охарактеризовать меньше, чем если бы речь шла о чем-то весьма абстрактном, непривычном для нашего мышления.

9. Эта глава была нам нужна, чтобы кратко охарактеризовать, хотя и не определить точно, предмет данной книги. Ее задачей было подчеркнуть существование логического отношения между двумя множествами суждений в случае, когда невозможно осуществить доказательный переход от одному к другому. Эта точка зрения имеет принципиальное значение. Она не является совершенно новой, однако редко была должным образом представлена, на нее часто не обращали внимания, а иногда и не признавали за ней права на существование. Будет ли принята точка зрения, согласно которой вероятность проистекает из существования особого отношения между посылкой и заключением, зависит от понимания истинного характера понятия вероятности. Объектом нашего обсуждения под названием «Вероятность» будут основные свойства данного отношения. Однако вначале нам следует отступить от [заявленного] порядка рассмотрения и кратко остановиться на том, что мы понимаем под знанием, рациональной верой и рассуждением.

Глава 2. Вероятность и теория познания

1. Я не хотел бы углубляться в вопросы эпистемологии, ответы на которые мне неизвестны; кроме того, мне хотелось бы как можно скорее подойти к особому разделу философии или логики, являющемуся предметом этой книги. Но некоторое объяснение необходимо, чтобы читатель понимал, из чего исходит автор; поэтому я выйду за пределы того, что было намечено или предполагалось в первой главе.

2. Прежде всего существует различие между той частью нашей веры, которая является рациональной, и той частью, которая таковой не является. Если человек в чем-то уверен, имея для этого нелепые основания или вовсе их не имея, а то, в чем он уверен, оказывается истинным по какой-то неизвестной ему причине, нельзя сказать, что его вера в это является рациональной, хотя то, чему он верил, в самом деле истинно. Вместе с тем человек может на разумных основаниях считать какое-то суждение вероятным, хотя на самом деле оно ложно. Таким образом, различие между рациональной верой и просто верой – не то же самое, что различие между истинным и ложным мнением. Наивысшая степень рациональной веры, именуемая достоверной рациональной верой, соответствует знанию. Можно сказать, что мы знаем нечто, если мы обладаем достоверной рациональной верой в это, и наоборот. По некоторым причинам, которые станут понятными после того, как в следующем параграфе мы рассмотрим степени рациональной веры, знание предпочтительно рассматривать как фундаментальную [категорию] и через нее определять рациональную веру.

3. Далее мы рассмотрим различие между той частью рациональной веры, которая достоверна, и той, что является лишь вероятной. Вера, рациональна она или нет, допускает различные степени. Наивысшая степень рациональной веры, или рациональная достоверность нашей веры, и ее отношение к знанию были рассмотрены выше. Каково же отношение к знанию различных степеней рациональной веры?

Суждение (например, q), которое составляет предмет нашего знания в этом случае, не тождественно суждению (например, р), в отношении которого у нас имеется рациональная вера определенной степени (скажем, α). Если свидетельства, на которых мы основываем нашу веру – это h, тогда тό, что мы знаем, а именно q, состоит в том, что суждение р находится в вероятностном отношении степени α ко множеству суждений h; и это наше знание оправдывает нашу рациональную веру степени α в суждение р. Удобно называть суждения, такие, как р, которые не содержат утверждений о вероятностных отношениях, «первичными суждениями»; в то время как суждения такие, как q, которые утверждают существование вероятностного отношения, – «вторичными суждениями».[673]

4. Таким образом, знание суждения всегда соответствует достоверной рациональной вере в него и одновременно означает истинность самого этого суждения. Мы не можем знать суждение, если оно не является на самом деле истинным. Вместе с тем вероятностная степень рациональной веры в суждение имеет своим источником знание некоторого соответствующего вторичного суждения. Человек может рационально считать некое суждение вероятным, когда оно на самом деле ложно, если вторичное суждение, на которое оно опирается, истинно и достоверно; в то же время нельзя рационально считать суждение вероятным, даже если на самом деле оно истинно, если вторичное суждение, на которое мы опираемся, не является истинным. Таким образом, рациональная вера любой степени может возникать только на основе знания, хотя это знание может быть знанием суждения, являющегося вторичным в указанном выше смысле по отношению к суждению – предмету нашей рациональной веры.

5. На данном этапе желательно соотнести те три значения, в которых до сих пор мы использовали термин «вероятность». Я полагаю, что в своем наиболее фундаментальном смысле этот термин обозначает логическое отношение между двумя множествами высказываний, которое в первой главе (пункт 4) я назвал вероятностным отношением. Именно оно и будет меня интересовать в большей части данного трактата. В качестве производного мы принимаем тот смысл термина «вероятный», в котором он, как и ранее, употребляется для обозначения степеней рациональной веры, возникающих на основе знания вторичных суждений, утверждающих существование вероятностных отношений в фундаментальном логическом смысле. Кроме того, часто оказывается удобным, и это не обязательно приводит к ошибкам, использовать термин «вероятный» применительно к суждению, которое является предметом рациональной веры, имеющей некоторую степень вероятности, и которое находится в вероятностном отношении к суждениям, содержащим свидетельства в его пользу.

6. Теперь я перехожу к различиям между непосредственным и опосредованным знанием, т. е. в том, во что мы рационально верим, мы будем различать часть, которая непосредственно нам известна, и часть, которую мы получаем путем рассуждения.

Мы начинаем с предметов, относящихся к различным классам, с которыми, как я буду говорить, не используя другие значения этого термина, мы непосредственно знакомы. Знакомство с подобными предметами само по себе не составляет знания, хотя знание возникает из знакомства с ними. Наиболее важные классы предметов, с которыми мы непосредственно знакомы, это наши собственные ощущения, которые мы, можно сказать, испытываем, идеи или значения, о которых мы размышляем и которые мы, как можно выразиться, понимаем, а также факты, характеристики и отношения чувственных данных или значений, которые мы, можно сказать, воспринимаем. Таким образом, опыт, понимание и восприятие оказываются тремя формами непосредственного знакомства.

Объекты знания и веры – в противоположность объектам непосредственного знакомства, которые я именую ощущениями, значениями и восприятиями – я буду называть суждениями.

Наше знание суждений мы получаем, по-видимому, двумя способами: напрямую, путем созерцания объектов ознакомления; и опосредовано, путем рассуждения, через восприятие вероятностного отношения суждения, знание которого мы пытаемся получить, к другим суждениям. В последнем случае мы получаем, по крайней мере вначале, знание не самого этого суждения, а вторичного суждения, его содержащего. Если нам известно вторичное суждение, содержащее суждение ρ в качестве предмета, то можно сказать, что мы обладаем косвенным знанием о р.

Опосредованное знание о р может при подходящих условиях привести к рациональной вере в р соответствующей степени. Если эта степень соответствует достоверности, то у нас имеется не просто опосредованное знание о р (about p), но и опосредованное знание самого р (of p).

7. Приведем примеры опосредованного знания. От знакомства с ощущением желтого я могу непосредственно перейти к знанию суждения: «У меня есть ощущение желтого». От знакомства с ощущением желтизны, а также понимая смысл слов «желтый», «цвет», «существование», я способен перейти к непосредственному знанию суждений: «я понимаю значение «желтого», "мое ощущение желтого существует", "желтый – это цвет"». Таким образом, в ходе некоторого мыслительного процесса, который сложно описать, мы способны перейти от непосредственного знакомства с предметами к знанию суждений о тех вещах, которые мы ощущаем и значение которых мы понимаем.

Далее, размышляя о суждениях, которые являются предметом нашего непосредственного знания, мы способны опосредованно перейти к знанию других суждений или к знанию о них. Мыслительный процесс, посредством которого мы переходим от непосредственного знания к опосредованному, в некоторых случаях и до определенной степени поддается анализу. Мы переходим от знания суждения а к знанию о суждении b, когда осознаем логическое отношение между ними. С этим логическим отношением мы знакомы непосредственно. Логика познания обычно занимается изучением тех логических отношений, непосредственное знакомство с которыми позволяет получить непосредственное знание вторичного суждения, утверждающего о наличии вероятностного отношения, а значит, и опосредованное знание о первичном суждении (а в некоторых случаях и знание самого этого суждения).

Однако в случае опосредованного знания не всегда можно проанализировать мыслительный процесс или указать, благодаря восприятию какого логического отношения мы перешли от знания одного суждения к знанию о другом. Но хотя в некоторых случаях мы, как кажется. непосредственно переходим от одного суждения к другому, я склонен полагать, что во всех допустимых переходах такого рода между суждениями должно существовать некоторое логическое отношение соответствующего типа, даже когда мы явным образом его не осознаем. В любом случае, каждый раз, когда мы переходим к знанию об одном суждении, размышляя о нем в его отношении к другому суждению, которое мы знаем – даже если этот процесс невозможно проанализировать, – я называю его рассуждением. Знание, подобное тому, которым мы обладаем в обыденной жизни, когда переходим от одного высказывания к другому, не будучи в состоянии сказать, какие логические отношения между ними (если таковые вообще существуют) мы осознаем, – такое знание можно назвать незавершенным. Знание же, которое является результатом четкого понимания значимых логических отношений, можно назвать знанием в собственном смысле слова.

8. Таким образом, я различаю непосредственное и опосредованное знание, т. е. рациональную веру, основанную на непосредственном знании, и рациональную веру, основанную на рассуждении. Нелегко установить, суждение о каких типах предметов мы можем знать непосредственно. Чаще всего соглашаются с тем, что мы имеем непосредственное знание о нашем собственном существовании, наших чувственных данных, о некоторых логических идеях и логических отношениях. Чаще всего полагают, что мы не имеем непосредственного знания о законе гравитации, о том, как выглядит обратная сторона луны, о лечении туберкулеза или о содержимом справочника Брэдшоу.[674] Однако возникает множество вопросов. Невозможно дать однозначный ответ на вопросы о том, с какими логическими идеями и отношениями мы знакомы непосредственно, можем ли мы вообще непосредственно знать о существовании других людей, когда мы знаем суждения чувственных данных непосредственно или когда интерпретируем их. Более того, существует еще один весьма своеобразный вид производного знания – знания по памяти.

В любой момент в нашей памяти содержится значительная часть знания, которое не является ни непосредственным, ни полученным путем рассуждения – мы просто помним нечто. Мы можем помнить это как знание, но забыть о том, как мы его получили изначально. То, что мы когда-то знали, а теперь осознанно помним, вполне может быть названо знанием. Однако нелегко провести границу между осознанной памятью, неосознанной памятью, или привычкой, и чистым инстинктом, или иррациональными ассоциациями идей (приобретенных или унаследованных) – последние нельзя называть знанием, ибо в отличие от первых двух инстинкт (по крайней мере у нас) не возникает на основе знания. Особенно сложно разграничить разные способы возникновения наших мнений в случае, когда речь идет о том, что говорят нам наши глаза. Таким образом, мы не всегда можем сказать, что является знанием нашей памяти, а что не является знанием вообще; а когда знание содержится в памяти, мы не всегда помним, было ли оно изначально непосредственным или опосредованным.

Хотя в этой книге я в основном буду заниматься знанием, полученным путем рассуждения, существует одна разновидность непосредственного знания, а именно знание вторичных суждений, которого я не могу не коснуться. В любом рассуждении знание вторичного суждения, которое делает само рассуждение правомерным и рациональным, может быть только непосредственным. Если у нас имеется знание о чем-то, полученное путем рассуждения, то это неизбежно происходит благодаря непосредственному ознакомлению с логическом отношением между заключением и посылкой. Таким образом, в любом знании существует элемент непосредственного; и логика никогда не может быть чисто механической. Все, на что она способна, – это упорядочить рассуждение таким образом, чтобы логические отношения, которые должны восприниматься непосредственно, стали явными и простыми.

9. Следует добавить, что термин «достоверность» (certainty) иногда используется в психологическом смысле как уверенность, чтобы описать состояние сознания, не обращаясь к логическим основам рациональной веры. Подобными вопросами я не занимаюсь. Термин «достоверность» (certainty) используют для описания наивысшей степени рациональной веры; именно такой смысл соответствует нашей цели. Своеобразие достоверности состоит в том, что достоверное знание вторичного суждения наряду со знанием того, что для этого вторичного суждения выступает в качестве свидетельства, ведет к знанию соответствующего первичного суждения, а не просто к знанию о нем. Вместе с тем знание вторичного суждения, предполагающее степень вероятности более низкую, чем достоверность, наряду со знанием посылки для вторичного суждения, ведет лишь к рациональной вере соответствующей степени в это первичное суждение. Знание, присутствующее во втором случае, я назвал знанием о (about) первичном суждении, или заключением из рассуждения, в отличие от знания самого суждения (of).

Мы можем сказать о вероятности лишь то, что она представляет собой более низкую степень рациональной веры, нежели достоверность; и если угодно, можно утверждать, что она имеет отношение к степени достоверности.[675] Или же мы можем считать вероятность более фундаментальной категорией из этих двух и рассматривать достоверность как частный случай вероятности, фактически как максимальную вероятность. Выражаясь не очень строго, мы можем сказать, что если наши посылки делают заключение достоверным, то оно следует из посылок; а если они делают его весьма вероятным, то оно почти следует из них.

Иногда полезно употреблять термин «невозможность» как негативный коррелят «достоверности», хотя он порой вызывает иные ассоциации. Если а достоверно, то суждение, противоречащее а, невозможно. Если знание а делает b достоверным, то оно же делает суждение, противоречащее b, невозможным. Таким образом, суждение невозможно по отношению к данной посылке, если оно ею опровергается; при этом отношение невозможности есть отношение минимальной вероятности.[676]

10. Мы разграничили веру рациональную и иррациональную, а также указали на различие между тем, чему мы верим и что является достоверным, и тем, чему мы рационально верим и что является только вероятным. Мы разграничили знание в зависимости от того, является ли оно непосредственным или опосредованным, является ли оно знанием первичных или вторичных суждений, и является ли оно знанием предмета или только знанием о предмете.

Для того чтобы мы могли обладать рациональной верой в суждение р, имеющей степень достоверности, необходимо, чтобы выполнялось одно из двух условий: i) чтобы мы имели непосредственное знание p; или ii) чтобы мы знали множество суждений h, а также некоторое вторичное сужение q, утверждающее существование отношения достоверности между p и h. В последнем случае h может содержать как вторичное, так и первичное суждение, однако необходимо, чтобы все они были известными. Чтобы мы могли иметь рациональную веру в p меньшей степени вероятности, чем достоверность, необходимо, чтобы мы знали множество суждений h, а также некоторое вторичное суждение q, утверждающее наличие вероятностного отношения между p и h.

В приведенном выше изложении не была учтена еще одна возможность. Предполагалось, что мы не можем обладать рациональной верой в р, имеющей степень меньшую, чем достоверность, иначе как зная вторичное суждение предписанного типа. Подобная вера может возникнуть только, так сказать, посредством восприятия некоторого вероятностного отношения. Говоря обычным языком (хотя использование терминов в общеупотребимом смысле идет вразрез с тем, что было одобрено выше), я предполагал, что все непосредственное знание достоверно. Все знание, которое получено, так сказать, в результате непосредственно созерцания без примеси каких-либо рассуждений или рассмотрения логического отношения какого-либо другого знания к данному, соответствует достоверной рациональной вере, а не просто вероятностной степени рациональной веры. Верно, что когда источником нашей веры является только лишь знание-знакомство, кажется, что можно говорить о степенях знания и рациональной веры, подобно тому как это имеет место, когда знание получено путем рассуждения. Но я полагаю, что подобное представление порождено отчасти сложностью разграничения непосредственного и опосредованного знания, а отчасти смешением вероятного знания и неопределенного (vague) знания. У меня нет возможности здесь анализировать значение последнего. Но, разумеется, это не то же самое, что знание в собственном смысле, будь-то вероятное или достоверное, и его, видимо, вряд ли можно подвергнуть строгому логическому анализу. Но как бы то ни было, я не знаю, как рассматривать такое знание, и, несмотря на его важность, не стану еще более усложнять свой предмет, пытаясь дать адекватную трактовку неопределенного знания.

Я допускаю, что только истинные суждения могут быть известными, что термин «вероятное знание» должен быть заменен термином «вероятная степень рациональной веры» и что вероятная степень рациональной веры не может возникнуть непосредственно, но только в результате рассуждений, на основе знания, так сказать, вторичного суждения, утверждающего наличие некоторого логического вероятностного отношения, в котором предмет веры находится к некоторому известному суждению. Но моя теория не может в неизменном виде применяться к рассуждениям (если таковые имеются), которые могут быть названы «вероятным знанием» и исходные посылки которых получены иным способом, нежели описанный выше.

Для обозначения объектов достоверной рациональной веры, которая основана на непосредственном знании, в отличие от достоверной рациональной веры, возникшей опосредованно, имеется устоявшееся выражение; суждения, в которых наша рациональная вера является одновременно достоверной и непосредственной, принято называть самоочевидными.

11. В заключение можно кратко коснуться относительности знания отдельного индивида. Некоторая область знания – знание о нашем собственном существовании или о данных наших ощущений – очевидно относится лишь к нашему индивидуальному опыту. Мы не можем говорить о знании в абсолютном смысле, а лишь о знании отдельного человека. Другие области знания, например, знание логических аксиом, может казаться более объективным. Но я думаю, следует признать, что и оно должно рассматриваться как относительное – связанное со складом ума человека, который может до некоторой степени варьироваться от одного индивида к другому. То, что является само собой разумеющимся для меня, и что я действительно знаю, может быть для вас лишь вероятным или вообще не принадлежать к тому, что составляет предмет вашей рациональной веры. И это может быть справедливо не только в отношении таких вещей, как мое существование, но и некоторых логических аксиом. Некоторые люди – и это действительно так – могут обладать более развитой логической интуицией, чем другие. Более того, различие между теми разновидностями суждений, которые, по-видимому, подвластны человеческой интуиции, и теми, о которых этого сказать нельзя, может всецело зависеть от склада нашего ума и не иметь никакого значения для совершенно объективной логики. Мы можем предполагать, что все истинные вторичные суждения являются или должны быть всем известны, но для этого у нас не больше оснований, чем для предположения о том, что нам известны все истинные первичные суждения. Восприятие некоторых вероятностных отношений может оказаться непосильным для некоторых из нас или вообще для всех.

То, что мы знаем, и то, какую вероятность мы можем приписать нашим рациональным мнениям, является, таким образом, субъективным, т. е. зависящим от индивида. Однако при данной совокупности посылок, которые определяются нашими субъективными способностями и другими обстоятельствами, а также при заданном типе логических отношений, на которых могут основываться наши рассуждения и которые мы способны воспринять, заключения, к которым мы можем рационально прийти, находятся по отношению к исходным посылкам в совершенно логическом и объективном отношении. Логика изучает, как из ограниченной совокупности посылок при помощи последовательности строго определенных шагов прийти к заключениям.

После этих кратких замечаний по поводу отношения вероятности, как я ее понимаю, к теории знания я перехожу от проблем первоначального анализа и определений, которые не являются основным предметом моей книги, к логической теории и надстройке, которые занимают промежуточное положение между этими элементарными проблемами и следствиями теории, принимают ли они обобщенную математическую форму или являются частными и конкретными. Я бы лишь усложнил изложение, не добавив ему ясности и четкости, если бы стал использовать абсолютно строгие термины и мельчайшие нюансы языка, которые необходимы при фундаментальных исследованиях. Стремясь не допустить ни малейшего расхождения между тем, что было сказано в этой главе, и тем, что последует, и стремясь использовать только перифразы, которые можно при желании выразить совершенно точно, я не буду отказываться от удобных, но не совсем точных выражений, которые обычно использовались авторами, писавшими на эти темы раньше, и которые имели то преимущество, что они, по крайней мере в целом, легко воспринимались читателем.[677]

Глава 3. Измерение вероятностей

1. Я говорил о вероятности как об относящейся к степеням рациональной веры. Эта формулировка предполагает, что вероятность в некотором смысле носит количественный характер и поддается точному измерению. Поэтому теория вероятностных суждений должна была бы заниматься в основном сравнением суждений по степени их «весомости». На этом вопросе мы сейчас и сосредоточимся.

До сих пор считалось очевидным, что вероятность в полном и буквальном смысле этого слова измерима. Мне придется не расширить, а сузить распространенные концепции. Оставляя пока в стороне мои собственные соображения, я начну с рассмотрения некоторых точек зрения на эту проблему.

2. Иногда предполагается, что провести численное сравнение степеней вероятности двух любых событий возможно не только теоретически, но и практически. К примеру, Бентам в своей работе «Логическое обоснование судебного доказательства»[678] предложил шкалу, на которой свидетельства можно было бы располагать сообразно степени их достоверности, а остальные ученые всерьез предлагали ввести «барометр вероятности».[679]

Было широко распространено представление, согласно которому такое сравнение теоретически возможно вне зависимости от того, можем ли мы в действительности осуществить его в каждом конкретном случае. Следующая цитата[680] наилучшим образом выражает эту точку зрения:

«Я не вижу, на основании чего можно сомневаться в том, что каждое состояние веры в истинность выдвинутой гипотезы само по себе может быть выражено численно, как бы трудно или невозможно ни было определение его конкретного значения. Сложно оценить в цифpax vis viva (жизненную силу) всех частиц человеческого тела в любой момент времени; но никто не усомнится в том, что она может иметь численное выражение. Я упоминаю об этом, поскольку не уверен, что профессор Форбс различает трудность установления факта численного значения в некоторых случаях и предполагаемую трудность выражения с помощью чисел. Первая трудность действительно существует, но зависит лишь от наших знаний и умений; а вторая, если бы она существовала, имела бы абсолютный характер и была бы неотъемлемой частью предмета исследования, в действительности же, как мне представляется, дело обстоит не так».

Де Морган также придерживался этого мнения на том основании, что тогда, когда мы имеем дело с какой-либо градацией, численное сравнение должно быть теоретически возможно.[681] Иными словами, он допускает, что все вероятности могут быть упорядочены, и заключает из этого, что они должны быть исчисляемы. Однако философы, являющиеся математиками, едва ли согласятся с тем, что, даже если посылка верна, то заключение с необходимостью следует из нее. Объекты могут быть расположены в таком порядке, который можно назвать порядком степени или значения, и при этом невозможно представить себе систему, позволяющую измерить различия между отдельными объектами.

Такого мнения могли придерживаться и другие, помимо Де Моргана, отчасти из-за узкого понимания вероятности. Исчислению вероятности было уделено гораздо больше внимания, чем ее логике, и математики, не будучи обязаны исследовать предмет в целом, естественным образом сосредоточили свое внимание на тех особых случаях, существование которых будет продемонстрировано позже, когда станет возможным их алгебраическое выражение. Поэтому теоретики стали связывать вероятность с теми проблемами, при рассмотрении которых мы имеем дело со взаимоисключающими равновероятными альтернативами; и принципы, применяемые при исследовании таких случаев, почти без дальнейшего анализа были признаны общезначимыми.

3. Дело еще и в том, что были предложены и получили распространение такие теории вероятности, согласно которым количественный характер вероятности с необходимостью проявился в самом ее определении. Например, часто говорят, что вероятность – это отношение числа «благоприятных исходов» к их общему числу. Если это определение точно, из него следует, что каждое значение вероятности может быть представлено числом и фактически числом иявляется; поскольку отношение – это вовсе не количество. Так же и в случае с определениями, основанными на статистической частоте, – там каждому значению вероятности должно соответствовать численное отношение. Эти определения и основанные на них теории будут рассмотрены в главе 8, они связаны с фундаментальными разногласиями среди ученых, перегружать которыми данное рассуждение нет необходимости.

4. Если перейти от воззрений теоретиков к опыту, который имеется у людей, связанных с практикой, то, возможно, следует сказать, что здесь предпочтение числового измерения вероятности может быть связано с практикой заключения страховых договоров и с готовностью компании Ллойда страховать практически любой риск. Можно при желании убедиться в том, что страховщики действительно готовы в любом случае объявить численную величину и подкрепить свою точку зрения деньгами. Но эта практика указывает лишь на то, что зачастую вероятности больше или меньше определенного числового значения, а не на то, что сами они могут быть численно определены. Для страховщика достаточно того, чтобы страховой взнос, который он устанавливает, покрывал возможный риск. Но помимо этого у меня возникает сомнение, всегда ли размышления страховщика, которые предшествуют установлению страховой премии, совершенно рациональны и обоснованны; или что два одинаково сообразительных брокера, действующих на основе одних и тех же фактов, всегда придут к одному и тому же результату. Например, когда речь идет о включении в бюджет страховых сумм, соответствующие цифры неизбежно будут отчасти произвольными. В них заключен элемент случайности, и умонастроение брокера в тот момент, когда он их определяет, подобно состоянию букмекера, когда тот рассчитывает ставку. И хотя брокер может быть уверен в получении прибыли, исходя из правил букмекерства, все же индивидуальные суммы, составляющие страховой фонд, остаются до некоторой степени произвольными. Он может быть почти уверен, что новые налоги не будут введены на более чем один из товаров: чай, сахар или виски; или же может быть распространено мнение, обоснованное или нет, что вероятность возрастает в следующем порядке – виски, чай, сахар; и, следовательно, страховщик может заключить договор страхования на суммы, находящиеся в соответствующей пропорции, т. е., соответственно, со ставками 30, 40 и 45 %. Таким образом, он может быть уверен в 15-процентной прибыли, какими бы абсурдными и произвольными ни были его ставки. Для успеха страхования на основании этих величин не обязательно, чтобы вероятности новых налогов действительно соответствовали цифрам 3/10, 4/10 и 45/100; достаточно лишь наличия коммерсантов, желающих заключать договор страхования по этим ставкам. Более того, эти коммерсанты, будучи вполне благоразумными, могут согласиться на заключение договора страхования, даже если ставки отчасти произвольны; поскольку всегда остается риск банкротства в том случае, если сумма их возможных потерь не является ограниченной. Принцип подобной сделки очень похож на принципы работы букмекера – об этом свидетельствует тот факт, что если существует особенно высокий спрос на страхование от одного из рисков, то тарифы растут; вероятность не изменилась, но появилась опасность того, что сформированный из взносов страховой фонд может не покрыть необходимых выплат Президентские выборы в США дают более яркий пример. 23 августа 1912 г. у Ллойда был заключен договор на следующих условиях: 60-процентное возмещение в случае победы доктора Вудро Вильсона, 30-процентное – в случае победы г-на Тафта и 20-процентное – в случае победы г-на Рузвельта. Брокер, который мог бы заключить страховые договора при равных ставках на каждого из кандидатов, несомненно, получил бы 10-процентную прибыль. Последующие изменения этих условий во многом зависели бы от количества желающих заключить страховой договор на того или иного кандидата. Можно ли утверждать, что эти цифры представляют собой хоть сколько-нибудь обоснованные числовые оценки вероятности?

В некоторых страховых случаях элемент произвольности кажется даже более значительным. Возьмем, например, ставки перестрахования для «Waratah», судна, которое исчезло в водах Южной Африки.[682] По мере того как шло время, ставки росли; отправление кораблей в поисках судна вызвало их понижение; если находили какие-то материальные свидетельства неизвестного кораблекрушения, ставки вновь росли; когда появилась информация о том, что при подобных же обстоятельствах 30 лет назад судно, беспомощное, но без серьезных повреждений, дрейфовало в течение двух месяцев, ставки упали. Можно ли представить, что эти ставки, менявшиеся изо дня в день, – 75, 83, 78 % – были рационально обоснованы или все же реальные цифры в большой степени произвольны и зависят от настроения людей? В действительности страховщики сами определяют те риски, которые могут быть должным образом застрахованы, либо потому, что их вероятность можно оценить в сравнительно узких числовых границах, либо потому, что можно составить страховой фонд, учитывающий все возможности; и те риски, с которыми нельзя работать подобным образом и которые не могут создать основу для стабильного страхового бизнеса, хотя один раз можно позволить себе «сыграть в рулетку». Таким образом, я полагаю, что практика страховщиков скорее свидетельствует против, нежели в пользу утверждения о том, что все вероятности могут быть просчитаны и численно оценены.

5. Представители деятельности другого рода – адвокаты – оказываются в подобных вопросах проницательнее философов.[683] Интересующее нас в данном случае различие между теми вероятностями, которые могут быть установлены в узких пределах, и теми, которые не могут, возникло в результате принятия ряда судебных решений, касающихся возмещения убытков. В следующем отрывке из «Times Law Reports»,[684] как мне кажется, вопрос логики обсуждается на смеси разговорного и профессионального юридического языков:

Было рассмотрено судебное дело о возмещении убытков, которые понес заводчик скаковых лошадей в результате нарушения условий контракта. Согласно этим условиям Силена, скакового жеребца, принадлежавшего ответчику, должны были в сезон 1909 г. случить с одной из кобыл истца. Летом 1908 г. ответчик без согласия истца продал Силена за 30 тыс. фунтов в Южную Америку. Истец потребовал сумму, равную средней прибыли, которую он получил за четыре прошедших года, когда кобылу случали с Силеном. В течение тех четырех лет на свет появилось четыре жеребенка, которых он продал за 3,3 тыс. фунтов. Таким образом, его убыток составил 700 гиней.

Судья Джелф заявил, что он желал бы, если это было возможно, найти законный способ заставить ответчика возместить убытки истца; но рассмотрение вопроса об убытках сталкивается с серьезными и, по его мнению, непреодолимыми трудностями. Убытки, если таковые вообще были, в случае их возмещения должны быть оценены либо как упущенная выгода, либо вообще как условные. Оценка могла производиться только с учетом последовательности непредвиденных обстоятельств. Таким образом, необходимо было допустить, что (inter alia[685]) Силен был бы жив и здоров ко времени запланированной случки; что предназначенная ему кобыла была бы хорошей породы и способна дать потомство; что у нее не случилось бы выкидыша, и жеребенок родился бы живым и здоровым. В такого рода случае истец мог надеяться только на оценку шансов; и закон, как правило, рассматривал убытки, основанные на оценке шансов, как слишком незначительные, и, следовательно, не подлежащие возмещению. Закон проводил границу между оценкой ущерба, основанного на вероятностях (как в деле «Симпсон против Железнодорожной Компании Н.В.», при рассмотрении которого судья Кокберн заявил: «В некоторой степени убыток, несомненно, является умозрительным, но это не может служить основанием, чтобы не возмещать его вообще»), и требованием возместить убытки крайне проблематичного характера. Судья Джелф полагал, что данный случай являлся беспрецедентным. Ссылаясь на «Mayne on Damages», он обратил внимание на то, что в деле «Уотсон против Железнодорожной компании Амберга» судья Паттерсон, кажется, полагал, что шанс выиграть приз может учитываться при оценке убытков из-за нарушения контракта, когда машину для погрузки барж отправили на выставку поездом со слишком большим опозданием; но судья Эрл посчитал этот убыток слишком отдаленной перспективой. По мнению Его Светлости, в момент заключения контракта шанс на выигрыш приза не был еще достаточно четко оценен обеими сторонами. Более того, в данном случае непредвиденные обстоятельства были слишком многочисленными и неопределенными. Судья вынес решение о номинальных убытках истца – и это было все, на что он имел право. Они были оценены в 1 шиллинг.

Для дальнейшего разъяснения того же вопроса можно сослаться еще на одно похожее дело, к тому же оно иллюстрирует и другой аспект – важность выяснения тех предположений, относительно которых вычисляется вероятность. Это дело[686] возникло в связи с конкурсом красоты, объявленным «Daily Express».[687] Из 6 тыс. представленных на конкурс фотографий несколько было отобрано и напечатано в газете согласно следующему принципу.

Территория Великобритании была условно поделена на округа, и фотографии участниц, живших в том или ином округе, должны были быть представлены читателям газеты этого округа – им и предлагалось голосованием избрать тех, кого они считали самыми красивыми. В итоге мистер Сеймур Хикс должен был назначить встречу 50 участницам, набравшим наибольшее число голосов, и затем лично отобрать 12 из них. Девушка, которая победила в одном из округов, подала в суд иск, согласно которому ее лишили справедливой возможности прийти на встречу (с Хиксом), вместе с тем упали и ее шансы выиграть один из 12 призов, и она потребовала соответствующего возмещения ущерба. Суд заключил, что ответчик не принял должных мер, чтобы предоставить истице возможность участия в отборе, и определил величину нанесенного ущерба (при условии, что этот ущерб вообще возможно оценить) в 100 фунтов, при этом рассмотрение вопроса о возможности оценки было отложено. Это решение было оспорено перед судьей Пикфордом и позже в Апелляционном суде перед лордами-судьями Воаном Уильямсом, Флетчером Маултоном и Фарвелом. Возникли два вопроса: относительно чего должна быть рассчитана вероятность, и может ли она быть численно измерима? Адвокат ответчика заявил: «Если и оценивать числовое значение вероятности успеха истицы, то лишь то, которым она обладала в начале конкурса, а не то, которое она приобрела, выйдя в число 50 финалисток. Так как в конкурсе участвовало 6 тыс. фотографий, а на решение, принятое главным арбитром-ответчиком, влияли его личные предпочтения, то вероятность успеха истицы в действительности подсчитать просто невозможно». Первый тезис адвоката о том, что необходимо оценивать шансы истицы на успех исходя из ее статуса одной из 6 тыс. участниц, а не одной из 50 финалисток, очевидно, совершенно нелепо и не могло ввести суд в заблуждение. Но второй – о личных предпочтениях арбитра – вызвал больше сомнений. Следует ли суду, оценивая шансы истицы на победу, принять во внимание факт субъективных предпочтений арбитра относительно различных типов женской красоты? Судья Пикфорд, не прояснив сути вопроса, предположил, что величина ущерба может быть подсчитана. Принимая решение по данному делу, лорд-судья Воан Уильямс высказался следующим образом:

Насколько он понял, около 50 человек соревновались за право получить один из 12 равноценных призов. Таким образом, шансы на успех каждого участника в среднем составляли 1 к 4. Тогда ему на это ответили, что вопросов, которые могли возникнуть у тех, кто должен был принимать решение по этому делу, было так много, что невозможно применять принцип средних значений. Однако он с этим не согласился. Затем было сказано, что поскольку никакой ясности и определенности в этом деле нет, правильнее было бы охарактеризовать ущерб как неисчислимый. Он согласился с тем, что в некоторых случаях величину ущерба бывает настолько сложно установить, что принцип средних значений оказывается вовсе неприменимым, поскольку числовых данных, которые при этом следует использовать, еще не существует. В судебных отчетах можно найти несколько дел, в которых ситуация была именно такой, однако судья не посчитал, что из-за отсутствия точности и определенности данных суд не обязан или не уполномочен определять величину ущерба. Он (лорд-судья) заявил, что простой факт невозможности точной оценки компенсации не освобождает виновного от ответственности за нарушение им своих обязательств. Он не стал бы утверждать, что при рассмотрении любого дела следует поручать суду оценку величины ущерба: существуют дела, в которых величина ущерба настолько зависит от неограниченной воли другого человека, что дать сколько-нибудь обоснованную оценку ущерба от нарушения обязательств попросту невозможно. Безусловно, в этом случае не было ничего похожего на рынок – право на участие в состязании принадлежало определенному лицу и не могло быть никому передано. Судья не мог допустить, что участница, обнаружив себя в числе 50 финалисток, явилась бы на рынок и продала свое право на участие в отборе. Однако в то же время суду следовало бы задаться вопросом, могло ли право на участие в соревновании, если таковое имелось, быть передано, и за какую цену. В связи с этими обстоятельствами он полагал, это дело подлежало рассмотрению в суде.

Точка зрения судьи ясна. Истица, очевидно, понесла убытки, и правосудие требует, чтобы они были компенсированы. Однако было так же ясно и то, что, учитывая наиболее полную доступную информацию и факт личной пристрастности арбитра, вероятность никаким образом невозможно численно оценить. Далее, невозможно было сказать, насколько значимым являлось то обстоятельство, что подавшая иск девушка была первой в своем округе (всего округов меньше 50); однако было ясно, что благодаря этому ее шансы были выше, чем шансы других 50 участниц, которые не были первыми в своих округах. Так пусть же тогда правосудие будет осуществлено, хотя бы и в приблизительной форме. Давайте упростим дело, оставив в стороне некоторые свидетельства. Для этого вполне применим принцип средних значений, или, другими словами, ущерб истицы может быть оценен как 12/50 от размера приза.[688]

6. Что же из этого следует? Вне зависимости от того, может или нет такого рода ситуация быть рассмотрена на теоретическом уровне, невозможно никакое практическое суждение, с помощью которого было бы реально придать числовое значение вероятности каждого довода. До сих пор при имеющихся у нас возможностях измерения вероятности не было даже ясно, всегда ли мы сможем расположить их в порядке возрастания. Для осуществления этой процедуры не было предложено никаких теоретических критериев.

Сомнения в том, что, исходя из изложенного выше, две вероятности в любом случае даже теоретически могут быть сравнимы численно, никогда не были предметом серьезного рассмотрения. Однако, на мой взгляд, есть весьма важные причины, заставляющие принимать эти сомнения во внимание. Давайте рассмотрим еще несколько примеров.

7. Рассмотрим индукцию, или обобщение. Обычно считается, что любой дополнительный пример повышает вероятность правильного обобщения. Заключение, основанное на трех случаях, в которых варьируются несущественные условия, заслуживает большего доверия, чем в случае, если бы оно было основано на двух. Но на каком основании или по какому принципу можно приписать этому возрастанию точное числовое значение?[689]

Аналогичным образом при рассмотрении примеров другого рода у нас иногда имеются некоторые основания предполагать, что некий объект принадлежит к определенной категории, если у него есть схожие черты с другими известными объектами, принадлежащими к этой категории (к примеру, если мы рассматриваем вопрос о том, принадлежит ли данная картина перу некоего художника), и чем больше сходство, тем больше вероятность истинности нашего заключения. Но мы не можем в таких случаях измерить увеличение этой вероятности; мы можем сказать, что наличие определенных отличительных характеристик повышает вероятность того, что художник, манере которого присущи такие черты, написал эту картину, но мы не можем сказать, что присутствие этих черт делает вероятность того, что наша атрибуция верна, в 2,3 или более раз большей, чем если бы их не было. Мы можем сказать, что какая-то одна вещь больше похожа на другую, чем на третью; но редко имеет смысл говорить, что она в 2 раза больше похожа. В том, что касается измерения, вероятность аналогична сходству.[690]

Теперь рассмотрим обычные жизненные обстоятельства. Предположим, что мы на прогулке: какова вероятность того, что мы вернемся домой живыми? Всегда ли эту вероятность можно численно измерить? Если разразится гроза, эта вероятность уменьшится; но изменилась ли она на определенную численную величину? Конечно, можно найти данные, которые позволили бы сравнить эти вероятности численно. Можно предположить, что знание статистики смертельных случаев от удара молнии делает это сравнение возможным. Но если подобная информация не является частью знания, к которому относится интересующая нас вероятность, этот факт вообще не имеет отношения к рассматриваемой вероятности и не может повлиять на ее числовое значение. Более того, в некоторых случаях, когда доступны общие статистические данные, числовая вероятность, которая может быть получена на их основе, неприменима из-за наличия дополнительной информации, касающейся конкретного случая. Гиббон рассчитал продолжительность своей жизни, используя огромное количество данных демографической статистики и расчеты актуариев. Но если бы на помощь ему призвали доктора, то вся точность этих расчетов оказалась бы бесполезной; перспективы продолжительности жизни Гиббона могли стать лучше или хуже, чем раньше, однако, у него не появилось бы больше возможности за день или неделю рассчитать период, в течение которого у него будет шанс выжить.

Рассматривая эти случаи, возможно, мы сможем расположить вероятности в порядке возрастания и заявить, что новые данные усиливают или ослабляют наше утверждение, хотя нет никакого основания для того, чтобы оценить, насколько новое утверждение более или менее обосновано. Но возможно ли в примерах другого рода хотя бы расположить вероятности в порядке возрастания или сказать, что одни из них больше, а другие меньше?

8. Рассмотрим три серии экспериментов, каждая из которых направлена на то, чтобы можно было сделать обобщение. Первая серия содержит наибольшее количество элементов; во второй непринципиальные условия немного варьируются; в третьем случае, по-видимому, можно сделать более масштабное обобщение, чем в двух предыдущих. Какое же из этих обобщений, исходя из приведенных данных, можно назвать более вероятным? Разумеется, на этот вопрос нет ответа; между данными трех экспериментов нет ни равенства, ни неравенства. Мы никогда не можем сравнивать аналогию с индуктивным заключением, или масштаб обобщения с объемом свидетельств, его подтверждающих. Если у нас появляется больше оснований, чем раньше, сравнение будет возможно; но если в двух случаях основания достаточно сильно различаются, даже сравнение по критерию «больше/меньше», не говоря уже о числовом измерении, окажутся невозможными.

Все это заставляет нас обратиться к обсуждению точки зрения, которую, как я знаю, многие поддерживают: согласно ей, хотя мы и не можем осуществить всех измерений и сравнений вероятностей, тем не менее, применительно к каждому суждению мы можем сказать, является ли оно более или менее правдоподобным (likely). Является ли наше ожидание дождя, когда мы выходим на улицу, более правдоподобным, менее правдоподобным или равно правдоподобным и неправдоподобным? Я готов утверждать, что в ряде случаев ни одна из этих характеристик непригодна, и что решение о том, брать ли с собой зонт, будет произвольным. Если стрелка барометра стоит высоко, но небо покрыто темными тучами, не всегда будет рационально считать, что один признак преобладает над другим или что они равнозначимы, рационально положиться на произвольное решение и не терять время на обсуждение.

9. В некоторых случаях, следовательно, нельзя найти никакой рациональной основы для численного сравнения. Речь не идет о том, что метод вычисления, предписываемый теорией, для нас недоступен или слишком трудоемок. Никакого метода вычисления, даже очень трудного для применения, и предложено не было. Нет у нас и никаких prima facie (внешних) указаний на существование общей единицы измерения, которая естественным образом могла быть отнесена к вероятности. Степень вероятности не является чем-то внутренне однородным, она не может быть разделена на схожие по своей природе составляющие. Утверждение, согласно которому величина той или иной вероятности находится в численном отношении к любой другой, представляется, следовательно, лишенным того рода оснований, которые обычно присутствуют, когда имеют дело с величинами, измеримость которых невозможно отрицать. Конечно, дело обстоит иначе, если используется одно из современных определений вероятности, о которых речь пойдет позже.

10. Представляется, что существует четыре альтернативы. Или в некоторых случаях вероятность вообще не существует; или не все вероятности принадлежат к одной серии величин, измеримых в одних и тех же единицах; или эти величины всегда существуют, но во многих случаях являются и непременно будут оставаться неизвестными; или же вероятности принадлежат к подобной серии, а их величины в принципе могут быть определены нами, хотя мы не всегда способны сделать это практически.

11. Лаплас и его последователи исключали две первые альтернативы. Они заявили, что каждому умозаключению соответствует точка на численной шкале вероятностей от 0 до 1, но только если мы знаем ее. Так они разработали свою теорию неизвестных вероятностей.

Рассматривая эту позицию, мы должны четко представлять себе, что мы подразумеваем, говоря, что вероятность неизвестна. Понимаем ли мы неизвестное как недостаток (нашего) умения делать заключения на основе некоторых фактов, или неизвестное – следствие недостатка самих фактов? Допустимо здесь только первое, поскольку новые факты дали бы нам и новую вероятность, а не более полное знание старой; мы не получим вероятность суждения, основанного на данном факте, определив его вероятность по отношению к совершенно другому факту. Мы не должны позволять теории неизвестных вероятностей завоевать доверие благодаря тому, что предполагается второе значение понятия «неизвестный».

Отношение вероятности, как правило, не несет ценной информации, если только оно не предполагает, что вероятность тех или иных заключений может быть локализована в узком числовом интервале. Следовательно, в повседневной жизни, если мы не можем оценить вероятность того или иного заключения численно, мы не считаем, что знаем эту вероятность. Иными словами, мы склонны ограничить использование слова «вероятно» этими числовыми случаями, а в других случаях утверждать, что вероятность неизвестна. Мы можем сказать, например, что, когда мы отправляемся в путешествие на поезде, нам неизвестна вероятность смерти в железнодорожной катастрофе, если только нам не сообщили статистики несчастных случаев в предыдущие годы; или что мы не знаем своих шансов на выигрыш в лотерее, если только нам не сообщили количества лотерейных билетов. Но по размышлении должно быть понятно, что если мы используем термин «вероятность» в этом смысле, – который, без сомнения, является совершенно законным, – то мы должны говорить, что в некоторых случаях отношение вероятности не существует, а не то, что оно неизвестно. Ведь это не та вероятность, которую мы обнаружили, когда появление новых фактов позволило сделать числовую оценку.

Возможно, эта теория неизвестных вероятностей может также получить поддержку со стороны нашей практики оценивающих суждений, которые, как я полагаю, не содержат никакой числовой оценки, путем отсылки на те суждения, которые ее имеют. Мы составляем два идеальных рассуждения, т. е. таких, в которых общий характер фактов во многом напоминает то, что мы действительно знаем, но устройство которых таково, что они несут в себе числовую оценку, и мы делаем вывод, что вероятность реального суждения находится между этими двумя вероятностями. Следовательно, поскольку наши критерии предполагают числовое измерение даже в тех случаях, когда реальное измерение невозможно, и поскольку вероятность лежит между двумя численными значениями, мы приходим к убеждению, что и она сама, если только она нам известна, должна обладать такого рода мерой.

12. Таким образом, сказать, что вероятность неизвестна, означает, что она неизвестна из-за недостатка умения рассуждать на основе известных нам фактов. Факт подтверждает некоторую степень нашего знания, но ограниченность способностей нашего разума не дает нам узнать, какова эта степень. В лучшем случае иногда мы лишь смутно представляем себе, с какой степенью вероятности первоначальные посылки определяют вывод. Очевидно, что здесь вероятности могут быть неизвестны или известны с меньшей определенностью, чем это позволяет установить рассуждение. Глупость может не позволить нам дать какую-либо оценку вероятности, равным образом мы можем по той же причине оценить эту вероятность неправильно. Как только мы начинаем различать степень веры, которую рационально испытывать, и степень веры, которую мы уже испытываем, мы должны, в сущности, признать, что истинная вероятность известна далеко не всем.

Но нельзя допускать, чтобы это признание завело нас слишком далеко. Вероятность (см. гл. 2, пункт 11) имеет отношение к законам человеческого разума. Степень вероятности, которую нам рационально принять, не предполагает строго логичного рассмотрения и отчасти относится к вторичным суждениям, которые нам в действительности известны; не зависит она и от возможности или невозможности более строгого логического рассуждения. Это такая степень вероятности, к которой ведут логические процедуры, доступные нашему разуму, или, используя терминологию второй главы, такая, которую подтверждают вторичные суждения, нам в действительности известные. Если мы не принимаем такое представление о вероятности, если мы не ограничиваем ее таким образом и не соотносим ее с человеческими способностями, мы погружаемся в область неизвестного; ибо мы не можем даже знать, какая степень вероятности подтверждалась бы воспринимаемыми нами логическими отношениями, которые мы не способны и, должно быть, никогда не будем способны постичь.

13. Я уверен, что те, кто полагают, что, если мы не можем установить числовую вероятность, но не потому, что таковой не существует, но просто потому, что мы ее не знаем, на самом деле предполагают, что благодаря некоторому увеличению нашего знания эту вероятность будет можно установить, т. е. что наши выводы будут иметь числовую вероятность по отношению к несколько иным предпосылкам. Следовательно, если только читатель не слишком настаивает на том, что в любом из примеров, которые я разбирал в предыдущих положениях этой главы, теоретически возможно на основании имевшихся фактов установить числовое значение вероятности, нам остаются лишь две первые альтернативы, описанные в пункте 10: либо в некоторых случаях вероятности вовсе не существует; либо не все вероятности принадлежат к одному множеству величин, измеримых в одних и тех же единицах. Было бы затруднительно настаивать на том, что не существует каких-либо логических отношений, связывающих предпосылки и выводы в тех случаях, когда мы не можем установить числовое значение вероятности; и если это так, то проблема в действительности состоит в том, имеют ли эти логические отношения какие-либо характеристики, кроме измеримости, которые могли бы убедить нас в том, что к ним применимо понятие вероятности. Следовательно, предпочтение, которое мы отдаем одной из этих двух альтернатив – отчасти лишь вопрос определения. Иными словами, мы можем выделить среди вероятностей (в широком смысле этого слова) множество, если таковое существует, все элементы которого будут измеримы в одних и тех же единицах, и назвать их и только их вероятностями (в узком смысле этого слова). Ограничивать употребление слова «вероятность» таким образом привело бы, думаю, к большому неудобству. Как будет показано далее, поскольку можно найти несколько множеств, элементы каждого из которых будут измеримы в единицах, применимых к остальным элементам того же множества, наш выбор множества будет до некоторой степени произвольным.[691] Более того, различие между вероятностями, которые окажутся измеренными таким образом, и теми, которые измерению поддаваться не будут, не является принципиальным.

В любом случае я стремлюсь рассматривать вероятность в самом широком значении этого термина и не хотел бы ограничивать сферу его применения лишь некоторыми типами рассуждений. Если мнение о том, что не все вероятности могут быть измеримы, выглядит парадоксальным, то, возможно, это связано с тем, что этот термин употребляется не в том значении, которое ожидает читатель. Обыденное употребление термина, даже если и допускает намек на числовое измерение, всецело не исключает вероятности, которые такому измерению не поддаются. Предпринятые до сих пор неудачные попытки рассмотрения численно неопределенных вероятностей как неизвестных вероятностей показывают, как сложно удержать обсуждение в изначально намеченных рамках, если понятие изначально определено слишком узко.

14. В дальнейшем я буду настаивать на том, что существуют некие пары вероятностей, между членами которых невозможно никакое сравнение по величине; но что мы можем, говорить о некоторых паpax отношений вероятностей, из которых одна будет больше, а другая меньше, хотя и невозможно измерить разницу между ними, и что в особых случаях, о которых я буду говорить позже, сравнению по величине не может быть придано числовое значение. Я думаю, что результаты наблюдений, примеры которых были приведены выше в этой главе, согласуются с этой точкой зрения.

Говоря о том, что не все вероятности измеримы, я имею в виду, что невозможно в отношении любой пары выводов, о которых мы располагаем неким знанием, сказать, что степень нашей рациональной веры в одном находится в численном отношении к степени веры в другом; и говоря, что не все вероятности могут быть сравнимы по критерию «больше/меньше», я имею в виду, что не всегда можно сказать, что степень нашей рациональной веры в один исход равна, больше или меньше, степени нашей веры в другой исход.

Мы должны теперь рассмотреть философскую теорию количественных характеристик вероятности, которая объясняла и подтверждала бы выводы, к которым приводят рассуждения (если сказанное выше верно) из повседневной практики. Следует иметь в виду, что наша теория должна быть применима ко всем типам вероятностей, а не только к ограниченной группе, и что, если мы не принимаем определение вероятности, которое предполагает ее числовую измеримость, мы не можем в своих рассуждениях идти от различий в степени вероятности к числовым измерениям этих различий. Это тонкая и сложная проблема, я с большой осторожностью предлагаю ниже ее решение, однако я убежден в том, что нечто, напоминающее представленные здесь выводы, верно.

15. Так называемые уровни или степени знания, или вероятности, благодаря которым можно говорить, что одно больше, а другое меньше, в действительности возникают из порядка, в котором возможно их расположить. Например, достоверность, невозможность и вероятность, которая занимает промежуточное положение, составляют упорядоченную последовательность, в которой вероятность находится между достоверностью и невозможностью. Аналогично, может существовать вторая вероятность, которая будет располагаться между достоверностью и первой вероятностью. Поэтому когда мы говорим, что одна вероятность больше, чем другая, это определенно означает, что степень нашей рациональной веры в первом случае находится между достоверностью и степенью нашей рациональной веры во втором случае.

Основываясь на этой теории, нетрудно увидеть, почему сравнения по критерию «больше/меньше» не всегда возможны. Они существуют между двумя вероятностями, только когда они и достоверность находятся внутри одной и той же упорядоченной последовательности. Однако если существует более чем одна последовательность вероятностей, очевидно, что только те, которые принадлежат к одной и той же последовательности, подлежат сравнению. Если признак «больший», сопровождающий один из двух элементов [последовательности], возникает исключительно из относительного порядка элементов в последовательности, тогда сравнения по критерию «больше/меньше» должны всегда быть возможны между элементами, которые являются членами одной и той же последовательности, и никогда не будут возможны в противном случае. Некоторые вероятности несопоставимы по критерию «больше/меньше», потому что они лежат на различных, если так можно сказать, линиях между доказательством и опровержением, между достоверностью и невозможностью; и ни одна из двух вероятностей, которые находятся на разных линиях, не придает другой отношения «между», которое необходимо для количественного сравнения.

Если мы сравниваем вероятности двух суждений, при этом выводы обоих совпадают, а свидетельств в пользу одного больше, чем в пользу другого, потому что в суждения включены некоторые релевантные подтверждающие факты, то в этом случае кажется ясным, что между этими двумя суждениями существует некоторое отношение, которое указывает, что одно из них ближе к достоверности, чем другое. Можно привести в качестве примера несколько типов суждений, в которых существование такого отношения так же явственно, [как и в описанном случае]. Но мы не можем допустить его существования в каждом случае или при определении большей или меньшей вероятности для любой пары суждений.

16. Аналогичные примеры отнюдь не редки – в них в силу обычной небрежности фразы о количестве употребляются так же произвольно, как и в случае с вероятностью. Простейший пример – цвет. Когда мы описываем цвет одного объекта как более синий, чем цвет другого, или говорим, что в нем больше зеленого, мы не имеем в виду, что существуют количественные характеристики синего и зеленого, которыми цвет объекта наделен в большей или меньшей степени; мы имеем в виду, что цвет [объекта] занимает определенную позицию в порядке цветов и что он находится ближе к некоему стандартизированному цвету, чем цвет, с которым мы его сравниваем.

Другой пример – количественные числительные. Мы говорим, что число «3» больше, чем число «2», но мы не имеем в виду, что эти числа являются количествами, одно из которых по величине больше, чем другое. Одно число больше, чем другое потому, что оно занимает определенное место в общем порядке чисел; оно более удалено от исходной точки нуля. Одно число больше, чем другое, если второе находится между нулем и первым.

Но самую близкую аналогию дает случай подобия. Когда мы говорим о трех объектах: А, В и С, что В больше похоже на А, чем С, мы имеем в виду не то, что существует некое отношение, в котором В само по себе количественно больше, чем С, но то, что если три объекта размещены в порядке возрастания подобия, тогда В находится ближе к А, чем С. Здесь, как и в случае с вероятностью, существуют разные порядки подобия. Например, книга в голубом сафьяновом переплете больше похожа на книгу в красном сафьяновом переплете, чем если бы она [первая книга] была в голубом кожаном переплете; а книга в красном кожаном переплете больше похожа на книгу в красном сафьяновом переплете, чем если бы она была в голубом кожаном переплете. Но может и не быть сравнения между степенью подобия, которая существует между книгами в красном и голубом сафьяне, и той, которая существует между книгами в красном сафьяне и красной коже.

Эта иллюстрация заслуживает особого внимания, так как аналогия между порядками подобия и вероятности настолько велика, что ее понимание может существенно помочь понять идеи, которые я хочу здесь представить. Мы говорим, что одно суждение более вероятно, чем другое (т. е. что оно находится ближе к достоверности) подобно тому, как мы можем описать один объект как более похожий на стандартный объект сравнения, чем другой.

17. До сих пор ничего еще не было сказано о том, поддаются ли вероятности хоть какому-то численному сравнению. Верно, что в некоторых типах упорядоченных последовательностей наряду с порядком существуют измеримые дистанции между их членами, и что отношение одного из членов к началу координат может быть численно сравнено с отношением другого члена к той же точке. Но законность таких сравнений в каждом случае должна стать предметом особого рассмотрения.

Пока мы не дойдем до второй части этой книги, невозможно будет объяснить, как и в каком смысле в ряде случаев вероятности может быть придано числовое значение. Но эта глава будет более завершенной, если я кратко сформулирую выводы, к которым мы придем позже. Я покажу, что процесс исчисления вероятностей может быть определен с помощью таких характеристик, что его можно будет назвать сложением. Как следствие может иметь место ситуация, когда мы сможем сказать, что вероятность C равна сумме двух вероятностей A и B, т. е. C = A + B. Если в этом случае A и B равны, мы можем записать это выражение в виде C = 2A и сказать, что C – это удвоенное A. Аналогично, если D = C + A, мы можем выразить D как равное 3A, и т. д. Поэтому мы можем приписать смысл равенству P = n A, где P и A – отношения вероятности, а n – некоторое число. В таких условных измерителях достоверности соответствует единица. Следовательно, если P выражает достоверность, пользуясь обыденным языком, мы можем сказать, что величина вероятности A равна 1/n. Далее будет также показано, что мы можем дать определение применимой к вероятностям процедуры, имеющей свойства арифметического умножения. Там, где числовое измерение возможно, мы можем производить алгебраические действия значительной сложности. Большое внимание, которое было уделено одному ограниченному классу исчисляемых вероятностей (не связано с реальной значимостью вероятностей этого типа, но вызвано теми математическими преобразованиями, которые можно над ними производить), отчасти объясняет распространенную веру в то, что все вероятности должны принадлежать к этому классу – доказательство ошибочности этой веры и составляет основной предмет этой главы.

18. Мы должны рассматривать количественные характеристики вероятности следующим образом. Мы можем представить некоторые множества вероятностей в виде упорядоченных последовательностей, о любой паре из которых можно сказать, что один ее элемент находится ближе к достоверности, чем другой и что суждение в одном случае является более доказательным, чем в другом и что один вывод более основателен, чем другой. Но мы можем лишь выстраивать эти упорядоченные последовательности в особых случаях. Если нам даны два различных суждения, нет никакого общего основания для того, чтобы их вероятности и достоверность могли бы быть упорядочены. В каждом конкретном случае нам приходится самим устанавливать существование такого порядка. Далее будет предпринята попытка объяснить, как и при каких обстоятельствах такие порядки могут быть установлены, и основная идея изложенной здесь теории – получение дополнительного обоснования. Сейчас же было показано, что утверждение о том, что в одних случаях порядок [последовательности] существует, а в других – нет, согласуется со здравым смыслом.

19. Вот каковы некоторые принципиальные свойства упорядоченных последовательностей вероятностей:

1. Каждая вероятность находится на отрезке между невозможностью и достоверностью; о ее степени, которая не идентична ни невозможности, ни достоверности, всегда будет правильно сказать, что она находится между ними. Таким образом, достоверность, невозможность и любая другая степень вероятности образуют упорядоченную последовательность. Это то же, что сказать, будто каждое суждение является доказательством, опровержением или занимает промежуточную позицию.

2. Отрезок, составленный из степеней вероятности, не всегда является сплошным. Иными словами, необязательно верно, что каждая пара вероятностей в одной и той же последовательности содержит вероятность, находящуюся между двумя этими элементами.

3. Одна и та же степень вероятности может находиться более чем на одном отрезке (т. е. может принадлежать более чем к одной последовательности). Отсюда, если B находится между Aи C, а также между Á и Ć, из этого не следует, что A и Á тоже находятся между другим элементом и достоверностью. То, что одна и та же вероятность может принадлежать более чем к одной последовательности, наблюдается и когда речь идет о подобии.

4. Если ABC составляет упорядоченную последовательность, где B находится между A и C, а BCD составляет упорядоченную последовательность, где C находится между B и D, тогда ABCDсоставляет упорядоченную последовательность, где B находится между A и D.

20. Различные последовательности вероятностей и их взаимные отношения могут быть наиболее простым образом изображены посредством диаграммы. Представим упорядоченную последовательность точками, лежащими на отрезке, все точки которого принадлежат одной последовательности. Из свойства 1 следует, что точки O и I, представляющие отношения невозможности и достоверности, находятся на каждом из отрезков, и что все отрезки полностью помещаются между этими точками. Из свойства 3 следует, что одна и та же точка может лежать более чем на одном отрезке. Следовательно, отрезки могут накладываться друг на друга и пересекаться. Из свойства 4 следует, что вероятность, представленная данной точкой, больше, чем другая, представленная любой точкой, к которой можно прийти, двигаясь от первой точки к точке невозможности, и меньше, чем та вероятность, которая представлена точкой, лежащей между первой точкой и точкой достоверности. Поскольку в этой диаграме существуют отдельные независимые траектории движения, там будут и некоторые пары точек, представляющие отношения вероятности таким образом, что мы не можем достичь одну, двигаясь от другой по некоей траектории всегда в одном и том же направлении.

Эти свойства иллюстрируются прилагаемой диаграммой. O представляет невозможность, I – достоверность, A – численно измеримую вероятность, промежуточную между O и I; U, V, W, X, Y, Z – нечисловые вероятности, среди которых, однако, V меньше, чем численная вероятность A, а также меньше, чем W, X и Y. X и Y обе больше, чем Wи больше, чем V, но они не сравнимы друг с другом или с A. V и Z обе меньше, чем W, X и Y, но не сравнимы друг с другом; U количественно не сравнима с любой из вероятностей V, W, X, Y, Z. Вероятности, которые являются численно сравнимыми, все будут принадлежать одной последовательности, и отрезок этой последовательности, который мы можем назвать числовым отрезком или ветвью, будет представлен в виде OAI.

21. Основные результаты, к которым мы пришли к настоящему моменту, сводятся к следующему:

1. Среди степеней вероятности или рациональной веры существуют разные множества, каждое из которых образует упорядоченную последовательность. Эти последовательности упорядочены благодаря отношениям «между». Если В находится между А п С, ABC образует последовательность.

2. Существует две степени вероятности Oui, между которыми располагаются все прочие вероятности. То есть, если А является вероятностью, OAI составляет последовательность. О представляет невозможность, а/ – достоверность.

5. Если вывод a заключает в себе отношение вероятности P к предпосылке h, или если, другими словами, предпосылка h влияет на взвод a с вероятностью P, это можно записать как aPh, а можно как a/h = P.

Это последнее выражение, которое по многим причинам представляется более подходящим, чем первое, имеет фундаментальное значение. Если aPh и áPh́, т. е. если вероятность а относительно h та же, что и вероятность á по отношению к h́, это можно записать как a/h = á/h́. Ценность обозначения a/h, которое представляет то, что другие авторы называют «вероятностью а», заключается в том, что оно содержит прямую отсылку к данным, относительно которых устанавливается вероятность заключения, и позволяет избежать многих ошибок, которые возникали, когда эта отсылка отсутствовала.

Перевод с англ. гл. 1, 2 И.А. Болдырева (первичный вариант создан участниками семинара по истории экономической мысли на философском факультете МГУ им. М.В. Ломоносова 2005 г. А. Игнатьевой, И. Изотовой, Д. Манченковым, И. Машковой и К. Подгрудковой), гл. 3 М.Л. Майофис, научное консультирование Л.Б. Макеевой

© Перевод на русский язык. Издательский дом ВШЭ, 2011

Полемика с Кейнсом

Франк П. Рамсей. Истина и вероятность (1926)[692]

…говорить о сущем, что его нет, или о не-сущем, что оно есть, – значит говорить ложное; а говорить, что сущее есть и не-сущее не есть, – значит говорить истинное.

Аристотель

Имея перед собой несколько гипотез, которые мы считаем взаимно исключающими друг друга и исчерпывающими, но относительно которых нам больше ничего не известно, мы распределяем нашу веру поровну между ними… Признав, что таким образом мы распределяем нашу веру в простых случаях, и будучи последовательными, станем использовать примененный в этом случае способ в более сложных случаях, и тогда мы придем к соответствующей теории в целом.

У.Ф. Донкитс

Цель наших рассуждений состоит в том, чтобы установить с учетом уже известного нам чего-то такого, что мы еще не знаем. Следовательно, рассуждение есть благо, если оно таково, что дает истинное заключение из истинных посылок, а не наоборот.

Ч.С. Пирс

Истину нельзя рассказать так, чтобы ее поняли, но не поверили бы в нее.

У. Блейк

Предисловие

В этом очерке теория вероятностей рассматривается как раздел логики – логики неполной веры и недемонстративного рассуждения; но здесь не подразумевается, что это единственный или даже наиболее важный аспект данного предмета изучения. Вероятность имеет основополагающее значение не только для логики, но также для статистики и физической науки, и мы не можем быть заранее уверены, что ее наиболее полезная интерпретация в логике будет также пригодна и в физике. В сущности, привычное разногласие между статистиками, по большей части принимающим частотную теорию вероятности, и логиками, в большинстве своем отвергающими ее, внушает мысль, что эти две школы в действительности говорят о разных вещах и что логики используют слово «вероятность» в одном смысле, а статистики – в другом. Поэтому выводы, к которым мы придем в отношении значения вероятности в логике, вовсе не предрешают вопроса о ее значении в физике.

Содержание

1. Частотная теория

2. Теория м-ра Кейнса

3. Степени веры

4. Логика совместимости

5. Логика истины

1. Частотная теория

В надежде избежать некоторых чисто словесных разногласий я намерен начать с признаний в пользу частотной теории. Во-первых, следует признать, что эта теория имеет прочные корни в обыденном языке, в котором «вероятность» часто употребляется практически как синоним доли; например, когда мы говорим, что вероятность выздоровления от оспы равна трем четвертям, думаю, мы просто имеем виду, что такова доля случаев выздоровления от оспы. Во-вторых, если мы начинаем с того, что называют исчислением вероятностей, рассматривая его как раздел чистой математики, а уже затем обращаемся к поиску некоторой интерпретации формул с тем, чтобы показать, что наши аксиомы не противоречат друг другу, а наш предмет не полностью бесполезен, то наиболее простой и наименее спорной является интерпретация исчисления вероятности в терминах частоты. Это верно не только в отношении обычной математической теории вероятности, но и в отношении символического исчисления, разработанного м-ром Кейнсом; ибо если a и h в его a/h берутся не как суждения, а как пропозициональные функции или классификационные понятия, определяющие конечные классы, а a/h истолковывается как доля элементов h, которые одновременно являются элементами a, то все его высказывания превращаются в арифметические трюизмы.

Помимо этих двух допущений имеется еще третье, более важное, которое я готов на время принять, хотя оно и не выражает моей действительной позиции. Состоит оно в следующем. Допустим, мы начинаем с математического исчисления и задаемся не прежним вопросом, какая его интерпретация наиболее удобна для чистой математической теории, а вопросом, какая интерпретация дает результаты наиболее ценные для науки в целом; тогда, возможно, ответом опять будет интерпретация в терминах частоты, согласно которой вероятность, как она используется в статистических теориях, в частности в статистической механике, где энтропия есть логарифм вероятности, действительно является выраженным в числах отношением двух классов или пределом такого отношения. Сам я так не считаю, но пока я намерен согласиться с частотной теорией в том, что вероятность, как она используется в современной науке, по сути, есть то же самое, что частота.

Если все это признать, то останется фактом, что и обыденный язык, и многие великие мыслители дают нам основания для того, чтобы под рубрикой вероятности обсуждать и то, что представляется совсем иным предметом, а именно логику неполных оснований. Вполне возможно, что, как полагают некоторые сторонники частотной теории, логика неполной веры в конечном счете окажется изучением частот либо потому, что неполную веру можно определить как некоторый вид частоты или сослаться на некоторый вид частоты, либо потому, что она может стать предметом логического рассмотрения только как основанная на полученных опытным путем частотах. Оценить обоснованность этих утверждений мы сможем, однако, только в результате нашего изучения неполной веры, так что я предлагаю пока оставить частотную теорию без внимания и заняться исследованием логики неполной веры. Здесь, я думаю, будет более удобно начать не прямо с разработки своей собственной теории, а с разбора взглядов м-ра Кейнса, которые очень хорошо известны и в основных положениях являются настолько широко признанными, что читатели, вероятно, сочтут обращение к этой теме de novo лишенным оснований, пока эти взгляды не будут опровергнуты.

2. Теория м-ра Кейнса

М-р Кейнс[693] начинает с предположения, что мы делаем вероятные выводы, которым приписываем объективную правильность; что мы переходим от полной веры в одно суждение к неполной вере в другое и утверждаем, что этот переход является объективно правильным, так что если бы кто-либо при сходных обстоятельствах испытывал иную по степени веру, он бы ошибался. М-р Кейнс объясняет это тем, что по его предположению между любыми двумя суждениями, взятыми как посылка и заключение, имеет место одно и только одно отношение определенного вида, называемое вероятностным отношением, и если в любом данном случае это отношение характеризуется степенью α, мы должны, если мы рациональны, перейти от полной веры в посылку к вере степени α в заключение.

Прежде чем приступить к критике этого взгляда, мне, возможно, позволят отметить один очевидный и легко устранимый недостаток в его формулировке. Когда утверждается, что степень вероятностного отношения совпадает со степенью веры, которую оно оправдывает, видимо, предполагается, что и вероятностное отношение, с одной стороны, и степень веры, с другой, могут быть естественным образом выражены в числах и что число, выражающее вероятностное отношение или служащее его мерой, совпадает с числом, выражающим соответствующую степень веры. Но если, как считает м-р Кейнс, эти вещи не всегда можно выразить с помощью чисел, то мы не можем дать такого простого истолкования его утверждению о том, что степень одного совпадает со степенью другой, а должны предположить, что он имеет в виду однозначное соответствие между вероятностными отношениями и степенями веры, которые они оправдывают. Ясно, что это соответствие должно сохранять отношения «больше» и «меньше», и поэтому оно делает множество вероятностных отношений и множество степеней веры подобными в смысле м-ра Рассела. На мой взгляд, очень жаль, что м-р Кейнс не видит этого, потому что точность этого соответствия послужила бы достойным поводом для изрядного скептицизма, как и числовое измерение вероятностных отношений. Фактически многие из его доводов против числового измерения этих отношений, как представляется, сохраняют свою силу также и против установления точного соответствия их степеням веры; например, он утверждает, что если ставки страхования соответствуют субъективным, т. е. действительным степеням веры, то они не определены рациональным образом, и поэтому нельзя заключить, что вероятностные отношения могут быть измерены сходным образом. Можно показать, что в этом случае истинным заключением было бы не то, что, как считает м-р Кейнс, нечисловому вероятностному отношению соответствует нечисловая степень рациональной веры, а то, что степени веры, которые всегда являются числовыми, не соответствуют однозначно вероятностным отношениям, которые их оправдывают. Ибо, я полагаю, вполне допустимо, что степени веры можно было бы измерять с помощью психогальванометра или какого-либо другого подобного прибора, и м-р Кейнс вряд ли бы пожелал заключить отсюда, что все вероятностные отношения можно было бы производным образом измерить с помощью мер, использовавшихся для измерения веры, которую они оправдывают.

Но вернемся теперь к более существенной критике взглядов м-ра Кейнса. Очевидное возражение состоит в том, что, по-видимому, на самом деле не существует ничего такого, что он описывает как вероятностные отношения. Он полагает, что, по крайней мере в некоторых случаях, они могут быть объектом восприятия, но если говорить обо мне, то я совершенно уверен, что это не так. Я не воспринимаю их, и чтобы меня убедить в их существовании, необходимо привести аргументы; более того, я сильно сомневаюсь в том, что и другие люди их воспринимают, потому что они демонстрируют очень мало согласия относительно того, какое из этих отношений связывает любые два суждения. Все что мы, похоже, знаем о них, – это определенные общие положения, законы сложения и умножения; это как если бы каждый знал законы геометрии, но никто не мог бы делать различия между круглым и квадратным объектом. Я с трудом могу представить, как такой большой корпус общих знаний может сочетаться с таким скудным запасом конкретных фактов. Конечно, относительно некоторых отдельных случаев существует согласие, но эти случаи, как это ни парадоксально, всегда очень сложны; мы все согласны, что вероятность выпадения орла при подбрасывании монеты равна 1/2, но никто из нас не может точно сказать, что является свидетельством, выступающим вторым членом в вероятностном отношении, которое мы оцениваем в этом случае. В то же время, если мы возьмем самые простые возможные пары суждений, такие как «Это красное» и «То голубое» или «Это красное» и «То красное», логические отношения между которыми несомненно должны быть наиболее легко усматриваемыми, никто, я думаю, не станет делать вид, что знает, каким является вероятностное отношение, которое их связывает. Или, возможно, кто-то способен заявить, что усматривает это отношение, но при этом он будет не состоянии что-то достоверно утверждать о нем: например сказать, больше оно или меньше 1/3 и т. п. Конечно, могут сказать, что оно несопоставимо ни с каким числовым отношением, но отношение, о котором можно сказать так мало истинного, представляет немного пользы для науки, и очень трудно убедить скептика в том, что оно существует. К тому же это представление довольно парадоксально; ибо любой защитник индукции должен признать, что между «Это красное», взятым как заключение, и «Это круглое», взятым вместе с миллиардом суждений вида «а круглое и красное» в качестве свидетельства, имеется конечное вероятностное отношение. Ведь трудно предположить, что в ходе накопления примеров вдруг наступает момент, скажем после 233 примеров, когда вероятностное отношение становится конечным и потому сопоставимым с некоторыми числовыми отношениями.

Мне представляется, что если мы возьмем два суждения «a красное» и «b красное», мы не сможем выделить более четырех простых логических отношений между ними, а именно тождество формы, тождество предикатов, несходство субъектов и логическая независимость значения. Если бы меня спросили, какую вероятность одно из них придает другому, я бы не стал для ответа на этот вопрос рассматривать эти суждения, пытаясь выявить логическую связь между ними. Скорее я постарался бы представить себе, что одно из них – это все, что мне известно, и затем угадать, с какой степенью доверия мне следует отнестись к другому. Если бы мне удалось это сделать, я, несомненно, мог бы этим не удовлетвориться и сказать: «Это я так думаю, но я все же глуп», затем обратиться к рассмотрению того, что мудрый человек назвал бы степенью веры. Об этом виде самокритики я скажу позже при изложении собственной теории; здесь же я хочу лишь заметить, что при оценке степени вероятности никто не занимается простым созерцанием двух суждений, которые, как предполагается, она связывает; человек всегда учитывает inter alia свою собственную действительную или предполагаемую степень веры. Это замечание родилось из моих наблюдений за собственным поведением, и оно представляется мне единственным объяснением того факта, что все мы можем давать оценку вероятности в случаях, взятых из реальной жизни, но совершенно неспособны это делать в наиболее простых, с логической точки зрения, случаях, в которых вероятность, будь она логическим отношением, было бы легче всего усмотреть.

Еще один довод против теории м-ра Кейнса, я думаю, можно почерпнуть из его неспособности строго следовать ей даже при обсуждении первых принципов. Возьмем отрывок из его главы об измерении вероятностей, в котором говорится следующее:

«Вероятность (см. гл. 2, пункт 11) имеет отношение к законам человеческого разума. Степень вероятности, которую нам рационально принять, не предполагает строго логичного рассмотрения и отчасти относится к вторичным суждениям, которые нам в действительности известны; не зависит она и от возможности или невозможности более строгого логического рассуждения. Это такая степень вероятности, к которой ведут логические процедуры, доступные нашему разуму, или, используя терминологию второй главы, такая, которую подтверждают вторичные суждения, нам в действительности известные. Если мы не принимаем такое представление о вероятности, если мы не ограничиваем ее таким образом и не соотносим ее с человеческими способностями, мы погружаемся в область неизвестного; ибо мы не можем даже знать, какая степень вероятности подтверждалась бы воспринимаемыми нами логическими отношениями, которые мы не способны и, должно быть, никогда не будем способны постичь» (см. выше.).

Это кажется мне совершенно несовместимым с теми представлениями, которых м-р Кейнс придерживается во всей книге, за исключением этого и еще одного сходного отрывка. Ибо он, как правило, полагает, что степень веры, которую мы вправе соотнести с заключением некоторого рассуждения, определяется тем, какое вероятностное отношение связывает это заключение с посылками. Существует только одно такое отношение и, стало быть, одно соответствующее истинное вторичное суждение, которое, конечно же, мы можем знать или не знать, но которое совершенно не зависит от человеческого разума. Если мы не знаем его, то и не знаем и не можем определить, в какой степени нам следует верить в заключение. Но часто, полагает он, мы действительно его знаем; вероятностные отношения не являются чем-то непостижимым для нас. При таком подходе процитированный выше отрывок не имеет смысла: вероятные мнения оправдываются вероятностными отношениями и бессмысленно говорить, что сами эти отношения оправдываются логическими связями, которые мы не способны и, должно быть, никогда не способны постичь. Важность этого отрывка для наших нынешних целей заключается в том, что в нем, видимо, предполагается иной взгляд на вероятность, для которого неопределимые вероятностные отношения не имеют значения, а степень рациональной веры зависит от разнообразных логических связей. Например, между посылкой и заключением может быть такое отношение, что посылка является логическим произведением тысячи обобщаемых примеров, а заключение – еще одним таким примером, и это отношение, которое не является неопределимым вероятностным отношением, но определяется с помощью обычной логики и легко распознается, может поэтому оправдывать определенную степень веры в заключение у того, кто принимает посылку. Таким образом, мы имели бы разнообразие обычных логических связей, оправдывающих одинаковые или разные степени веры. Сказать, что вероятность a при условии h является такой-то, означало бы, что между a и h имеется отношение, оправдывающее такую-то степень веры. И с этой точки зрения был бы реальный смысл в том, что рассматриваемое отношение не должно принадлежать к числу тех отношений, которые человеческий разум не способен постичь.

Этот второй взгляд на вероятность как на что-то такое, что зависит от логических отношений, но само не является еще одним логическим отношением, представляется мне более правдоподобным, чем привычная трактовка м-ра Кейнса, но это вовсе не означает, что я склонен согласиться с ним. Этот взгляд подразумевает несколько туманную идею логического отношения, оправдывающего некоторую степень веры, которую я не хочу принимать как неопределимую, поскольку она вовсе не представляется ясным или простым понятием. К тому же сложно сказать, какими логическими отношениями какие степени веры оправдываются и почему; любое решение здесь было бы произвольным и имело бы итогом логику вероятности, состоящую из множества так называемых необходимых фактов подобно формальной логике, вырастающей из представления м-ра Чадвика о логических константах.[694] Поэтому, на мой взгляд, лучше поискать объяснение этой «необходимости», взяв за образец работу м-ра Витгенштейна, которая позволяет нам ясно увидеть, в каком именно смысле и почему логические суждения являются необходимыми и почему вообще система формальной логики состоит из суждений, из которых она состоит, и что является их общей чертой. Так же как естественные науки пытаются объяснить и описать факты природы, так и философии, в каком-то смысле, следует попытаться объяснить и описать логические факты – задача, которую игнорирует философия, отметающая эти факты как непостижимо «необходимые» в неопределимом смысле.

Здесь я хочу завершить свою критику теории м-ра Кейнса, но не потому, что в иных аспектах она не вызывает возражений, а потому, что, как я надеюсь, сказанного уже достаточно, чтобы показать, что она не так уж удовлетворительна и не лишает смысла любую попытку посмотреть на предмет обсуждения с иной точки зрения.

3. Степени веры[695]

Предметом нашего исследования является логика неполной веры, и мы вряд ли сможем сколько-нибудь продвинуться в прояснении его, пока у нас не будет хотя бы приблизительного представления о том, что такое неполная вера и как ее можно, если вообще можно, измерить. Если нам говорят, что при таких-то обстоятельствах было бы рационально испытывать веру степени 2/3 в некоторое суждение, это не будет для нас информативным, пока мы не знаем, что означает такого рода вера в него. Мы должны, следовательно, попытаться разработать чисто психологический метод измерения веры. Недостаточно измерить вероятность; чтобы правильно соотнести нашу веру с вероятностью, мы должны уметь измерять нашу веру.

Обычно считается, что веру и другие психологические переменные величины нельзя измерить, и если это так, то наше исследование будет тщетным; таковой будет и вся теория вероятностей, рассматриваемая как логика неполной веры, ибо если выражение «вера, соответствующая 2/3 достоверности» бессмысленно, исчисление, единственная цель которого состоит в том, чтобы предписывать такую веру, тоже будет бессмысленным. Поэтому если мы не готовы признать наше предприятие безнадежным, мы обязаны принять, что вера в определенных пределах может быть измерена. Если бы мы хотели соблюсти сходство с трактовкой вероятностей м-ром Кейнсом, мы бы сказали, что какая-то вера измерима, а какая-то – нет, но это, как мне представляется, непохоже на правильную постановку вопроса: я не понимаю, как можно четко разделить веру на такую, которой есть место на числовой шкале, и такую, для которой такого места нет. Но я думаю, что в разных случаях вера действительно различается по своей измеримости в двух следующих смыслах. Во-первых, одна вера может быть более точно измерена, чем другая, и, во-вторых, измерение веры определенно является неоднозначной процедурой, приводящей к различным ответам в зависимости от того, как именно осуществляется измерение. В этом отношении степень веры подобна временному интервалу между двумя событиями. До Эйнштейна предполагалось, что все обычные способы измерения временного интервала дают один и тот же результат при их надлежащем выполнении. Эйнштейн же показал, что это не так и временной интервал нельзя больше считать точным понятием, поэтому его следует перестать использовать во всех точных исследованиях. Тем не менее временной интервал и ньютоновская система обеспечивают достаточную точность для многих целей и являются более простыми в применении.

Позже я постараюсь показать, что степень веры подобна временному интервалу; она не имеет точного значения, если мы четко не укажем, как именно ее следует измерять. Но для многих целей мы можем допустить, что альтернативные способы ее измерения приводят к одинаковому результату, хотя это только приблизительно верно. В итоге расхождения при оценке одной веры больше бросаются в глаза, чем при оценке другой, и поэтому первая вера кажется менее измеримой. Оба эти препятствия, вызванные, соответственно, трудностью проведения довольно точного измерения и существенной неоднозначностью самого определения процедуры измерения, имеют место и в физике и потому не являются затруднениями, присущими только нашей проблеме. Специфическим для нашей проблемы является то, что трудно сформулировать какую-либо идею о том, как проводить измерение, как найти единицу измерения и т. п.

Рассмотрим в таком случае, что подразумевается под измерением веры. Удовлетворительная система должна в первую очередь присваивать каждой вере величину или степень, занимающую определенную позицию в последовательности величин; веры, имеющие одинаковую степень с одной и той же верой, должны иметь одинаковую степень и друг с другом. Конечно, этого нельзя достичь без принятия определенного числа гипотез или условностей. Даже в физике мы не можем утверждать, что две вещи, равные одной и той же вещи, равны между собой, если только мы понимаем «равны» не в значении «равны по ощущению», а как некоторое воображаемое или гипотетическое отношение. Я не хочу обсуждать метафизические или эпистемологические аспекты этой процедуры, но отмечу лишь, что если это допустимо в физике, то допустимо и в психологии тоже. Логической простоты, характерной для отношений, с которыми имеет дело наука, никогда не добиться, обращаясь только к природе, не привлекая воображения.

Однако построение такого упорядоченного ряда степеней не исчерпывает всей нашей задачи; мы должны также понятным образом приписать числа этим степеням. Мы можем, конечно, без труда пояснить, что полную веру мы обозначим как 1, полную веру в противоречивое суждение – как 0, а равную веру в суждение и противоречащее ему суждение – как 1/2. Но не так-то легко сказать, что означает вера, соответствующая 2/3 достоверности, или вера в некое суждение в 2 раза более сильная, чем вера в противоречащее ему суждение. Это более трудная часть нашей задачи, но она абсолютно неизбежна, ибо мы ведь определяем числовые значения вероятностей, и если они должны соответствовать степеням веры, нам следует найти некоторый способ приписывания чисел степеням веры. В физике мы часто приписываем числа на основе открытой физической процедуры сложения:[696] численные меры длины не приписываются произвольным образом с соблюдением только того условия, что большая длина должна иметь большую меру; мы определяем их далее, принимая решение относительно физического значения сложения; длина, получаемая путем сложения двух данных длин, должна иметь в качестве своей меры сумму их мер. Система измерения, в которой этому ничего не соответствует, сразу же признается произвольной, как например шкала твердости Мооса,[697] согласно которой число 10 произвольным образом приписывается алмазу, самому твердому из известных материалов, 9 – следующему по твердости и т. д. Нам нужно, стало быть, найти процедуру сложения для степеней веры или некоторый ее заменитель, который в равной мере подходил бы для определения числовой шкалы.

Такова наша задача. Как нам следует решать ее? Я думаю, есть два пути, которыми мы можем пойти. Мы можем, во-первых, предположить, что степень веры есть нечто такое, что ощущается тем, кому она присуща; например, веры отличаются по интенсивности чувства, которое их сопровождает и которое можно было бы назвать чувством веры или чувством убежденности, и под степенью веры мы могли бы иметь в виду интенсивность этого чувства. Этот подход был бы очень неудобным, ибо нелегко приписывать числа интенсивностям чувств, но помимо этого он представляется мне явно ложным, поскольку то, во что мы верим наиболее сильно, часто не сопровождается практически никакими чувствами вообще; никто не испытывает сильных чувств в отношении того, что он считает само собой разумеющимся.

Поэтому мы склоняемся ко второму предположению, гласящему, что степень веры является ее каузальным свойством, которое мы можем неточно выразить как степень нашей готовности действовать в согласии с ней. Это является обобщением хорошо известной идеи, согласно которой отличительное свойство веры заключено в ее каузальной эффективности и которую обсуждает м-р Рассел в его «Анализе сознания». Он отвергает ее по двум причинам, одна из которых представляется совершенно не относящейся к делу. Он утверждает, что в ходе наших размышлений мы принимаем многое такое, что не побуждает нас к действию. Это возражение, однако, бьет мимо цели, поскольку утверждается не то, что вера – это идея, которая на самом деле ведет к действию, а лишь то, что она привела бы к действию при соответствующих обстоятельствах; точно так же кусочек мышьяка называют ядом не потому, что он действительно кого-то убил или убьет, но потому, что он убьет любого, кто проглотит его. Второе возражение м-ра Рассела, однако, труднее отклонить. Как он указывает, нельзя предположить, что суждения, в которые мы верим, отличаются от других идей только своими последствиями, ибо если бы они были во всем остальном тождественными, были бы тождественными и их последствия. Это совершенно верно, но все же нельзя не учитывать, что природа различия между рассматриваемыми причинами совсем неизвестна или известна очень смутно, а мы хотим говорить лишь о различии между вызванными ими последствиями, которое легко наблюдается и является важным.

При количественном рассмотрении веры этот подход представляется мне единственно возможным. Вполне можно было бы полагать, что различие между верой и неверием связано с присутствием или отсутствием интроспектируемых чувств. Но когда мы пытаемся установить, каково различие между более твердой и менее твердой верой, мы не можем и дальше считать, что оно состоит в наличии больших или меньших наблюдаемых чувств; по крайней мере я лично не могу распознать никаких подобных чувств. Различие, на мой взгляд, заключается в том, насколько мы можем действовать в согласии с тем, во что верим: это может зависеть от интенсивности некоторого чувства или чувств, но я не знаю точно, каких именно чувств, и не вижу необходимости в том, чтобы мы знали это. То же самое имеет место и в физике: было обнаружено, что провод, соединяющий цинковые и медные пластины, помещенные в кислоту, вызывает отклонение находящейся рядом магнитной стрелки. В соответствии с тем, насколько сильно отклоняется стрелка, говорят о том, что по проводу течет больший или меньший ток. О природе этого «тока» можно строить лишь предположения: наблюдению и измерению поддаются только его проявления. Несомненно, нам возразят, что мы знаем, насколько сильно мы верим во что-то и что мы способны знать это только, если мы можем измерить нашу веру с помощью интроспекции. Я не считаю, что это обязательно так; во многих случаях наша оценка силы нашей веры, по сути, есть оценка того, как нам следует действовать в гипотетических обстоятельствах. В ответ нам укажут, что мы можем сказать, как нам следует действовать, только наблюдая нынешнее чувство веры, определяющее, как нам следует действовать, но опять же у меня есть сомнения в убедительности этого довода. То, что определяет, как нам следует действовать, возможно, напрямую или опосредованно заставляет нас составить правильное мнение о том, как нам следует действовать, хотя это никогда нами не осознается.

Предположим, однако, что я не прав и что мы можем определить с помощью интроспекции характер веры и измерить ее степень; тем не менее я намерен доказать, что измерение веры, с которым связана вероятность, относится не к этому виду, а является измерением веры qua основы для действия. Думаю, это можно показать двумя способами. Во-первых, рассмотрев шкалу вероятностей от 0 до 1 и то, как мы ее используем, мы обнаружим, что она очень хорошо подходит для измерения веры как основания для действия, но никоим образом не связана с измерением интроспектируемого чувства. Ибо единицами, в которых подобные чувства и ощущения измеряются, я думаю, всегда являются только заметные различия: иного способа получения единиц не существует. Но я не вижу оснований предполагать, что интервал между верой степени 1/3 и верой степени 1/2 содержит столько же заметных изменений, как и интервал между верой степени 2/3 и верой степени 5/6, или что шкала, основанная только на заметных различиях, имела бы какое-либо простое отношение к теории вероятностей. Вместе с тем вероятность, равная 1/3, имеет ясную связь с тем видом веры, который привел бы к заключению пари с соотношением ставок 1 к 2, и дальше я покажу, как можно обобщить идею этой связи применительно к действию вообще. Во-вторых, количественные аспекты веры как основы для действия очевидно более важны, чем интенсивности чувства веры. Последние представляют несомненный интерес, но могут сильно варьировать от индивида к индивиду, и их практическая значимость полностью определяется их статусом гипотетических причин для веры как основы для действия.

Возможно, кто-то возразит, что то, насколько нам следует действовать в согласии с верой в соответствующих обстоятельствах, есть нечто гипотетическое и потому не поддающееся измерению. Но говорить так значит просто обнаруживать незнание физики, которая постоянно имеет дело с гипотетическими величинами и их измерением; например, электрическое напряжение в данной точке есть сила, которая действовала бы на единичный заряд, если бы его поместили в эту точку.

Давайте теперь попытаемся найти метод измерения веры как основания для возможного действия. Ясно, что нас интересует диспозициональная, а не актуализированная вера, т. е. не вера в тот момент, когда мы думаем о том, во что верим, а вера вроде моей веры в то, что Земля круглая, о чем я редко думаю, но что направляло бы мои действия во всех случаях, имеющих к этому отношение.

Старинный способ измерения веры человека состоит в том, чтобы предложить ему пари и посмотреть, при каком наименьшем шансе он согласится. Я считаю этот метод разумным в своей основе, но его недостаток состоит в его неуниверсальности и неизбежной неточности. Он неточен отчасти из-за убывающей предельной полезности денег, а отчасти из-за того, что человек может испытывать особое расположение или нежелание к заключению пари, например, из-за того, что он любит или не любит делать ставки в силу ощущаемого волнения или по любой другой причине. Это затруднение аналогично тому, что имеет место при разделении двух разных, но совместно действующих сил. Кроме того, предложение заключить пари может побудить его изменить свое мнение; точно так мы не могли бы измерить электрическое напряжение, действительно внеся заряд и установив, действию какой силы он подвергается, поскольку внесение заряда изменило бы измеряемое распределение.

С тем чтобы построить теорию значений веры, которая будет одновременно общей и более точной, я предлагаю взять за основу общую психологическую теорию, которую сейчас повсеместно отвергают, но которая тем не менее, я думаю, очень близка к истине в такого рода случаях, которые нам более всего интересны. Я имею в виду теорию, согласно которой мы действуем таким образом, который, как мы полагаем, скорее всего приведет нас к желаемому, так что действия человека полностью детерминируются его желаниями и тем, во что он верит. Эту теорию нельзя согласовать со всеми фактами, но она представляется мне полезным приближением к истине особенно, когда речь идет о нашей сознательной и профессиональной жизни, и именно о ней мы по большей части размышляем. Эту простую теорию многие психологи, очевидно, пожелали бы сохранить, дополнив неосознаваемыми желаниями и неосознаваемыми верованиями с тем, чтобы она больше соответствовала фактам. Насколько подобные фикции помогут достичь желаемого результата, я не берусь судить; я лишь претендую на приблизительную истину или истину применительно к искусственной психологической системе, которая, подобно ньютоновской физике, может, я думаю, использоваться с пользой для дела, даже если мы знаем, что она ложна.

Нужно отметить, что эту теорию не следует отождествлять с психологической теорией утилитаристов, в которой доминирующее положение занимает удовольствие. Согласно предлагаемой мной теории, мы стремимся к чему-то желаемому, а им может быть наше собственное удовольствие или удовольствие других людей или вообще что угодно, и наши действия таковы, что они, как мы полагаем, скорее всего приведут к достижению этого блага. Но это неточная формулировка, ибо точно сформулировать теорию мы сможем только после того, как введем понятие величины веры.

Назовем те вещи, которые человек прежде всего желает, «благами» и примем для начала, что они поддаются числовому измерению и сложению. Иными словами, если человек предпочитает час плавания часу чтения, он предпочтет два часа плавания одному часу плавания и одному часу чтения. Конечно, в данном случае это звучит нелепо, но только потому, что плавание и чтение не являются основными благами и мы не можем представить себе, что второй час плавания точно похож на первый, учитывая усталость и т. п.

Давайте сначала предположим, что наш субъект ни в чем не испытывает сомнений и имеет определенное мнение по всем вопросам. Тогда мы можем сказать, что он всегда будет выбирать тот образ действий, который, по его мнению, приведет к наибольшей сумме благ.

Следует подчеркнуть, что в этой статье благо и зло никогда не истолковываются в каком-либо этическом смысле, но просто обозначают то, чего данный человек желает или то, чего он стремится избежать.

Тогда встает вопрос, как нам следует изменить эту простую систему, чтобы учесть различные степени его веры. Я предлагаю ввести в качестве психологического закона положение, согласно которому поведение человека регулируется тем, что можно назвать математическим ожиданием; иначе говоря, если р – суждение, относительно которого у него есть сомнения, любые благо или зло для достижения которых, с его точки зрения, р является необходимым и достаточным условием, участвуют в его вычислениях, будучи помноженными на одну и ту же дробь, которая называется «степенью его веры в р». Итак, мы определяем степень веры способом, предполагающим использование математического ожидания.

Мы можем сформулировать это по-другому. Допустим, что степень его веры в р равна m / n; тогда его действие является тем, которое он выбрал бы, если бы должен был повторить его точно n раз, из которых в m случаях р было бы истинным, а в остальных случаях ложно. (Здесь, возможно, нужно предположить, что в каждом из n случаев он не помнит предыдущие случаи.)

Это также можно считать определением степени веры и можно легко показать, что оно эквивалентно предыдущему определению. Возьмем в качестве примера случай, который вполне мог бы иметь место. Я стою на развилке и не знаю, куда идти, но склоняюсь к тому, чтобы признать одну из этих двух дорог правильной. Поэтому я решаю пойти этой дорогой, следя за тем, не появится ли кто-нибудь, кого можно было бы спросить; если теперь я вижу в полумиле человека, идущего по полю, то сверну ли я со своей дороги, чтобы спросить его, будет зависеть от того, что является бóльшим неудобством – свернуть с дороги и пересечь поле или продолжать идти неверной дорогой, если она окажется таковой. Но это также зависит от того, насколько я уверен в своей правоте, и ясно, что чем больше я уверен, тем меньшее расстояние я готов преодолеть, чтобы проверить свое предположение. Я предлагаю, таким образом, использовать расстояние, которое я готов пройти, чтобы справиться о дороге, в качестве меры своей уверенности в этом предположении. Сказанное выше ясно показывает, как это можно сделать. Мы можем описать это следующим образом: пусть ущерб от преодоления х ярдов, чтобы справиться о дороге, это f (x), выгоды от достижения пункта назначения – это r, ущерб от достижения неправильного пункта – w. Тогда, если я готов пройти расстояние d, чтобы спросить, то степень моей веры в то, что я на правильной дороге, определяется как

p =1– f (d) /(r – w).

Ибо таковым является действие, которое мне выгодно было бы предпринять, если бы я должен был действовать одинаковым образом n раз, из которых в np случаях я был бы на правильной дороге, а в остальных случаях – нет.

Общее благо, которое я получаю всякий раз, когда решаю не спрашивать, находясь на расстоянии d от человека, которого могу спросить,

= npr + n (1 – p)w

= nw + np (r – w).

Общее благо, получающееся, когда я каждый раз решаю спросить,

= nr – nf (x). (Здесь я всегда иду правильно.)

Это будет больше, чем предыдущее выражение при условии, что

f(x) < (r – w)(1 – p),

таким образом, предельное расстояние d связано со степенью веры соотношением – f(d) = (r – w)(1 – p) или p =1 – f (d) /(r – w)., как утверждалось выше.

Нетрудно заметить, что этот способ измерения веры дает результаты, согласующиеся с обычными представлениями, по крайней мере с тем, что полная вера обозначается как 1, полная вера в противоречивое суждение – как 0, а равная вера в оба эти суждения – как 1/2. Далее, допускается возможность пари как средства измерить веру. Допуская пари относительно р, мы предоставляем субъекту возможный образ действия, позволяющий ему много получить, если р истинно, или много потерять, если р ложно. Если предположить, что пари заключается не на деньги, а на благо или потери, то он заключит пари при любом шансе большем, чем шанс, соответствующий степени его веры; по сути, его вера измеряется ставками, которые он сделает, однако это рассуждение может оказаться не совсем точным, если учесть отношение человека к переживаемому волнению и тот факт, что пари заключается на деньги, а не просто на благо или зло. Поскольку всеми признается, что деньги имеют падающую предельную полезность, очевидно, что если ставки выражены в деньгах, они должны быть как только возможно мелкими. Но и тогда измерение искажается из-за отношения человека к возможным потерям. Давайте теперь откажемся от того допущения, что благо можно непосредственно измерять и складывать, и попытаемся разработать теорию с минимально возможным числом допущений. Для начала предположим, как и раньше, что наш субъект обо всем имеет определенное мнение, тогда он станет действовать так, чтобы совокупные последствия, которые, как он считает, будет иметь его действие, были наилучшими из возможных. Если бы мы обладали властью Всевышнего и сумели убедить в этом нашего субъекта, мы могли бы предложить ему на выбор все возможные варианты течения событий с тем, чтобы он упорядочил их по степени предпочтения. Таким образом все возможные ситуации были бы упорядочены, но у нас не было бы возможности придать им числовые значения. Было бы бессмысленно утверждать, что разница между ценностью α и ценностью β равна разнице в ценности γ и δ. (Здесь и далее мы используем греческие буквы для обозначения различных возможных совокупностей событий – максимальных единых целостностей, между которыми выбирает наш субъект.)

Предположим далее, что субъект способен сомневаться; тогда мы могли бы установить степень его веры в различные суждения, предложив ответить на следующий вопрос. Предпочел бы он в любом случае состояние α или β, если р истинно, и состояние γ, если р ложно? Если бы он был полностью уверен в истинности р, он просто сравнил бы α и β и выбирал бы между ними, как если бы никаких условий не налагалось; но если бы он испытывал сомнения, его выбор не был бы столь простым. Я предлагаю установить аксиомы и определения, касающиеся принципов, которые определяют выбор такого рода. Это, конечно, весьма схематичное описание ситуации из реальной жизни, но, я думаю, в таком виде ее легче рассматривать.

Сначала нужно разрешить одно затруднение; суждения типа р из приведенного выше примера, используемые в качестве условий в данном выборе, могут быть такими, что субъект может желать, чтобы они были истинными или ложными. Это, как будет показано, усложняет нашу задачу, и нам приходится допустить, что имеются суждения, для которых это не так; мы будем называть их этически нейтральными. Говоря точнее, атомарное суждение р называется этически нейтральным, если две возможные ситуации, различающиеся только истинностью р, всегда имеют равную ценность; а неатомарное суждение р называется этически нейтральным, если все составляющие его атомарные аргументы, относящиеся к его истинности,[698] являются этически нейтральными.

Мы начнем с определения веры степени 1/2 в этически нейтральное суждение. Субъект имеет веру степени 1/2 в такое суждение р, если у него нет предпочтений при выборе между (1) α, если р истинно, и β, если р ложно, или (2) α, если р ложно, и β, если р истинно, при этом его предпочтения касаются лишь α и β. Мы предполагаем в качестве аксиомы, что если это верно в отношении какой-то одной пары α, β, то это верно в отношении всех подобных пар.[699] Приблизительно это совпадает с определением веры степени 1/2 как такой, которая имеет следствием то, что при одинаковых ставках человеку безразлично, на что ставить в пари.

Веру степени 1/2, определенную указанным способом, можно следующим образом использовать для числового выражения ценности. Нам нужно объяснить, что означает, что разность между ценностью α и ценностью β равна разности между ценности γ и ценности δ, и мы определим это так: если р является этически нейтральным суждением, степень веры в которое равна 1/2, то субъект не имеет предпочтений при выборе между (1) α, если р истинно, δ, если р ложно, или (2) β, если р истинно, γ, если р ложно.

Это определение можно положить в основу системы измерения ценности следующим образом.

Назовем любое множество всех состояний, в равной мере предпочтительных данному, ценностью: мы предполагаем, что если состояние α предпочтительнее β, то любое состояние, ценность которого такая же, что и ценность α, будет предпочтительнее любого состояния, имеющего ту же самую ценность, что и β; и будем говорить, что ценность α больше, чем ценность β. Это отношение «больше, чем» позволяет упорядочить ценности. В дальнейшем мы будем использовать α применительно как к состоянию, так и к его ценности.

Аксиомы

1. Существует этически нейтральное суждение р, степень веры в которое равна 1/2.

2. Если p, q являются такими суждениями и выбор α, если р, δ, если не-p, эквивалентен выбору β, если р, γ, если не-p, тогда выбор α, если q, δ, если не-p, эквивалентен выбору β, если q, γ, если не-q.

Def. В указанном случае мы говорим, что αβ = γδ.

Теоремы.

Если αβ = γδ,

то βα = δγ, αγ = βδ, γα = δγ.

2а. Если αβ = γδ, то α > β эквивалентно γ > δ, и α = β эквивалентно γ = δ.

3. Если выбор А эквивалентен выбору В, а выбор В – выбору С, то выбор А эквивалентен выбору С.

Теорема: Если αβ = γδ и βη = ζγ, то αη = ζδ.

4. Если αβ = γδ, γδ = ηζ, то αβ = ηζ.

5. (α, β, γ). Е!(ιх)(αх = βγ).

6. (α, β). Е!(ιх)(αх = хβ).

7. Аксиома непрерывности.

8. Аксиома Архимеда.

Эти аксиомы позволяют поставить ценности в однозначное соответствие с действительными числами, так что если α^1 соответствует α и т. д., то

αβ = γδ. ≡.α^1 – β^1 = γ^1 – δ^1.

В дальнейшем мы будем использовать α также для обозначения соответствующего ему действительного числа α^1.

Определив таким образом способ измерения ценностей, мы можем теперь получить способ измерения веры вообще. Если достоверно, что выбор α является нейтральным по отношению к выбору β, если р истинно, и – γ, если р ложно,[700] мы можем определить степень веры субъекта в р как отношение разности между α и γ к разности между β и γ, которое, как мы должны предположить, является одинаковым для всех α, β и γ, удовлетворяющих указанным выше условиям. Это приблизительно совпадает с определением степени веры в р с помощью шансов, когда субъект ставит на р, учитывая, что пари заключается в терминах ценностных различий, определенных выше. Это определение применяется только к неполной вере и не охватывает достоверной веры; для веры степени 1 в р, α достоверно является нейтральным в отношении α, если р, и любого β, если не-p.

Мы способны также дать определение очень полезной новой идеи – «степени веры в р при условии q». Она не означает степень веры в суждение: «если р, то q» или в суждение: «из р следует q» или же степень веры в р, которую имел бы субъект или должен был бы иметь, если бы знал q. Она приблизительно выражает шансы, при которых он поставил бы на р при условии, что пари имело бы силу, только если q истинно. Такие условные пари часто заключались в XVIII в.

Степень веры в р при условии q, измеряется следующим образом. Допустим, что субъект индифферентно относится к выбору между:

1) α, если q истинно, и β, если q ложно,

и 2) γ, если р истинно и q истинно, и δ, если р ложно и q истинно,

и β, если q ложно. Тогда степень его веры в р есть отношение разности между α и δ к разности между γ и δ, которое, как мы должны предположить, является одинаковым для любых α, β, γ, δ, удовлетворяющих данным условиям. Это не то же самое, что степень, с которой он верил бы в р, если бы считал q достоверным; ибо знание q могло бы по психологическим причинам серьезно изменить всю систему его мнений и убеждений.

Каждое из наших определений сопровождалось аксиомой совместимости, и как только она нарушается, понятие соответствующей степени веры становится неправомерным. Здесь имеется некоторое сходство с понятием одновременности, о котором говорилось выше.

Я не разработал подробную математическую логику, поскольку, думаю, это было бы подобно вычислению результата с точностью до седьмого знака десятичной дроби, тогда как значим только результат с точностью до двух знаков. От моей логики нельзя ждать большего, чем то, как она может работать.

На основе этих определений и аксиом можно доказать основные законы вероятности для веры в суждение (степени веры находятся в диапазоне от 0 до 1):

1. Степень веры в р + степень веры в не-p = 1.

2. Степень веры в р при условии q + степень веры в не-p при условии q = 1.

3. Степень веры в (р и q) = степени веры в р × на степень веры в q при условии р.

4. Степень веры в (p и q) + степень веры в (p и не-q) = степень веры в р.

Первые два прямо следуют из определений. Третье утверждение доказывается следующим образом.

Пусть степень веры в р = х, а в q при условии р = y. Тогда ζ достоверно ≡ ζ + (1 – x)t, если р истинно, и ζ – xt, если р ложно при любом t.

ζ + (1 – x)t, если р истинно, ≡

ζ + (1 – x)t + (1 – y)u, если ‘p и q’ истинно, и

ζ + (1 – x)t – yu, если р истинно, q ложно; при любом u.

Выберем u такое, что ζ + (1 – x)t – yu = ζ – xt, т. е. пусть u = t/y (y ≠ 0).

То гд а ζ достоверно ≡

ζ + (1 – x)t + (1 – y) t/y, если р и q истинны,

ζ – xt в противном случае.

Тогда степень веры в ‘ p и

Если y = 0, пусть t = 0.

Тогда ζ достоверно ≡ ζ, если р истинно, и ζ, если р ложно

≡ ζ + u, если р истинно и q истинно; ζ, если р истинно, а q ложно; ζ, если р ложно

≡ ζ + u, если рq истинно, ζ, если pq ложно.

Тогда степень веры в pq = 0.

Четвертое утверждение следует из второго и третьего:

Степень веры в pq = степень веры в p × степень веры в q при условии p, согласно (3). Сходным образом степень веры в pq = степени веры в p × степень веры в не-q при условии р. Тогда их сумма равна степени веры в р, согласно (2).

Это – законы вероятности, которые, как мы доказали, являются необходимо истинными для любого совместимого множества степеней веры. Любое конкретное множество степеней веры, для которого они не выполняются, является несовместимым в том смысле, что нарушаются законы предпочтения вариантов выбора, например закон, согласно которому предпочтительность является транзитивным несимметричным отношением, и если α предпочтительнее β, то β достоверно не может быть предпочтительнее α, если р, и β, если не-p. Если бы кто-то из-за своего психического состояния нарушил эти законы, его выбор зависел бы от того, в каком именно виде ему были предложены варианты, и выбор был бы нелепым. Какой-либо хитрец мог бы заключить с этим человеком пари на невыгодных для последнего условиях, и тот проиграл бы при любом исходе.

Таким образом, как мы видим, точное описание природы неполной веры показывает, что законы вероятности – это законы совместимости, распространение на неполную веру формальной логики и логики совместимости. В своем значении они не зависят ни от какой степени веры в суждение, которая однозначно определяется как рациональная вера; они просто выделяют множества мнений (beliefs), которые подчиняются этим законам, поскольку являются совместимыми.

Обладание верой любой конкретной степени подразумевает определенную меру последовательности (совместимости), а именно готовность заключать пари относительно какого-то данного суждения с одним и тем же соотношением (любых) ставок, при том что ставки измеряются в терминах первичных ценностей. Если ваши степени веры в разные суждения подчиняются законам вероятности, это подразумевает дополнительную меру совместимости, а именно совместимость между соотношениями ставок, которые делаются при заключении пари относительно разных суждений, и это препятствует заключению пари на невыгодных для вас условиях.

Возможно, будет уместно сделать несколько замечаний в завершение этого раздела. Во-первых, в нем основной упор делался на пари, но это не будет казаться неуместным, если учесть, что вся наша жизнь в каком-то смысле и есть пари. Когда мы отправляемся на вокзал, мы делаем ставку на то, что поезда действительно ходят, и если бы у нас не было достаточной веры в это, нам следовало бы отклонить это пари и остаться дома. Выбор, который предоставляет нам Бог, всегда зависит от нашего представления о том, является ли истинным некоторое суждение. Во-вторых, я все время основывался на идее математического ожидания; неудовлетворенность, которая часто возникает в связи с ним, проистекает главным образом из неточного измерения благ. Ясно, что математическое ожидание в денежном выражении не является подходящим руководством к действию. Следует помнить при оценке моей теории, что в ней ценность действительно определяется с помощью математического ожидания в случае веры степени 1/2, и поэтому можно ожидать, что она (ценность) будет подходящим образом упорядочена и ее можно будет применять в случае и других степеней веры.

В-третьих, ничего не было сказано о степенях веры, когда число альтернатив бесконечно. По этому поводу я не могу высказать ничего полезного помимо сомнения в способности разума охватывать больше, чем конечное число альтернатив. Можно обсуждать вопросы, на которые может быть дано бесконечно много ответов, но чтобы обсуждать эти ответы, мы должны объединить их в конечное число групп. Эта трудность действительно возникает при обсуждении индукции, но и тогда, как мне кажется, нет необходимости этим заниматься. Мы можем обсуждать вопрос, можно ли на основании нашего опыта говорить о большой вероятности, что солнце взойдет завтра, при этом не задаваясь вопросом, как на основании этого опыта можно оценить вероятность того, что солнце будет вечно всходить каждое утро. По этой причине я не могу не признать неудовлетворительным обсуждение этой проблемы м-ром Ритчи;[701] действительно, мы можем согласиться с тем, что индуктивные обобщения необязательно имеют конечную вероятность, но отдельные ожидания, построенные на индуктивных основаниях, бесспорно, имеют для каждого из нас высокую вероятность. Все мы более уверены в том, что солнце взойдет завтра, чем в том, что при первом моем бросании двух костей выпадет 12, т. е. наша вера в это имеет степень больше – 35/36. Если индукция вообще нуждается в логическом оправдании, то лишь в связи с вероятностью такого рода события.

4. Логика совместимости

Можно согласиться с тем, что в каком-то смысле дело логики – сказать нам, каких мнений нам следует придерживаться, но при интерпретации этого утверждения возникают значительные трудности. Возможно, она говорит нам, что следует считать истинным, но об этом нам говорит наука в целом, а не только логика. Нельзя в этом случае найти и никакого оправдания неполной веры; в идеальном варианте самое лучшее – это иметь веру степени 1 во все истинные суждения и веру степени 0 во все ложные суждения. Но это слишком высокий эталон для смертных, и нам следует признать, что некоторая доля сомнения или даже ошибки по-человечески оправданна.

Полагаю, многие логики приняли бы в качестве описания их науки вступительные слова м-ра Кейнса к его «Трактату о вероятности»: «Часть нашего знания мы получаем непосредственно, другую же часть – путем рассуждения. Теория вероятности имеет отношение к этой, приобретаемой путем рассуждения части нашего знания, и рассматривает, в какой степени полученные таким образом выводы являются обоснованными или необоснованными» (см. с. 379 наст. изд.). Там, где м-р Кейнс говорит «теория вероятностей», другие сказали бы «логика». Иными словами, считается, что наши мнения можно разделить на те, которые мы получаем непосредственно в процессе восприятия или воспоминания, и те, которые мы получаем из первых путем рассуждения. Задача же логики состоит в том, чтобы принять первый класс мнений и подвергнуть критическому рассмотрению лишь выведение мнений второго класса из мнений первого.

Логику как науку о рассуждении и выводе традиционно и справедливо подразделяют на дедуктивную и индуктивную, но различие и связь между этими двумя разделами можно понимать очень по-разному. Согласно м-ру Кейнсу, правильные дедуктивные и индуктивные рассуждения имеют существенное сходство; и тем и другим оправданием служат логические отношения между посылками и заключением, которые различаются только по степени. Как я уже объяснил, принять эту позицию я не могу. Я не понимаю, в чем состоят эти недоказательные логические отношения и как они могут оправдывать неполную веру. В случае доказательных логических рассуждений я могу согласиться с объяснением их правильности, которое было дано многими авторитетами и которое, как можно видеть, по существу одинаково у Канта, де Моргана, Пирса и Витгенштейна. Все эти авторы сходятся в том, что заключение формально правильного рассуждения содержится в его посылках, что отрицать заключение, принимая при этом посылки, значит противоречить себе; что формальная дедукция не увеличивает нашего знания, а лишь ясно показывает то, что нам известно в иной форме; и что мы все обязаны принять правильность заключения из опасения противоречить самим себе. Логическая связь, оправдывающая такой вывод, состоит в том, что смысл или содержание вывода заключено в посылках.

Но в случае индуктивного рассуждения этого не происходит даже в малейшей степени; его невозможно представить как похожее на дедуктивное рассуждение, но имеющее лишь более слабую степень; глупо утверждать, что смысл заключения частично включен в смысл посылок. Мы можем принимать посылки и совершенно отвергать заключение, не греша никакой непоследовательностью или противоречием.

Поэтому мне представляется, что мы можем разделить рассуждения на два радикально различающихся вида, которые, говоря словами Пирса, можно охарактеризовать как (1) «экспликативные, аналитические или дедуктивные и (2) амплиативные, синтетические или (в широком смысле) индуктивные».[702] Рассуждения второго типа в важном отношении стоят ближе к воспоминаниям и восприятиям, чем к дедуктивным рассуждениям. Мы можем рассматривать восприятие, память и индукцию как три основных способа получения знания; тогда как дедукция представляет собой лишь метод упорядочения нашего знания и устранения несовместимостей или противоречий.

Логика должна тогда распадаться четко на две части: (исключив аналитическую логику, теорию терминов и суждений) мы имеем малую логику, которая является логикой совместимости или формальной логикой, и большую логику, которая является логикой открытия или индуктивной логикой.

Как мы должны теперь заметить, это различие никоим образом не совпадает с различием между достоверной и неполной верой; мы видели, что для неполной веры так же существует теория совместимости, как и для достоверной веры, хотя в силу различных причин первая не так важна, как вторая. Теория вероятности – это, по сути, обобщение формальной логики, но в ходе обобщения разрушается один из наиболее важных принципов формальной логики. Если p и не-q несовместимы, так что q логически следует из р, тогда то, что р имплицирует q, является, по словам Витгенштейна, «тавтологией» и может рассматриваться как вырожденный случай истинного суждения, не предполагающего идею совместимости. Это позволяет нам считать (не вполне корректно) формальную логику, включая математику, объективной наукой, состоящей из объективно необходимых суждений. Таким образом, это дает нам не просто ανάγκη λέγειν, т. е. если мы утверждаем р, мы обязаны, чтобы быть последовательными, утверждать также q, но и ανάγκη είναι,[703] т. е. если р истинно, таковым должно быть и q. Но когда мы расширяем формальную логику, чтобы охватить неполную веру, эта прямая объективная интерпретация утрачивается; если мы верим в pq со степенью 1/3 и в pq со степенью 1/3, мы обязаны, чтобы быть последовательными, верить в не-p также со степенью 1/3. Это ανάγκη λέγειν, но нельзя утверждать, что если pq на 1/3 истинно и pq на 1/3 истинно, то не-p также должно быть на 1/3 истинно, ибо это было бы полной бессмыслицей. Здесь нет соответствующего ανάγκη είναι. Следовательно, в отличие от исчисления для совместимой полной веры, исчисление для объективной неполной веры нельзя напрямую истолковать как совокупность объективных тавтологий.

Этого, однако, можно достичь обходным путем; мы отмечали в начале этой статьи, что исчисление вероятностей может быть истолковано в терминах соотношения двух классов; теперь мы установили, что его также можно истолковать как исчисление для совместимой неполной веры. Поэтому было бы естественно ожидать наличия тесной связи между этими двумя интерпретациями, объясняющей возможность применять одно и то же математическое исчисление к двум настолько разным совокупностям явлений. Объяснение найти нетрудно; существует множество связей между неполной верой и частотой. Например, установленные в опыте частоты часто ведут к соответствующей неполной вере, а неполная вера ведет к ожиданию соответствующих частот в согласии с теоремой Бернулли. Но ни одна из этих связей не является той, которая нам нужна; неполная вера в общем случае не может быть однозначным образом связана с какой-либо действительной частотой, ибо при установлении такой связи рассматриваемое суждение всегда берется как частный случай некой пропозициональной функции. Выбор же пропозициональной функции является в известной мере произвольным, и соответствующая частота будет значительно варьировать в зависимости от этого выбора. С утверждениями некоторых сторонников частотной теории о том, что неполная вера означает неполную веру в суждение о частоте, нельзя согласиться. Но мы обнаружили, что сама идея неполной веры предполагает ссылку на гипотетическую, или идеальную частоту; если принять аддитивность благ, то вера степени m / n – это вера, приводящая к действию, которое было бы наилучшим, если при повторении его n раз в m случаях связанное с этой верой суждение оказалось бы истинным, или, в более кратком выражении, это вера, наиболее уместная для ряда гипотетических случаев, во всем остальном одинаковых, относительно которых рассматриваемое суждение истинно в пропорции m/ n. Именно эта связь между неполной верой и частотой дает нам возможность использовать частотное исчисление в качестве исчисления для совместимой неполной веры. И в каком-то смысле мы можем утверждать, что эти две интерпретации представляют собой объективный и субъективный аспекты одного и того же внутреннего смысла, точно так же как формальная логика может быть объективно истолкована как совокупность тавтологий и субъективно – как законы непротиворечивого мышления.

Я думаю, мы убедимся в том, что этот подход к исчислению вероятностей устраняет разнообразные затруднения, которые до сих пор многих ставили в тупик. Во-первых, он позволяет оправдать аксиомы исчисления, которого совершенно недоставало таким теориям, как теория м-ра Кейнса. Ибо теперь ясно видно, что если неполная вера в одно суждение совместима с неполной верой в другое, они подчиняются этим аксиомам, но совершенно непонятно, почему им должны подчиняться таинственные логические отношения м-ра Кейнса.[704] Удивительным образом нам должны быть неведомы конкретные случаи этих отношений, и столь же удивительным образом оказываются познаваемыми их общие законы.

Во-вторых, теперь мы вполне можем обойтись без принципа индифферентности; мы не относим к формальной логике выяснение того, какими должны быть ожидания человека, относительно того, белый или черный шар он вытащит из урны; его исходные ожидания могут быть какими угодно, но только совместимыми; мы утверждаем лишь, что если у него есть некоторые ожидания, то, чтобы он был последовательным, его другие ожидания должны быть вполне определенными. Здесь просто вероятность согласуется с обычной формальной логикой, которая не занимается критическим анализом посылок, но только объявляет, что совместимыми с ними являются лишь некоторые заключения. Возможность исключить принцип индифферентности из формальной логики – это большое преимущество, ибо совершенно ясно, что нельзя установить чисто логические условия его обоснованности, как это пытается сделать м-р Кейнс. Я не хотел бы подробно рассматривать этот вопрос, поскольку это вылилось бы в буквоедство и бесконечное обсуждение произвольных дистинкций. Но любой, кто попытается с помощью методов м-ра Кейнса определить, какие, собственно, альтернативы следует считать равновероятными в молекулярной механике, например в фазовом пространстве Гиббса, очень скоро убедится, что это задача физики, а не чистой логики. Используя формулу умножения, как она применяется при определении обратной вероятности, мы можем, по теории м-ра Кейнса, свести все вероятности к соотношениям априорных вероятностей; поэтому для последних принцип индифферентности имеет первостепенную важность, но очевидно, что этот вопрос никак не касается формальной логики. Как можно на чисто логических основаниях разбить спектр на равновероятные части?

В-третьих, трудность, которая устраняется в нашей теории, в теории м-ра Кейнса проявляется следующим образом. Я думаю, что воспринимаю или помню что-то, но не уверен в этом; это, видимо, дает мне некоторые основания для веры, хотя это не так по теории м-ра Кейнса, согласно которой для меня было бы рационально иметь степень веры, задаваемую вероятностным отношением между рассматриваемым суждением и тем, что я знаю достоверно. Кейнс не может оправдать неполную веру, основанную не на рассуждении, а на непосредственном рассмотрении. На наш взгляд, в подобной вере нет ничего такого, что шло бы вразрез с формальной логикой; может ли она быть разумной, это зависело бы от того, что я назвал большой логикой и что станет предметом рассмотрения в следующем параграфе; как мы увидим, такая возможность не вызывает возражений, но она не может быть реализована, если мы полагаемся на предлагаемый м-ром Кейнсом метод оправдания неполной веры исключительно через ее связь с достоверным знанием.

5. Логика истины

Часто правомерность разграничения логики совместимости и логики истины оспаривается; с одной стороны, утверждают, что логическая совместимость является лишь разновидностью фактической совместимости, что если вера в р несовместима с верой в q, то это просто означает, что р и q не являются оба истинными и что это необходимый или логический факт. Сам же я считаю, что это затруднение можно разрешить с помощью теории тавтологий Витгенштейна, согласно которой если вера в р несовместима с верой в q, тогда то, что р и q не являются оба истинными, есть не факт, а тавтология. Но я не намерен здесь обсуждать этот вопрос.

С другой стороны, утверждается, что формальная логика, или логика совместимости, исчерпывает собой всю логику, а индуктивная логика является либо вздором, либо частью естественных наук. Эту точку зрения, которую, как я полагаю, высказал Витгенштейн, на мой взгляд, опровергнуть труднее. Но думаю, было бы очень жаль, если бы из уважения к авторитету мы отказались от попытки сказать что-нибудь полезное об индукции.

Поэтому давайте вернемся к общему представлению о логике как науке о рациональном мышлении. Мы установили, что все общепризнанные разделы логики, а именно формальная логика, математика и исчисление вероятностей, направлены лишь на то, чтобы обеспечить отсутствие внутренних противоречий в наших представлениях. Мы ставим перед собой этот эталон совместимости и выстраиваем тщательно продуманные правила, гарантирующие его соблюдение. Но очевидно, что этого недостаточно: мы хотим, чтобы наши представления не просто были совместимыми друг с другом, но и согласовывались с фактами;[705] и даже не ясно, всегда ли совместимость дает преимущества; возможно, лучше быть правым в чем-то хоть иногда, чем никогда. Не способны мы и быть последовательными всегда, когда хотим этого: есть математические положения, истинность или ложность которых пока не может быть установлена. Однако, возможно, по-человечески правильнее испытывать определенную степень веры в них на индуктивных или иных основаниях: логика, предоставляющая оправдание вере такой степени, фактически должна идти вразрез с формальной логикой, ибо формальная логика может приписать формальной истине только веру степени 1. Мы могли бы доказать, что в теории м-ра Кейнса вероятность такой истины равна 1 при любых свидетельствах. Это, как мне представляется, особенно ясно показывает, что человеческая логика, или логика истины, указывающая людям, как они должны мыслить, не просто не зависит от формальной логики, но иногда даже несовместима с ней.

Несмотря на это, практически во всех философских размышлениях о человеческой логике и, в частности, об индукции можно проследить тенденцию сводить ее каким-либо способом к формальной логике. При этом не утверждается, за редким исключением, что совместимость сама по себе приводит к истине; но совместимость в сочетании с наблюдением и памятью часто наделяют такой способностью.

Поскольку наблюдение изменяет (по крайней мере до некоторой степени) мое мнение о наблюдаемом факте, некоторые из моих степеней веры после наблюдения обязательно оказываются несовместимыми с теми, которые я имел прежде. Мы должны поэтому объяснить, как именно наблюдение должно изменять степени моей веры; очевидно, что если р – наблюдаемый факт, степень моей веры в q после наблюдения должна быть равна степени моей веры в q при условии р, которую я имел до наблюдения, или, согласно закону умножения, должна быть равна частному от деления степени моей веры в pq на степень моей веры в р. Если степени веры изменяются у меня именно так, можно сказать, что при изменении под влиянием наблюдения они остаются совместимыми.

Используя это определение или, по теории м-ра Кейнса, используя закон умножения, мы можем взять мои нынешние степени веры и, учитывая всю совокупность моих наблюдений, установить, из каких исходных степеней веры они были бы получены в ходе такого сохраняющего совместимость изменения. Мои нынешние степени веры можно тогда считать логически оправданными, если логически оправданны соответствующие исходные степени веры. Но вопрос о том, какие исходные степени веры являются оправданными или, согласно теории м-ра Кейнса, каковы в этом случае априорные вероятности, кажется мне лишенным смысла, и, даже если он имеет смысл, я не представляю, как на этот вопрос можно было бы ответить.

Если бы мы даже применили эту процедуру к какому-то человеку и попытались выяснить, так сказать, на каких априорных вероятностях могли бы быть основаны его нынешние мнения, то, очевидно, сочли бы их обусловленными естественным отбором и общей тенденцией приписывать более высокую вероятность более простым альтернативам. Но, как я сказал, я не понимаю, что можно было бы иметь в виду, спрашивая, являются ли эти степени веры логически оправданными. Безусловно, лучше всего было бы заранее иметь достоверное знание о том, что является истинным, а что – ложным, и поэтому, чтобы получить одобрение философа, система исходных мнений должна быть именно такой. Но ясно, что с этим не согласились бы представители критикуемого мной направления. Другой альтернативой является распределение исходных вероятностей в соответствии с чисто формальной теорией, развиваемой Витгенштейном, но раз это не дает оправдания индукции, это не может дать нам и человеческую логику, которую мы пытаемся отыскать.

Попробуем поэтому сформулировать идею человеческой логики, которую не пытаются свести к формальной логике. Логика, как мы можем признать, имеет отношение не к тому, что люди действительно считают, а к тому, что они должны считать или что им было бы разумно считать. Тогда следует спросить, что имеется в виду, когда говорят, что человеку разумно иметь веру такой-то степени в некоторое суждение? Рассмотрим возможные варианты ответа.

Во-первых, иногда имеют в виду нечто такое, что можно выразить с помощью формальной логики; по уже понятным причинам эту возможность мы можем отбросить. Во-вторых, порой это просто означает, что, окажись я на месте этого человека (и не будучи, к примеру, пьяным), я бы имел веру такой степени. В-третьих, иногда подразумевают, что если бы человек мыслил по определенным правилам, которые приблизительно можно назвать «научным методом», он должен был бы иметь веру такой степени. Но, в-четвертых, все это совсем не обязательно, так как люди не всегда верят в научный метод, и подобно тому, как мы спрашиваем: «Разумно ли я рассуждаю?», мы можем спросить: «Правильно ли рассуждает ученый?» Согласно этому последнему истолкованию, как мне представляется, мы можем определить разумное мнение как мнение идеального человека в сходных обстоятельствах. Каким, однако, было бы мнение этого идеального человека? Как отмечалось ранее, наивысшим идеалом было бы всегда иметь истинное мнение и быть уверенным в нем, но этот идеал больше подходит Богу, чем человеку.[706]

Мы должны, следовательно, рассмотреть человеческий разум и установить, что же самое большее мы можем ожидать от него.[707] Человеческий разум, по существу, работает в соответствии с общими правилами или привычками; процесс мышления, не осуществляющийся в согласии с некоторым правилом, был бы просто произвольной цепочкой идей; всякий раз, когда мы выводим А из В, мы делаем это благодаря наличию некоторой связи между ними. Поэтому мы можем сформулировать вопрос об идеале так: «Каковы могли бы быть наилучшие привычки человеческого разума?» На этот большой и не совсем ясный вопрос мы вряд ли сможем ответить, если прежде не ограничим возможные ответы и четко не определим человеческую природу. Мы могли бы представить себе некоторые очень полезные привычки, отличающиеся от тех, которые присущи любому человеку. (Нужно пояснить, что я использую привычку в самом общем возможном смысле, имея в виду просто правило или обычай поведения, включая инстинкт: я не буду проводить различия между приобретенными правилами, или привычками в узком смысле, и врожденными правилами или инстинктами, но намерен всех их одинаково называть привычками.) Таким образом, совершенно общая критика человеческого разума непременно будет расплывчатой и бесполезной, но можно сказать нечто полезное, если сузить предмет рассмотрения следующим образом.

Возьмем привычку к формированию определенного мнения, например, привычку переходить от мнения о том, что гриб желтый, к мнению о том, что он вреден. Тогда мы можем принять в качестве факта то, что некоторый человек имеет такую привычку, и затем спросим, веру какой степени ему лучше испытывать к тому, что данный гриб вреден, когда он видит его перед собой; т. е. принимая, что он будет всегда придерживаться такого мнения относительно всех желтых грибов, мы можем спросить, с какой степенью доверия ему бы следовало бы относиться к тому, что они вредны. И ответ состоит в том, что лучше всего, чтобы степень его веры в то, что желтый гриб вреден, была бы равна доле вредных грибов среди желтых грибов. (Это вытекает из смысла степени веры.) Этот вывод неизбежно является неопределенным и касается всей пространственно-временной области желтых грибов, но едва ли он более неопределен, чем сам вопрос. (Ср. с плотностью газа, состоящего из молекул, в какой-то точке.)

Сформулируем это иначе: всякий раз, когда я делаю вывод, я делаю это в соответствии с некоторым правилом или привычкой. Вывод не дан нам полностью, когда даны посылка и заключение; нам нужно также отношение между ними, благодаря которому совершается вывод. Разум действует по общим законам; стало быть, если он выводит q из р, это в целом имеет место потому, что q является частным случаем функции φх, а р – соответствующим частным случаем функции ψх, такой что разум всегда выводит φх из ψх. Поэтому когда мы разбираем не мнения, а процессы, посредством которых они формируются, правило, следуя которому мы делаем вывод, определяет для нас диапазон применения частотной теории. Правило вывода может быть частным, как в случае, когда, увидев вспышку молнии, я жду грома, или общим, как в случае, когда, рассмотрев и обобщив 99 примеров, истинность которых я установил наблюдением, я заключаю, что и 100-й пример также будет истинным. В первом случае процесс определяется привычкой: «После вспышки молнии ожидай грома»; степень ожидания, которую эта привычка должна порождать, равна доле случаев, когда за вспышкой молнии действительно следовал гром. Во втором случае мы имеем более общую привычку на основании 99 наблюдаемых и определенным образом обобщаемых примеров делать вывод, что и 100-й пример также будет истинным; наиболее обоснованная и соответствующая этой привычке степень веры должна быть равна доле всех случаев, когда при истинности 99 примеров 100-й пример также оказывался истинным.

Так, если дано отдельное мнение, мы можем оценить его как хорошее или плохое только на основании его истинности или ложности: если же дана определенная привычка, мы можем оценить ее как хорошую или плохую в соответствии с тем, близка или далека порождаемая ею степень веры к действительной доле случаев, в которых эта привычка приводит к истине. Тогда мы можем оценивать мнения на основе нашей оценки привычек, которые их порождают.

Этот подход можно применить не только к привычкам делать вывод, но также к привычкам наблюдать и запоминать; когда некоторое воспоминание вызывает у нас определенное чувство, мы полагаем, что это воспоминание отражает нечто такое, что действительно произошло с нами, хотя мы и не уверены в этом; степень доверия к нашей памяти бывает разной. Если мы спросим, с какой степенью доверия лучше всего отнестись к какому-то конкретному воспоминанию, вызывающему это определенное чувство, ответ должен зависеть от того, как часто при появлении этого чувства запечатленное в памяти событие действительно имело место.

Среди привычек человеческого разума особенно важное место занимает индукция. Со времен Юма было немало написано по поводу оправдания индуктивных выводов. Юм показал, что они не могут быть сведены к дедуктивным выводам или оправданы с помощью формальной логики. До этого пункта его аргументация представляется мне убедительной, и предположение м-ра Кейнса, что эту аргументацию можно обойти, трактуя индукцию как форму вероятностного заключения, на мой взгляд, принять нельзя. Но считать, что в результате складывается скандальная для философии ситуация, думаю, будет ошибкой.

Нас всех убеждают индуктивные рассуждения, и наше доверие к ним разумно, поскольку мир устроен так, что индуктивные рассуждения в общем и в целом ведут к истинным мнениям. Поэтому мы не можем не доверять индукции, а если бы могли, не видели бы никаких оснований для этого, потому что мы считаем ее надежной процедурой. Верно, что если у кого-то нет привычки к индукции, мы не сможем ему доказать, что он не прав, но в этом нет ничего особенного. Если человек сомневается в своем воспоминании или восприятии, мы не сможем доказать ему, что им следует доверять; требовать доказательства такого рода вещей значит желать невозможного, и то же самое верно в отношении индукции. Она относится к первичным источникам знания, как и память: никто не считает скандалом в философии отсутствие доказательства того, что мир не возник две минуты назад и что все наши воспоминания не являются иллюзией.

Мы все согласны с тем, что если бы человек не использовал индуктивных выводов, он поступал бы неразумно: вопрос только в том, что это означает. На мой взгляд, это означает не то, что этот человек в каком-либо смысле грешил бы против формальной логики или формальной вероятности, а то, что он не владел бы очень полезной привычкой, а без нее он находился бы в намного худшем положении, ибо, скорее всего,[708] значительно реже имел бы истинные мнения.

Это своего рода прагматизм: мы судим об умственных привычках по тому, как они работают, т. е. по тому, являются ли мнения, к которым они приводят, по большей части истинными или истинными чаще, чем мнения, к которым привели бы альтернативные привычки.

Индукция – это очень полезная привычка, и поэтому ее разумно усвоить. Философия же может лишь подвергнуть ее анализу, определить меру ее полезности и установить, от каких особенностей природы она зависит. Неизбежным средством при исследовании этих проблем будет сама индукция, без которой мы были бы беспомощны. И здесь нет никакого порочного круга. Только с помощью памяти мы можем определить, насколько точны наши воспоминания; поскольку эксперименты, которые мы проводим для установления этого, окажутся бесполезными, если они не остаются в нашей памяти.

Рассмотрим в свете сказанного, какого рода предметом является индуктивная или человеческая логика – логика истины. Ее задача состоит в том, чтобы изучать способы мышления и устанавливать, с какой степенью доверия следует к ним относиться, т. е. в какой доле случаев они приводят к истине. При таком рассмотрении от естественных наук ее отличает только более общий характер исследуемых проблем. Она должна заниматься относительной надежностью различных типов научных процедур, таких как поиск каузальных законов с помощью методов Милля,[709] или применение современных математических методов вроде принципа априорности, который использовался при создании теории относительности. Подходящий план для такого исследования можно найти у Милля; я имею в виду не подробности его методов и даже не использование им закона причинности, а его трактовку предмета (индуктивной логики) как совокупности индукций об индукциях, как закона причинности, который управляет менее общими законами и сам обосновывается индукцией через простое перечисление. При оценке различных научных методов индукция через простое перечисление используется как последняя инстанция; мы выбираем наиболее простой закон, согласующийся с фактами, но если мы не обнаружим, что получаемые таким методом законы согласуются не только с теми фактами, для соответствия которым они и были разработаны, но и с другими фактами, нам следует отказаться от этого метода в пользу какого-то другого.

Франк П. Рамсей. Дальнейшие соображения (1928)

Содержание

A. Разумная степень веры

B. Статистика

C. Шанс

А. Разумная степень веры

Когда мы выходим за рамки разумного (как в моем понимании, так и в научном), определить его точно становится совершенно невозможно. Вслед за Пирсом мы предицируем его привычке, а не отдельному суждению. Приблизительно разумная степень веры равна доле случаев, в которых привычка приводит к истине. Но, стремясь быть более точными, мы сталкиваемся со следующими трудностями:

1. Мы не можем всегда иметь дело с реально существующей привычкой: она может быть корректно выведена из некоторого предшествующего случайного или обманчивого опыта. Тогда мы обращаемся к более общей привычке создавать подобные привычки.

2. Мы не можем обратиться к доле реальных случаев; например, если в карты играют редко, рассматриваемая конкретная комбинация реально случается очень редко.

3. Иногда мы на самом деле предполагаем теорию о мире с его законами и случайными явлениями и подразумеваем не долю реальных случаев, а их шанс согласно нашей теории.

4. Но можно было бы возразить, что, принимая во внимание пункт 1, эта трудность не обязательно возникает, поскольку согласно пункту 1 мы рассматриваем только очень общие привычки, для которых имеется множество примеров, так что, если бы шанс по нашей теории отличался от действительной доли, наша теория уже была бы признана ложной.

5. Кроме того, в таком предельном случае, как индукция, случайности не могло бы быть: она ее не предполагает.

К счастью, нет необходимости сосредоточиваться на точном смысле «разумного»; это могло бы потребоваться нам по одной из двух причин: или из-за того, что разумное является предметом изучения некоторой науки (что не так); или потому, что помогало бы нам быть разумными, дабы узнать, что такое разумность (что не так, хотя некоторые ложные понятия могли бы нам помешать в этом). Чтобы показать, что этого не нужно ни для одной из этих целей, мы должны рассмотреть, во-первых, содержание логики и, во-вторых, полезность логики.

Содержание логики

1. Предварительное философско-психологическое исследование природы мысли, истины и разумности.

2. Формулы для формального вывода, т. е. математика.

3. Советы по поводу того, как избежать путаницы (относится к медицинской психологии).

4. Обзор наиболее общих положений, известных или используемых как привычки делать вывод; или простых индуктивных вроде: «Математический метод позволил решить все эти проблемы, следовательно…»; или же систематических, когда это называется метафизикой. Все это можно было бы в любом случае назвать метафизикой, но это считают логикой, когда ссылаются на это не просто как на информацию интересную саму по себе, а как на то, что имеет отношение к нерешенной проблеме.

Очевидно, что среди всего этого единственной самостоятельной наукой является пункт 2.

Полезность логики

Польза указанных выше пунктов 1 и 3 очевидна; интерес представляют пункты 2 и 4. Пункт 2 – математика, она необходима для обработки и систематизации нашего знания. Помимо этого пункты 2 и 4 некоторым образом помогают нам прийти к окончательным выводам.

Логика как самоконтроль (Ср. с Пирсом)

В целом самоконтроль означает или:

1) не действовать под влиянием преобладающего на данный момент желания, а остановиться и все обдумать, т. е. обратить внимание на все остальные желания и разобраться, какое из них действительно является наиболее сильным; ценность этого состоит в том, чтобы устранить непоследовательность в действиях; или 2) сформировать сознательным решением привычку действовать не в ответ на быстротечное желание или стимул, а в согласии с долговременным желанием.

Различие состоит в том, что в случае 1 мы останавливаемся, чтобы все обдумать, а в случае 2 мы все обдумали заранее и останавливаемся лишь для того, чтобы совершить то, относительно чего уже принято решение.

Поэтому логика также дает нам возможность:

1) не составлять мнения на основе данных, которые имеются непосредственно перед нами, но остановиться и подумать обо всем том, что нам известно и что имеет к этому отношение. Она позволяет нам не быть непоследовательными и обращать внимание на очень общие факты, например: все виденные мной до этого вóроны были черными, поэтому и этот ворон будет черным. – Нет, окраска у таких-то и таких других видов может быть разной. Или, например, не просто утверждать на основании φa, φb… вероятность (x).φx, но учесть, что a, b… являются классом, который я видел (а увиденные случаи особенно часто могут быть или не быть φ). Это различие между смещенной и случайной выборками;[710]

2) сформировать некоторые устойчивые привычки использовать определенные приемы и интерпретации, которые мы пересматриваем, только когда над чем-то размышляем. Здесь имеет место то же самое, что при любом общем суждении; нам следует считать прием «логикой», только когда он является очень общим, т. е. не когда, например, мы считаем женщин неверными, а когда, скажем, принимаем во внимание коэффициенты корреляции с вероятной ошибкой, превышающей величину самих коэффициентов.

Что касается вынесения суждения или неполного суждения (которое представляет собой решение иметь веру такой-то степени, т. е. действовать, к примеру, определенным образом), здесь необходимо отметить следующее.

a. О чем мы спрашиваем, когда задаем вопрос: «p?», а не «Верно ли считать р?» и не «Разумно ли считать р?» (хотя они могли бы быть полезными первыми шагами).

b. Но вопрос «Верно ли считать р?» нельзя разрешить, не определив р, которому он эквивалентен.

c. «Разумно ли считать р?» означает просто «Является ли р тем, что обычно имеет место в подобном случае?», и он так же неопределен, как «обычно». Постановка этого вопроса может быть полезной для нас, но ответить на него зачастую не легче, чем на сам вопрос р.

d. Нельзя установить ни точный смысл, в каком следует для пользы дела понимать «разумно» или «обычно», ни вес, приписываемый, согласно какому-либо принципу, различным соображениям такого рода. Например, смертность среди мужчин 60 лет равна 1/10, но все 20 известных мне рыжих 60-летних мужчин дожили до 70 лет. Что мне следует считать относительно неизвестного мне рыжего 60-летнего мужчины? Я могу только представить эти факты и позволить им подействовать на мое сознание. Имеющийся конфликт между двумя «обычно» должен сам разрешиться у меня в голове; ни одно из них не является ни действительно разумным, ни действительно неразумным.

e. Когда же данные очень сложны, прибегают к статистическим характеристикам. Они выбираются таким образом, чтобы оказать на меня приблизительно такое же (насколько это возможно) влияние, какое оказали бы все представленные в них факты, если бы я мог их ясно представить. Но в целом это не может быть сведено к одной формуле; оказать воздействие может и другое имеющееся у меня знание; так, по своему влиянию р может быть эквивалентным q, а ph – не быть эквивалентным qh.

f. Есть исключения, когда «Разумно ли считать р?» позволяет полностью решить проблему. Так, если нам говорят, что имя одного из этих людей начинается на «А» и всего этих людей 8, разумно верить со степенью 1/8, что имя любого из них начинается на «А», и именно это нам всем следует делать (если только мы не считаем, что к этому что-то еще имеет отношение).

g. Тем не менее обращаться к идее «разумного» будет ошибкой; лучше говорить «обычно», ибо это предполагает неточное определение области: разумное зависит от того, что считать относящимся к делу; если у нас достаточно того, что мы считаем относящимся к делу, вопрос о том, разумно ли считать р, становится, по крайней мере, таким же трудным, как и вопрос о самом р. Если же мы все считаем относящимся к делу, эти вопросы совпадают.

h. Что нам следует считать относящимся к делу? То, что полезно принять как относящееся к делу; если бы мы могли опираться на разумное отношение к тому, что мы считаем относящимся к делу, то проблема была бы решена. В противном случае этого сказать нельзя; но этот вопрос задает наблюдатель, а не тот, кто его обдумывает: если думающий человек что-то считает относящимся к делу, он не может это отбросить, а если воспринимает как не относящееся к делу, то не может это использовать.

i. Только если мы очень немногое воспринимаем как относящееся к делу, мы отвечаем или можем ответить на этот вопрос, сославшись на разумное, которое в этом случае эквивалентно тому, что мы знаем и что считаем относящимся к делу.

j. Относящимися или не относящимися к делу считаются не только суждения, но и формальные факты, например a = a; мы можем иначе реагировать на φa, чем на любое другое φх, не из-за чего-то такого, что нам известно об a, но, скажем, по эмоциональным причинам.

В. Статистика

Наука статистика занимается обобщением фактов о больших группах, которые истолковываются как случайная выборка из бесконечной «популяции». Если рассматриваемые качества являются дискретными, это просто означает, что мы берем долю наблюдаемых объектов, которые обладают этими качествами, и приписываем данное соотношение гипотетической популяции. Если же качества являются недискретными, то мы представляем популяцию в удобной и простой форме, содержащей разнообразные параметры, которые затем выбираются таким образом, чтобы приписать наибольшую вероятность наблюдаемым примерам. И в том и в другом случае вероятная ошибка для такой выборки вычисляется на основе популяции (см. обо всем этом у Фишера[711]).

Смысл этой процедуры состоит в том, что мы записываем в удобной и простой форме (1) приблизительные доли индивидов, обладающих данными качествами в разной степени; (2) число примеров, которые мы наблюдали (весомость нашей индукции) (вероятная ошибка). Нельзя задать правило, позволяющее придать числовое значение степени веры, касающейся нового примера.

Обращение к бесконечной популяции является сомнительной процедурой, которую нельзя оправдать иначе, как ссылкой на возможность работать с пределом, что лишает эту рекомендацию смысла. Процедуру вычисления параметров методом максимального правдоподобия и вероятной ошибки можно определить как прием из чистой математики; ее значение состоит в том, что она предполагает теорию или набор шансов. Соотношение в бесконечной популяции следует заменить шансом.

Конечно же, не всегда целью является простая индукция; ею может быть и каузальный анализ: мы обнаруживаем, что шансы не такие, как мы ожидали; следовательно, кость несимметрична, или люди в наши дни более внимательны, и т. п.

С. Шанс

1. Не существует объективных шансов в том смысле, в каком их представляют себе некоторые люди, например Н. Кэмпбелл, Р. Нисбет.[712]

Не существует, к примеру, установленного факта типа «В n последовательных подбрасываний число выпавших орлов находится в пределах n / 2 ± ε(n)». Напротив, у нас есть все основания считать, что любой подобный закон был бы нарушен, если бы мы рассмотрели достаточное число примеров.

Не существует никакого эмпирически установленного факта о бесконечной серии подбрасываний; эта формулировка принимается, только чтобы избежать опровержения опытом, а то, что никакой опыт не может опровергнуть, никаким опытом нельзя и подтвердить, не говоря уже о том, чтобы доказать.

(Н. Кэмпбелл здесь просто допускает ошибку.)

Неусовершенствованная частотная теория исключается, потому что она оправдывает «аргумент полноты шансов», например в отношении пола плода.

2. Поэтому шансы необходимо определять с помощью степеней веры; но они не соответствуют чьим-либо действительным степеням веры; шансы выпадения решки после 1000 орлов и после 999 орлов равны, хотя все ожидают, что в первом случае это произойдет скорее.

3. Шансы есть степени веры в рамках определенной системы представлений и степеней уверенности, но это не степени веры какого-либо реального человека, а степени веры в рамках упрощенной системы, к которым степени веры действительных людей, скажем, автора, отчасти приближаются.

4. Эта система мнений и представлений включает прежде всего законы природы, которые в ней считаются достоверными, хотя, конечно же, люди в действительности не так уж уверены в них.

5. Помимо этого данная система содержит разнообразные вещи такого рода: если известно ψх и больше ничего, что имело бы к этому отношение, то всегда ожидай φх со степенью веры р (что считать или не считать относящимся к делу, также точно определяется в системе), и это записывается так: шанс φ при условии ψ равен р (если р = 1, это равносильно закону). Вместе с законами эти шансы образуют дедуктивную систему, согласующуюся с правилами теории вероятности, и действительные степени веры того человека, который использует эту систему, должны приближаться к степеням веры, проистекающим из этой системы и конкретного фактического знания, имеющегося у данного человека, при том, что это знание (неточно) считается достоверным.

6. Шансы в такой системе не следует смешивать с частотами; шанс ψх при условии φх может отличаться даже от известной нам частоты, с которой ψ является φ. Так, шанс выпадения орла при вчерашнем подбрасывании монеты равен 1/2, поскольку «вчерашний» не имеет здесь значения, но отношение выпавших вчера орлов к общему числу подбрасываний могло бы быть равным 1.

7. Однако очевидно, что мы не обладаем системами, которые задают нам степень веры в каждое возможное суждение на основе любого фактического знания. Наши системы покрывают только часть этого поля, и там, где такой системы нет, мы говорим, что не знаем шансов.

8. К явлениям, по поводу которых мы располагаем знанием систематических шансов, относятся азартные игры, рождаемость, смертность и все виды корреляций.

9. Под объективным шансом мы имеем в виду не просто то, что в нашей системе есть шанс

а то, что у нас нет надежды преобразовать нашу систему так, чтобы получить пару законов

и т. д., где αх, βх – дизъюнкции легко наблюдаемых свойств (по времени предшествующих φх). Это происходит, как указывает Пуанкаре,[713] когда малые причины порождают большие следствия.

Шансы являются объективными и еще в одном смысле: в том, что каждый соглашается с ними в отличие к примеру, от ставок на лошадей.

10. Когда мы говорим, что событие не является простым стечением обстоятельств или случайностью, мы имеем в виду то, что если бы мы узнали о нем, это заставило бы нас больше не считать нашу систему удовлетворительной, хотя по нашей системе это событие может быть не более невероятным, чем любое альтернативное ему. Так, выпадение 1000 орлов подряд не было бы случайностью, т. е. если бы мы наблюдали это, нам следовало бы изменить нашу систему шансов для этой монеты. Если обозначить это как h, то шансы в нашей системе, в которой присутствует h в качестве гипотезы, заметно отличались бы от наших действительных степеней веры во что-то при условии h.

Определяя что-то как неслучайное, мы лишь имеем в виду, что наша система шансов должна быть изменена, а не то, что она должна стать системой законов. Так, для несимметричной монеты выпадение орла не является случайностью, даже если это не всегда происходит; например, шанс может равняться 2/3, а не 1/2.

Если мы говорим: «Наша встреча не была случайной», т. е. была запланированной, запланированность просто является фактором, изменяющим шансы; к примеру, мы совершаем прогулки по одной и той же дороге.

11. Именно поэтому Н. Кэмпбелл считает, что нельзя допускать появления случайностей, т. е. случайных совпадений, т. е. случайные совпадения

нет случайных совпадений. Выглядит как формально убедительный вывод, но он ошибочен, поскольку система – это не суждение, которое является истинным или ложным, а несовершенное приближение к ментальному состоянию, когда несовершенства при определенных обстоятельствах становятся особенно заметными.

12. Под по существу случайными явлениями мы имеем в виду то, что нет закона (здесь: обобщения контролируемой сложности), известного или неизвестного, который определяет будущее из прошлого. Если мы предположим далее, что эти явления имеют вполне определенные шансы, то это будет означать, что они имеют эти шансы в наилучшей возможной системе.

13. Выбирая систему, мы должны найти компромисс между двумя принципами: подчиняясь всегда тому условию, что система не должна противоречить никаким известным нам фактам, мы выбираем (при прочих равных условиях) самую простую систему и выбираем (при про чих равных условиях) систему, приписывающую наибольший шанс тому, что мы наблюдали. Последнее является «принципом максимального правдоподобия» и задает единственный метод верификации системы шансов.

14. Вероятность в физике означает шанс в разъясненном нами смысле, возможно, с некоторым дополнительным усложнением, вызванным тем, что здесь мы имеем дело с «теорией» в кэмпбелловском смысле, а не просто с обычной системой, представляющей собой обобщение кэмпбелловского «закона». Что есть шанс в теории, едва ли можно объяснить, пока мы не узнаем больше о природе теорий (см. след. раздел).

15. Следует кратко рассмотреть науку статистику; с нашей точки зрения, она имеет три части:

a) составление и упорядочение выборок из разнообразных данных;

b) индукцию, т. е. создание системы шансов на основе данных с помощью принципа максимального правдоподобия;

c) каузальный анализ; например, у этой игральной кости слишком часто выпадает одна из граней, следовательно, ее центр тяжести должен быть смещен к противоположной грани.

16. Единственная трудность возникает в связи с пунктом с) – каузальным анализом, в котором мы, по-видимому, принимаем утверждение о шансе в качестве факта и рассуждаем так: «Столь частое выпадение шестерки не случайно». ∴, «шанс > 1/6», ∴, «центр тяжести игральной кости смещен». Это рассуждение кажется несовместимым с нашим решением того парадокса, согласно которому то, что шанс = 1/6, не совместимо с этой случайностью. Это решение состояло в том, что «шанс = 1/6», «шанс > 1/6» не являются суждениями и поэтому не могут служить посылками или заключением в рассуждениях.

17. С подобным затруднением можно справиться, если задуматься над тем, что система, которую мы в конечном счете используем, не только задает нам то, что степень веры, или шанс, что кость х упадет шестеркой вверх при условии, что х подброшена, = 1/6, но и то, что шанс, что х упадет шестеркой вверх при условии, что х подброшена и является несимметричной, > 1/6. Следовательно, посредством транспозиции получаем: х несимметрична / х падает шестеркой вверх. х подброшена > х несимметрична / х подброшена. Если a /bh > a/h, то b/ah > b /h, и именно так мы рассуждаем. На первый взгляд то, что шанс выпадения х шестеркой вверх равен р, трактуется здесь как подлинное суждение, но в действительности оно означает лишь невыраженное условие, которое в нашей системе, будучи добавленным к гипотезе, дает шанс р.

18. Мы можем сформулировать это так: статистический каузальный анализ предполагает фундаментальную систему, в рамках которой он осуществляется или которую оставляет без изменений; ни тот, ни другая, очевидно, не истолковываются как суждение. Таким образом истолковывается, видимо, более узкая система, которая выводится или может быть выведена из фундаментальной системы при добавлении эмпирической посылки, и если что действительно и истолковывается как суждение и затем видоизменяется или отвергается, так это эмпирическая посылка, а не более узкая система, которая на ней основывается.

Конечно же, эта эмпирическая посылка может быть неизвестной или весьма неопределенной; например, из того факта, что мальчиков рождается больше, чем девочек, я заключаю, что сперматозоиды, несущие признак мужского пола, имеют некоторое превосходство в количестве, подвижности или способности к оплодотворению или это происходит по любой другой из тысячи возможных причин, поскольку согласно принципу индифферентности, входящему в мою фундаментальную систему, наблюдаемое неравенство было бы крайне маловероятным, если бы такой причины не существовало. Но, видимо, здесь нет принципиального различия между этим случаем и случаем с несимметричной монетой.

19. Замечание по поводу проблемы Пуанкаре: «Почему случайные события подчиняются закону?» В сущности, ответ состоит в том, что они не подчиняются, учитывая, что никакие обобщения не возможны относительно всей совокупности случайных событий (возьмите, к примеру, инфекционные болезни, дактили в гекзаметрах, смертность от удара копытом, рождаемость великих людей).

Пуанкаре считает парадоксальным то, что актуарий может по незнанию очень легко сделать весьма полезные выводы, тогда как если бы он знал законы здоровья, он вынужден был бы совершать бесконечные вычисления. В действительности же он действует не по незнанию, а опираясь на установленные опытным путем частоты.

20. Замечание о «произвольном» выборе.

Кейнс,[714] по сути, дает ему правильное объяснение. Но:

a. Важно ввести понятие описания. Ведь в целях получения φх нам нужно не то, что a – произвольный элемент из x(Sx), а то, что произвольным является описание (ιх)(ψх), когда х = (ιх)(ψх) безотносительно к φх/Sx. h;

b. Существенно важно расширить значение этого термина, чтобы охватить не только выбор одного элемента, но многих; так, то, что ψx задает произвольный выбор n S по отношению к φ x, означает, что α = x(ψх) является безотносительным для вероятностей вида: доля α, которая есть

Идея произвольного выбора полезна в индуктивном рассуждении, в котором убедительность аргументации: «Доля S, которые есть φ, равна λ» . . «Доля S, которые есть φ, равна λ», зависит от того, является ли осуществляемый выбор ψ произвольным. Если λ = 1, то, конечно же, ценность этой аргументации усиливается, если ψ склоняется не в пользу φ, и ослабляется, если ψ склоняется в пользу φ.

Франк П. Рамсей. Последние работы (1929)

Вероятность и неполная вера

Недостатком моей статьи о вероятности было то, что неполная вера в ней рассматривалась как психологический феномен, определяемый и измеряемый психологом. Но такого рода психология не позволяет далеко продвинуться, и ей нет места в развитой науке. Фактически понятие степени веры, равной 2/3, бесполезно для стороннего наблюдателя, кроме случая, когда оно используется самим человеком, который говорит: «Я верю в это со степенью 2/3», т. е. (это, по крайней мере, наиболее естественная интерпретация) «Я верю в это с точно такой же степенью, как в p ∨ q, когда считаю p, q, r равновероятными и знаю, что только одно из них истинно». В чем же смысл этого числового сопоставления? Как используется это число? В очень многих случаях оно используется просто как основа для получения других таких же чисел с тем, чтобы в итоге прийти к числу настолько близкому к 0 или 1, что его можно считать 0 или 1, и чтобы неполная вера стала полной. Но иногда это число само используется при принятии практического решения. Как? Я хотел бы ответить: в соответствии с законом математического ожидания, но не могу, поскольку мы могли бы использовать это правило, если бы были в состоянии измерять хорошее и плохое (или благо и зло). Но, возможно, некоторым образом мы приближаемся к этому, когда в экономике предполагаем, что максимизируем неизмеряемую полезность. Возникает также вопрос, почему же именно закон математического ожидания. Ответ на него состоит в том, что если мы используем вероятность для измерения полезности, как показано в моей статье, условие совместимости требует именно этого закона. Конечно, если бы полезность измерялась другим способом, например в деньгах, мы бы не использовали математическое ожидание.

Если одинаковые различия в полезности означают для человека одно и то же, то полезность может измеряться в деньгах так же, как и в чем-либо ином. Однако с помощью нашего понятия вероятности или с помощью идеи времени можно уточнить их значение; т. е. x – y = y – z, если x в течение 1 дня и z в течение 1 дня = y в течение 2 дней. Но чтобы время не влияло, соответствующие временные отрезки должны быть длительными, относиться к разным периодам жизни одного человека, или к разным людям. Приводят ли эти два метода к одному и тому же результату? Можно ли доказать это с помощью закона Бернулли? Очевидно, нет; Бернулли позволяет оценить только шансы. Человек мог бы считать 1 единицу чего-то хорошего и 1 единицу чего-то плохого равными 2 единицам чего-то нейтрального, но при этом считать 2 единицы плохого настолько ужасным, что не захочет рисковать. (Но с этим можно справиться! Был бы только шанс, что это не произойдет.) Думаю, это показывает, что мой метод измерения является более оправданным; он один подходит для работы с целокупностями (или неделимыми сущностями) (wholes).

Это всего лишь идея; но есть ли в ней действительно какой-либо смысл? Думаю, мы можем сказать следующее.

Теория – это множество суждений, содержащее p и q всякий раз, когда оно содержит p и q, и если оно содержит какое-либо р, оно содержит и все его логические следствия. Интерес к подобным множествам проистекает из того, что можно принять одно из них в качестве включающего все то, во что мы верим.

Теория вероятности – это множество чисел, связываемых с парами суждений, подчиняющимися исчислению вероятностей. Интерес к подобному множеству проистекает из того, что, опираясь на него, можно действовать последовательно.

Математика, конечно, интересует только форма вероятности; надо признать, что он имеет дело лишь с достоверным.

Перевод с англ. Л.Б. Макеевой

© Перевод на русский язык. Издательский дом ВШЭ, 2011

Обозначения и символы, встречающиеся в рукописи Рамсея

Памятники экономической мысли

К 125-летию со дня рождения И.И. РУБИНА

Людмила Л. Васина. И.И. Рубин и его рукопись «Очерки по теории денег Маркса»

Выражение «рукописи не горят» в полной мере относится к публикуемой ниже работе одного из наиболее крупных и оригинальных экономистов 1920-х годов Исаака Ильича Рубина. Чудом уцелевшая рукопись, озаглавленная автором «Очерки по теории денег Маркса», публикуется впервые спустя более 80 лет после своего создания. Хотелось бы надеяться, что данная публикация будет своего рода данью памяти безвременно трагически погибшему ученому и поспособствует восстановлению его имени в отечественной экономической науке.

И.И. Рубин в 1927 г., г. Москва (РГАСПИ. Ф. 374. Оп. 2. Д. 3. Л. 3.)

Имя Исаака Ильича Рубина (1886–1937) сегодня хорошо известно в научном мире. Когда после более 40 лет забвения главные работы Рубина «Очерки по теории стоимости Маркса» и «История экономической мысли» вышли в переводах в США, Великобритании и ФРГ,[715] идеи Рубина вновь, как когда-то в СССР, стали предметом содержательных научных дискуссий. В спорах вокруг работ и идей Рубина отмечалось, что перед читателем оказалось не устаревшее, почти 50-летней давности сочинение, а вполне современное, оригинальное, глубоко аргументированное произведение, фактически содержавшее полное изложение модной в 1960 – 1970-х годах концепции отчуждения. В центре дискуссий, как и когда-то в 1920-е годы, были интерпретации Рубиным предмета политической экономии, теории стоимости Маркса, в частности, трактовка категории абстрактного труда, товарного фетишизма и др. Имели место, правда, и оценки другого рода, в которых главный труд Рубина «Очерки по теории стоимости Маркса» характеризовался как сугубо «академический», «утомительный для восприятия», «написанный без учета политического контекста» и относящийся, с позиций сегодняшних дискуссий вокруг Маркса, скорее к «музею древностей». Эти оценки были бы, несомненно, более взвешенными и справедливыми, если бы их авторам были известны обстоятельства жизни И.И. Рубина и условия, в которых писались «академические» труды ученого. Адекватная оценка научного наследия Рубина невозможна без учета трагической судьбы ученого, к сожалению, не уникальной для того сложного периода советской истории.[716]

* * *

Рубин родился 12 июня 1886 г. в г. Двинске (ныне Даугавпилс, Латвия) в состоятельной еврейской семье. Он получил традиционное для своей среды образование – с пяти лет учился в хедере, затем у домашних учителей и в гимназии. Сдав экстерном курс классической гимназии в г. Витебске, Рубин поступил в 1906 г. на юридический факультет Петербургского университета, который окончил в 1910 г. Помимо юриспруденции его уже тогда интересовали экономические дисциплины, которые на юридическом факультете (экономического факультета в те годы в университете не было) преподавали автор фундаментальных работ по вопросам денежного обращения, финансам и кредиту в России И.И. Кауфман и первый российский экономист с мировым именем М.И. Туган-Барановский, основные работы которого – «Промышленные кризисы» и «Русская фабрика в прошлом и настоящем» – получили широкую известность не только в России, но и благодаря их переводам (прежде всего на немецкий язык) в других странах.

По окончании университета Рубин некоторое время работал в Петербурге в нотариальной конторе. В 1912 г. он переехал в Москву, где продолжал заниматься юридической практикой, сочетая ее с литературной и научной работой. В 1913–1914 гг. Рубин опубликовал первые статьи по гражданскому праву. С 1915 г. до августа 1917 г. он работал секретарем-делопроизводителем Земского союза и Московского городского союза; в 1917–1918 гг. был секретарем и помощником в юридической части Московской экономической кассы страхования, работал также в редакциях разных журналов. После Февральской революции 1917 г. Рубин активно сотрудничал с газетой «Известия», опубликовал более десятка статей по текущим экономическим и социальным проблемам, печатался также в журналах «Рабочий мир» и «Продовольственное дело».

По своим политическим взглядам И.И. Рубин был в те годы социал-демократом. Его политическая деятельность началась в 1904 г., когда он вступил в организацию еврейских рабочих «Бунд» и вел активную пропагандистскую работу среди рабочих в черте оседлости. В 1905 г. впервые был арестован, но спустя два месяца, по амнистии после царского Манифеста 17 октября, выпущен на свободу. Во время Первой мировой войны Рубин примыкал к левому крылу меньшевиков – меньшевикам-интернационалистам. К Октябрьской революции отнесся сдержанно, но с самого начала считал необходимым работать в органах советской власти. Вместе с тем Рубин продолжал свою деятельность в московской организации Бунда, а когда в апреле 1920 г. в ней произошел раскол, остался с той частью членов организации, которая отказалась идти на слияние с РКП(б) и объявила себя правопреемницей Бунда. Рубин был избран в Центральный комитет Бунда, затем стал секретарем ЦК. Он и в дальнейшем продолжал считать себя последовательным социал-демократом, не скрывая своего несогласия со многими методами руководства ВКП(б). 20 февраля 1921 г. во время пленарного заседания ЦК Бунда Рубин был задержан и помещен в Бутырскую тюрьму. Однако следствию не удалось получить никаких конкретных данных для его обвинения в контрреволюционной деятельности, и вскоре Рубин был освобожден.

Спустя девять месяцев, в ночь с 5 на 6 ноября 1921 г., Рубин был вновь арестован. На этот раз его арест получил общественный резонанс. С протестом в Московском совете выступила фракция меньшевиков, в ВЧК были направлены ходатайства от президента Московского государственного университета историка В.П. Волгина, декана факультета общественных наук МГУ академика Н.М. Лукина, а также наркома просвещения А.В. Луначарского. К этому времени имя Рубина было хорошо известно в научной и преподавательской среде.

Революция открыла для Рубина возможность заниматься преподавательской деятельностью, что для него как еврея по происхождению было исключено в царской России. В 1919–1921 гг., находясь на службе в Красной Армии, Рубин преподавал общественные науки на Московских Военно-технических курсах, летом 1920 г. прочел курс политической экономии на учительских курсах при Наркомпросе, в 1920–1922 гг. работал в комиссии Наркомпроса по составлению учебных программ и планов для школ и университетов, некоторое время был заведующим отделом обществоведения Гуманитарно-педагогического института. С февраля 1921 г. Рубин – профессор 1-го Московского университета, одновременно он преподавал политическую экономию в Институте красной профессуры, Институте народного хозяйства и в Коммунистическом университете им. Я.М. Свердлова. В 1919 г. будущий директор Института К. Маркса и Ф. Энгельса (ИМЭ) Д.Б. Рязанов привлек Рубина к работе над «Библиотекой научного социализма», к переводу с немецкого языка третьего тома «Литературного наследия Маркса и Энгельса»[717] и их переписки. В 1922 г. уже в качестве директора ИМЭ, когда встал вопрос об издании всех экономических работ Маркса в первом русском издании сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса, Рязанов также привлек к этой работе Рубина. С этого времени занятия Рубиным экономической теорией и специально экономической теорией марксизма стали основной сферой научных интересов. Не подлежит сомнению, что превращение Рубина в ведущего экономиста-марксоведа, реализация его потенций талантливого исследователя, переводчика вряд ли состоялись бы без активного участия в его судьбе Д.Б. Рязанова.

На основе интенсивной преподавательской деятельности и анализа переводимых им на русский язык трудов Маркса Рубин написал первые научные работы по истории экономической мысли и экономической теории Маркса. В начале 1920-х годов он – один из ведущих советских экономистов-теоретиков и историков экономической мысли. Этот факт подчеркивался во всех ходатайствах по освобождению Рубина из-под ареста. 22 ноября 1921 г. под поручительство академика В.П. Волгина Рубин был освобожден, однако следствие по его делу прекращено не было.

Имея репутацию яркого лектора, Рубин продолжал преподавательскую деятельность. Он занимался также разработкой теоретических проблем политической экономии, в первую очередь связанных с интерпретацией экономической теории Маркса, историей экономических учений, перевел и сопроводил своим комментарием ряд известных в то время трудов западноевропейских экономистов, написал предисловия, вступительные статьи ко многим переводным изданиям работ немецких и английских авторов, выходившим в 1920-е годы. Рубин избегал излагать общепризнанные части экономической системы марксизма, стремился уделить внимание спорным вопросам, представлявшим теоретический интерес.

Наибольшую известность получила работа И.И. Рубина «Очерки по теории стоимости Маркса». Этот главный труд ученого вышел в свет в начале 1923 г. и на протяжении 1920-х годов переиздавался еще три раза. Вначале это была небольшая книжечка, состоящая из двух разделов. Но уже в первом издании «Очерков» были в основном сформулированы принципиальные положения, вокруг которых впоследствии развернулась дискуссия. Не вступая в прямую полемику, Рубин фактически оспаривал в своей работе распространенные в начале 1920-х годов интерпретации Марксовой трудовой теории стоимости и товарного фетишизма, представленные, в частности, в комментариях П.Б. Струве к русскому изданию первого тома «Капитала» Маркса (СПб.: О.Н. Попова, 1906) и в «Курсе политической экономиии» A.A. Богданова и И.И. Степанова (т. 2, вып. 1, М.: Госиздат, 1919; первое издание вышло в 1910 г.). Теория стоимости определялась Струве как блестящий исторический экскурс, не имеющий отношения к реалиям товарно-капиталистического хозяйства. Товарный фетишизм в системе Маркса трактовался Богдановым и Степановым как надуманный раздел «Капитала», не имеющий прямого отношения к понятию стоимости, или как элемент общественной идеологии классового общества. Абстрактный труд определялся ими как затраты труда в физиологическом смысле, а величина стоимости – пропорционально трудовым затратам. Если учесть, с одной стороны, отсутствие в то время новых переводов и изданий «Капитала» и, с другой стороны, популярность названных изданий, становятся более понятными содержание и логика труда И.И. Рубина.

На базе методологии Маркса Рубин предпринял собственную попытку дальнейшей разработки важнейших аспектов теории стоимости, не получивших достаточного развития в «Капитале», а именно проблем абстрактного труда и редукции сложного труда. В изложении проблем теории стоимости и товарного фетишизма он выступал как представитель классической марксистской традиции, опираясь в первую очередь на анализ методологических проблем теории трудовой стоимости в статьях Р. Гильфердинга «Бём-Баверк как критик Маркса» и «Постановка проблемы теоретической экономии у Маркса», опубликованных в 1903 г. в теоретических изданиях германской социал-демократии «Die Neue Zeit» и «Der Kampf». Важным элементом концепции Рубина было обоснование методологического принципа различения вещественного («материально-технического») содержания и социальной формы, т. е… говоря современным языком, вещественной (вещной) формы и социально-экономического содержания (сущности) экономических процессов. Истоки этой концепции прослеживаются в работах Р. Гильфердинга, но значительный вклад в обоснование и развитие данного принципа в отечественной литературе внес именно И.И. Рубин. Проведение принципа различения вещной формы и социально-экономического содержания экономических процессов создавало предпосылки для использования экономического наследия Маркса применительно к анализу различных общественных форм производства, что имело большое значение как в 1920-е годы, так и в более позднее время.

Весьма тонко подходил Рубин к пониманию соотношения материального и идеального при анализе товарного фетишизма. Он показывал, что порождаемый товарным миром фетишизм – объективная реальность и одновременно продукт человеческого сознания. Дальнейшее развитие этот подход получит в работах советского философа Э.В. Ильенкова.[718]

Развитые в «Очерках по теории стоимости Маркса» оригинальные идеи Рубина об абстрактном и конкретном труде, товарном фетишизме, отчуждении и др. оказались в центре теоретических дискуссий 1920-х годов в области политической экономии. «Очерки» оценивались современниками Рубина как одно из наиболее серьезных исследований теории стоимости Маркса. Известно, что очень высоко ценил работу Рубина Н.И. Бухарин, считавшийся в те годы наиболее авторитетным знатоком марксизма и теоретиком партии. Написанные в строго академическом ключе, лишенные сиюминутной актуальности «Очерки» закладывали основы научного, творческого подхода к теории Маркса, свободного от пропагандистской упрощенности и догматизма. На протяжении не только 1920-х годов, но и позже в советской науке не было ни одной работы по данной проблематике, которая стояла бы на уровне этого труда Рубина, хотя и не свободного от спорных моментов.

Выход в свет первого издания «Очерков» совпал по времени с новым арестом Рубина 27 февраля 1923 г. По решению комиссии НКВД «за активную антисоветскую деятельность» он подлежал заключению на три года в Архангельский лагерь. Хлопоты близких и знакомых, среди которых был и тогдашний посол СССР в Германии H.H. Крестинский, помогли отсрочить отправку слабого здоровьем Рубина, страдавшего к этому времени неврозом сердца, туберкулезом легких и болезнью желудка, на Север. Однако осенью 1923 г. его все-таки отправили в Суздальский лагерь, но из-за резкого ухудшения здоровья вскоре вновь вернули в Бутырскую тюрьму. В своем письме из Суздальского лагеря Рубин писал 28 октября 1923 г., что заключение в Суздале было более мучительным и разрушительным для его здоровья, чем даже «очень суровый режим» Бутырки.[719]

Тем более поразительно, что время, проведенное Рубиным в заключении и затем в ссылке, было заполнено интенсивнейшим научным трудом. К моменту ареста он выполнял множество заявок и заданий различных издательств, а также ИМЭ. Для продолжения работы в тюрьме Рубин получал, прежде всего благодаря поддержке Д.Б. Рязанова, все необходимые книги, журналы и прочие материалы (тогда это еще было возможно). В частности, по заданию Рязанова, в Бутырской тюрьме (июнь 1924 г.) Рубин начал работу над новым переводом на русский язык работы Маркса «К критике политической экономии». Естественно, все выходившее из-под пера ученого, проходило цензуру. Вряд ли случайно поэтому преобладание в деятельности Рубина этого периода работ над переводами, научного редактирования книг историко-экономического содержания, сугубо научный подход к комментированию экономических произведений Маркса, которые он готовил во время заключения к публикации, отсутствие в этих работах Рубина какого-либо намека на политическую и научную жизнь того времени.

Показательный эпизод произошел после 19 декабря 1924 г. в Бутырской тюрьме, когда пришло распоряжение об освобождении Рубина из тюрьмы и отправке в ссылку в г. Карасубазар в Крыму. ИИ Рубин попросил отсрочить его освобождение, мотивируя свою просьбу следующим образом: «У меня на руках две большие работы, из них одна учебного характера («Хрестоматия по истории политической экономии»: около 450 страниц), подлежащая немедленной сдаче в Госиздат и требующая для окончательного редактирования не более 6–7 дней. В случае немедленного отъезда я буду лишен возможности переслать единственную рукопись, плод полугодовой работы, и в лучшем случае сдача задержится на 2–3 месяца».[720] Просьба Рубина была удовлетворена, его пребывание в тюрьме было продлено на несколько дней. К концу декабря 1924 г. Рубин завершил работу и только после этого был отправлен в ссылку. Перед отъездом он обратился с просьбой «заехать на два часа в Институт Маркса и Энгельса для отбора необходимой для дальнейшего выполнения заказов Института и Госиздата литературы, а также для личного разговора с Д.Б. Рязановым по поводу выполнения работы для Института». Разрешения на эту встречу Рубин не получил.

В Карасубазаре Рубин и его жена сняли две комнаты в одноэтажном домике, где прожили до весны 1926 г., несмотря на неоднократные просьбы Рубина перевести его в более подходящую для его здоровья местность Крыма. Зимой 1925–1926 г. здоровье Рубина резко ухудшилось, к старым болезням добавился суставной ревматизм в тяжелой форме, усугубивший заболевание сердца. Срок ссылки Рубина истекал 13 апреля 1926 г., однако несмотря на ходатайства известных в то время обществоведов Ш.М. Дволайцкого, М.Н. Покровского и др., ему в течение трех лет было запрещено проживать в Москве, Ленинграде и ряде других крупных городов, и лишь августе 1926 г. Рубин получил разрешение поселиться в Саратове. Однако по ходатайству Рязанова, Рыкова и Бухарина ему разрешили в октябре 1926 г. приехать в Москву на три недели, а 26 ноября 1926 г. Особое совещание при Коллегии ОГПУ постановило: «Рубина Исаака Ильича досрочно от наказания освободить, разрешив свободное проживание по СССР».[721]

Трудно поверить, но именно в заключении и в ссылке (с весны 1923 по осень 1926 г.) Рубин подготовил около двадцати пяти научных работ, в том числе второе, существенно переработанное и вдвое увеличенное по объему издание «Очерков по теории стоимости Маркса». Среди сделанного им в это время перевод и предисловие в книге И. Розенберга «Теория стоимости у Рикардо и у Маркса», второе издание книги «Народное хозяйство в очерках и картинках» (совместно с P.M. Кабо), научное редактирование книги В. Либкнехта «История теории стоимости в Англии» и вступительная статья к ней, перевод книги Г. Леви «Основы мирового хозяйства» (все работы относятся к 1924 г.), а также подготовка вышедших позднее книг «Физиократы» (1925), «История экономической мысли» (1926), «Современные экономисты на Западе» (1927). Помимо этого для Института Маркса и Энгельса Рубин продолжал работать над переводом работы «К критике политической экономии» и переводил на русский язык рукопись Маркса «Замечания на книгу А. Вагнера "Учебник политической экономии"», написал ряд статей и рецензий для журнала «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса». Он также составил антологию «Классики политической экономии от XVII до середины XIX в.», сопроводив каждый раздел своими содержательными вступительными замечаниями. В эти же годы Рубиным были написаны три большие статьи – «Австрийская школа», «Амортизация» и «Вульгарная политическая экономия» – для первого издания Большой советской энциклопедии.[722]

С конца 1926 г. и до своего нового ареста в ночь на 24 декабря 1930 г. Рубин являлся сотрудником Института К. Маркса и Ф. Энгельса. К сожалению, документальных свидетельств о работе Рубина в институте не сохранилось, за исключением отдельных упоминаний его имени в рабочих документах ИМЭ начала 1930-х годов, уже после ареста Рубина.[723] Как свидетельствовал Рязанов в своем письме в Политбюро ЦК ВКП(б) и Президиум Центральной Контрольной Комиссии от 23 февраля 1931 г., в ИМЭ Рубин зарекомендовал себя как «прекрасного работника, очень знающего экономиста и прекрасного переводчика». Вскоре после прихода Рубина в Институт Рязанов передал ему заведование кабинетом политической экономии, который должен был стать центром подготовки к печати экономических произведений Маркса. Непосредственными помощниками Рубина были сотрудники кабинета Е.А. Каганович, Владимиров,[724] А.Л. Реуэль. Коллегой Рубина оказался и Роман Роздольский, который в своем капитальном труде «История создания „Капитала“», изданном во Франкфурте на Майне в 1968 г., назвал И.И. Рубина после десятилетий забвения «выдающимся русским экономистом» и поведал о трагической судьбе Рубина и большинства приверженцев его научной школы, которые «погибли в сталинских застенках и концентрационных лагерях».[725]

Руководимому И.И. Рубиным небольшому коллективу предстояло сделать квалифицированный перевод многих не публиковавшихся ранее на русском языке экономических работ Маркса и Энгельса, сопоставить с подлинниками и отредактировать существующие переводы, собрать материал для научного комментирования произведений Маркса и Энгельса. В значительной части вся эта работа разворачивалась в таком масштабе впервые. Собранная в кабинете политической экономии, прежде всего стараниями Рязанова, уникальная коллекция литературы – около 14 тыс. книг по проблемам политической экономии и истории экономической мысли – обеспечивала квалифицированную подготовку работ Маркса и Энгельса к публикации как на русском языке, так и на языке оригинала в первом издании Полного собрания сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса на языках оригинала (МЭГА), работа над которым началась также в эти годы.[726]

Под руководством и при непосредственном участии Рубина был подготовлен к изданию ряд тематических сборников, в том числе «Наемный труд и капитал», «К жилищному вопросу», «Энгельс о "Капитале"», «Свобода торговли и протекционизм», «Маркс и Энгельс о крестьянстве». Помимо издания работ Маркса и Энгельса Рубин занимался переводом на русский язык классиков политической экономии, в частности, подготовкой русского издания труда А. Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов». Однако главной заслугой И.И. Рубина в Институте стала подготовка в 1927–1930 гг. нового издания работы Маркса «К критике политической экономии». Существовавшее на тот момент русское издание «К критике политической экономии» в переводе П.П. Румянцева (1-е изд. М., 1896; 3-е изд. Пг, 1922; 4-е изд. М., 1922) было неудовлетворительным, особенно с точки зрения перевода важнейших экономических терминов. Отсутствовал и научно-справочный аппарат.

Подготовленное Рубиным совместно с А.Л. Реуэлем и Е.А. Гурвич к печати новое издание работы «К критике политической экономии» было для того времени образцом научно-публикаторской работы. Был существенно улучшен перевод, отработана терминология, выработан тип примечаний, комментирующих и поясняющих текст, а также справочных указателей (имен, литературы, предметный). Аналогов такого издания не существовало в то время и за рубежом. Новое издание «К критике политической экономии» вышло в свет в июне 1929 г. к 70-летию этого произведения Маркса. В 1930 г. вышло его второе издание. Фактически это издание «К критике…» послужило прообразом и основой для последующих русских изданий этой работы Маркса, вплоть до ее последней публикации на языке оригинала в издании МЭГА.[727]

Правда, после ареста Рубина и Рязанова данное издание было изъято из библиотек, а Институт срочно приступил к подготовке нового издания «К критике…», в основу которого был положен перевод Румянцева, сверенный с немецким изданием «К критике…», вышедшим в 1924 г. В этом издании было изъято предисловие, написанное арестованным к этому времени Рязановым, а подготовленный Рубиным обширный научно-справочный аппарат был сведен к небольшим указателям имен и литературы. Книга была сдана в производство 3 ноября 1931 г. и вышла в свет в апреле 1932 г. Следующее издание работы Маркса «К критике политической экономии», в редакционном предисловии к которому подчеркивалось, что оно заново подготовлено Л.А. Леонтьевым на основе первого немецкого издания 1859 г., появилось в 1933 г. Участие Рубина в подготовке «К критике…» было предано забвению, хотя текстуальное сопоставление всех последующих переводов свидетельствует о том, что основой этих «новых» русских переводов работы Маркса нередко был именно вариант Рубина.

В процессе подготовки своего издания «К критике политической экономии» Рубин специально исследовал историю создания первой главы первого тома «Капитала» и впервые проанализировал историю анализа Марксом товара от работы «К критике политической экономии» (1859) до французского издания первого тома «Капитала» (1872–1875).[728] Параллельно с плановой работой в ИМЭ Рубин продолжал собственные исследования в области экономической теории и истории экономической мысли. Его «История экономической мысли», являвшаяся в 1920-е годы самым известным учебным пособием по данному курсу, переиздавалась ежегодно. Наряду с этим Рубин регулярно публиковал развернутые критические обзоры зарубежной и советской литературы по проблемам политической экономии и теории марксизма. Он написал рецензии на книги X. Дитцеля, Ф. Петри, Ф. Поллока, К. Мюса, В.Г. Паттерсона, В. Эмметта и др.[729] К концу 1920-х годов список научных трудов Рубина насчитывал более 80 названий. Он возобновил преподавательскую деятельность в Институте Красной профессуры, Институте народного хозяйства, МГУ, Институте экономики Российской ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук (РАНИОН), читая лекции по политической экономии, «Капиталу» Маркса, истории экономических учений.[730]

В плане Института К. Маркса и Ф. Энгельса на 1931 г. значилась подготовка новых изданий «Капитала» и «Теорий прибавочной стоимости», но И.И. Рубину уже не довелось участвовать в этой работе.

В 1928 г. началась дискуссия о книге И.И. Рубина «Очерки по теории стоимости Маркса», вначале носившая характер научного спора, но постепенно переросшая в травлю ученого по политическим мотивам. Рубину были инкриминированы фальсификация экономической теории марксизма, идеалистический подход к экономическим категориям, отрыв формы от содержания и др. Его идеи получили название «рубинщины», а сам он был объявлен лидером идеалистического направления в политической экономии.[731] Дискуссию завершила в начале 1930 г. статья В. Милютина и Б. Борилина «К разногласиям в политической экономии» в теоретическом органе ЦК ВКП(б) журнале «Большевик».[732] В это же время Рубин был вынужден оставить преподавательскую деятельность.

19 ноября 1930 г. в одной из статей в «Правде» Рубин был назван «участником разоблаченной меньшевистско-кулацкой вредительской группировки».[733] Имя Рубина фигурировало в показаниях H.H. Суханова, В.Г. Громана и В.В. Шера, арестованных по делу так называемого Союзного бюро ЦК РСДРП (меньшевиков).[734] На публикацию в «Правде» Рубин ответил письмом в редакцию газеты, в котором отвергал свою причастность к каким-либо «вредительским» группировкам.[735] 1 декабря 1930 г. Рубин попросил Рязанова принять его и подал заявление об уходе из Института К. Маркса и Ф. Энгельса. Рязанов принял отставку, но, желая поддержать ученого, предложил Рубину продолжать работу над объектами Института на условиях аккордной оплаты в качестве ответственного редактора экономических работ Маркса и серии «Классики политической экономии». В ночь на 24 декабря 1930 г. Рубин был арестован. Начался последний, наиболее трагический период его жизни.

Спустя полтора месяца после ареста Рубин согласился признать себя членом программной комиссии Союзного бюро, а также то, что он хранил в своем рабочем кабинете в ИМЭ документы меньшевистского центра, причем, увольняясь из Института, якобы передал эти документы в запечатанном конверте Рязанову как документы по истории социал-демократического движения.[736] 8 февраля 1931 г. Рубин под диктовку следователей написал письмо Рязанову, в котором просил его вернуть никогда не существовавшие документы, якобы необходимые для следствия.[737] Вечером 12 февраля письмо было предъявлено Рязанову непосредственно Сталиным в присутствии Молотова, и Сталин отдал распоряжение о проведении обыска в Институте. В ночь с 15 на 16 февраля 1931 г. директор ИМЭ Д.Б. Рязанов был арестован.

Воспоминания сестры Рубина Б.И. Желтенковой, записанные с его слов во время посещения Рубина и его жены в ссылке в 1935 г., содержат уникальную информацию о ходе следствия по делу Рубина, обстоятельствах, при которых от него были получены не только признательные показания о принадлежности к программной комиссии Союзного бюро ЦК РСДРП (меньшевиков), но и компрометирующие данные против Рязанова, послужившие основанием для ареста последнего.[738] Описываемая в воспоминаниях очная ставка Рубина с Рязановым 20 февраля 1931 г.[739] показывает трагедию, пережитую Рубиным, не сумевшим выдержать применявшиеся к нему методы воздействия – на протяжении полутора месяцев бесконечные допросы, запрет спать, избиения, карцер. После первых трех вопросов Рязанов прервал очную ставку. Он увидел запуганного, дрожащего, с трудом выдавливающего из себя слова И.И. Рубина. «Брата, – пишет Б.И. Желтенкова, – тут же отвели в камеру, в камере он начал биться головой о стену. Кто знал спокойствие и выдержанность Рубина, может понять, до какого состояния он был доведен».[740] Воспоминания Б.И. Желтенковой были впервые использованы P.A. Медведевым в его книге «О Сталине и сталинизме».[741] По приговору судебного процесса по делу Союзного бюро ЦК РСДРП (меньшевиков) (1–9 марта 1931 г.) И.И. Рубин был приговорен к пяти годам тюремного заключения с последующим поражением в правах сроком на два года.[742] Сначала он находился в Верхнеуральском политизоляторе, затем, в сентябре 1933 г., был выслан сначала в г. Тургай в Казахстане, а потом в г. Актюбинск, где работал плановиком-экономистом в Облпотребсоюзе.[743] Кроме того, он продолжал заниматься научной работой, свидетельством чего является небольшая рукопись-эссе «Учение Рикардо о капитале», записанная в двух ученических тетрадях[744] и сохраненная сестрой Рубина, а затем ее детьми М.В. и В.В. Желтенковыми. В работе находилось более десяти других исследований, в том числе о К.И. Родбертусе, А. Маршалле, Дж. К. Кларке, представителях математической школы в политической экономии и др.[745] Сестре, посетившей Рубина в Актюбинске, он сказал, что не хочет возвращаться в Москву и встречаться с прежним кругом знакомых. «Это показывало, – пишет Б.И. Желтенкова, – как глубоко он потрясен всем пережитым. Только большой оптимизм, присущий ему, и глубокие научные интересы давали ему силы жить».[746]

19 ноября 1937 г. Рубин был арестован повторно и тройкой НКВД по Актюбинской области по обвинению в создании троцкистской контрреволюционной организации приговорен к расстрелу. 27 (по другим данным, 25)[747] ноября 1937 г. приговор был приведен в исполнение.

В 1989–1991 гг. И.И. Рубин был реабилитирован по всем без исключения делам 1920-1930-х годов.

* * *

Несмотря на то что имя И.И. Рубина на десятилетия исчезло из научного мира, идеи, выраженные в его работах и прежде всего в «Очерках по теории стоимости Маркса», оказались настолько глубоки, оригинальны и плодотворны, что они в том или ином виде воскрешались, воспроизводились и развивались в работах экономистов последующих поколений. Так, «Курс истории экономических учений» (1926, 4-е изд. 1930) лег в основу последующих курсов истории экономической мысли. Традиция, заложенная работой Рубина «Современные экономисты на Западе», получила дальнейшее плодотворное развитие в трудах И.Г. Блюмина. Проблема соотношения вещественной формы и социально-экономического содержания общественных процессов была разработана в различных аспектах в работах B.C. Выгодского,[748] а рубинская трактовка идеального и материального, как уже говорилось, была интересно развита Э.В. Ильенковым. Наконец, дискуссия 1970-х годов о предмете исследования первого отдела первого тома «Капитала» Маркса имела своим идейным истоком статью Рубина «К истории текста первой главы «Капитала» К. Маркса».[749] Таким образом, идеи этого оригинального отечественного экономиста 1920-х годов вопреки их запрету и глубоко трагической судьбе их автора не поросли травой забвения.

* * *

Среди материалов И.И. Рубина, находящихся на хранении в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ), несомненную научную ценность представляет рукопись «Очерки по теории денег Маркса»,[750] логически продолжающая исследование Рубиным теории стоимости Маркса. Работа над рукописью, замысел которой, вероятно, оформился в процессе работы Рубина над переводом работы Маркса «К критике политической экономии», была начата, по-видимому, еще в 1923 г. в камере Бутырской тюрьмы.[751] Впоследствии, как свидетельствуют отчеты Рубина, в 1926–1928 гг. он продолжил работу над рукописью. На то, что в работе над рукописью был перерыв, указывает и использование двух изданий(1918 и 1923 гг.) труда Р. Гильфердинга «Финансовый капитал», а также повтор одной и той же цитаты из этой работы на разных страницах рукописи.[752]

Рукопись объемом более 5 печатных листов представляла собою чистовой вариант текста работы, которая была подготовлена автором к перепечатке (на это указывает запись карандашом на первой странице о перепечатке текста в 3-х экземплярах, а также нумерация красным карандашом сносок), но, в сущности, так и осталась незавершенной. В частности, не было написано намеченное предисловие, нуждался в частичном редактировании, устранении повторов и сам текст, отсутствует приложение исторического характера по образцу обширных приложений в издании «Очерков по теории стоимости Маркса». О том, что рукопись неоднократно читалась и редактировалась автором, свидетельствуют многочисленные замечания, вопросительные знаки и отчеркивания на полях, правка и дополнения чернилами и карандашом. Конец рукописи отчеркнут горизонтальной чертой, идентичной отчеркиваниям, которыми заканчивал разделы или завершал свои тексты Маркс.

Рукопись представляла собой непосредственное продолжение главного теоретического труда Рубина «Очерки по теории стоимости Маркса» и являлась первой в отечественной марксистской литературе попыткой фундаментального исследования теории денег Маркса. Генетическую связь данной работы с «Очерками по теории стоимости Маркса» подчеркивало и первоначальное название рукописи «Теория стоимости и теория денег Маркса», от которого сохранились лишь первые три слова. Впоследствии рукой Рубина карандашом было вписано новое название работы «Очерки по теории денег Маркса». Рукопись свидетельствует, в частности, и о том, что первую книгу – «Очерки по теории стоимости Маркса» – без учета публикуемой рукописи нельзя считать завершенной. Преемственность и взаимосвязь этих работ бесспорна.

На мотивы, побудившие Рубина написать специальную работу по теории денег Маркса, проливает свет его замечание в одном из обзоров литературы по теории денег Маркса, посвященном критическому анализу работ Г. Блоха «Теория денег Маркса» (Йена, 1926) и Ф. Поллока «К теории денег Карла Маркса».[753] «Теория денег Маркса, – констатировал Рубин, – до последнего времени не подвергалась специальному обсуждению в экономической литературе. В то время как Марксова теория стоимости породила обширнейшую литературу, критики Маркса большею частью обходили его теорию денег молчанием или ограничивались беглыми и мимоходом брошенными замечаниями. В марксистской литературе подвергались разработке некоторые спорные вопросы теории денег (в частности, в известной полемике, участниками которой были [К.] Каутский, [Е.] Варга, [О.] Бауэр и друг[ие]), но мы почти не имеем сочинений, специально посвященных систематическому изложению теории денег Маркса в целом…разобранные нами работы Блока и Поллока не восполнили пробела в литературе, посвященной теории денег Маркса».[754] Появление работ по теории денег в Германии в середине 1920-х годов становится понятным, если вспомнить состояние экономики и финансовой системы Германии в период Веймарской республики. В России в это время также проходило налаживание расстроенной в период Первой мировой войны, революции и гражданской войны денежной системы, и практическая работа в этой области нуждалась в теоретическом обосновании, которое было естественно в то время искать в теоретическом наследии Маркса. Таким образом, рукопись Рубина была актуальна с разных точек зрения для 1920-х годов.

Рукопись «Очерки по теории денег Маркса» содержит фактически восемь глав, из которых лишь первая глава имеет авторскую нумерацию «I». Большинство последующих разделов рукописи начинается с новой страницы, что дало основание рассматривать их в качестве последующих семи глав работы, которые в настоящей публикации получили нумерацию римскими цифрами от [П.] до [VIII.]. Авторское оглавление в рукописи отсутствует. (Для удобства читателей реконструированное оглавление с указанием страниц данного издания воспроизведено на с. 501 наст, изд.)

Рукопись «Очерки по теории денег Маркса» состоит из следующих глав:

I. Теория стоимости и теория денег у Маркса.

[П.] Необходимость денег.

[III.] Деньги как результат противоречия между потребительной и меновой стоимостью товара.

[IV.] Возникновение денег.

[V] Деньги и абстрактно-общественный труд.

[VI.] Мера стоимости.

Что такое мера стоимости.

[VII.] Средство обращения.

[VIII.] Деньги как сокровище.

Значительная часть работы «Очерки по теории денег Маркса» посвящена анализу взаимосвязи теории стоимости и теории денег в экономической теории Маркса. Используя социологический метод, исходящий из анализа социальной структуры товарного хозяйства, и опираясь на свое учение о «вещественном содержании» и «общественной форме» (т. е., говоря современным языком, вещественной форме и социально-экономическом содержании экономических процессов), Рубин показывает, что как теория стоимости не может быть развита в полной мере без рассмотрения денег, так и теория денег Маркса вытекает из его теории стоимости. При этом он акцентирует внимание на том, что исходным пунктом анализа как стоимости, так и денег является у Маркса капиталистическое товарное производство, характеризуемое развитым денежным обращением, и рассматривает, в какой мере теория стоимости Маркса построена на предпосылках денежного хозяйства. От изучения механизма действия теории стоимости в капиталистическом товарном хозяйстве Рубин переходит к исследованию вопроса о происхождении и социальной функции денег и их необходимости как результата разрешения противоречия между потребительной и меновой стоимостью товара. Далее он показывает, в чем заключалась заслуга Маркса при анализе процесса возникновения денег.

Вторая часть работы посвящена рассмотрению в теории Маркса вопроса о функциях денег. Рубин дает оригинальную и весьма интересную интерпретацию функций денег как меры стоимости и средства обращения, в заключительной части работы подробно рассматривает функцию денег в роли сокровища. В рукописи отсутствует анализ денег как средства платежа, лишь вскользь упоминается о развитии кредитной системы как неотъемлемой части капиталистического хозяйства, нет даже упоминания о функционировании денег в сфере международного обращения. Между тем анализ функции денег как средства платежа и специальное рассмотрение трансформации денег в международное платежное средство также являлись составными элементами теории денег Маркса, отличавшими его подход к теории денег от других экономистов – как предшественников, так и современников Маркса. А с учетом дальнейшего развития денег эти аспекты анализа приобрели еще большее значение.

Правда, в начале 1920-х годов это не было так очевидно. Поэтому, не исключая того, что Рубин не смог коснуться этих вопросов из-за того, что работа над рукописью была прервана, возможно и иное объяснение отсутствия названных тем в рукописи: Рубин мог намеренно ограничиться рассмотрением именно первых трех функций денег – меры стоимости, средства обращения и сокровища – как наиболее важных, сущностных характеристик денег, понимание которых неразрывно связано с теорией стоимости. Показать внутреннюю связь теории денег с теорией стоимости в системе Маркса – именно такую цель ставил перед собой И.И. Рубин в данной работе.

Как и в «Очерках по теории стоимости Маркса», Рубин при изложении теории денег дает интересные интерпретации многих положений текстов Маркса, в основном, работы «К критике политической экономии» и первого тома «Капитала». Интерпретация теории стоимости Маркса, анализ труда, производящего товары, сущности и роли денег в капиталистическом товарном хозяйстве и другие вопросы представляют интерес и для сегодняшнего читателя, занимающегося данной проблематикой. Большое место уделяет Рубин механизму рыночного ценообразования на основе закона стоимости, роли денег в реализации товарной стоимости как необходимом условии процесса воспроизводства, в установлении и поддержании равновесия товарного хозяйства. Все эти проблемы не утратили актуальности. Определенный интерес для современного читателя представляет и анализируемая Рубиным литература 1910-1920-х годов по теории денег, полемика с экономистами начала XX в., в том числе с представителями австрийской школы, по данному вопросу.

* * *

Рукопись работы «Очерки по теории денег Маркса» была сохранена стараниями сначала жены Рубина Полины Петровны Рубиной, не оставлявшей до самой своей смерти в 1958 г. попыток добиться реабилитации И.И. Рубина, затем его сестры Блюмы Ильиничны Желтенковой (1884–1969) и ее детей М.В. и В.В. Желтенковыми. В начале 1991 г. М.В. и В.В. Желтенковы передали рукопись «Очерков по теории денег Маркса» вместе с некоторыми другими документами И.И. Рубина и воспоминаниями о нем членов семьи на хранение в Центральный партийный архив (ЦПА) ИМЛ при ЦК КПСС (ныне Российский государственный архив социально-политической истории – РГАСПИ).

Известно, что в 1960-е годы П.П. Рубиной были предприняты попытки при поддержке Я.А. Кронрода опубликовать данную работу по теории денег К. Маркса после положительного решения вопроса о реабилитации И.И. Рубина. Однако в то время не удалось ни первое, ни второе. По-видимому, в то время рукопись была перепечатана на машинке (известно, что машинописный экземпляр работы имелся у Кронрода и, возможно, сохранился в его наследии).

В 1991 г. после поступления рукописи в ЦПА в Секторе произведений К. Маркса и Ф. Энгельса ИМЛ при ЦК КПСС по завершении научной экспертизы рукописи возникла идея издать ее совместно с «Очерками по теории стоимости Маркса», давно ставшими библиографической редкостью. Осуществить этот проект, к сожалению, тогда не удалось. Однако научное наследие И.И. Рубина продолжает вызывать интерес исследователей в различных странах мира как ученого, работы которого не утратили своего научного значения. Несомненно, это относится и к публикуемой впервые рукописи работы И.И. Рубина «Очерки по теории денег Маркса».

* * *

Относительно времени написания публикуемой рукописи И.И. Рубина его сестра, Б.И. Желтенкова, в своих записках высказала предположение, что рукопись по теории денег Маркса была написана Рубиным в тюрьме в 1931–1933 годы. Однако это предположение представляется сомнительным.

Работа над рукописью «Очерки по теории денег Маркса» была начата, по всей вероятности, не ранее 1923 г. Об этом свидетельствует проверка источников, использованных Рубиным в рукописи: все они относятся ко времени не позднее 1923 г. В частности, большинство книг, цитируемых автором, находится сегодня в фондах Государственной общественно-политической библиотеки (ГОПБ), преемницы библиотеки ИМЛ. Учитывая специализированный характер этой библиотеки, вобравшей в себя фонды бывших научных кабинетов Института К. Маркса и Ф. Энгельса, можно с большой долей уверенности предположить, что использованные Рубиным в рукописи работы по теории марксизма были в то время только в ИМЭ. И хотя Рубин стал сотрудником Института только в 1926 г., он получал, в том числе и в заключении, что подтверждается документально, всю нужную для работы литературу из Института. Обращает на себя внимание и тот факт, что Рубина явно не удовлетворял существовавший на тот момент русский перевод работы Маркса «К критике политической экономии» Румянцева, вышедший в 1922 г. в Петрограде в Издательстве Коммунистического университета. На это же издание Рубин ссылается и своих «Очерках по теории стоимости Маркса» (см. 4-е изд. 1929, с. 19 и след.). На полях хранящегося в ГОПБ экземпляра издания 1922 г. черными чернилами, похожими на те, которыми написана рукопись, отмечены многие места, цитируемые Рубиным. Однако цитаты из работы Маркса «К критике политической экономии» на основе русского издания 1922 г. находятся лишь в первой половине рукописи. Начиная же примерно со страницы 101 рукописи цитаты из работы Маркса все более совпадают с теми переводами соответствующих мест «К критике политической экономии», которые даны в новом издании этой работы, подготовленном Рубиным и вышедшем из печати в 1929 г. Напрашивается предположение, что начало работы над рукописью предшествовало работе Рубина над новым переводом «К критике…», затем эта работа могла идти какое-то время параллельно. Поскольку рубинское издание «К критике политической экономии» вышло из печати в июне 1929 г., а сдача книги в производство могла произойти от полугода до года до выхода книги в свет, можно предположить, что на 1927–1928 гг. пришлась основная редакционная работа над текстом и научным аппаратом книги. Думается, что примерно этим же временем следует датировать и завершающую стадию работы над рукописью «Очерки по теории денег Маркса». Последнее упоминание о ней содержит заявление И.И. Рубина в Институт экономики РАНИОН от 2 февраля 1930 г. с просьбой освободить его от преподавательской работы. В заявлении в числе работ, выполненных им в 1926–1928 гг., Рубин называет «работу над теорией денег у Маркса».[755]

Следует также принять во внимание, что в тексте рукописи не нашла отражения полемика вокруг работ Рубина, развернувшаяся в конце 1920-х годов, которая возможно и послужила причиной того, что Рубин не сумел довести работу над рукописью книги до конца. Учитывая накал и характер полемики вокруг Рубина в конце 1920-х – начале 1930-х годов, понятно, что шансов напечатать данную работу у автора не оставалось, что также объясняет, почему работа осталась незавершенной. Таким образом, рукопись И.И. Рубина «Очерки по теории денег Маркса», по всей вероятности, была написана в период между 1923 и 1928 гг.

© Васина Л. Л., 2011

* * *

Рукопись записана черными чернилами на 138 листах большого формата (размером 44, 2 х 35,4 см, сложенных пополам). При нумерации страниц Рубиным была допущена ошибка (после с. 58 была проставлена с. 60), поэтому, согласно нумерации автора, рукопись имеет 139 страниц, что обозначено в заголовке работы (см. с. 501 наст. изд.), на самом же деле текст записан на 138 листах, пронумерованная с. 88 – пустая. Поскольку на с. 89 начинается новая глава «Средство обращения», можно предположить, что с. 88 была зарезервирована для завершения предыдущей главы «Мера стоимости».

В данной публикации сохранены стилистические особенности авторского текста, исправлены без оговорки лишь незначительные орфографические ошибки и явные описки. Имена или инициалы упоминаемых и цитируемых Рубиным авторов, в случае их отсутствия, воспроизводятся непосредственно в тексте в [квадратных] скобках, так же как и другие пропуски и сокращения в рукописи. Пунктуация в тексте рукописи дается в соответствии с нормами современного русского языка. Подчеркивания в тексте теми же чернилами, какими написан текст, воспроизводятся курсивом; более поздние авторские вставки и подчеркивания карандашом показаны в тексте пунктирным подчеркиванием. Авторские записи на полях рукописи, как правило, поясняющие текст, воспроизводятся непосредственно в тексте рукописи с соответствующими текстологическими пояснениями в <угловых> скобках. Таким же образом показаны авторские отчеркивания карандашом на полях. Пометки и записи красным карандашом на полях рукописи и некоторые цифры, записанные простым карандашом, имеют чисто технический характер: ими отмечены и, как правило, пронумерованы библиографические примечания и ссылки, а также, вероятно, страницы машинописного экземпляра. Поскольку эти записи, по всей вероятности, не принадлежат Рубину и возникли позднее в процессе перепечатки рукописи на пишущей машинке, в данной публикации они не воспроизводятся.

Переводы цитат из работ Маркса сохраняются в авторской редакции, соответствующие ссылки на издание использованных Рубиным работ Маркса в составе 50-томного 2-го издания Сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса, а также на немецком языке в международном Полном собрании сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса на языке оригинала (Marx/Engels Gesamtausgabe – MEGA^2) даются либо в конце текста, либо, при необходимости, в постраничных примечаниях в квадратных скобках. Все постраничные примечания в тексте рукописи принадлежат И.И. Рубину. Работа Маркса «К критике политической экономии» называется в тексте рукописи сокращенно «Критика». Это, как и другие сокращенные названия работ Маркса и других авторов, при публикации сохранены по возможности без изменений. Вся уточняющая информация библиографического характера дается при необходимости в квадратных скобках в самом тексте, в постраничных примечаниях или в редакционных примечаниях в конце текста (см. с. 617–625 наст. изд.). Оформление библиографических ссылок унифицировано в соответствии с современными правилами. Названия работ, вышедших в России до 1917 г., приводятся в современной орфографии.

* * *

В качестве приложения к публикации рукописи И.И. Рубина «Очерки по теории денег Маркса» дается библиография его работ (в хронологическом порядке) (см. с. 626–632 наст. изд.). Поскольку многие из работ Рубина безвозвратно утрачены (особенно это касается предисловий к книгам других авторов, изъятых в начале 1930-х годов из всех экземпляров соответствующих изданий практически во всех библиотеках СССР), думается, данная библиография представит интерес для исследователей личности и творчества И.И. Рубина.

Текстологическая подготовка рукописи к публикации, комментарии и составление библиографии работ И.И. Рубина осуществлены к.э.н. Л.Л. Васиной

Исаак И. Рубин. Очерки по теории денег Маркса

<3апись карандашом>

I. Теория стоимости и теория денег у Маркса

Марксова теория денег находится в тесной, неразрывной связи с его теорией стоимости. Связь эта теснее, чем существующая между другими частями экономической системы Маркса. Конечно, теория капитала Маркса также построена на основе его теории стоимости и без нее не может быть понята. Но все же она изучает иной, более сложный тип производственных отношений между людьми как капиталистами и наемными рабочими, в то время как теория стоимости изучает более простой тип производственных отношений между людьми как независимыми товаропроизводителями. Теория же денег изучает не иной тип производственных отношений, чем рассмотренный Марксом в его теории стоимости, а тот же самый тип в его наиболее развитой форме. Деньги не только вырастают из товара, но всегда предполагают товар. Отношение между владельцем товара и владельцем денег и есть отношение между независимыми товаропроизводителями. Владелец денег был вчера производителем и владельцем товара, проданного им за деньги. Поскольку обмен товара на деньги по существу представляет собою обмен товара на товар (Т – Д – Т), т. е. приравнивание всех товаров, – эта сторона процесса обмена изучается теориею стоимости. Поскольку обмен товара на товар происходит непременно в форме обмена товара на деньги и денег на товар (Т – Д и Д – Т), – эта сторона процесса обмена изучается теорией денег. Обе теории изучают различные стороны того же самого процесса.

Этим объясняется двусторонний характер связи между упомянутым двумя теориями. Теория капитала предполагает теорию стоимости, но последняя строится Марксом без помощи предпосылок, лежащих в основе первой. Теория же денег не только вытекает из теории стоимости, но, обратно, теория стоимости не может быть развита без теории денег и только в ней находит свое завершение. В основе Марксовой теории стоимости лежат предпосылки денежного хозяйства, точнее говоря: за исходный пункт анализа Маркс берет факт всестороннего приравнивания всех товаров друг другу, характеризующий денежное хозяйство и невозможный без посредства денег.

Дальнейшие главы настоящей работы посвящены изложению и обоснованию теории денег Маркса, построенной им на основе теории стоимости и из нее вытекающей. В первой главе мы остановимся на другой стороне той же зависимости между обеими теориями, не обращавшей на себя достаточного внимания. Мы рассмотрим вопрос, в какой мере Марксова теория стоимости построена на предпосылках денежного хозяйства.

Обычно ход рассуждений Маркса в его теории стоимости излагается следующим образом. Маркс берет прежде всего факт обмена двух товаров, т. е. факт приравнивания меновой стоимости двух благ, отличающихся различною потребительною стоимостью. Из факта их равенства или соизмеримости он делает вывод о необходимости особого мерила для их сравнения, каковое мерило и находит в труде. На первый взгляд это рассуждение вполне правильно передает ход мыслей Маркса на первых страницах «Капитала». Однако более внимательное изучение Маркса показывает нам безусловную ошибочность взгляда, который сводит его теорию стоимости к 1) анализу факта обмена двух товаров, 2) направленному на нахождение мерила их сравнения.

За исходный пункт анализа Маркс берет не приравнивание одного товара другому, а приравнивание каждого товара всем другим, находящимся на рынке, т. е. всестороннее приравнивание всех товаров другу. Товар производится не по заказу для определенных лиц, а на рынок, на неопределенный и обширный круг покупателей. Он производится не для обмена на какие-нибудь другие определенные товары, а для продажи, для обмена на деньги, на которые можно купить любые другие товары. На рынке товар получает определенную расценку, рыночную цену, объективную меновую стоимость (отклонения цен от стоимости мы оставляем здесь в стороне), не зависящую от воли отдельных лиц и навязывающуюся им, как объективно необходимый результат действий всего рынка, совокупности всех покупателей и продавцов. Каждый товар приравнивается всем другим товарам (что возможно только через посредство денег). Каждый товар обладает свойством меновой стоимости, т. е. владелец его имеет возможность приравнять его любому другому товару и обменять его (через деньги) на таковой. Только в таком случае и можно говорить о наличии товара или меновой стоимости, как способности товара к обмену вообще, т. е. независимо от рода товаров, на которые он обменивается, или от лиц, вступающих в обмен. Там, где продукт способен к обмену только на определенные продукты или между определенными лицами, там нет еще меновой стоимости, и к такому обмену теория стоимости не применима.

Что Маркс берет за исходный пункт анализа способности товара к всестороннему приравниванию, доказывается с несомненностью его рассуждениями и в «Критике политической экономии», и в «Капитале». Основной факт, из которого исходит «Критика», заключается в том, что товары «в определенных количествах равны друг другу, замещают друг друга при обмене, считаются эквивалентами» (с. 36, S. 3).[756] Все рассуждения «Критики» основаны на том, что меновая стоимость одного продукта выражается во всех других продуктах. Говоря о приравнивании полотна кофе, Маркс прибавляет, что меновая стоимость первого «не исчерпывается в этой пропорции», а лишь в «бесконечном ряде уравнений» со всеми товарами (с. 44, S. 16).[757] Льняная пряжа и полотно являются друг для друга эквивалентами лишь постольку, поскольку они являются «эквивалентами для любой потребительной стоимости, содержащей равновеликое рабочее время» (с. 39, S. 8).[758]

По существу, таков же ход рассуждений Маркса на первых страницах «Капитала». Обычно внимание читателя сосредоточивается на известном примере сравнения двух товаров, пшеницы и железа, и весь ход Марксовой мысли упускается из виду. Прежде чем перейти к примеру с пшеницею и железом, Маркс констатирует факт обмениваемости пшеницы на всякие другие товары: «Известный товар, напр[имер] 1 квартер пшеницы, в самых различных пропорциях обменивается на другие товары, напр[имер] на 20 фунтов сапожной ваксы, или на 2 аршина шелка, или на ½ унции золота и т. д.; однако меновая стоимость квартера пшеницы остается неизменной, выражается ли она в сапожной ваксе, шелке или золоте» (К[апитал] I, с. 3. Курсив наш. [– И. Р.]). Уравнение двух товаров, пшеницы и железа, является только одним из многих, приравнивающих пшеницу всем другим товарам.

Еще яснее выступает мысль Маркса в том же тексте, исправленном по французскому переводу, редактированному самим Марксом: «Какой-нибудь товар, положим квартер пшеницы, обменивается, на х сапожной ваксы или y шелка, z золота и т. д., словом, он обменивается в разнообразнейших отношениях на другие товары. Следовательно, пшеница, вместо одной, имеет много меновых ценностей. Но так как х сапожной ваксы, равно как y шелка, z золота и т. д. составляют каждое меновую ценность квартера пшеницы, то х сапожной ваксы, y шелка, z золота должны быть способны замещать друг друга или должны представлять одинаковые меновые ценности. Из этого следует, во-первых, что меновые ценности, на которые обменивается один и тот же товар, равны между собою» (К[апитал] I, перев. под ред. Струве, 1906 г., с. 2. Курсив наш. [– И. Р.]).[759] Раз данный товар приравнивается всем другим товарам, то и все последние равны между собою. Этот текст, воспроизводящий ход мыслей «Критики», подчеркивает факт всестороннего приравнивания всех товаров друг другу или, что то же самое, данного товара всем другим, как исходный пункт анализа в теории стоимости.

Дальнейший ход мыслей Маркса таков: Если данный товар приравнивается двум разным товарам, то последние равны друг другу, выражая одну и ту же стоимость в двух различных формах. Отсюда следует обратный вывод: Если два товара (напр[имер] пшеница и железо) равны друг другу, то оба они должны быть равны чему-то третьему. Это положение, развиваемое Марксом на примере пшеницы и железа и иллюстрированное знаменитым сравнением с треугольниками,[760] подавшим повод к стольким различным недоразумениям, является выводом из основного факта приравнивания каждого товара всем другим. Это второе звено рассуждений, которое обычно ошибочно принимается за первое. Уравнение двух товаров дает Марксу право делать умозаключение о равенстве их стоимости только потому, что он берет не изолированное уравнение, а одно из звеньев бесконечного ряда уравнений, в которых каждый из данных двух товаров приравнивается всем другим. Описанный ход мыслей Маркса выступает с полною отчетливостью не только в «Критике», где он положен в основу всего изложения, но и в «Капитале» и, – пожалуй, в еще более ясной форме – в брошюре «Заработная плата, цена и прибыль».[761]

Что меновая стоимость предполагает всестороннее приравнивание друг другу всех товаров, а не только двух, Маркс подчеркивает и в «Теориях прибавочной стоимости». «Вообще там, где существовали бы только два продукта, продукт никогда не развился бы в товар и, следовательно, не развилась бы и меновая стоимость товара» (Theorien, В[d]. lll, S. 172).[762] Как стоимость, продукт «может быть непосредственно превращаем из одной потребительной стоимости в любую другую» (там же, S. 160. Ср. S. 161, 149 – 50, 175 и др.).[763]

Из изложенного можно сделать следующий вывод. В своей теории стоимости Маркс берет за исходный пункт анализа не случайное приравнивание двух продуктов в натуре, а всестороннее приравнивание каждого продукта всем другим, происходящее в форме объективной рыночной расценки каждого товара, через посредство денег. Оставляя пока в стороне роль денег, Маркс изучает общий характер и основные результаты этого общественного процесса, сводящегося к всестороннему приравниванию всех продуктов труда. Маркс исследует не обмен вообще, а развитой (по существу денежный) обмен как основную социальную форму общественного «обмена веществ», т. е. общественного производства. Марксова теория стоимости представляет собой не «диалектическую дедукцию из сущности обмена», как утверждает [Ойген] Бём-Баверк, а анализ определенной социальной формы производства, а именно товарного хозяйства.

Теперь нам легче будет объяснить один пункт, вызвавший особые нападки со стороны Бём-Баверка. На каком основании Маркс с самого начала утверждает, что «меновая стоимость товаров отвлекается от их полезности» (К[апитал] I, с. 4),[764] каковая оставляется им в стороне при анализе стоимости? Если бы речь шла о случайном обмене двух продуктов в натуре, то прав был бы Бём-Баверк, что такой обмен может регулироваться индивидуальными потребностями участвующих в нем лиц и их субъективною оценкою сравнительной полезности продуктов. Поскольку же речь идет об объективной меновой стоимости данного продукта, приравнивающей его всем другим продуктам без различия их рода и личности их производителей, перед нами объективный, закономерный общественный процесс приравнивания всех потребительных стоимостей, т. е. «отвлечения от полезности». Это не значит, что полезность товаров не играет роли, например, в мотивах покупателей. (Но не этими мотивами можно объяснять меновую стоимость продукта, т. е. способность его обмениваться на любую потребительную стоимость, принадлежащую любому товаровладельцу, способность его двигаться в любом направлении рынка.) Маркса интересуют не индивидуальные мотивы покупателей, а общественный процесс обмена, объективно заключающийся в приравнении друг другу в определенных, закономерно устанавливающихся пропорциях всех потребительных стоимостей без исключения.

Мы установили, таким образом, ошибочность взгляда, согласно которому Маркс берет за исходный пункт обмен как таковой, самый факт сравнения двух продуктов. Не менее ошибочно предположение, будто Маркс из факта сравнения двух продуктов делает вывод о необходимости мерила сравнения, каковое он и находит в труде. Маркс, по примеру [Давида] Рикардо, решительно отвергал самую постановку вопроса о мериле стоимости, который у Адама Смита неразрывно сплелся с вопросом о причине закономерных изменений стоимости продуктов, затемняя вопрос [о мериле стоимости] и мешая правильному его разрешению. Рикардо резко критиковал учение Смита о мериле стоимости и перенес всю теорию стоимости в плоскость научно-причинного изучения явлений обмена и изменений стоимости продуктов. Мнение некоторых писателей, будто Маркс ослабил эту строго каузальную (причинную) постановку теории стоимости, приданную ей Рикардо, внесением в нее элементов оценки, ни на чем не основано.[765] Маркс резко критикует постановку вопроса о «неизменяющемся мериле стоимости» (Theorien, III, S. 159, 163 и др.)[766] и даже упрекает Рикардо за некоторые выражения, могущие быть истолкованными в таком смысле (там же, S. 163).[767] Правда мы встречаем у Маркса учение о труде как «имманентном мериле стоимости». Но Маркс многократно подчеркивает, что «имманентное мерило» понимается им в совершенно другом смысле, чем обычное или «внешнее мерило», каковым является не труд, а деньги (там же, [S.] 21, 185, 186 и др.).[768] Труд есть «имманентное мерило» стоимости только потому, что он является ее «causa efficiens» ([действующей] причиною), ее субстанцией (там же, S. 163, 164).[769] Количественные изменения производительности труда являются причиною изменений стоимости товаров. Это положение в переводе на язык гегелевой философии гласит, что труд является «имманентною мерою» стоимости.[770]

Писатели, трактующие Марксову теорию стоимости в смысле поисков мерила стоимости, не отдают себе ясного отчета в том, идет ли речь о мериле, при помощи которого участвующие в обмене лица приравнивают обмениваемые продукты, или о мериле, которое дает возможность теоретику-исследователю утверждать равенство обмениваемых продуктов. Такое расчленение вопроса делает его более ясным и не оставляет сомнения в том, что Марксу чужда постановка вопроса в обоих этих смыслах. Маркс и не думал утверждать, что два продукта обмениваются друг на друга потому, что обменивающиеся считают их продуктами равных количеств труда, так как: 1) Маркса интересует объективный результат процесса обмена, а не субъективные мотивы обменивающихся, и 2) поскольку речь идет об этих субъективных мотивах, невозможно предполагать, что покупателям известны сравнительные трудовые затраты, необходимые для производства разных продуктов, и что они сознательно принимают эти затраты за основу для определения меновой стоимости последних.

Постановка вопроса во втором из указанных нами смыслов должна была бы гласить так: так как два товара приравниваются друг другу, то мы, теоретики-исследователи, должны открыть момент их равенства, указать, какое свойство обще им обоим, делая их равными друг другу. На теоретике лежит обязанность открыть момент равенства двух явлений только в том случае, если он сам сравнивает эти явления и утверждает тождество их природы. Но из того факта, что на рынке пшеница приравнивается железу, нельзя умозаключать к обязанности теоретика показать, в чем состоит их равенство. Теоретик имеет перед собою определенный факт и обязан его объяснить. Это значит, что, наблюдая факты приравнивания пшеницы железу, он ставит себе вопрос: отличается ли данное явление характером постоянства и закономерности, и если да, то какова его причина, т. е. какими явлениями обусловливается существование и изменения данного явления. Не показать, в чем пшеница равна железу, а открыть закономерность объективного социального факта рыночного приравнивания пшеницы железу – такова задача экономиста-теоретика. Так именно и ставит вопрос Маркс, и недостаточно ясное понимание этой постановки вопроса помешало критикам и подчас даже комментаторам Маркса составить себе правильное представление о его теории стоимости.

Для правильного понимания Марксова обоснования теории стоимости необходимо твердо помнить, что, как изложено выше, исходным пунктом анализа Маркса является факт развитого обмена с всесторонним приравниванием всех товаров друг другу. Раз каждый товар, получая на рынке определенную расценку, тем самым приравнивается всем другим товарам и может быть в определенной пропорции обмениваем на любой из них совершенно независимо от того, нуждается ли владелец последнего в данном товаре, то эта обмениваемость или меновая стоимость товара является его общественным свойством. В процессе развитого рыночного обмена каждый товар как меновая стоимость вполне равен любому другому товару и может в определенной пропорции замещать его. Это значит, что в реальном процессе рыночного обмена все товары действительно равны друг другу, равны не по своим вещным свойствам, а по своей социальной функции. Так как социальная функция товаров на рынке заключается в уравновешивании других товаров и так как в этом процессе взаимного уравновешивания товаров каждый товар может в определенной пропорции замещать любой другой товар, то, следовательно, всестороннее приравнивание товаров на рынке означает единство их социальной функции или социальной природы. Обычно аргументацию Маркса излагают таким образом: так как товары можно приравнивать друг другу, то мы должны найти в них нечто общее, единое. Правильнее выразить мысль Маркса приблизительно следующим образом: то, что товары на рынке реально приравниваются друг другу, и есть единство их социальной функции. Теперь встает задача объяснить эту социальную природу факта всестороннего приравнивания товаров, а именно показать необходимую связь его с данною социальною структурою хозяйства, роль его или социальную функцию в хозяйстве и закономерность в приравнивании товаров, т. е. причины, вызывающие возрастание или уменьшение их меновой стоимости. Иначе говоря, встает задача изучения качественной и количественной стороны меновой стоимости, а так как последняя представляет из себя социальную функцию, приобретаемую продуктами труда в определенной социальной среде, то задача наша сводится к анализу этой социальной среды, товарного хозяйства. Анализ этот вскрывает: 1) необходимость всестороннего приравнивания товаров как единственного вида общественной связи между формально разобщенными и материально связанными товаропроизводителями, 2) роль приравнивания товаров как регулятора приливов и отливов труда в разные отрасли производства, т. е. социальную функцию меновой стоимости как регулятора распределения общественного труда и, наконец, 3) законы изменений меновой стоимости товаров в зависимости от изменений производительности общественного труда. Мы видим, каким образом определенная социальная структура хозяйства или определенный тип производственно-трудовых отношений между людьми создает определенную социальную функцию или социальную форму продуктов труда, а именно их меновую стоимость. В этом и заключается теория стоимости Маркса.

Итак, мы считаем неправильным мнение, будто Маркс, беря исходным пунктом анализа факт приравнивания двух товаров, т. е. факт обмена как таковой, вне его социальной формы, ищет мерило для сравнения этих товаров. Маркс с самого начала имеет перед собою развитое товарное хозяйство с всесторонним приравниванием товаров, характеризуемым способностью каждого товара обмениваться в определенной пропорции на любой другой товар. Только этот исходный пункт дал Марксу возможность заранее устранить индивидуально-психологическую постановку вопроса (т. е. потребительную стоимость) и с самого начала определить предмет своего изучения, меновую стоимость как объект социального мира, как социальную функцию или форму продукта труда. Этим был предопределен и весь метод исследования. Для объяснения социальной формы продуктов труда необходимо было перейти к анализу социальной формы организации труда, выражающейся или «овеществляющейся» в первой.

Очень ясно выступает этот ход мыслей Маркса в его брошюре «Заработная плата, цена и прибыль». Охарактеризовав факт всестороннего приравнивания товаров, Маркс следующим образом переходит от товара к труду: «Так как меновые стоимости товаров суть только общественные функции этих предметов и не имеют ничего общего с их естественными свойствами, то мы должны прежде всего спросить: "Какова общая общественная субстанция всех товаров?" Это – труд… Я говорю не только труд, но общественный труд… Чтобы произвести товар, человек не только должен произвести продукт, удовлетворяющий какой-нибудь общественной потребности, но самый труд его должен составлять часть совокупной затраченной обществом суммы труда. Он должен входить в сферу разделения труда внутри общества. Он – ничто без других подразделений труда и с своей стороны должен их дополнять».[771] Маркс усиленно подчеркивает, что речь идет о труде не в его естественной, а социальной форме, о процессе общественного распределения труда, выражением которого является меновая стоимость. Последняя сразу определяется Марксом как «общественная функция» или форма продуктов труда, которой должна соответствовать определенная «общественная субстанция», т. е. известное распределение общественного труда.

По существу таков же ход мыслей Маркса в «Капитале». Констатировав качественное равенство всех товаров как стоимостей, Маркс усматривает в нем «овеществленное», «кристаллизованное» (т. е. фиксированное в виде общественных свойств продуктов труда[772]) выражение «общей им общественной субстанции», «выражение того же общественного единства, человеческого труда» (Kapital, I, S. 6, 14).[773] Приравнивание товаров на рынке выражает приравнивание общественного труда в процессе его распределения между разными отраслями производства. В этом процессе уравниваются все различия в отдельных трудовых затратах, которые первоначально выступают в качестве частных, конкретных, разнокачественных и индивидуальных трудовых затрат и лишь в результате процесса обмена превращаются в общественный, абстрактный, простой и общественно-необходимый труд. Качественному равенству товаров на рынке соответствует качественное равенство труда в общественном процессе его распределения. Поэтому, взяв за исходный пункт вещное равенство товаров в обмене, Маркс уже на третьей странице «Капитала» переходит непосредственно к его корреляту в процессе общественного производства – к равенству труда, анализируя этот труд как однородный и равнокачественный, соответствующий однородности и равнокачественности всех товаров как меновых стоимостей. Абстрактный характер труда выступает здесь как коррелят всестороннего приравнивания товаров, находящего свое полное выражение через посредство денег. От развитой формы обмена Маркс непосредственно переходит (в первых двух параграфах 1-ой главы «Капитала») к развитому абстрактному труду, оставляя пока в стороне весь тот длинный и сложный общественный процесс, который превращает частный и неравный труд в общественный и равный. К рассмотрению этого общественного процесса Маркс переходит только в третьем параграфе («Форма стоимости или меновая стоимость»), чтобы в четвертом («Товарный фетишизм и его тайна») подойти, наконец, к наиболее глубокой основе этого процесса, к социальной структуре товарного хозяйства. Маркс начинает с готового результата общественного процесса, чтобы потом показать нам развитие последнего и вскрыть его основу. Приблизительно таково же построение первой главы «Критики». После подробного анализа меновой стоимости и абстрактного труда Маркс говорит: «До сих пор товар рассматривался с двойной точки зрения, как потребительная стоимость и как меновая стоимость, каждый раз односторонне. Однако товар как таковой есть непосредственное единство потребительной стоимости и меновой стоимости; вместе с тем он является товаром только в отношении к другим товарам. Действительное отношение товаров друг к другу есть процесс их обмена» (Kritik, S. 19, рус. перев., с. 45–46).[774] После «одностороннего» анализа меновой стоимости и абстрактного труда, как готовых законченных результатов общественного процесса, Маркс переходит к изложению самого этого процесса, превращающего потребительную стоимость в меновую и частный труд – в общественный.

Маркс сам отметил в послесловии <в рукописи ошибочно: «предисловии»> ко второму изданию «Капитала» эту особенность своего изложения: «Конечно, способ изложения не может с формальной стороны не отличаться от способа исследования. Исследование должно детально освоиться с материалом, проанализировать различные формы его развития, проследить их внутреннюю связь. Лишь после того как эта работа закончена, может быть надлежащим образом изложено действительное движение. Раз это удалось, и жизнь материала получила свое идеальное отражение, то может показаться, что перед нами априорная конструкция» (К[апитал] I, с. XLVII).[775] Действительно, этот способ изложения Маркса, начинающий с анализа готовых результатов и кончающий общественным процессом развития, скрыл от глаз его критиков его способ исследования и послужил источником многократных обвинений Марксовой теории стоимости в априорности построения. Он же побуждал многих сторонников Маркса искать обоснования его теории стоимости на первых страницах «Капитала», трактующих о содержании стоимости или абстрактном труде. Такое представление, как мы видели, ошибочно. Первые страницы «Капитала» дают только анализ готового законченного результата, являющегося объектом исследования: стоимости и ее коррелята – абстрактного труда. Исследование же действительного процесса развития явлений стоимости мы находим только в параграфах, посвященных «форме стоимости» и «товарному фетишизму». Этот процесс развития стоимости есть одновременно процесс развития денег.

Теперь для нас выясняется тесная связь между теорией стоимости и теорией денег в экономической системе Маркса. Связь эта состоит не только, как обычно представляют себе, в том, что теория денег строится на основе теории стоимости, но и в том, что последняя находит свое завершение только в теории денег. Изложение теории стоимости в первой главе «Капитала», как и в «Критике политической] экономии», состоит из двух частей: анализа понятий меновой стоимости и абстрактного труда (субстанция стоимости) и объяснения процесса развития меновой стоимости (формы стоимости). Первая часть, как мы видели, предполагает всестороннее приравнивание друг другу всех товаров и тем самым всех видов труда, – процесс, соответствующий денежному обмену. Вторая часть, рисующая развитие меновой стоимости как способности товара к всестороннему обмену, одновременно показывает развитие денежной формы. Правда, «денежная форма» является только последнею, наиболее развитою из рассматриваемых Марксом «форм стоимости» (простой, развернутой, всеобщей и денежной). Может поэтому казаться, что существуют формы стоимости, предшествующие денежной, что, следовательно, меновая стоимость может существовать на стадии общественного развития, предшествующей появлению денег. Такое предположение, опирающееся на терминологию Маркса, употребившего в применении ко всем упомянутым фазам обмена название «форм стоимости», мы считаем ошибочным. Формы стоимости, предшествующие всеобщей, представляют собою не только зародышевую форму денег, но также лишь зародышевую форму стоимости. Развитая меновая стоимость появляется только с «всеобщею формою», которая по существу совпадает с появлением денег.

Тесная связь между теориями стоимости и денег ярко проявляется в самом построении труда Маркса. В «Критике политической] эк[ономии]» первая глава, озаглавленная «Товар», по существу содержит также основы теории денег. Как только Маркс после анализа понятий стоимости и абстрактного труда приступает к изложению действительного процесса обмена, превращающего потребительную стоимость в меновую и конкретный труд – в абстрактный, он одновременно показывает нам и развитие денег, как необходимого коррелята меновой стоимости и абстрактного труда (начиная со стр. 19 подлинника).[776] Вторая же глава, о «деньгах», рисует отдельные функции денег, но уже не дает общей теории денег. Приблизительно таково же построение «Капитала». В первой же главе «Товар» часть, посвященная формам стоимости, в сущности содержит теорию денег, которую Маркс развивает более подробно и систематически в главе второй, озаглавленной «Процесс обмена». И здесь общая теория денег дана в тесной связи с теорией стоимости, глава же третья, озаглавленная «Деньги», занимается только отдельными функциями денег.

Теория стоимости и теория денег в совокупности характеризуют один и тот же основной тип производственных отношений между товаропроизводителями, своею трудовою деятельностью в процессе производства дополняющими друг друга, но формально независимыми и вступающими друг с другом в связь только в процессе обмена. Поскольку наше внимание направлено на общественное единство всего процесса производства и распределение общественного труда, осуществляющееся через посредство обмена, мы имеем теорию стоимости. Поскольку наше внимание направлено на процесс обмена с его частными актами купли-продажи как необходимую форму осуществления единства общественного процесса производства, мы имеем теорию денег. Только обе теории в совокупности дают нам общую картину товарного хозяйства со всею двойственностью его структуры: единством общественного процесса производства и его раздробленностью между отдельными частными хозяйствами.

[II.] Необходимость денег

Обычно думают, что в теории стоимости Маркс описывает обмен, происходящий без посредства денег, а в теории денег показывает возникновение, развитие и роль денег. Мы уже видели, что такое мнение должно быть признано ошибочным. С самого начала своего исследования Маркс предполагает всесторонний обмен всех товаров, возможный только через посредство денег. Но в анализе этого сложного явления денежного хозяйства Маркс, как всегда, придерживается метода последовательного выделения и объяснения отдельных сторон. Неправильно было бы каждую из них принимать за отдельный объект изучения; каждая из них характеризует абстрактную сторону всего явления, изучаемую на данной ступени исследования, и только все в совокупности дают полное представление об изучаемом явлении.

В конкретной действительности денежного хозяйства мы наблюдаем факты покупок и продаж, обмена товара на деньги и обратно. Наблюдая эти конкретные факты, Маркс как бы говорит: отвлечемся прежде всего от невозможности для каждого товара быть обмененным на другие товары иначе, как через посредство денег. Взглянем на весь процесс обмена как на процесс взаимного всестороннего приравнивания на рынке всех продуктов труда – процесс, через посредство которого совершается приравнивание и распределение всех видов труда в общественном производстве. Иначе говоря, посмотрим, каким образом при товарном хозяйстве весь процесс распределения и приравнивания общественного труда происходит в форме приравнивания продуктов труда как стоимостей. Изучение механизма социальной зависимости между приравниванием труда и приравниванием товаров и составляет тему Марксовой теории стоимости, или первой ступени нашего исследования. Показавши, каким образом приравнивание труда принимает форму всестороннего приравнивания товаров, Маркс переходит к анализу последнего процесса, обнаруживающему, что всестороннее приравнивание товаров возможно только в форме приравнивания их всех одному и тому же выделенному товару, приобретающему характер денег. Это – теория происхождения и социальной функции денег, или вторая ступень исследования. Только после этого можно перейти к рассмотрению отдельных свойств денег как уже готовых результатов процесса обращения, на первый взгляд, как бы независимых от последнего и присущих самим деньгам. Это теория отдельных функций денег, или третья ступень исследования. Иначе говоря, эти три ступени исследования можно характеризовать, как учение 1) о стоимости или товаре, 2) о переходе товара в деньги и 3) о деньгах. Вторая ступень находится в теснейшей связи с первою, и этим объясняется факт, отмеченный нами выше, а именно, что теория денег излагается Марксом в двух местах: во-первых, в тесной связи с теорией стоимости (в «Критике» в главе первой, в «Капитале» в параграфе о форме стоимости и в главе второй), и, во-вторых, самостоятельно («Критика», глава вторая, и «Капитал», глава третья). Особые трудности для изучения представляет вторая, переходная ступень, ибо это, «посредствующее движение исчезает в своем собственном результате и не оставляет следа» (К[апитал] I, с. 61).[777] Третья ступень исследования имеет дело с функциями денег, всем очевидными и бросающимися в глаза. Более абстрактною и трудною является первая ступень или теория стоимости, но все же, при некоторой привычке к отвлеченному мышлению, легко представить себе весь процесс обмена, как приравнивание вещей, тесно связанное с приравниванием труда. Но наибольшие трудности для понимания представляет вторая ступень, рисующая общественный процесс, результатом которого является сращение денежной функции с определенным натуральным продуктом, имеющее характер как бы естественный, а не общественный. <Последнее предложение дважды отчеркнуто карандашом на полях.>

Маркс неоднократно сам отмечал те различные ступени абстракции, через которые проходит его исследование. «Тот факт, что товаровладельцы взаимно относятся к своему труду как к всеобщему общественному труду, проявляется в форме отношения их к своим товарам как меновым стоимостям; взаимное отношение товаров друг к другу как меновых стоимостей выступает в процессе обмена как их всестороннее отношение к одному особенному товару как адекватному выражению их меновой стоимости; что, обратно, в свою очередь проявляется как специфическое отношение этого особенного товара ко всем другим товарам и, следовательно, как определенный общественный характер вещи, как бы присущий ей от природы» (Kritik, S. 28). (Русский перевод на стр. 51 не совсем точный. Курсив наш. [– И. Р.].)[778] Здесь явно намечен весь путь восхождения исследования от общественного труда через стоимость к деньгам, в синтетическом порядке. Иногда Маркс отмечает тот же путь в обратном, аналитическом порядке: «Как можно х хлопка выразить в у денег? Этот вопрос сводится к тому, как можно вообще выразить один товар в другом, или товары как эквиваленты? На этот вопрос дает ответ только развитие стоимости, независимо от выражения одного товара в другом» (Theorien, В[d]. Ill, S. 193 – 4).[779] От конкретного явления денег необходимо спуститься к приравниванию товаров или форме стоимости, а от последней далее к учению о содержании стоимости или общественном труде. Первая ступень исследования ведет от общественного труда (или содержания стоимости) к форме стоимости, вторая – от формы стоимости к деньгам, третья рассматривает деньги как готовый результат. Как видим, отдельные ступени исследования постепенно переходят одна в другую, так как конечное звено одного является начальным звеном другого. Связующим звеном между теорией стоимости и теорией денег служит учение о форме стоимости.

Теперь мы можем точнее определить, какую задачу Маркс преследует на второй ступени исследования, в общей теории денег. Он не только дает схему постепенного исторического развития денег параллельно с развитием самого обмена. Основная задача его не исторического, а теоретического характера. Недостаточно проследить происхождение и развитие денег. Следует еще вскрыть закономерность, делающую деньги необходимым следствием и спутником развитого товарного хозяйства. Необходимо показать внутреннюю связь между ними. Анализ товарного хозяйства должен показать нам, что всесторонний обмен товаров невозможен без посредства денег. Такова тема, разрабатываемая Марксом в общей теории денег.

Постановка вопроса о необходимости денег, которая может объяснить нам мощное, повсеместное, неудержимое распространение денег по мере развития товарного обмена, составляет характерную особенность Марксовой теории, отличающую ее от многих других. Последователи классической школы большею частью объясняли возникновение денег удобствами их для обмена, большею легкостью денежного обмена по сравнению с натуральным. Но можно ли одними только удобствами объяснять стихийное, повсеместное распространение денег? Величайшие трудности представляет объяснение денег для теорий, построенных не на анализе объективной структуры товарного хозяйства, а на описании субъективных мотивов хозяйствующего человека, взятого вне конкретной социальной и исторической среды. Австрийская школа обнаружила в теории денег полную беспомощность. По замечанию одного автора, видные представители субъективной теории ценности [Е.] Филиппович и К. Менгер выводят стоимость денег из объективных, природных свойств золота.[780] Субъективный психологизм дополняется объективным натурализмом. Другие авторы ясно сознают несовместимость субъективной теории ценности с фактом объективной расценки товаров в деньгах. «Субъективная ценность благ, как субъективно-психический факт, не может быть согласована с объективно-количественным выражением» их в деньгах; возникновение такого денежного выражения представляет собою «проблему, недоступную человеческому пониманию» (!).[781] Это признание равносильно полному банкротству психологического метода в объяснении денег, одного из основных явлений современного хозяйства. Явление это может быть понято только на основе социологического метода, исходящего из анализа социальной структуры товарного хозяйства.

[III.] Деньги как результат противоречия между потребительной и меновой стоимостью товара

Как известно, Маркс вывел необходимость денег из противоречия между потребительною и меновою стоимостью товара. Эта часть Марксова учения часто вызывала обвинения в «метафизике» и диалектической игре абстрактными понятиями. В ней усматривали отвлеченное, схоластическое умозрение, ничего общего не имеющее с реальною жизнью.

Действительно, на первый взгляд эта часть теории, в которой Маркс в наибольшей мере «кокетничает гегельянством», может вызвать подобное представление. Изложение все время ведется на основе его анализа отвлеченных понятий, противопоставлении их, констатировании противоречий и их диалектическом примирении. С наибольшей яркостью проявляется этот характер изложения в «Критике политической экономии». Однако наша оценка общего учения о деньгах, изложенного в «Критике» и «Капитале», изменится, если мы вспомним, что под каждою вещною категорией в Марксовой экономической системе скрывается определенный тип производственных отношений между людьми. Под отвлеченною метафизическою оболочкою мы вскроем глубокое социологическое ядро. Марксово общее учение о деньгах окажется продолжением того анализа производственных отношений товарного хозяйства, который начат Марксом в его теории стоимости.

Раздел[ение] труда. <Запись на полях.> Основное противоречие товарного хозяйства заключается в том, что, с одной стороны, оно состоит из множества отдельных, друг от друга формально независимых частных хозяйств, а с другой стороны, последние материально связаны между собою и взаимно друг друга дополняют. Благодаря разделению труда и обмену «частные работы производителей действительно получают двойственный общественный характер. С одной стороны, как определенные полезные работы они должны удовлетворять определенной общественной потребности и таким образом должны оправдать свое назначение в качестве подразделений совокупного труда, естественно выросшего в систему общественного разделения труда. С другой стороны, они удовлетворяют лишь разнообразные потребности своих собственных производителей, поскольку каждый особенный вид полезного частного труда может быть обменен на всякий иной особенный вид полезной частной работы и, следовательно, равнозначен последнему» (К[апитал] I, с. 41).[782] Сама система общественного разделения труда в товарном хозяйстве может быть рассматриваема с двух сторон: технической и социальной. С одной стороны, она представляет собою совокупность дополняющих друг друга разнородных конкретных видов труда, выражающих «качественное различие между отдельными полезными работами» (К[апитал] I, с. 9);[783] с другой стороны, она представляет собою совокупность разных видов труда, уравненных и находящихся в равновесии друг с другом, или – что является результатом этого процесса уравнения труда – совокупность однородного общественного труда, распределенного между разными отраслями производства.[784] Поэтому, как указано выше, частный труд каждого отдельного товаропроизводителя должен приобрести общественный характер в двойном смысле: материально-техническом и формально-социальном. С одной стороны, он должен удовлетворять определенной общественной потребности, с другой – быть равнозначным любому другому виду труда.

Труд отдельного лица мог бы приобрести непосредственно общественный характер лишь при том условии, если бы он был организован в общественном масштабе общественным органом, который заранее принимал бы во внимание определенное техническое содержание труда отдельных лиц, и включением его в общий план хозяйства, т. е. установлением производственных отношений между данным лицом и другими членами общества, санкционировал бы его социальный характер. Этим труду отдельных членов общества была бы дана гарантия его материальной полезности и одновременно санкция его социальной равнозначности с любым другим видом труда. Но в таком случае мы имели бы перед собою хозяйство социалистическое, а не товарное, непосредственно общественный, а не частный труд. Товарное же хозяйство характеризуется анархиею производства, отсутствием непосредственно общественной организации труда. Частный труд отдельного товаропроизводителя в процессе производства еще не обладает общественным характером в указанном двойном смысле: он не имеет ни гарантии материальной полезности (ибо данный продукт может оказаться вообще ненужным или произведенным в чрезмерном количестве), ни санкции социальной равнозначности (ибо в результате перепроизводства или применения данным производителем отсталых способов производства продукт его труда может быть на рынке приравнен продукту меньшего количества другого труда). Даже по окончании процесса производства ни один общественный орган не проверяет и не санкционирует post factum затраченного отдельными товаропроизводителями труда. Такая проверка и санкция, так сказать «последующий контроль», осуществляются не сознательно действующим общественным органом, а бессознательно действующим механизмом рынка, т. е. столкновением действий отдельных товаропроизводителей, из которых каждый сознательно преследует только цель наиболее выгодного обмена продуктов своего труда и взаимодействие которых имеет своим бессознательным, объективным общественным результатом как бы проверку и санкцию трудовых затрат, произведенных отдельными товаропроизводителями. Мы говорим «как бы», ибо в применении к гетерогенному, бессознательному результату взаимодействия множества людей о «проверке» и «санкции» можно говорить только в условном, переносном смысле. Точнее было бы сказать, что здесь происходят следующие процессы. Или данный продукт труда находит потребителя и одновременно дает своему производителю возможность получить за него в обмен продукт такого же количества труда других производителей, – и в таком случае объективным результатом обмена является тенденция к сохранению и продолжению данного труда в дальнейшем процессе воспроизводства. Иначе говоря, данная трудовая затрата оказывается включенною в систему общественного разделения труда и с материально-технической и с социальной стороны, т. е. как полезная затрата конкретного труда и как равнозначная (уравненная) с другими доля совокупного общественного труда. Или же в случае перепроизводства или применения отсталых орудий труда обмен складывается невыгодно для данного производителя, – и объективным результатом его является тенденция к вытеснению данных трудовых затрат и замене их другими, могущими быть полностью включенными в механизм общественного производства. Объективным результатом рыночного обмена является, таким образом, социальный отбор разных видов и способов труда, включение их в общественный механизм производства и вытеснение из него, нечто вроде проверки и санкции труда отдельных товаропроизводителей, который только таким образом из труда частного становится общественным.

Двойст[венность] обмена и вещей? <Запись на полях.> Однако такой отбор разных видов труда производится в товарном обществе не непосредственно, а косвенно, через отбор продуктов труда, которые рынком либо отвергаются, либо принимаются. Включение данной трудовой затраты в общественный механизм производства совершается в результате и посредством включения ее продукта в общую товарную массу, находящую сбыт на рынке. Данный продукт труда получает на рынке «расценку», меновую стоимость, приравнивающую его в той или иной пропорции любому другому товару на рынке. Этим уравнением продуктов разных видов труда создается и уравнение последних, тенденция к установлению подвижного равновесия между отдельными отраслями производства. Социальный процесс уравнения разных видов труда, распределенного между отдельными отраслями производства, принимает форму особого социального свойства продуктов труда, их «меновой стоимости». Общественные свойства труда принимают форму свойств вещи, «овеществляются» или «фетишизируются». Обмен продуктов отражает «общественно полезный характер частных работ в той форме, что продукт труда должен быть полезен, но не для самого производителя, а для других людей; общественный характер равенства разнородных работ отражает в форме принадлежащего этим материально различным вещам – продуктам труда <Запись на полях: «От труда к вещи.»> – общего свойства быть стоимостью» (К[апитал] I, с. 41).[785] Продукт труда становится товаром или стоимостью. Помимо своего непосредственного материально-технического существования, как конкретный предмет потребления или средство производства, он приобретает особую социальную «функцию» или «форму», становится «носителем» производственных отношений между людьми.

Благодаря этому и самый процесс обмена продуктов приобретает двойной характер: с одной стороны, он представляет собою движение материальных вещей от производителей к потребителям (через ряд посредников), с другой стороны, – движение тех же вещей как носителей производственных отношений людей, т. е. процесс установления производственных отношений между товаропроизводителями, участвующими в обмене. «Обмен товаров есть такой процесс, в котором общественный обмен веществ, т. е. обмен особых продуктов частных лиц, одновременно означает установление определенных общественных производственных отношений, в которые лица вступают в этом обмене веществ».[786] Первую сторону обмена будем называть материально-техническою, вторую – формально-социальною: социальною потому, что независимые друг от друга товаропроизводители через обмен продуктов своего труда вступают между собою в общественную связь, формальною потому, что определенный тип или характер этой связи между товаропроизводителями сообщает особую социальную форму продуктам их труда. <Начало отчеркивания на полях карандашом.> Как известно, основная особенность товарного хозяйства заключается в том, что отдельные частные товаропроизводители вступают между собою в производственные отношения исключительно как владельцы определенных материальных вещей, в результате чего, обратно, обладание вещью дает ее владельцу возможность вступить в производственные отношения с другими людьми. Общественные отношения «овеществляются», а вещи приобретают общественные черты. Благодаря этому и создается тесная связь между материальною и социальною сторонами процесса производства. Продукты труда передвигаются от одного товаровладельца к другому лишь на основании заключенного между ними особого договора или производственного отношения обмена, а последнее, в свою очередь, устанавливается между данными лицами лишь по поводу и в целях перехода материальных вещей от одного к другому. Это сращение материального движения продуктов труда с процессом установления производственных отношений людей находит свое выражение в двойственной природе отдельного товара, представляющего собою сращение производственного отношения (меновой <подчеркнуто чернилами и на полях стоит знак вопроса> стоимости) с материальною вещью (потребительной стоимостью). Как потребительная стоимость, каждый товар есть один из элементов общественного обмена веществ, движения материальных вещей. Как меновая стоимость, он дает своему производителю возможность вступить в производственное отношение с другими производителями. Из этой двойственной природы товара Маркс и вывел необходимость денег. Но мы уже знаем, что эта двойственная природа товара представляет собою не более, как выражение двойственной природы самого обмена, в котором производственные отношения людей устанавливаются через переход вещей. Самый тип производственных отношений людей, присущий товарному хозяйству, вызывает необходимость денег. <Конец отчеркивания на полях карандашом.> Производственные отношения между товаропроизводителями, с одной стороны, связывающие всех членов общества, т. е. отличающиеся всесторонним характером, а с другой стороны, обусловленные и ограниченные наличием у них определенных конкретных полезных вещей, могут устанавливаться только через посредство денег. Это положение должно быть теперь нами доказано.

Движение потребительной стоимости. <Запись на полях.> Двойственный характер обмена, как процесса продвижения материальных вещей от одних членов общества к другим и одновременно процесса установления между ними производственных отношений, сообщает двойственный характер и положению товаропроизводителя в обмене, т. е. отношению его к другим товаропроизводителям-участникам обмена. С одной стороны, он является собственником вещей, которые должны проделать определенный путь в общественном обмене веществ. С другой стороны, он является собственником вещей и именно как таковой полноправным участником данной системы общественных производственных отношений. Рассмотрим положение его с этих двух сторон.

Поскольку продукт труда является материальною вещью с полезными свойствами, потребительною стоимостью, она не нужна самому товаропроизводителю. «Его товар не имеет для него самого непосредственной потребительной стоимости. Иначе он не вынес бы его на рынок. Он имеет потребительную стоимость для других» (К[апитал] I, с. 53).[787] То вар должен поэтому продвигаться из хозяйства производителя в хозяйства потребителей, т. е. в те хозяйства, где имеется потребность в данном товаре как конкретной полезной вещи, как предмете потребления или средства производства. Товар продвигается в хозяйства тех товаропроизводителей, которые предъявляют на него платежеспособный спрос, иначе говоря, желают получить данный товар и вместе с тем в состоянии дать соответствующий эквивалент (равно стоимости), т. е. в состоянии компенсировать его стоимость равною стоимостью произведенных ими товаров. Хотя спрос предъявляется отдельными товаропроизводителями, руководящимися на первый взгляд своими субъективными потребностями и желаниями, он не является, однако, произвольным. Общие размеры и направление его обнаруживают среди постоянных отклонений и нарушений определенную закономерность, вытекающую из закономерности общественного процесса воспроизводства. Каждое хозяйство предъявляет спрос прежде всего на предметы потребления и средства производства, необходимые ему для возможности процесса воспроизводства, т. е. для дальнейшего продолжения своей производственной деятельности. Характер средств производства, на которые предъявляют спрос отдельные хозяйства, определяется непосредственно характером процесса производства. Он же определяет, – но более косвенным путем, через процесс распределения, – и количество и характер предметов потребления, на которые предъявляется спрос отдельными товаропроизводителями. <Последнее предложение отчеркнуто на полях карандашом.>

Таким образом, закономерность продвижения продуктов труда из одних хозяйств в другие определяется в конечном счете закономерностью общественного процесса производства в широком смысле, включая сюда и процесс распределения. Так как, однако, в товарном обществе производство организуется отдельными частными товаропроизводителями, из которых каждый самостоятельно, хотя и считаясь с конъюнктурою рынка, решает, может ли он в данный момент расширить свое производство и личное потребление или должен сжать их, то закономерность общественного обмена веществ проявляется не иначе, как через потребности и спрос отдельных товаропроизводителей. «Чтобы сделаться потребительною стоимостью, товар должен противостоять определенной потребности, для которой он является средством удовлетворения. Таким образом, потребительные стоимости товаров становятся потребительными стоимостями, всесторонне меняя свои места, переходя из тех рук, в которых они служат средствами обмена, в те руки, в которых они являются предметами потребления» (Kritik, S. 20, рус. перев., с. 46).[788] Направление этого продвижения товара как потребительной стоимости определяется не производителем, а потребителем. «Товар как потребительная стоимость может быть отчужден только тому, для кого он является потребительною стоимостью, т. е. предметом особенной потребности» (там же, S. 22 или с. 47).[789]

Итак, поскольку данный товаропроизводитель является собственником материальной вещи, последняя должна проделать в общественном обмене веществ вполне определенный путь, не зависящий от воли ее производителя. В общественном масштабе этот путь определяется в общем и целом закономерностью общественного обмена веществ, для данного же <вставка карандашом> товаропроизводителя он кажется зависящим от воли потребителя, от его спроса. Продвижение товара из хозяйства производителя в хозяйства потребителей является для первого процессом, не зависящим от его воли, предопределенным извне. В этом процессе он вынужден играть пассивную роль. А так как продвижение товара из одного хозяйства в другое невозможно иначе, как путем установления между ними производственного отношения обмена, то в данном производственном отношении наш товаропроизводитель выступает пассивною стороною, почти безвольным и безмолвным хранителем материальной вещи. <Отчеркивание и запись карандашом на полях: «а цена?»>

Менов[ая] стоим[ость]. <Запись на полях.> Этим, однако, роль товаропроизводителя на рынке не ограничивается. Он, как мы знаем, не только хранитель материальной вещи, но именно в силу наличия у него последней является полноправным субъектом общественных производственных отношений. За свой товар он должен получить другие товары равной стоимости. Он не только производитель, дожидающийся спроса со стороны потребителей, но одновременно и потребитель, предъявляющий спрос на необходимые ему товары. Круг и количество последних определяются потребностями его хозяйства, а также характером его личного потребления, в свою очередь, зависящего от величины его доходов, т. е. в конечном счете опять-таки от положения, занимаемого им в системе общественного производства и распределения. Но наш товаропроизводитель, как автономный руководитель своего частного хозяйства, сам в точности решает, какие именно продукты нужны ему в обмен на его собственные. <Последнее предложение отчеркнуто на полях карандашом.> Бросая на рынок свой товар, он на сумму его стоимости может потребовать любых других товаров, находящихся на рынке, т. е. производимых в данном обществе. Именно этот всесторонний характер обмена и характеризует товарное хозяйство с его всесторонним приравниванием всех видов труда и постоянными переливами труда из одной отрасли производства в другую. Товаропроизводитель может обменять свой товар на любой другой товар; это значит, что он может вступить в производственное отношение с любым другим товаропроизводителем. Только при этом условии и можно сказать, что продукт его труда стал товаром, имеет меновую стоимость. До тех пор, пока продукт данного вида труда обменивается только между определенными лицами или на определенные другие продукты, товар и меновая стоимость находятся еще в зародышевых формах.

Итак, «меновая стоимость», как объективное общественное свойство продукта труда или его социальная функция, заключается в возможности обмена данного продукта в определенной пропорции на любой другой продукт, в приравнивании его всем другим продуктам труда. «Как стоимость продукт должен быть воплощением общественного труда и как таковое может быть непосредственно превращаем из одной потребительной стоимости в любую другую» (Theorien, III, S. 160).[790] Характерною чертою меновой стоимости Маркс считает именно эту ее способность «непосредственной превращаемости»: данный товар приравнивается всем другим и может быть обменен на любой из них, <начало отчеркивания на полях карандашном> он обладает, если можно так выразиться, способностью продвижения в любом направлении рынка. «Товар как меновая стоимость проявляется в том, что он в качестве эквивалента замещает по усмотрению определенное количество всякого другого товара, безразлично, представляет ли он для владельца этого другого товара потребительную стоимость или нет» (Kritik, S. 22, рус. перев., с. 47).[791] <Конец отчеркивания на полях карандашом.> Разумеется, на самом деле не сам товар, а товаропроизводитель обладает этою способностью продвижения в любом направлении рынка: наличие товара, обладающего меновою стоимостью, дает ему возможность вступать в производственное отношение обмена с любым другим товаропроизводителем, независимо от того, нуждается ли последний в его <правка карандашом; первоначально: «этом»; данный пассаж отчеркнут на полях карандашом> товаре или нет. Конечно, формально этот акт обмена не может совершиться против согласия и воли последнего товаропроизводителя, но фактически такое согласие в развитом товарном хозяйстве почти всегда имеется и обеспечено: производители, как мы видели, согласны отдать продукты своего труда любому лицу, дающему в обмен равную стоимость. «Меновая стоимость» продукта труда заключается в том, что обладание последним дает товаропроизводителю возможность вступить в производственное отношение обмена с любым другим товаропроизводителем. Продукт труда при обретает особую социальную функцию посредника или «носителя производственных отношений» между людьми, он становится «активным носителем меновой стоимости» (Kritik, S. 20, рус. перев., с. 46).[792] Товаропроизводитель же становится активным установителем производственных отношений с другими членами общества.

Двойств[енное] положение товаровладельца. <Запись на полях.> Как видим, господствующие в товарном обществе своеобразные производственные отношения, связывающие людей через посредство вещей, делают положение товаропроизводителя в рыночном процессе обмена двойственным: поскольку продукт труда есть потребительная стоимость, продвижение которой является извне предопределенным для данного товаропроизводителя, последний играет роль пассивного участника производственного отношения; поскольку же продукт его труда представляет собой меновую стоимость, товаропроизводитель играет роль активного установителя производственного отношения. Этот двойственный, пассивно-активный характер производственных отношений между товаровладельцами Маркс и формулировал в своем известном<правка карандашом; первоначально: «знаменитом»> учении о двойственной природе товара как потребительнойи меновой стоимости. «Одно и то же отношение должно быть отношением товаров как по существу равных и лишь количественно различных величин, т. е. приравниванием их как овеществления всеобщего рабочего времени, и одновременно должно быть отношением их как качественно различных вещей, как особенных потребительных стоимостей для особенных потребностей, т. е. отношением, различающим их как действительные потребительные стоимости. Но такое равенство и неравенство друг друга взаимно исключают» (Kritik, S. 22–23, рус. перев., с. 47–48).[793] Это «равенство» товаров как меновых стоимостей означает возможность для производителя приравнять продукт своего труда любому другому продукту, т. е. выступать активным участником производственного отношения обмена. «Неравенство» товаров как потребительных стоимостей означает необходимость поставить данный продукт труда в связь с чьею-нибудь платежеспособною потребностью, необходимость для данного товаропроизводителя ждать, пока другие товаропроизводители приравняют продукты своего труда данному продукту, т. е. необходимость выступать пассивным участником производственного отношения обмена. Под «метафизическою» оболочкою учения о двойственной природе товара мы находим социологический анализ производственных отношений между товаропроизводителями. Мы констатировали, что каждый товаропроизводитель должен выступать по отношению к остальным в двойственной роли активного установителя и пассивного восприемника производственного отношения обмена. Одновременное выполнение участником обмена обеих этих ролей, пассивной и активной, возможно только в случае натурального обмена, который определяется одновременно спросом данного участника обмена на продукт труда другого и спросом, предъявляемым последним на продукт труда первого. Но такое одновременное соединение в одном лице пассивной и активной роли на деле уничтожает его активность, т. е. лишает его возможности обменять продукт своего труда на любой другой по его усмотрению. Здесь нет всестороннего обмена и приравнивания продуктов труда и, следовательно, нет еще развитой меновой стоимости. Обмен носит еще случайный и ограниченный характер и определяется индивидуальными потребностями данных лиц. Всесторонний обмен предполагает возможность обмена каждого продукта труда на любой другой продукт; следовательно, активная роль данного товаропроизводителя как установителя производственного отношения обмена не должна парализоваться одновременною ролью его как пассивного восприемника. А это значит, что каждый товаропроизводитель должен выступать в обеих этих ролях последовательно во времени, являясь попеременно то в одной, то в другой.

Итак, в каждом процессе обмена данный товаропроизводитель в данный момент играет либо активную, либо пассивную роль. Легко понять, что второй участник обмена должен всегда играть роль, противоположную роли первого. Если данный товаропроизводитель А активно устанавливает производственное отношение по своему усмотрению с любым из остальных товаропроизводителей, это значит, что последний в данный момент лишен возможности выбрать по своему усмотрению контрагента сделки обмена. Полярное разделение активной и пассивной роли между обоими участниками обмена находит выражение в полярном разделении между продуктами их труда одновременной роли меновой и потребительной стоимости. <На полях знак вопроса.> Если продукт труда А может быть в данный момент обменен на любой из остальных товаров, то, очевидно, последний в данный момент лишен такой способности. Если товар А может свободно продвигаться в любом направлении рынка и, следовательно, играет роль меновой стоимости, способной к всестороннему приравниванию, то другие товары тем самым одновременно ограничены в своем продвижении, играя пассивную роль потребительной стоимости. Невозможность для обоих участников данного акта обмена выступать одновременно в активной роли подчеркивается Марксом в «Капитале»: «Каждый товаровладелец хочет отчуждать[794] свой товар лишь в обмен на такие товары, потребительная стоимость которых удовлетворяет его потребности. С этой стороны обмен представляет для него чисто индивидуальный процесс. Но, кроме того, он хочет реализовать свой товар как стоимость, т. е. реализовать его в любом из других товаров той же стоимости, независимо от того, имеет ли его собственный товар потребительную стоимость для владельцев других товаров или нет. С этой точки зрения обмен представляет для него всеобщий и общественный процесс. Но один и тот же процесс не может быть для всех товаровладельцев в одно и то же время только индивидуальным и только всеобщим и общественным. Присмотревшись к делу внимательнее, мы увидим, что для каждого товаровладельца всякий чужой товар играет роль особенного эквивалента его товара, а потому его собственный товар – роль всеобщего эквивалента всех других товаров. Но так как в этом сходятся между собой все товаровладельцы, то ни один товар фактически не является всеобщим эквивалентом, а потому товары не обладают и всеобщей относительной формой стоимости, в которой они отождествлялись бы как стоимости и сравнивались друг с другом как стоимости определенной величины» (К[апитал] I, с. 53–54. Курсив наш. [– И. Р.]).[795] Одновременное выступление всех товаровладельцев в активной роли установителей производственных отношений обмена приводит к взаимному парализованию их активности. Одновременное выступление обоих обмениваемых продуктов труда в роли меновой стоимости, могущей быть обмененною на любой другой продукт труда (т. е. в роли всеобщего эквивалента всех других товаров), приводит к тому, что ни один из них не может играть эту роль. Если один из обмениваемых товаров обладает способностью непосредственной обмениваемости на любой другой товар, то второй товар, участвующий в данном акте обмена, этою способностью не обладает: он может быть обменен на любой другой товар не непосредственно, а через посредство своего обмена на первый товар. «Форма всеобщей непосредственной обмениваемости не обнаруживает при первом взгляде на нее того обстоятельства, что она – противоречивая товарная форма, так же неразрывно связанная с формой не непосредственной обмениваемости, как положительный полюс магнита с его отрицательным полюсом. Поэтому так же можно вообразить себе, что на все товары одновременно наложен штемпель непосредственной обмениваемости, как можно вообразить, что всех католиков возможно сделать папами» (К[апитал] I, с. 36).[796] <Цитата отчеркнута на полях карандашом.>

Мы приходим к следующим выводам. С одной стороны, каждый товаропроизводитель должен играть в процессе обмена попеременно активную роль установителя производственных отношений и пассивную роль восприемника производственных отношений, устанавливаемых другими. С другой стороны, оба участника обмена не могут одновременно выступать в активной роли: активная роль одного тем самым означает одновременную пассивную роль другого.[797] Производственная связь между двумя товаропроизводителями в акте обмена не только создает известную координацию между ними, но и содержит некоторый элемент субординации, т. е. неодинакового распределения активной и пассивной роли. Но, как мы знаем, в товарном обществе нет органа, устанавливающего заранее сознательно определенные отношения между независимыми производителями. В обмене товаровладельцы противостоят друг другу как вполне равноправные субъекты хозяйства, общественная позиция которых в акте обмена зависит исключительно от характера вещей, находящихся в их обладании: производственные отношения между ними носят «вещный» характер. Следовательно, и активная роль данного товаровладельца в акте обмена обусловливается непосредственно не его социальною функцией в производственном процессе, а фактом обладания определенною вещью, т. е. социальною функцией вещи. <Последнее и часть следующего за ним предложения (до двоеточия) отчеркнуты на полях карандашом с пометкой: «мало».> Раз в каждом акте обмена один из товаровладельцев должен играть активную роль инициатора и установителя данного производственного отношения, и раз такую роль он может выполнять исключительно как владелец определенных вещей или товаров, то отсюда с неизбежностью вытекает следующий вывод: обладание определенным товаром дает возможность его владельцу вступать в производственное отношение обмена с любым другим товаровладельцем, иначе говоря, дает возможность обменять данный товар на любой другой по своему выбору. Товар, выполняющий социальную функцию активного установителя производственных отношений обмена между товаровладельцами, т. е. обладающий способностью непосредственной всеобщей обмениваемости на любой другой товар, и есть деньги.

В «Капитале» Маркс определяет деньги как «всеобщий эквивалент» или товар, находящийся во «всеобщей эквивалентной форме» (К[апитал] I, с. 36 и др.).[798] Характерною особенностью эквивалента вообще Маркс повсюду считает его способность «непосредственной обмениваемости» (К[апитал] I, с. 23, 26, 29, 34, 35–36, 37).[799] Всеобщий же эквивалент – это товар, находящийся в «форме непосредственной всеобщей обмениваемости» (К[апитал] I, с. 37),[800] т. е. могущий быть непосредственно обмененным на любой другой товар. В этой способности играть роль активного установителя производственного отношения обмена, быть «активным носителем меновой стоимости», «носителем экономического отношения» (Kritik, S. 20, 21, рус. перев., с. 46)[801] и заключается основной характер денег, их социальная функция или социальная форма. По существу такое же, хотя иначе выраженное, определение денег Маркс дает в «Критике политической экономии»: «Особый товар, представляющий адекватное существование меновой стоимости всех товаров, или меновая стоимость товаров как особый, выделенный товар – и есть деньги. Это – кристаллизация меновой стоимости товаров, кристаллизация, которую сами товары создают в процессе обмена» (Kritik, S. 28, pyc. перев., с. 51).[802] (Как было подробно изложено выше, Маркс постоянно подчеркивает, особенно в «Критике», что характерною особенностью товара как меновой стоимости является способность быть обмененным на любой другой товар, заместить его в определенной пропорции.) Деньги как «кристаллизация меновой стоимости», и означают фиксацию за определенным конкретным товаром (золотом) этой способности всестороннего приравнивания или непосредственной всеобщей обмениваемости. Определение денег, данное Марксом в «Критике», вполне сходится с его же определением в «Капитале».

Деньги как средство принуждения. <Запись на полях.> Резюмируя изложенное, можно сказать, что развитие и повсеместное распространение денег являются необходимым результатом самой структуры товарного общества, сочетающей общественное единство материального процесса производства с формальною независимостью частных хозяйств. Продвижение продуктов труда в процессе производства и потребления предоставлено усмотрению отдельных частных товаропроизводителей, но вместе с тем каждый из последних связан волею своего контрагента. Акт непосредственного обмена продуктов труда двух товаропроизводителей может быть установлен лишь на началах «свободного» договора или совпадения воль обоих контрагентов. Акт обмена, обусловленный наличием у каждого из его участников потребности в продвижении к нему продукта труда другого участника обмена, неизбежно носит индивидуальный и случайный характер. Общественный, отличающийся закономерным постоянством процесс обмена возможен только при том условии, если продвижение продуктов может происходить по инициативе любого <правка карандашом; первоначально: «одного»> из товаропроизводителей. А это имеет место в том случае, когда в процессе обмена выделился историческим путем товар, обладание которым дает владельцу его возможность выступать инициатором или активным установителем производственного отношения обмена, т. е. деньги. <Начало отчеркивания на полях карандашом и запись: «мало».> В систему частных хозяйств, формально равноправных и допускающих только взаимную координацию действий на началах соглашения, деньги вносят первичную дифференциацию активных и пассивных ролей, попеременно выполняемых каждым товаропроизводителем, вносят зародышевые формы подчинения (принуждения) и субординации. Деньги являются «общественною силою», они «измеряют общественное богатство своего владельца» (К[апитал] I, с. 101),[803] его общественную власть. «Свободный» договор обмена, формально предполагающий абсолютное равноправие обоих его участников, фактически заключается по инициативе одного из них, владельца денег. Этим преодолевается связанность и ограниченность процесса обмена, основанного на совпадении воль обоих контрагентов. Хотя основою товарного общества служит «юридическое отношение, формою которого является договор», но «содержание этого юридического или волевого отношения дано самим экономическим отношением» (К[апитал] I, с. 52).[804] <Конец отчеркивания на полях карандашом.> Экономическое отношение обмена, завершающееся развитием денег, вносит закономерность и постоянство в систему юридических отношений, основанных на совпадении индивидуальных воль отдельных лиц.

Учение Рыкачева. <Запись на полях.> В книге А.[М.] Рыкачева «Деньги и денежная власть» мы встречаем вполне ясное понимание того, что современный обмен, как «нормальный процесс, на который каждый из участников этого процесса вперед рассчитывает и притом рассчитывает безотносительно к расчетам и желаниям всех других»,[805] не может иметь своею основою такой свободный договор, который предполагает «необходимость дожидаться или добиваться совпадения двух или более воль».[806] «Договор есть очень элементарная форма обмена услуг, настолько элементарная, что сама по себе она не в силах удовлетворить запросам сколько-нибудь развитого человеческого общества и по необходимости дополняется другими формами – непосредственным принуждением или денежной оценкою».[807] «Деньги суть средство обеспечения свободы выбора хозяйственных благ»,[808] освобождающее участника обмена от зависимости от воли других товаровладельцев. Но А. Рыкачев забывает самое существенное и важное: что возможность для одного участника менового акта свободы выбора хозяйственных благ означает одновременное отсутствие такой же свободы, т. е. принуждение, для другого участника того же самого акта. Активная роль одного участника <вставка карандашом> в обмене предполагает на другой стороне пассивную роль. Если современный обмен представляет собою «нормальный процесс, на который каждый из участников этого процесса вперед рассчитывает и притом рассчитывает безотносительно к расчетам и желаниям всех других», то это возможно только при одном условии: если «расчеты и желания всех других» товаропроизводителей закономерно определяются объективными общественными процессами производства и обмена. Видимая свобода «мотивации» отдельного товаропроизводителя необходимо предполагает объективную «лимитацию» (ограничение, связанность) действий всех товаропроизводителей в совокупности: первая без последней сделала бы невозможным общественный процесс производства, превратив общество в хаос несогласованных и перекрещивающихся действий отдельных людей. Основная социальная функция денег в товарном хозяйстве заключается не столько в роли их как орудия свободной мотивации, сколько в их роли как орудия «лимитации», или давления на мотивы товаропроизводителей. Талоны, которые будут выдаваться в социалистическом обществе отдельным членам его на право приобретения из общественных складов любых продуктов в определенном количестве, будут не хуже теперешних денег выполнять роль «средства обеспечения свободы выбора хозяйственных благ». Но они не будут непосредственно определять мотивы и действия производителей, и потому не будут «деньгами» в современном смысле слова. Упустив из виду роль денег как орудия подчинения, А. Рыкачев приходит к выводу, что «купля-продажа перестает быть двустороннею сделкою и превращается в ряд односторонних актов покупателей и продавцов, самостоятельно преследующих свои интересы».[809] Товарное общество в изображении А. Рыкачева превращается в фантастическое царство всеобщей неограниченной свободы: каждый делает односторонне, что ему угодно, и все же обмен сохраняет характер «нормального процесса». На самом же деле, и при денежном обмене система производственных отношений людей основана не на односторонних актах, а на двусторонних сделках, отличающихся, однако, тем, что активная и пассивная роли дифференцированы в лице разных участников сделки.

Не приходится, конечно, удивляться, что А. Рыкачев, хотя и считает свое определение денег как средства свободного выбора хозяйственных благ, в сущности, совпадающим с Марксовым определением денег как всеобщего эквивалента,[810] на самом деле совершенно не понял самой ценной стороны учения Маркса о социально-связующей, лимитирующей роли денег. Для него учение Маркса остается «философским умозрением», оперирующим «результатом логического развития внутренних противоречий, будто бы заключающихся в понятии товара».[811]

Данное нами выше определение денег отличается от определения, данного [Р.] Гильфердингом: «Вещь, которая посредством коллективных действий товаров получила полномочие на то, чтобы выражать стоимость всех остальных товаров, это – деньги».[812] По нашему же определению, деньги – это вещь, которая посредством коллективных действий товаров получила полномочие активно устанавливать производственное отношение обмена, т. е. получила способность непосредственной обмениваемости. Результатом этого основного характера денег является выполняемая ими функция мерила стоимости, которую Гильфердинг берет за основу своего определения. Мы не приняли определения Гильфердинга по следующим двум соображениям. Во-первых, мы ставили себе целью выяснить смысл определения, данного самим Марксом. Для Маркса же всеобщим эквивалентом является товар, обладающий способностью непосредственной всеобщей обмениваемости, в то время как Гильфердинг определяет эквивалент, как «товар, в котором все другие товары выражают свою стоимость».[813] И здесь, как видим, Гильфердинг исходит из функции мерила стоимости. Для Маркса же мерило стоимости представляет собою только «одну из функций денег, или деньги в особенной определенности формы».[814] Во-вторых, мы считаем желательным дать определение денег, характеризующее те производственные отношения людей, выражением которых и является данная вещная категория, т. е. денежная форма товара. В нашем определении подчеркивается, что речь идет об активном установлении обмена, т. е. о производственном отношении обмена между двумя товаропроизводителями, с дифференцированием активной и пассивной ролей, распределенных полярным образом между ними. Это есть определенный тип отношений между людьми, – тип, придающий особое вещное свойство «денег» товару, находящемуся в руках активного участника обмена. Разумеется, и формула Гильфердинга говорит скрытым образом о том же типе производственных отношений между людьми, но прямой характеристики их она не содержит.

[IV.] Возникновение денег

Мы видели, что развитое товарное хозяйство с всесторонним обменом товаров необходимо предполагает выделение из среды всех товаров одного, обладающего свойством непосредственной обмениваемости, т. е. выполняющего функцию денег. Но этим мы еще не ответили на вопрос о том, как произошло фактически такое выделение денег, каков исторический процесс возникновения и развития денег.

Разумеется, Маркс, основная задача которого заключалась в объяснении явлений капиталистического хозяйства, не мог заниматься специальными историческими изысканиями относительно происхождения денег, изысканиями, относящимися к доисторическим и самым ранним историческим эпохам. Но, с другой стороны, рассматривая все стороны современного экономического строя как исторически-преходящие и под углом зрения их исторического развития, Маркс не мог не уделить внимания и вопросу об историческом происхождении денег. Замечания его на этот счет, при всей своей скудости, представляются очень интересными и ценными. Помимо этих замечаний чисто исторического характера, мы встречаем у Маркса, особенно в учении о деньгах, свое образное сплетение исторической и теоретической точек зрения. Нередко Маркс, «кокетничая», как он выражается, гегельянством, изображает прежние фазы исторического развития, как отдельные «моменты» или стороны позднейшей более развитой формы того же явления, или, обратно, ступени логического анализа сложного явления изображает в виде последовательных ступеней или фаз исторического развития. Такое сплетение теоретического и исторического изучения особенно заметно в учении Маркса о «формах стоимости», делая понимание его в высшей степени трудным.

В первой половине XIX столетия на вопрос о происхождении денег, как и других форм общественной жизни, давался большей частью рационалистический ответ. Ученые констатировали полезность или целесообразность данного социального института, напр[имер] денег, и считали этим задачу свою законченною: предполагалось, что полезность данного института служила прямым побудительным мотивом для сознательного введения его людьми. Анализируя трудности натурального обмена и облегчение его, вызываемое употреблением денег, ученые полагали, что люди путем особого соглашения или общественного договора условились считать какой-либо товар деньгами для облегчения обмена. Другие ученые видели источник происхождения денег в изобретениях отдельных лиц (теория археолога [А.] Бека)[815] или в сознательной деятельности государственной власти.

Заслуга Маркса заключается в том, что в то время, когда еще не были известны новейшие археологические, этнографические и исторические данные, рисующие социально-стихийное развитие денег, он твердо отстаивал такую точку зрения, исходя из своей общей исторической и экономической концепции. Деньги явились в результате постепенного расширения и усложнения обмена, путем повторяющихся массовых бессознательных[816] действий участников обмена, без решающего сознательного воздействия государственной власти. Иначе говоря, происхождение денег носит социально-экономический, а не государственный, стихийный, а не сознательный характер.

«Деньги не являются продуктом размышления или договора, но образовались инстинктообразно в процессе обмена» (Kritik, S. 29 и рус. перев., [с. ] 51).[817] «Природный инстинкт товаровладельцев» побуждал их делать дело, прежде чем рассуждать (К[апитал] I, с. 54).[818] Эти действия участников обмена определялись характером и потребностями процесса обмена.

Первоначальный обмен возникает не между членами общины, живущей в условиях натурального, а подчас и коммунистического хозяйства, но между разными общинами или их членами (К[апитал] I, с. 55).[819] Отсюда постепенно обмен проникает и внутрь общины, содействуя ее разложению (Kritik, S. 30, рус. перев., [с. ] 52).[820] Продукты труда, становясь товарами в междуобщинном обмене, приобретают меновую стоимость и внутри общины (К[апитал] I, с. 55).[821] Первоначально обмен охватывает небольшое число продуктов, носит исключительный и случайный характер. Он происходит в форме натурального обмена, при котором оба обмениваемых продукта являются потребительными стоимостями для участников обмена. С другой стороны, продукт еще не производится специально для обмена, и только излишек его, остающийся за покрытием собственных потребностей, поступает в обмен. Таким образом, и в объективном процессе производства и в сознании участников обмена меновая стоимость еще не отделилась от потребительной (Kritik, 30 и рус. перев., [с. ] 52).[822] Каждый из двух обмениваемых продуктов определяет движение другого продукта и вместе с тем в своем движении определяется последним, т. е. выполняет одновременно пассивную роль потребительной стоимости и активную роль меновой стоимости или эквивалента. <Против последнего предложения на полях знак вопроса: «?»> Случайный характер обмена делает случайными и колеблющимися количественные пропорции обмениваемых вещей. В общем эта стадия натурального обмена «представляет собою скорее превращение потребительных стоимостей в товары, чем превращение товаров в деньги» (Kritik, S. 30, рус. перев., [с. ] 52).[823] Продукт труда получает зародышевую форму меновой стоимости, соответствующую приблизительно (не полностью) тому, что Маркс в своей схеме развития форм стоимости назвал «простою или случайною формой стоимости».

Появившись на почве примитивно-зачаточного разделения труда между отдельными общинами, вызываемого часто различием окружающих их естественных условий, обмен, в свою очередь, дает сильнейший толчок разделению труда. Рост разделения труда опять-таки приводит к расширению и углублению обмена, как в смысле количественного увеличения пропорции продуктов данного рода, поступающих в обмен, так и вовлечением в обмен новых видов продуктов, до тех пор потреблявшихся в собственном хозяйстве. В этом процессе постепенного вовлечения в обмен все новых видов продуктов обычно выделяются и получают особое значение те продукты труда, которые уже в широких размерах являются предметами обмена. Каждое лицо, приносящее продукт свой на рынок, старается обменять его на один из указанных наиболее распространенных предметов обмена, либо потому что в виду своей большей распространенности эти продукты наиболее часто ему требуются, либо потому, что они дают ему возможность получить потом в обмен на них тот конкретный продукт, в котором он нуждается. Один или несколько продуктов наиболее часто обмениваются на все прочие и наиболее часто сравниваются с ними. Обычно такую роль играет не один, а несколько товаров, между которыми в свою очередь устанавливается известная пропорция обмена. Создается система расценки одного товара в нескольких других. У племени бонду в западном Судане раб приравнивался 1 ружью и 2 бутылкам пороха, или

= 5 быкам, или

= 100 кускам ткани.

У дарфуров в Центральной Африке раб приравнивался 30 кускам хлопчатобумажной ткани определенной длины, или 6 быкам, или 10 испанским долларам определенной чеканки.[824] М.[И.] Туган-Барановский правильно отмечает, что такая система расценок, очень распространенная на низших стадиях обмена, соответствует «развернутой форме стоимости» Маркса.[825]

На этой стадии развитие обмена не останавливается. Процесс дифференциации идет дальше, в сторону выделения из целой группы товаров одного наиболее часто фигурирующего в обмене. «Оборот товаров, в котором товаровладельцы обменивают свои собственные продукты на различные другие продукты и приравнивают их друг другу, никогда не может совершаться таким способом, чтобы при этом различные товары различных товаровладельцев в пределах их оборотов не обменивались на один и тот же третий товар и не приравнивались ему как стоимости» (К[апитал] I, с. 56).[826] Вместо расценки одного товара в нескольких появляется расценка нескольких товаров в одном и том же товаре, являющемся их эквивалентом. Вначале «эта всеобщая эквивалентная форма появляется и исчезает вместе с тем мимолетным общественным контактом, который вызвал ее к жизни. Попеременно выпадает она на долю то того, то другого товара. Но с развитием товарного обмена она прочно и исключительно срастается лишь с определенными видами товаров, или кристаллизуется в денежную форму» (там же).[827] Понадобился долгий процесс исторического развития, прежде чем эта денежная функция была фиксирована за благородными металлами. У разных племен и народов роль денег выполнялась различными товарами, и у каждого народа денежный материал менялся с течением времени. Если перечислить все товары, служившие в свое время в различных местностях в качестве денег, то получится длиннейший и пестрый список самых различных предметов. Выбор того или иного предмета определялся целым рядом объективных условий: родом хозяйства данного племени, степенью его богатства, сношениями с другими племенами и т. п. В «Критике» Маркс говорит, что роль денег выполняла обычно «наиболее всеобщая потребительная стоимость», образующая «наиболее значительную составную часть материального богатства» данного племени (Kritik, S. 29 и рус. перев., [с. ] 52).[828] В «Капитале» Маркс детализирует это замечание. Роль денег выполняли: либо наиболее важные предметы, которые получались извне, путем внешнего обмена, и потому представляли собой как бы естественную форму проявления меновой стоимости туземных продуктов; либо же предмет потребления, составлявший главный элемент туземного отчуждаемого имущества, напр[имер] скот, рабы и т. п. (К[апитал] I, с. 56–57).[829] В общем эти замечания Маркса находят полное подтверждение в новейших данных этнографии и археологии. [К.] Гельферих резюмирует эти данные в следующих словах: «У охотничьих народов средством обмена служит прежде всего оружие, у пастушеских – скот, у племен, ведущих торговлю с чужими купцами, товары, получаемые от последних или отдаваемые им в обмен».[830] Наряду с этими группами предметов, служивших наиболее часто первоначальными деньгами, Гельферих помещает также группу предметов украшения, куда входят и благородные металлы. Не следует, однако, упускать из виду, что предметы украшения очень часто подходят под первую из указанных Марксом групп (т. е. предметов ввоза) и, кроме того, металлы вообще, а частью также благородные, у первобытных народов являлись одним из важнейших средств производства (Kritik, S. 158 и рус. перев., [с. ] 126).[831]

Первоначально металлы выполняли роль денег наряду с другими товарами. Иногда у одного и того же племени товары расценивались одновременно в металле и скоте и т. п. Но постепенно металлы вытесняли другие товары, выполнявшие функцию денег. Причину этого следует искать в общеизвестных естественных свойствах металлов, благодаря которым они наилучшим образом могут выражать количественные различия: это – их однородность и делимость. Сюда присоединяются их высокая прочность, а для благородных металлов их высокая удельная стоимость, благодаря которой они постепенно вытеснили более простые металлы, оставив последним сферу разменных денег (Kritik, S. 156–158 и рус. перев., [с. ] 124–126).[832] «Деньги по природе своей суть золото и серебро, хотя золото и серебро по природе – не деньги» (там же и К[апитал] I, с. 57).[833] Превращение благородных металлов в деньги предполагает определенную социальную структуру общества, основанную на товарном хозяйстве и развитом обмене; но наличие последних неизбежно вызывает появление денег и фиксацию за каким-нибудь товаром общественной функции денег, которая в конце концов наилучшего для себя носителя находит в благородных металлах. Вообразим, что на земле совсем не было бы предметов, отличающихся однородностью и делимостью в столь идеальной степени, как благородные металлы. В таком случае развитие обмена фиксировало бы функцию денег за каким-нибудь другим продуктом труда, хотя, несомненно, обмен встречал бы тогда ряд технических неудобств, устраняемых применением благородных металлов в роли денег.[834] Появление денег является следствием исключительно социальной структуры хозяйства, фиксация же этой функции именно за благородными металлами объясняется в первую очередь естественными свойствами последних.

Первоначально металлы употреблялись в виде кусков, брусков, колец и т. п. При платежах металл взвешивался, отчего во многих языках глаголы «платить» и «взвешивать» происходят от общего корня. С течением времени, для удобства платежей, металлы начинают изготовляться в виде брусков, кусков и т. п. известной пробы и определенного веса. В Вавилонии, где благородные металлы ранее всего заняли место денег, вырабатывается особая весовая система: определенный вес, названный талантом, делится на 60 мин, а каждая мина – на 60 шекелей. Система эта, основанная на «таланте», получила очень широкое распространение и перешла в видоизмененной форме в Египет, переднюю Азию и Грецию. Передняя Азия, центр оживленнейших торговых сношений на перепутье между Грецией, Египтом и Ассиро-Вавилонией, естественно, стала и центром дальнейшего развития благородных металлов в роли денег. Богатые финикийские купцы снабжали слитки металлов своим штемпелем, удостоверявшим их пробу и вес. Отсюда был уже один шаг до чеканки монеты, которая представляет собою не что иное, как куски металла определенной пробы и веса, снабженные штемпелем местной государственной власти. Первые монеты появились также в передней Азии, в VIII–VII веках до Р[ождества] Х[ристова], по мнению одних ученых, в Лидии, по мнению других, – в греческих колониях Малой Азии. Они быстро распространились в других странах.

Появление монеты имело колоссальное значение в истории денежного обращения. Отныне металл в его функции денег или носителя меновой стоимости внешним, видимым образом обособился от того же металла как потребительной стоимости. В пределах данного государства только государственная монета является узаконенным и обязательным к приему средством обмена и платежей. Участник обмена, принимая монету, не интересуется фактическим весом и пробою содержащегося в ней металла. С другой стороны, металл в слитках внутри страны в качестве денег не функционирует. Тем не менее значимость монеты как узаконенного средства обмена и платежей находится и в настоящее время в тесной, хотя и не всегда прямой, связи со стоимостью благородного металла. Многократные попытки государственной власти использовать свою монетную регалию (монопольное право чеканки монеты) или право выпуска бумажных денег для того, чтобы окончательно оторвать денежную систему страны от металлической основы, обычно кончались неудачею и вызывали сильнейшую реакцию со стороны товарного обращения. Наглядным подтверждением этого служит факт возвращения в настоящее время России, Германии и других государств к денежной системе, хотя и не основанной на непосредственном золотом обращении, но все же «прислоненной» к золоту. Поскольку предметом нашего изучения является не степень и формы воздействия государственной власти на денежное обращение, а внутренние законы последнего, определяемые развитием товарного обмена, мы не можем усмотреть никакой пропасти между домонетным и монетным обращением, между «пензаторными» и «хартальными» платежными средствами, по выражению [Г.Ф.] Кнаппа.[835]

Тем менее можно утверждать наличие такой пропасти с точки зрения эволюционно-исторической. Чеканка монеты была одним из этапов эволюции, начавшейся гораздо ранее появления монет, и нельзя, как то делает Кнапп, первыми деньгами считать только первые монеты. В чеканке первых монет государственная власть констатировала и узаконивала положение денежного обращения, сложившееся до ее вмешательства, на основе массовых бессознательных действий товаровладельцев, вызываемых потребностями товарного обмена. Государственная власть брала для чеканки монет тот самый металл, который и раньше фигурировал в качестве денег. Она не могла изменить стоимость этого металла, т. е. пропорции обмена его на разные товары. Даже вес монет большею частью не устанавливался произвольным актом государственной власти, а сообразовался с весом металлических слитков, фигурировавших в обращении до появления монеты. Новейшие данные пролили яркий свет на тесную преемственность, связывавшую различные стадии денежного обращения. Так, например, известный ученый [У.] Риджвей полагает, что золотой талант представлял собою первоначально кусок золота, равный как раз цене быка. Когда металл вытеснил скот в роли денег, денежная единица металлического обращения была определена на основе преемственной связи с прежнею денежною единицею, каковою служил бык.[836] Этим Риджвей думает объяснить поразительное совпадение веса древних золотых монет и золотых предметов, служивших в качестве денег у самых различных народов. Риджвей делает гипотезу, что на всем протяжении Европы и передней Азии цена скота была приблизительно одинаковая, чем и объясняется приблизительно одинаковый вес указанных золотых предметов и монет (вес около 130–135 гран), выражавших первоначально цену быка.[837] Поэтому же на древних монетах так часто встречается изображение быка и вообще скота, и самое название денег во многих языках происходит от названия скота.

Первоначальные названия монет также указывали на связь их с определенным весовым количеством металла. Монета получала название соответствующей весовой части металла – талант, фунт и т. д. «Готовые названия весового масштаба всегда образуют первоначальные названия денежного масштаба, или масштаба цен» (К[апитал] I, с. 65).[838] Только в процессе длительного исторического развития денежный масштаб отделяется от весового масштаба и самостоятельно устанавливается государственною властью. Последняя может произвольно установить вес и название каждой монеты, но она ограничена как в выборе металла, так и в стоимости его, которая отражается прямым или косвенным образом на покупательной силе монеты.

[V.] Деньги и абстрактно-общественный труд

В предыдущих главах мы рассмотрели процесс возникновения денег и необходимость последних в товарном обществе, в котором люди связываются производственными отношениями через всестороннее приравнивание продуктов их труда как стоимостей. Теперь посмотрим, каким образом приравнивание товаров, происходящее через посредство денег, приводит к приравниванию труда и делает деньги выражением общественного и абстрактного труда.

Первая особенн[ость]? <Запись на полях.> Процесс развития денег приводит к фиксации функции денег за одним каким-нибудь конкретным товаром, в конечном счете за золотом. Золото является тем товаром, который может быть непосредственно обменен на любой другой товар, и потому каждый товаровладелец должен прежде всего обменять продукт своего труда на золото как всеобщий эквивалент, должен его продать. Золото как меновая стоимость, способная заместить любой товар в определенной пропорции, противостоит всем другим товарам, как лишенным способности непосредственной обмениваемости. «Один товар, холст,[839] находится в форме, дающей ему способность непосредственно обмениваться на все другие товары, или в непосредственной общественной форме, потому что и поскольку все остальные товары лишены этой формы» (К[апитал] 1, с. 35–36).[840] Происходит внешнее, видимое обособление потребительной стоимости от меновой: первая представлена всеми конкретными товарами, последняя – золотом как деньгами. Обмен товара на деньги превращает потребительную стоимость в меновую. Но ведь роль денег выполняет конкретный продукт труда или определенная потребительная стоимость, золото. Казалось бы, обмен товара А на столько-то унций золота еще не дает нам точного определения стоимости А, ибо нам неизвестна стоимость данного количества золота. А эта стоимость может быть определена в товарном хозяйстве опять-таки не непосредственно в трудовых единицах, а косвенно, в количестве другого товара, даваемого в обмен на золото. <Последнее предложение отчеркнуто на полях карандашом.> Но после приравнения золота какому-нибудь товару В встает вопрос о стоимости последнего и т. д. В действительности, однако, товаропроизводители, приравнивая свои товары золоту и определяя таким образом их стоимость, не задаются дальнейшим вопросом о стоимости золота. Разумеется, их живо интересует вопрос о покупательной способности получаемого ими золота, но это есть вопрос о том, сколько конкретных потребительных стоимостей можно получить на абстрактную денежную единицу (т. е. единицу меновой стоимости), а не вопрос о том, какова меновая стоимость данных потребительных стоимостей или конкретных товаров. <Конец последнего предложения отчеркнут на полях карандашом.> Последний вопрос решается приравнением товаров золоту, которое таким образом в своей конкретной форме известного предмета принимается за определенную стоимость. «В уравнении стоимости эквивалент имеет всегда только форму некоторого количества известной вещи, известной потребительной стоимости». Эта «потребительная стоимость становится формой проявления своей противоположности, стоимости» (К[апитал] I, с. 23).[841] Такова констатируемая Марксом первая особенность эквивалентной формы. <Два последних предложения отчеркнуты на полях карандашом.>

Но каким образом может натуральная форма золота выражать меновую стоимость товара А? Это возможно только благодаря тому, что золото обладает свойством непосредственной всеобщей обмениваемости, что ему приравнивается не только данный товар А, но и все прочие товары. Тем самым товар А, будучи приравнен золоту, приравнивается и всем прочим товарам. А в этом и выражается его меновая стоимость, т. е. его способность всестороннего обмена на любой другой товар. Всеобщая форма стоимости «выражает стоимости товарного мира в одном и том же выделенном из него товарном виде, напр[имер] в холсте, и представляет, таким образом, стоимости всех товаров при посредстве равенства их с холстом» (К[апитал] I, с. 33).[842] Иначе говоря, всестороннее приравнивание всех товаров друг другу происходит в товарном хозяйстве посредством приравнивания каждого из них одному выделенному конкретному товару (золоту). <Начало отчеркивания на полях карандашом.> Уравнение данного товара с золотом, в свою очередь уравненным со всеми прочими товарами, одновременно означает уравнение данного товара со всеми другими. Через уравнение с одним конкретным товаром происходит уравнение со всеми товарами. Это реальное и повседневно происходящее на рынке явление Маркс и имел в виду в своей отвлеченной формуле о потребительной стоимости как форме проявления меновой <вставка карандашом> стоимости или – что то же самое – о конкретном товаре как посреднике всестороннего приравнивания всех товаров. <Конец отчеркивания на полях карандашом.> В явлении этом мы усматриваем не результат таинственного свойства потребительной стоимости служить формою проявления своей противоположности, а результат массовых действий товаропроизводителей, приравнивающих свои товары одному и тому же выделенному товару. «Данный товар приобретает всеобщее выражение стоимости лишь потому, что одновременно с ним все другие товары выражают свою стоимость в одном и том же эквиваленте, и каждый вновь появляющийся товар должен подражать этому» (К[апитал] I, с. 34).[843]

Вторая особен[ность]. <Запись на полях.> Итак, в товарном хозяйстве всестороннее приравнивание товаров друг другу происходит в форме приравнивания их одному и тому же выделенному товару, золоту. Но, как мы знаем, через рыночный процесс приравнивания товаров происходит общественный процесс распределения и приравнивания труда между разными отраслями производства. Речь идет не о мысленном акте отвлечения от конкретных особенностей отдельных видов труда и приравнения их одинаковому, абстрактному, общечеловеческому труду – мысленном акте, который может происходить в уме участника обмена или теоретика-исследователя. Маркса интересует не «субъективное приравнивание индивидуальных работ», а «объективное уравнение, которое общественный процесс с принудительною силою устанавливает между неравными видами труда» (Kritik, S. 42, рус. перев., [с. ] 59)[844] и которое выражается в равновесии между разными видами труда или отдельными отраслями производства. В товарном хозяйстве, никем сознательно не регулируемом, такое равновесие между отдельными сферами производства (постоянно нарушаемое и проявляющееся лишь в виде тенденции) устанавливается только через рыночное приравнивание их продуктов, как стоимостей, в определенной пропорции. «Только выражение эквивалентности разнородных товаров обнаруживает специфический характер труда, созидающего стоимость, так как разнородные виды труда, заключающиеся в разнородных товарах, оно действительно сводит к их общей основе, к человеческому труду вообще» (К[апитал] I, с. 18. Курсив наш. [– И. Р.])[845]l. Посмотрим теперь, как происходит это приравнивание разнородных видов труда.

«Когда, напр[имер], сюртук, как воплощение стоимости, приравнивается холсту, заключающийся в первом труд приравнивается труду, заключающемуся во втором» (К[апитал] I, с. 17).[846] Если бы сюртук приравнивался всем другим товарам, произошло бы уравнение портняжного труда со всеми другими видами конкретного труда. Иначе говоря, при определенной пропорции обмена сюртука на каждый из остальных товаров устанавливалось бы равновесие между портняжным трудом и другими соответствующими сферами производства. Конкретный труд портного был бы равен любому другому конкретному виду труда, или абстрактному труду вообще. Но, как мы видели, товары всесторонне приравниваются друг другу не непосредственным образом, а лишь через приравнение каждого из них особому товару, золоту. Следовательно, и всестороннее уравнение всех конкретных видов труда происходит лишь через уравнение каждого из них с конкретным видом труда, затрачиваемого на производство золота. Конкретный труд А, будучи приравнен конкретному труду, производящему золото, тем самым оказывается приравненным всем конкретным видам труда и, следовательно, является частью совокупного абстрактного общественного труда, распределенного между разными отраслями производства. «Тело товара, служащего эквивалентом, всегда представляет воплощение абстрактно человеческого труда и всегда в то же время есть продукт определенного полезного, конкретного труда. Таким образом, этот конкретный труд становится выражением абстрактного человеческого труда» (К[апитал] I, с. 25).[847] «Итак, вторая особенность эквивалентной формы состоит в том, что конкретный труд становится здесь формой проявления своей противоположности, абстрактно человеческого труда» (К[апитал] I, с. 26).[848] В этой особенности мы опять-таки должны усматривать не какое-то таинственное свойство труда, затраченного на производство эквивалента (золота), а исключительно результат общественного процесса приравнения ему всех конкретных видов труда. Вторая особенность эквивалентной формы означает, что уравнение каждого конкретного вида труда со всеми другими происходит только через уравнение его с конкретным трудом, затрачиваемым на производство эквивалента.

В теории стоимости мы говорили, что в распределении труда между отраслями производства А (напр[имер] портняжеством) и В (напр[имер] ткачеством) состояние равновесия теоретически устанавливается при условии обмена на рынке сюртука на холст в известной пропорции, определяемой затратами труда на производство этих продуктов; при отклонении же цен от этой пропорции обмена начинаются приливы и отливы труда, т. е. перераспределение труда между данными двумя сферами производства. Иначе говоря, мы предполагали, что как приравнение продуктов обеих данных отраслей, так и уравнение затраченного в них труда происходит в процессе их непосредственного взаимодействия. Теперь мы можем тот же процесс описать точнее, ближе к действительности. Оба продукта приравниваются на рынке не непосредственно друг другу, а золоту. Равновесие между обеими данными сферами производства наступит при определенном состоянии рыночных цен их продуктов, т. е. пропорций обмена их на золото. Отклонение этих цен от определенного уровня, соответствующего данному состоянию производительности труда в обеих сферах и, следовательно, трудовой стоимости их продуктов, вызывает перераспределение труда между этими сферами. А так как сфера А через цены своих продуктов (т. е. пропорции обмена их на золото) уравнивается не только со сферою В, но и со всеми другими сферами народного хозяйства, то в данном случае перераспределение труда между сферами А и В будет определяться не сравнительною выгодностью их по отношению друг к другу, но сравнительною выгодностью их по отношению ко всем другим сферам. Пусть при данном состоянии рыночных цен производство в сфере А выгоднее, чем в сфере В, но производство в обеих этих сферах менее выгодно по сравнению со всеми другими сферами народного хозяйства, С, Д, Е и т. д. В таком случае не будет иметь места перераспределение труда из сферы В в сферу А, как того можно было бы ожидать при непосредственном взаимодействии этих двух сфер, а будет происходить отлив труда из них обеих в другие отрасли производства. Через рыночные цены каждый вид труда уравновешивается со всеми другими, т. е. конкретный труд превращается в абстрактный.

Третье. <Запись на полях.> Итак, в процессе обмена эквивалент приравнивается всем другим товарам, а конкретный труд, затраченный на его производство, уравниваясь со всеми другими конкретными видами труда, тем самым приобретает характер труда абстрактного. Но раз труд, затраченный на производство эквивалента, приравнивается любому другому виду труда, то это значит, что он выступает в непосредственно общественной форме. Хотя золотопромышленность организована в форме частнокапиталистических предприятий и, следовательно, труд по добыче золота «носит частный характер, как и всякий другой вид труда, производящего товары», тем не менее он является «трудом в его непосредственной обществ[енной] <вставка карандашом> форме» (К[апитал] I, с. 26).[849] Владелец золота выступает как представитель «общественной власти денег», общественно признанного и общественно значимого вида труда; он может выступать активным участником любого акта обмена, и этим обнаруживает свое равенство с любым другим товаровладельцем. Наоборот, владелец конкретного товара, напр[имер] сюртука, чтобы стать общественно равным и равнозначным любому другому товаровладельцу, должен предварительно обменять свой товар на деньги, т. е. приравнять свой частный[850] труд частному труду золотопромышленника <здесь на полях стоит знак вопроса>, выступающему в форме непосредственно общественного труда. Тем самым и труд портного приобретает характер непосредственно общественного труда. «Третья особенность эквивалентной формы состоит, таким образом, в том, что частный труд принимает форму своей противоположности, форму непосредственно общественного труда» (К[апитал] I, с. 26).[851]

«Формы» обмена? <Запись на полях.> Теперь мы можем резюмировать учение Маркса об «особенностях эквивалентной формы». Хотя Маркс иллюстрирует свои мысли на различных формах эквивалента, начиная с зародышевого «случайного» и кончая развитым «всеобщим эквивалентом», тем не менее полностью его мысли относятся именно к всеобщему эквиваленту, или деньгам.[852] Всеобщий эквивалент, или деньги, выделился из среды товаров в ходе постепенной, медленной эволюции. Появление денег придало всему процессу обмена совершенно новый характер. Обмен представляет собою не только движение материальных вещей от одних товаропроизводителей к другим, «общественный обмен веществ», но и изменение социальной «формы» вещей и товаропроизводителей. Обращение есть «общественный процесс, который должны проделать продукты и в котором они принимают определенный общественный характер» (К[апитал] III^2, с. 409).[853] <Последнее предложение записано на полях.> Именно эта социальная форма обмена, а не его материальное содержание, изучается Марксом в его теории денег. «Мы будем рассматривать весь процесс лишь со стороны формы, следовательно, лишь изменение формы, или товарный метаморфоз, обслуживающий общественный обмен веществ» (К[апитал] I, с. 72).[854] Как в теории стоимости Маркс выдвигает на первый план изучение социальной «формы стоимости», так и в теории денег его внимание направлено на «изменение форм». Как в теории стоимости Маркс ставит экономистам в вину, что они за вещественным содержанием процесса проглядели его социальную форму, так аналогичные упреки он высказывает и в теории денег: «Совершенно неудовлетворительное понимание этого изменения формы обусловливается, независимо от неясности относительно самого понятия стоимости, тем обстоятельством, что каждое изменение формы товара совершается путем обмена двух товаров: простого товара и денежного товара. Когда обращают внимание только на этот вещественный момент, обмен товара на золото, упускают из виду то, что следовало бы видеть прежде всего, а именно процесс, касающийся самой формы товара» (К[апитал] I, с. 72).[855]

Троякое уравнение. <Запись на полях.> В чем же заключается это «изменение формы», происходящее в процессе обмена? В процессе обмена происходит изменение социальной формы или социальной характеристики товаропроизводителей, вещей и труда. Мы выше подробно рассматривали необходимость изменения в процессе обмена социальной роли товаропроизводителей. Последние вступают в обмен как представители частного хозяйства или частного труда, пассивные восприемники производственных отношений, а выходят из процесса обмена представителями общественной власти денег или общественного труда, активными установителями производственных отношений. Так как в товарном хозяйстве изменение социальной роли товаропроизводителей зависит от наличия у них известных вещей и придает последним определенную социальную форму, то параллельно с изменением социальной роли товаропроизводителей изменяется и социальная форма вещи или продукта труда: из конкретной потребительной стоимости, способной двигаться только в направлении к потребителю, он превращается в меновую стоимость или всеобщий эквивалент, обладающий всеобщею непосредственною обмениваемостью, т. е. способный продвигаться в любом направлении рынка. Изменение социальной характеристики товаропроизводителя, тесно связанное с изменением социальной формы продукта труда,[856] приводит и к изменению социальной характеристики труда товаропроизводителя: обменом продукта его труда на всеобщий эквивалент труд его включается в систему общественного разделения труда и, уравниваясь со всеми другими видами труда, из конкретного становится абстрактным. В теории стоимости мы пришли к выводу, что стоимость представляет собою «производственное отношение между автономными товаропроизводителями, выраженное в вещной форме приравнивания товаров и в своем движении тесно связанное с равновесием и распределением труда в материальном процессе производства».[857] Иначе говоря, в товарном хозяйстве существует равенство товаропроизводителей, которое выражается в равенстве товаров и через его посредство приводит к уравнению труда. Но каким образом возможно такое уравнение товаропроизводителей, товаров и труда в товарном хозяйстве, в котором такое уравнение обществом сознательно не производится, в котором отдельные частные товаропроизводители (неравенство товаропроизводителей), прилагая свой труд по своему усмотрению в различных отраслях производства (неравенство конкретных видов труда), производят предметы, необходимые для удовлетворения различнейших потребностей (неравенство потребительных стоимостей)? На этот вопрос и дает нам ответ теория денег. В непосредственном процессе производства, действительно, отдельные частные товаропроизводители при помощи конкретных трудовых затрат создают различнейшие потребительные стоимости. Но в процессе обмена изменяется социальная характеристика товаровладельцев, товаров и труда. Выделение одного товара, например золота, в качестве всеобщего эквивалента означает, что данный товар приравнивается всем другим, его владелец социально равен всем другим товаровладельцам, а труд по добыче золота уравнивается со всеми прочими видами труда. Благодаря этому любой товар путем обмена его на золото приравнивается всем другим товарам (превращение потребительной стоимости в меновую), а вместе с тем изменяется и социальная характеристика его владельца (превращение частного труда в общественный) и затраченного на него труда (превращение конкретного труда в абстрактный). Результатом процесса обмена является равенство товаропроизводителей, приравнение товаров и уравнение труда. Это троякое уравнение, происходящее в реальном процессе рыночного обмена, Маркс выразил в своем учении о трех особенностях эквивалентной формы.

Тесная связь всех трех сторон процесса обмена: равенства товаропроизводителей, приравнения товаров и уравнения труда, в конечном счете объясняется основною особенностью товарного хозяйства, заключающеюся в «овеществлении» производственных отношений людей, или «товарном фетишизме». Товаропроизводители вступают между собою в производственную связь только через обмен продуктов труда, и каждому видоизменению типа производственных отношений людей соответствует видоизменение социальной функции или социальной формы вещей, через посредство которых эти отношения устанавливаются. Отсюда тесная связь между процессами уравнения людей, вещей и труда. Зависимость этих процессов от овеществления производственных отношений людей Маркс отмечает в главе о деньгах: «Имманентная товару противоположность потребительной стоимости и стоимости, частного труда, который в то же время должен представлять собой непосредственно общественный труд, особенного и конкретного труда, который, однако, функционирует лишь как абстрактный и всеобщий труд, олицетворение вещей и овеществление лиц, – это имманентное противоречие в полярной противоположности товарных метаморфоз получает развитые формы своего движения» (К[апитал] I, с. 81. Курсив наш. [– И. Р.]).[858]

Трехчленную характеристику процесса уравнения, являющегося результатом обмена, Маркс иногда заменяет двухчленною характеристикою этого процесса, как сводящегося к приравнению товаров и уравнению труда. В «Критике политической экономии» Маркс усматривает в появлении денег разрешение двух основных затруднений обмена: первое заключается в противоположности потребительной стоимости и меновой стоимости, второе – в противоположности «особенного труда частных лиц» и «всеобщего общественного труда» (Kritik, S. 24–25, рус. перев., [с. ] 48–49).[859] Процесс обмена через посредство денег приравнивает вещи и уравнивает труд. <Последнее предложение отчеркнуто на полях карандашом.> Более подробное развитие этой двухчленной формулы находим в «Theorien über den Mehrwert» (В[d]. III, S. 154. Курсив наш. [– И. Р.]): «Самостоятельное обособление меновой стоимости товара в виде денег само есть продукт процесса обмена, развитие заключенных в товаре противоречий между потребительною стоимостью и меновою стоимостью и равным образом заключенного в нем противоречия, состоящего в том, что определенный, особенный труд частного лица должен быть представлен как его противоположность, как равный, необходимый, всеобщий и в этой форме общественный труд».[860]

Эта формулировка особенно ценна тем, что здесь Маркс изображает процесс уравнения труда, как погашающий все отличия между трудом отдельных товаропроизводителей. Товаропроизводитель противостоит как частное лицо другим; он работает в особой сфере производства; данный вид труда, которым он занимается, обладает известною степенью квалифицированности (которая в отдельных случаях может быть равна нулю или даже отрицательной величине, т. е. может быть по уровню квалифицированности ниже простого среднего труда); наконец, трудовые затраты его индивидуальны, отличаясь качественно и количественно от трудовых затрат других производителей, изготовляющих тот же продукт. Значит, труд товаропроизводителя является трудом частным, конкретным, квалифицированным (т. е. обладающим тою или иною степенью квалифицированности и индивидуальности). В процессе обмена, через приравнение всех товаров, устанавливается реальная связь между отдельными сферами производства, возможность приливов и отливов труда между ними, тенденция к известному равновесию между ними. В результате обмена не только уравниваются все частные хозяйства (превращение частного труда в общественный) и все сферы производства или виды труда (превращение конкретного труда в абстрактный); но, кроме того, уравниваются виды труда, отличающиеся различною степенью квалифицированности (превращение квалифицированного труда в простой), а также трудовые затраты, произведенные в разных предприятиях одной и той же сферы производства и отличающиеся друг от друга уровнем производительности (превращение индивидуального труда в общественно необходимый). Через единый акт обмена происходит одновременное превращение труда частного, конкретного, квалифицированного и индивидуального в труд общественный, абстрактный, простой и общественно необходимый. Это и имел в виду Маркс в приведенной формулировке.[861] Такую же формулировку дает и Гильфердинг: «Только совокупными функциями товаров в процессе обмена частное, индивидуальное и конкретное рабочее время отдельного члена общества превращается в то всеобщее, общественно необходимое и абстрактное рабочее время, которое создает стоимость».[862] Гильфердинг только оставляет здесь в стороне одновременно происходящую в том же процессе обмена редукцию труда квалифицированного к простому.

[VI.] Мера стоимости

Мера стоимости и средство обращения. В экономической науке до сих пор продолжается спор о том, является ли основною, первичною функцией денег функция их в качестве меры стоимости или в качестве средства обращения. Одни ученые указывают, что золото становится мерою стоимости всех товаров лишь при том условии, если все товары обмениваются на него. Следовательно, первичною является функция средства обращения ([К.] Менгер, [К.] Гельферих). Другие ученые возражают, что золото является всеобщим средством обращения лишь при том условии, если, с одной стороны, все товары расценены в абстрактных счетных единицах, а с другой стороны, определенное количество золота приравнено той же счетной единице (напр[имер] рублю). <Последнее предложение отчеркнуто на полях карандашом.> А это значит, что первичною следует признать функцию меры стоимости ([Г.] Кассель, [А.] Амонн). Таким образом, логически одна функция является как бы предпосылкою другой, и, следовательно, путем логического анализа поставленный вопрос решен быть не может.

Также не поддается этот вопрос решению путем исторического исследования. С одной стороны, нет сомнения, что задолго до того, как все товары начали расцениваться в золоте, последнее служило в качестве посредника в меновых сделках или средствах обращения. Но, с другой стороны, нам известны относящиеся к глубокой древности случаи употребления золота в роли меры стоимости, хотя фактически золото при этом в акте обмена не фигурировало. «Древние египтяне, например, употребляли уже в III столетии до Р[ождества] Х[ристова] медь и золото (но не серебро) в качестве денежного товара и всеобщего мерила стоимости, но измеряемые в своей ценности при помощи денег товары обменивались большею частью непосредственно. Так, например, в одной из таких меновых сделок обменивался бык. Его ценность устанавливалась равной 119 медным утну (14,4 килограммам меди). Но за него было дано: 1 мат, который расценивался в 25 утну, пять мер меди стоимостью в 4 утну, 8 мер масла стоимостью в 10 утну и еще 7 разных предметов на остальную сумму. В данном случае медь функционирует в качестве измерителя стоимости»,[863] но не средства обращения.

Невозможность решить вопрос о логическом или историческом приоритете той или иной из упомянутых двух функций денег заставила многих ученых признать обе эти функции основными, первичными, равноправными. Ад[ольф] Вагнер определяет поэтому деньги следующим образом: «Деньгами в экономическом смысле является объект, соединяющий в себе в меновом обороте обе экономические функции: средства обращения и меры стоимости».[864]

В марксистской литературе более распространенным является взгляд, приписывающий решающее значение функции денег в качестве меры стоимости. «Эта функция денег также необходима и важна для развития товарного производства, как важен и самый оборот. Даже в качестве средства обращения денежный товар менее необходим, чем в качестве измерителя ценности».[865] Еще решительнее высказывается в этом смысле Гильфердинг, который основным признаком определения денег берет роль их в качестве меры стоимости: «Вещь, которая посредством коллективных действий товаров получила полномочие на то, чтобы выражать стоимость всех остальных товаров, это – деньги».[866] Присматриваясь, однако, ближе к этому определению, мы убеждаемся, что Гильфердингу не удалось вполне устранить из своего определения указание на <вставка карандашом> роль денег в качестве средства обращения. Что значит «посредством коллективных действий товаров»? Это значит, что определенная вещь получила способность выражать стоимость всех товаров благодаря тому, что все товары на нее обменивались, тем самым придавая ей также характер средства обращения.

У Маркса мы также не найдем прямого ответа на интересующий нас вопрос. При поверхностном чтении Маркса может даже показаться, что он в разных местах высказывает противоречащие друг другу взгляды. В одном месте он говорит, что «оно (золото. – И. Р.) функционирует таким образом как всеобщая мера стоимостей, и сначала только в силу этой функции золото – этот специфический эквивалентный товар – делается деньгами».[867] Казалось бы, функция меры стоимости является основною. Но «с другой стороны, золото функционирует как идеальная мера стоимости только потому, что оно уже обращается как денежный товар в меновом процессе».[868] Очевидно, Маркс не выводит функцию средства обращения из функции меры стоимости.

Чтобы правильно понять мысль Маркса, мы должны обратить внимание на особенность его учения о функциях денег. Отдельными «функциями» или «определенностями формы» денег Маркс называет свойства денег, которые, будучи приобретены определенным товаром в результате длительного исторического развития, срастаются с натуральною формою этого товара и делаются как бы «некоторым от природы присущим ему общественным свойством»[869],lxxvi. Золото уже вступает в меновой оборот с определенными присущими ему функциями меры стоимости и средства обращения, которые таким образом кажутся вытекающими не из природы менового оборота, т. е. общественных производственных отношений товаровладельцев, а из естественной природы самого <вставка карандашом> золота. Маркс ставит себе задачею показать, что эти как бы «вещные» свойства золота являются не более, как «овеществленными» или «кристаллизованными», т. е. прикрепленными к золоту, результатами производственных отношений людей, а именно многократно повторявшихся общественных действий товаровладельцев в процессе взаимного всестороннего обмена продуктов разных видов труда через посредство золота. Маркс хочет вскрыть это «посредствующее движение» (общественные действия товаровладельцев. – И. Р.), которое «исчезает в своем собственном результате и не оставляет следа»[870],lxxvii, заметного в <вставка карандашом> вещных функциях денег.

Изложенным объясняется особенность метода Маркса, отличающая его учение о функциях денег: вместо того, чтобы выводить одну вещную функцию денег из другой, он ставит себе целью вывести обе эти функции из многократно повторявшихся общественных действий и отношений товаровладельцев. Процесс этот Маркс рисует следующим образом. «Оборот товаров, в котором товаровладельцы обменивают свои собственные продукты на различные другие продукты и приравнивают их друг к другу, никогда не может совершаться таким способом, чтобы при этом различные товары различных товаровладельцев в пределах их оборотов не обменивались на один и тот же третий товар и не приравнивались ему как стоимости».[871] Этот товар играет роль денег, но только в пределах того менового отношения, в котором он фигурирует как эквивалент. Эту свою временную эквивалентную форму он теряет немедленно же после прекращения указанного менового отношения людей, т. е. «мимолетного общественного контакта (соприкосновения), который вызвал ее к жизни».[872] Уже в этой своей зачаточной форме денег указанный товар выполняет одновременно, в зачаточной же форме, как функцию меры стоимости, так и функцию средства обращения. Как указывает Маркс, другие товары «обмениваются» <подчеркивание карандашом> на этот третий товар и «приравниваются <подчеркивание карандашом> ему как стоимости». В действительности, однако, этот товар выполняет эту роль эквивалента только временно, в пределах данного менового отношения. Многократное повторение таких меновых актов, в которых товары обмениваются на один и тот же третий товар и приравниваются ему как стоимости, выделяет этот товар из среды других и закрепляет за ним постоянный характер эквивалента или денег. Отныне этот товар, например золото, «обладает, по-видимому, своей эквивалентной формой независимо от этого отношения»,[873] т. е. от тех или иных отдельных меновых актов. В каждый меновой акт золото уже вступает с закрепленным за ним, «кристаллизованным» в нем характером денег. Только с этого момента появляется вещная категория денег с присущими ей постоянными <вставка карандашом> функциями: меры стоимости и средства обращения.

Таким образом, развитие обеих основных функций денег происходит параллельно, в одном и том же общественном процессе. В течение долгого времени золото, не являясь еще постоянным носителем этих функций, выполняет их в ряде отдельных меновых актов. С постепенным внедрением золота в оборот все чаще продукты труда начинают расцениваться в золоте и, обратно, постепенное распространение расценок в золоте укрепляет положение последнего как средства обращения. Обе эти стороны процесса генезиса и развития денег тесно друг с другом связаны и друг друга поддерживают. Конечным результатом этого длительного процесса является «фиксация» или «кристаллизация» в золоте обеих основных функций денег, так как и до этого момента золото многократно, хотя спорадически и с перерывами, уже выполняло как роль товара, на который другие «обмениваются» (т. е. средства обращения), так и роль товара, которому они «приравниваются» (т. е. меры стоимости). Именно в этом подготовительном общественном процессе и надо искать корни обеих основных функций денег, а не выводить одну функцию из другой. Именно поэтому Маркс при анализе обеих этих функций старается прежде всего показать, каким образом каждая из них, являясь на первый взгляд как бы присущим самому золоту свойством, на самом деле служит отражением совокупного общественного процесса обмена товаров.

Только игнорированием подготовительного процесса развития денег можно объяснить односторонние теории, пытающиеся вывести одну функцию денег из другой. В самом деле, можно ли предположить, что золото уже стало всеобщим средством обращения и только после этого приобретает свойство меры стоимости? Ведь прежде чем приобрести постоянно закрепленное за ним свойство всеобщего средства обращения, оно уже фигурировало в бесчисленных меновых сделках, выполняя одновременно роль материала, в котором расцениваются обмениваемые товары. И обратно, можно ли представить себе, что только после того, как золото стало общераспространенною мерою стоимости, оно внедрилось действительно в оборот? Ведь это значило бы думать, что кто-то заранее произвел генеральную расценку в золоте всех продуктов труда и даже имущества всех товаровладельцев, а после этого пустил действительное золото в оборот.

То обстоятельство, что в результате длительного процесса развития за золотом закрепляются обе указанные функции, не мешает тому, что в ходе дальнейшего развития появляются обстоятельства, вызывающие обособление функции средства обращения, которая начинает выполняться наряду с золотом или вместо золота другими металлическими (серебряными, медными) или бумажными деньгами.

Что такое мера стоимости?

В чем именно заключается функция денег в качестве меры стоимости, – на этот вопрос экономисты дают самые различные, иногда весьма неясные, ответы. В большинстве своем эти ответы страдают индивидуалистически-рационалистическим подходом к вопросу. Экономист спрашивает, для чего нужна индивидууму, участвующему в товарном обмене, мера стоимости товаров. Найдя тот или иной ответ, т. е. указавши ту пользу или удобство, которые индивидуум может извлечь из употребления при обмене всеобщей меры стоимости, экономист считает уже выясненною социальную природу последней, хотя при этом он подчас даже еще не подошел к рассмотрению реальных экономических явлений, всецело ограничив свое внимание анализом рационалистических доводов, доказывающих пользу применения меры стоимости.

Субъект[ивная] теор[ия]. <Запись на полях.> У сторонников теории субъективной ценности можно иногда найти, в прямой или скрытой форме, представление, будто мера стоимости необходима для измерения (или сравнения) предельной полезности разных продуктов. Ведь, по их мнению, меновой акт является результатом психологического <в рукописи: «психологического» заменено на «психического»> акта измерения (или сравнения) предельной полезности обмениваемых товаров. Для того чтобы участник обмена мог легче определить субъективную предельную пользу разных продуктов, ему необходимо иметь определенную единицу измерения. За такую единицу принимается предельная польза единицы золота, как предмета роскоши, служащего удовлетворению определенных потребностей и потому обладающего известною полезностью.

Изложенное представление так резко расходится с реальною действительностью, что даже большинство сторонников теории субъективной ценности не считает возможным такое прямолинейное приложение ее к явлениям обмена товара на деньги. Оставляя в стороне общий вопрос о том, может ли объективный акт приравнивания товаров быть объяснен из субъективных оценок участников обмена, нет сомнения, что при обмене товара на деньги факт субъективной оценки предельной пользы денежного материала (золота) вообще не имеет места в действительности. «Если он (участник обмена. – И. Р.) хочет употребить платежные средства циркулярно (т. е. для целей обращения. – И. Р.), то его интересует только их значимость, являющаяся юридическим свойством; вид и количество вещества для него безразличны».[874] Кнапп, конечно, ошибается, подставляя юридическую значимость денег на место их «экономической» значимости, т. е. объективной покупательной силы. Но он и сторонники его безусловно правы, отрицая факт субъективной оценки участниками обмена полезности денежного материала. Напрасно только экономисты, разделяющие в данном отношении взгляд Кнаппа, обвиняют всех своих противников, огульно объединяя их под кличкою «металлистов», в том, что они основою стоимости денег признают стоимость денежного материала как «средства удовлетворения каких-нибудь потребностей и предмета субъективных оценок».[875] В марксистской теории денежный материал играет роль (поскольку речь идет о развитом товарном обществе, а не о зачаточных формах денег) не как предмет субъективных оценок, а как продукт определенного количества труда.

Субъект[ивная] трудов[ая] стоим[ость]. < Запись на полях.> Однако и это общепринятое в марксистской теории положение не всеми понимается в одинаковом смысле. Нередко теория стоимости Маркса понимается в таком смысле, будто товаровладельцы в акте обмена приравнивают друг другу два разных товара на том основании, что они признают их продуктами равных количеств абстрактного труда. Такое субъективно-индивидуалистическое понимание теории трудовой<вставка карандашом> стоимости приводит к такому же пониманию теории денег. Деньги служат для товаровладельцев как бы инструментом для констатирования и измерения количеств абстрактного труда, заключенного в товарах. В ослабленной форме мы встречаем такой взгляд у И.А. Трахтенберга: «При каждом акте обмена необходимо качественно противопоставлять продукты и количественно их соизмерить. Количественно их соизмерить – значит определить количество воплощенного в каждом товаре абстрактного, отвлеченного от всех его конкретных свойств, общественно необходимого труда. Для того же, чтобы определить это количество, необходимо иметь нечто, которое бы явилось чистым воплощением абстрактного труда, через посредство которого можно было бы приравнивать товары друг другу, количественно соизмерять воплощенный в каждом товаре абстрактный человеческий труд».[876] По-видимому, И.А. Трахтенберга интересует объективная, а не субъективная сторона этого процесса, но способ его изложения дает повод понимать его в субъективно-индивидуалистическом смысле. В действительности не потому товары приравниваются друг другу, что товаровладельцы субъективно приравнивают друг другу свой труд, а объективный процесс уравнения разных видов труда происходит в результате и через посредство уравнения товаров как стоимостей на рынке. Субъективно товаровладельцы констатированием количеств абстрактного труда в товарах не занимаются. Не потому товары приравниваются золоту, что последнее является «чистым воплощением абстрактного труда», а, наоборот, золото является воплощением абстрактного труда потому, что все товары ему приравниваются.

Равновесие через цены. <Запись на полях.> Как в теории стоимости, так и в теории денег мы должны устранить из понятия «меры стоимости» субъективно-индивидуалистические элементы и представить себе весь процесс с его объективной стороны. В товарном хозяйстве распределение общественного труда между разными отраслями производства происходит стихийным путем, посредством расширения производства в более выгодных и сокращения его в менее выгодных отраслях производства. Равновесие между отдельными отраслями производства может устанавливаться в условиях простого товарного хозяйства только при условии обмена их продуктов пропорционально труду, общественно необходимому для их производства. Состоянию равновесия между двумя данными отраслями производства соответствует определенная, нормальная пропорция обмена между их продуктами, соответствующая трудовым стоимостям последних. Отклонения фактических пропорций рыночного обмена этих продуктов вверх или вниз от указанной нормальной пропорции вызывают перераспределение труда между двумя данными отраслями производства, отлив труда из одной в другую.

Такова общая схема равновесия товарного хозяйства, поскольку мы имеем в виду процесс непосредственного уравнения на рынке продуктов двух разных отраслей производства, между которыми таким образом непосредственно устанавливается известное состояние равновесия. Но по мере выделения стихийным путем в процессе обмена одного специфического товара (золота), на который все другие товары чаще всего обмениваются и которому они приравниваются, развитая нами выше схема равновесия приобретает иной, более сложный вид. Прямой обмен двух товаров уступает место непрямому, денежному обмену через посредство третьего товара, золота. Продукты двух разных отраслей производства приравниваются теперь друг другу косвенно, через приравнение каждого из них одному и тому же третьему товару, золоту. А так как в товарном хозяйстве процесс рыночного уравнения продуктов труда как стоимостей тесно связан с процессом распределения труда между соответствующими отраслями производства, то эволюция первого процесса от прямого обмена к денежному неизбежно сопровождается коренными изменениями и в процессе распределения общественного труда.

Мы оставляем здесь в стороне вызываемые развитием денежного хозяйства изменения материального характера, т. е. переход отдельных хозяйств под воздействием все более развивающегося денежного обмена к другого рода занятиям или видам труда (например, переход от одних земледельческих культур к другим, вытеснение домашнего промышленного производства при расширении торгового земледелия, сокращение сельского хозяйства за счет промышленности и т. п.). Нас интересуют здесь только изменения формального характера, т. е. изменения самой социальной формы процесса, устанавливающего равновесие в распределении общественного труда между разными отраслями производства. Отныне, с развитием денежного обмена, переливы труда из одних отраслей в другие регулируются движением денежных цен на их продукты, т. е. количеством денег, которое можно выручить от продажи их на рынке. Распределение общественного труда между отраслями А и В зависит теперь непосредственно не от изменения пропорций взаимного обмена их продуктов, а от изменения пропорций обмена каждого из них на золото, т. е. от их цены. Равновесие в распределении труда между отраслью А, с одной стороны, и всеми другими отраслями производства, с другой, устанавливается при определенной цене продуктов А, соответствующей их трудовой стоимости. При понижении их рыночной цены ниже этой нормальной цены, производство в отрасли А сокращается, т. е. происходит перераспределение производительных сил из отрасли А в более выгодные отрасли. Обратное происходит при повышении рыночной цены выше указанной нормальной цены. Иначе говоря, производители продуктов еще до продажи последних на рынке уже производят в уме расценку их в золоте, т. е. рассчитывают на выручку определенной продажной цены, при наличии которой они будут продолжать производство данных продуктов в прежнем размере. Всякое отклонение рыночных цен вверх или вниз от этой ожидаемой цены вызовет сокращение или расширение производства в данной отрасли. Таким образом, ожидаемая нормальная цена или нормальная расценка продукта является регулятором распределения труда между данною отраслью производства и другими. Она соответствует состоянию равновесия между ними, а так как последнее наступает при обмене продуктов разных видов труда по их стоимостям, то, следовательно, предварительная расценка продуктов является выражением их стоимости, и деньги в этом акте расценки выполняют функцию меры стоимости.

Изолиров[анная] расценка. <Запись на полях.> Рассмотрим теперь подробнее этот акт расценки товара, предшествующий его продаже, в том виде, как он происходит в реальной действительности. Производитель сукна заранее расценивает аршин сукна в 3 рубля, т. е. приравнивает его определенному количеству золота. Этот акт можно рассматривать либо со стороны объекта обмена (вещи), либо со стороны его субъекта (человека). В первом случае перед нами определенная меновая пропорция вещей, их равенство друг другу, на первый взгляд вытекающее из их свойств. Нам кажется, что аршин сукна обладает особою способностью обмениваться на 3 рубля; «добыть себе форму стоимости является, так сказать, частным делом единичного товара, и он выполняет это дело без содействия остальных товаров» (К[апитал] I, с. 33).[877] Перед нами обособленный акт равенства двух вещей. Со стороны субъекта обмена тот же акт представляется нам как известная субъективная расценка сукна, исходящая из тех или иных мотивов и приравнивающая один продукт другому с точки зрения значения, приписываемого им субъектом. Перед нами обособленный акт субъективно-психологического <в рукописи «субъективно-психологического» заменено на «субъективно-психического»> характера. В обоих случаях акт расценки выступает, как обособленный, изолированный акт, касающийся только данного индивидуума и данных двух товаров. Этот кажущийся изолированный характер расценки товара объясняется тем, что последняя на первый взгляд выступает в «единичной форме стоимости», как акт равенства только двух товаров. Но если один из этих товаров (золото) является уже всеобщим эквивалентом, которому приравниваются и с которым обмениваются все другие товары, то на самом деле перед нами уже не единичная, а всеобщая форма стоимости, не индивидуальный акт расценки, а акт социального характера.

Социальный характер акта расценки <запись на полях: «Ее социальн[ый] харак[тер].»> проявляется прежде всего в том, что он предполагает как данные определенные социальные условия. Последние относятся как к социальной форме процесса производства и обмена, так и к его технической стороне. Данный акт расценки аршина сукна в 3 рубля предполагает, что: 1) все товаропроизводители расценивают свои продукты в золоте, т. е. придают своим меновым стоимостям форму цены, и 2) производительность труда в суконной промышленности находится на таком уровне, при котором продажа сукна по цене 3 рубля за аршин соответствует состоянию равновесия между суконною промышленностью и другими отраслями производства. Первое условие, выражающее определенную социальную форму процесса воспроизводства (включающего производство и обмен), делает возможным акт расценки с его качественной стороны. Второе условие, выражающее определенное состояние техники производства, делает возможным тот же акт расценки с его количественной стороны.

Качествен[ная] стор[она]. <Запись на полях.> В акте расценки «следует отличать моменты качественный и количественный».[878] Остановимся сперва на первом. С качественной стороны акт расценки означает приравнение одного конкретного товара (сукна) другому конкретному товару (золоту), в свою очередь уже уравненному со всеми другими товарами и потому получившему характер абстрактного товара, т. е. товара, могущего принять вид любой потребительной стоимости. Приравниваясь золоту, сукно приравнивается всем другим товарам, приобретает способность обмениваться на любой другой товар. Тем самым конкретный труд производителя сукна уравнивается со всеми другими видами труда. Потребительная стоимость превращается в меновую стоимость, а частный и конкретный труд – в общественный и абстрактный. Акт расценки означает качественное изменение (пока еще только ожидаемое, идеальное) социальной природы как продукта труда, так и самого труда.

Однако такое изменение социальной природы сукна посредством приравнения его золоту уже предполагает различие их социальной природы, т. е. уже предполагает коллективные действия всех товаропроизводителей, заключающиеся в том, что они обменивают все свои продукты на золото и тем сообщают последнему характер всеобщего эквивалента, или денег. Через посредство своего приравнения золоту сукно может быть оценено, т. е. может получить цену, выражающую его меновую стоимость, только при том условии, если и все другие товары расцениваются в золоте. «Мерою стоимости золото делается только потому, что все товары измеряют в нем свою меновую стоимость».[879] «Если бы все товары всесторонним образом измеряли свои стоимости в серебре, пшенице или меди и, следовательно, представляли свои стоимости как цены в серебре, пшенице или меди, то серебро, пшеница или медь сделались бы мерою стоимости и тем самым всеобщим эквивалентом».[880] Без такого «всестороннего действия всех других товаров»,[881] т. е. коллективных действий всех товаропроизводителей, невозможен данный акт оценки сукна, поскольку этим актом сукно через посредство золота приравнивается всем другим товарам, т. е. поскольку золото в данном случае выполняет роль денег. «Всеобщая форма стоимости возникает лишь как общее дело всего товарного мира. Данный товар приобретает всеобщее выражение стоимости лишь потому, что одновременно с ним все другие товары выражают свою стоимость в одном и том же эквиваленте, и каждый вновь появляющийся товар должен подражать этому» (К[апитал] I, с. 33–34).[882] Последние слова Маркса еще сильнее подчеркивают зависимость акта расценки данного производителя от действий всех других товаропроизводителей. Данный производитель может расценивать продукт свой в золоте как деньгах (а не как конкретном продукте) только при том условии, если одновременно то же самое делают и все другие товаропроизводители. И обратно: при наличии последнего условия наш товаропроизводитель вынужден также оценивать продукт свой в золоте и в зависимости от колебаний рыночных цен этого продукта в золоте расширять или сокращать свое производство.

Колич[ественная] стор[она]. <Запись на полях.> От качественной стороны акта расценки перейдем к его количественной стороне. Не только сукно приравнивается вообще золоту как всеобщему эквиваленту, но определенное количество сукна, 1 аршин, приравнивается определенному количеству золота, 3 рублям. Золото является уже не только всеобщим эквивалентом, но и мерою стоимости. <Последнее предложение отчеркнуто на полях карандашом.> Расценка аршина сукна в 3 рубля не означает, что производитель его ни при каких обстоятельствах не согласится продать данный аршин сукна дешевле; при плохой рыночной конъюнктуре он вынужден будет это сделать. С другой стороны, она не означает, что производитель сукна не хотел бы получить за него дороже; при благоприятной конъюнктуре он постарается поднять его цену. Наконец, расценка сукна не означает также, что в ней производитель дает итог своих субъективных оценок полезности аршина сукна, с одной стороны, и определенного количества золота, с другой. Расценка аршина сукна в 3 рубля означает предварительное, мысленное констатирование той пропорции обмена, при наличии которой производитель захочет и сможет продолжать воспроизводство сукна в прежних размерах.[883] Эта предварительная расценка или нормальная калькуляция товара является мысленным предвосхищением условий рыночной конъюнктуры, соответствующих состоянию равновесия в общественном хозяйстве, и служит для отдельного производителя регулятором, с которым он сообразует свою хозяйственную деятельность. Отклонения рыночных цен вверх или вниз от этой нормальной калькуляции побуждают его расширять или сокращать производство.

Непрерывн[ость] ценообразов[ания]. <Запись на полях.> Способность товаропроизводителя своею калькуляцией предвосхищать условия равновесия общественного хозяйства объясняется тем, что сама эта калькуляция является уже результатом и отражением длительного стихийного процесса взаимодействия и взаимоприспособления всех отраслей производства, между которыми в конечном счете путем многочисленных трений и нарушений все же устанавливается относительное состояние равновесия. Это равновесие соответствует определенному состоянию производительных сил в разных отраслях производства и поддерживается (при постоянных отклонениях) механизмом колебаний рыночных цен вокруг среднего уровня, соответствующего в условиях простого товарного хозяйства трудовым стоимостям отдельных продуктов. Результатом этого процесса взаимоприспособления всех отраслей производства является определенная средняя расценка их продуктов, которая в калькуляции производителя превращается в мысленную антиципацию (предвосхищение) будущего состояния равновесия между указанными отраслями производства.

При данном состоянии производительности труда в суконной промышленности, как раз при цене в 3 рубля за аршин, соответствующей трудовой стоимости сукна, устанавливалось (в виде тенденции) равновесие между данною отраслью производства и другими. Средняя цена в 3 рубля, этот итог и осадок длительного процесса конкуренции, уже фиксирована за аршином сукна как его нормальная расценка. Эта точно фиксированная цена в 3 рубля и служит исходным пунктом для производителя в процессе калькуляции товара. В случае изменения условий производства, например, вздорожания сырья, удешевления производства в результате технических усовершенствований и т. п., в эту цифру вносятся, конечно, поправки и изменения. Но производитель, во всяком случае, имеет для своей калькуляции исходный пункт, в котором уже подытожен общественный процесс конкуренции и объективно учтено состояние производительных сил в данной отрасли. Производителю нет никакой надобности при каждом новом процессе производства начинать все расчеты сначала и заняться субъективным учетом производительности труда и трудовой стоимости продуктов (в непонимании этого заключается ошибка теории субъективной трудовой ценности). Он уже исходит из определенных цен, а именно из данных цен на сырье, машины и проч. (т. е. издержки производства), с одной стороны, и предположительной, ожидаемой цены продукта, с другой. Маркс нисколько не думал отрицать, что каждое данное состояние цен возникает на основе предшествующего состояния цен, он не утверждал, что при каждом новом процессе производства расценка заново выводится <вставка карандашом> из трудовой стоимости продуктов.[884] Но, конечно, нельзя, как то делает теория издержек производства, это констатирование факта непрерывности изменений цен и связанности отдельных фаз процесса ценообразования принимать за причинное его объяснение. Необходимо еще открыть причины, регулирующие как относительные размеры средних цен разных товаров, так, в особенности, их движение, т. е. процесс их изменений. Найти эти причины и составляет задачу теории стоимости.

Итак, количественная сторона акта расценки также оказывается зависимою от социальных условий. Зависимость эта проявляется в том, что: 1) расценка является не выражением субъективных оценок производителя, а объективного состояния производительных сил; 2) это состояние производительных сил подытоживается в виде расценки или калькуляции товаров не силами одного данного товаропроизводителя, а коллективными действиями всех товаропроизводителей, результат которых служит исходным пунктом для акта расценки данного производителя. Иначе говоря, изменение производительных сил не учитывается непосредственно сознанием товаропроизводителя в виде соответствующего изменения субъективной стоимости <вставка карандашом>, но вызывает ряд коллективных действий товаропроизводителей (сокращение и расширение производства, переход из одной отрасли производства в другую и т. п.), результат которых объективируется или «кристаллизуется» в виде социальных свойств вещей, напр[имер], в виде определенных средних цен, которые, в свою очередь, уже констатируются и учитываются сознанием отдельного товаропроизводителя и служат для него исходною точкою калькуляции. Таким образом, зависимость акта расценки товара от предшествующего состояния цен выражает собою не что иное, как зависимость действий отдельного производителя от социальных условий.

Непрерывност[ь] воспроизводства. <Запись на полях.> Описанная непрерывность процесса ценообразования отражает непрерывность процесса воспроизводства. Данный процесс производства повторяет прежний. Он начинается не на чистом месте, а уже имеет своими предпосылками результаты прежнего производства, фиксированные в виде определенных цен. Хотя общественные отношения связывают товаропроизводителей непосредственно только в акте рыночного обмена и по прекращении его прерываются, но результатом их является закрепленный за продуктами труда определенный социальный характер, напр[имер], определенные средние цены. После того, как товаропроизводитель купил на рынке сырье, машины и проч. и пустил их в процесс производства, они перестали быть товарами и превратились в элементы производства, но это еще не значит, что та социальная форма, которую эти товары приобрели в процессе обмена (определенная меновая стоимость или цена), бесследно исчезла по прекращении последнего. Наоборот, она закрепилась, кристаллизовалась в этих вещах как социальное свойство, будто бы присущее им самим и сохраняемое ими по прекращении того производственного отношения купли-продажи, в котором они фигурировали на рынке. Хлопок, перешедший с рынка в мастерскую прядильщика, не перестает рассматриваться последним как вещь, имеющая определенную цену. В своих технических операциях над хлопком он ни на минуту не должен забывать о цене этого вида сырья. Таким образом, установленные в процессе обмена цены продолжают свое действие в следующем за ним процессе производства. С другой стороны, так как за данным процессом производства должен последовать опять процесс обмена, то перспективы будущей реализации продукта уже учитываются, калькулируются, принимаются во внимание в самом процессе производства. Продукт, еще находясь в процессе производства и не будучи еще товаром, уже имеет антиципированную цену, выражающуюся, как мы подробно изложили выше, в его расценке или нормальной калькуляции.

Итак, если в теории стоимости мы говорили, что в непосредственном процессе производства данный товаропроизводитель действует независимо от других товаропроизводителей (анархия товарного производства), с которыми он связывается только в процессе обмена, это положение было правильно, поскольку речь шла о процессе производства и процессе обмена, рассматриваемых каждый в отдельности, с абстрактной точки зрения. В реальной действительности, однако, данный процесс производства является лишь одною из повторяющихся фаз непрерывного общественного процесса воспроизводства, фазою, которой предшествовал и за которою последует акт обмена. Благодаря этому густая сеть социальных связей, плотно охватывающая производителя в процессе обмена на рынке, не разрывается во время промежуточного периода производства, а продолжает в нем свое действие, как результат предыдущего и как антиципация предстоящего процесса обмена. Эта сеть социальных связей своими отростками прошлого и завязями будущего охватывает процесс производства, устанавливая тем самым непрерывность социальных связей людей и социальной формы вещей в течение всего процесса воспроизводства. Товаропроизводитель, действуя в своей мастерской формально автономно и независимо от других товаропроизводителей, на самом деле ни на минуту не вырывается из этой густой сети социальных связей, соединяющих его с ними и определяющих его хозяйственную деятельность. Точно так же и находящиеся в его мастерской средства производства и постепенно созревающий из них готовый продукт ни на минуту не могут быть рассматриваемы как чисто технические элементы производства, лишенные социальной формы. Удаленные в тишь мастерской и поглощаемые техническим процессом производства, они в данный момент не являются активными носителями производственных отношений между людьми, но от этого не теряют своего характера носителей прошлых и будущих производственных отношений. Они сохраняют печать своего социального происхождения и предназначения. В этом заключается основной социологический смысл учения Маркса о мере стоимости, которое представляет собою не что иное, как учение о расценке продукта труда в процессе производства, предшествующем акту обмена.

Расценка до обращения. <Запись на полях.> Маркс усиленно подчеркивает, что акт расценки товара в деньгах имеет место еще до вступления последнего в процесс обмена, – не в том смысле, что в самом акте обмена покупатель, прежде чем заплатить деньги, должен по обоюдному согласию с продавцом установить цену товара,[885] а в смысле описанной выше нормальной калькуляции или расценки продукта, проявляющей свое действие в самом процессе производства. Фиксация пропорции обмена с формального обоюдного согласия продавца и покупателя (фактически она может исходить односторонне от продавца или покупателя) имеет место не только при регулярном, но и при случайном обмене двух товаров, не только при денежном, но и при натуральном обмене. Иное дело та расценка продукта, которая предшествует самому акту обмена, которая складывается еще в процессе производства и антиципирует те условия, при которых может продолжаться нормальное воспроизводство и может сохраниться равновесие между данною отраслью производства и другими. Именно этот акт предварительной расценки продукта составляет непременную принадлежность товарного производства. Последнее характеризуется не тем, что продукты труда продаются, а тем, что они уже производятся с целью продажи. При случайном обмене продукт труда приобретает мимолетную форму объекта обмена (товара) лишь в самый момент обмена, не являясь товаром или меновою стоимостью ни до, ни после акта обмена. В этом случае «вещи А и В не являются товарами до обмена, а становятся ими лишь благодаря обмену».[886] Это значит, что мы еще не имеем товарного производства как определенной устойчивой системы производственных отношений людей и соответствующей ему вещной категории стоимости как устойчивой социальной формы вещей. Товарное производство развивается лишь по мере того, как продукты труда «начинают производиться преднамеренно для обмена».[887] Раз продукты производятся «специально для обмена», то «характер вещей как стоимостей принимается во внимание уже при самом их производстве».[888] А это проявляется именно в том, что в самом процессе производства продукту дается определенная расценка, основанная на предшествовавшем процессе обмена с присущими ему явлениями ценообразования и антиципирующая ценообразование будущего процесса обмена.

Раз продукт получает предварительную расценку уже в самом процессе производства, то, следовательно, в процесс обмена он вступает, обладая уже определенною меновою стоимостью и соответствующей ей ценою. Маркс усиленно подчеркивает это обстоятельство. «Товары вступают в меновой процесс с определенными ценами»[889],xc, как «потребительные стоимости с определенными ценами».[890] Маркс называет нелепою гипотезу, согласно которой «товары вступают в процесс обращения без цены».[891] Обычно эти настойчивые указания Маркса понимали в том смысле, что, так как в процессе производства на изготовление продукта уже затрачено известное количество общественно необходимого труда, то, следовательно, стоимость продукта определяется не условиями рыночного обмена, а техническими условиями, характеризующими производственный процесс и предшествующими акту обмена. Однако такое понимание суживает мысль Маркса. Маркс утверждал, что в самом процессе производства мы имеем уже в готовом виде не только известные технические условия, но и определенную социальную форму производства (производство с целью продажи, или товарное хозяйство). Поэтому и продукт труда является уже в самом процессе производства не только результатом определенной трудовой затраты, но и вещью с определенною социальною формою, а именно товаром, получившим известную расценку в деньгах. Учение Маркса о функции меры стоимости, выполняемой деньгами еще до процесса обращения, становится нам вполне понятым только в связи с его учением о том, что «характер вещей как стоимостей принимается во внимание уже при самом их производстве», что поэтому продукт труда получает известную расценку уже в самом процессе производства и вступает в процесс обращения с определенною ценою. А чтобы понять эту возможность расценки продукта труда еще до акта обмена, мы должны вспомнить, что данному процессу производства уже предшествовал процесс обмена, результаты которого в виде определенных социальных свойств вещей или системы цен разных товаров служили в свою очередь предпосылками данного процесса производства.

Идеальный характер расценки. <Запись на полях.> Раз акт расценки товара имеет место еще до вступления последнего в обмен, то, следовательно, этот акт носит идеальный характер, и «свою функцию меры стоимостей деньги выполняют как мысленно представляемые, или идеальные, деньги».[892] Предварительною расценкою товара устанавливается, так сказать, «цена равновесия» данного товара, т. е. тот уровень цены, который соответствует состоянию равновесия между данною отраслью производства и другими. А так как в товарном обществе с его анархией производства подобное состояние равновесия возможно лишь как идеальная средняя линия, от которой фактическое распределение общественного труда постоянно отклоняется вверх и вниз, то и предварительная расценка товара представляет собою лишь антиципацию его идеальной средней цены, от которой фактические цены постоянно отклоняются вверх и вниз. «Определение цены его (товара. [– И. Р.]) представляет собою лишь идеальное превращение его во всеобщий эквивалент, уравнение его с золотом, которое еще подлежит реализации».[893] Возможность реализации этой предварительной, идеальной расценки товара на рынке «зависит от того, окажется ли он или нет потребительною стоимостью, окажется ли содержащееся в нем количество рабочего времени временем общественно необходимым для производства».[894]

Здесь перед нами выступает очень существенное отличие между ценою, т. е. меновою стоимостью товара, выраженною в деньгах, и тою меновою стоимостью, которая изучалась нами в теории стоимости. В теории стоимости мы предполагали равновесие между отдельными отраслями производства, при котором продукты разных видов труда равны друг другу как стоимости, а тем самым равны друг другу и разные виды труда. Но в товарном хозяйстве такое уравнение труда не является сознательною предпосылкою общественного процесса производства, а лишь результатом стихийного процесса конкуренции с неизбежно возникающими в нем неравенствами и диспропорциональностью в распределении труда. Эта особенность товарного хозяйства и отражается в расценке товара в деньгах, которая свидетельствует о том, что уравнение данного товара со всеми другими товарами и, следовательно, данного вида труда со всеми другими видами труда еще не является фактом совершившимся, а лишь подлежит реализации в будущем. <Конец данного предложение отчеркнут на полях со знаком вопроса.> Уравнение данного товара со всеми другими возможно только через уравнение его с золотом. Но золото именно благодаря тому, что все товары уравниваются через его посредство (т. е. что все товаропроизводители обменивают свои продукты на золото), обладает особою социальною формою денег, не свойственною всем другим товарам. Эта специфическая особенность выделенного товара или денег заключается в том, что он может быть всегда обменен на любой конкретный товар, который со своей стороны не всегда может быть обменен на золото. Расценка аршина сукна в 3 рубля означает, что за 3 рубля можно в любой момент получить аршин сукна, но не означает, обратно, что аршин сукна можно в любой момент обменять на 3 рубля.[895] Значит, расценка товара в золоте содержит в себе как момент их равенства (приравнивание товара золоту), так и момент неравенства (отличие социальной формы денег от социальной формы товара). Иначе говоря, уравнение данного товара со всеми другими еще не осуществилось, а зависит от того, произойдет ли действительно на рынке уравнение его с неравным ему по своей социальной форме золотом. Поэтому в расценке товара выражается «необходимость отчуждения товара за звонкое золото и возможность того, что такое отчуждение не состоится, словом, содержится в скрытом виде все противоречие, проистекающее от того, что продукт есть товар, или что особенный труд частного лица для того, чтобы приобрести общественное действие, должен быть представлен как его непосредственная противоположность, как абстрактно-всеобщий труд».[896] Акт расценки товара обнаруживает свой идеальный характер не только в том, что он, как мысленно представляемый акт, предшествует процессу обмена, но и в том, что реализация его в последнем совершается всегда лишь более или менее приблизительно, с отклонениями рыночных цен от расценки вверх или вниз. «Возможность количественного несовпадения между ценою и величиною стоимости, или возможность отклонения цены от величины стоимости, заключена уже в самой форме цены».[897]

[VII.] Средство обращения

От идеального акта расценки товара, предшествующего процессу обращения, Маркс переходит к последнему. Только в действительном процессе обращения обнаруживается, в какой мере товар может быть реализован в соответствии с его предварительною расценкою, иначе говоря, в какой мере рыночная цена приближается к стоимости товара. Отклонения рыночной цены от стоимости будут тем больше, чем сильнее отклонилось фактическое распределение труда между отдельными отраслями производства от пропорционального распределения общественного труда. Десятичасовая затрата труда данного производителя может быть на рынке сведена к пятичасовому общественному труду, т. е. продукт его частного и конкретного десятичасового труда может быть продан на рынке по цене, соответствующей только пятичасовому общественному и абстрактному труду. Это может произойти либо потому, что в настоящий момент отсутствует общественная потребность (выражающаяся в платежеспособном спросе) в данном продукте, либо потому, что размеры производства данного продукта количественно превысили размеры наличной потребности в нем, либо потому, что данный производитель работает при отсталых технических условиях и его индивидуальная трудовая затрата превышает средний общественно необходимый труд.[898]

При исследовании функции денег в качестве средства обращения Маркс пользуется тем же методом, как и при изучении функции денег в качестве меры стоимости. На первый взгляд нам казалось, что деньги сами по себе обладают свойством измерять стоимость товаров. Маркс показал, что такое свойство приобретено ими в результате длительного процесса всестороннего приравнивания всех товаров друг другу через посредство денег, т. е. в результате «всестороннего действия всех товаров», которое на деле представляет собою всестороннее действие всех товаропроизводителей. Тем же путем Маркс идет в анализе средства обращения. На первый взгляд деньги как бы сами по себе обладают свойством средства обращения: они покупают всякого рода товары, как бы собственною своею силою приводя их в движение. Это «вещное» свойство денег Маркс, однако, выводит из движения самих товаров, отражающего, в свою очередь, известные действия и взаимоотношения самих товаропроизводителей. В соответствии с этим Маркс прежде всего анализирует движение, или «метаморфоз товаров», и лишь после этого переходит к «обращению денег».

Приступая к анализу процесса обращения товаров, Маркс различает в нем две стороны: Stoffwechsel и Formwechsel – «обмен веществ» и «перемену форм». «Поскольку процесс обмена перемещает товары из рук, где они не являются потребительными стоимостями, в руки, где они являются потребительными стоимостями, постольку этот процесс есть общественный обмен веществ»,[899] т. е. движение материальных вещей. «Вещественный момент» этого процесса заключается в том, что: 1) прежде всего происходит реальный «обмен товара на золото», «простого товара на денежный товар»,[900] которые оба в виде определенных материальных вещей передвигаются в противоположных направлениях: товар из рук продавца в руки покупателя, золото из рук покупателя в руки продавца; 2) после этого то же противоположное движение товара и золота повторяется опять: бывший продавец отдает теперь свое золото и получает в обмен необходимые ему продукты. В итоге всего этого процесса «продукт одного полезного вида труда становится на место продукта другого полезного вида труда».[901] «Со стороны своего материального содержания это движение представляет Т – Т, обмен товара на товар, обмен веществ общественного труда, в конечном результате которого погашается и самый процесс»[902] (т. е. социальная сторона процесса).

Как видно из последних слов, материально-техническая сторона процесса обращения, заключающаяся в передвижении вещей (товаров и золота) из рук в руки, скрывает от нас его социальную форму, которая и составляет настоящий предмет изучения Маркса. Вещи интересуют Маркса лишь как «носители» производственных отношений людей, т. е. не со стороны их материально-технических свойств, а со стороны их социальной формы или социальных свойств, приобретаемых ими лишь при наличии определенных производственных отношений между людьми. Вещи, фигурирующие в процессе обращения и на первый взгляд отличающиеся только своими материальными свойствами (золото и прочие товары), на самом деле отличаются друг от друга своими социальными формами. Золото выступает в процессе обмена как продукт труда, уже уравненный со всеми другими товарами, могущий непосредственно обмениваться на любой другой товар и в силу этого выполняющий особую социальную функцию всеобщего эквивалента или выразителя абстрактно-общественного труда. Товар же противостоит золоту как продукт труда, еще не уравненный с другими продуктами, иначе говоря, как продукт труда частного и конкретного. Раз товар и золото отличаются различными социальными формами, то обмен товара на золото означает не только замену одной материальной вещи другою, но и перемену самой социальной формы вещей (Formwechsel). Вот именно это-то «изменение формы, или метаморфоз, товаров, обслуживающий общественный обмен веществ»,[903] и интересует Маркса, который ставит себе целью исследовать «весь процесс лишь со стороны формы»,[904] т. е. социальной формы, а не [со стороны] материальных свойств продуктов труда.

На этом, однако, Маркс остановиться не может. Ведь социальная форма вещей является отражением определенной социальной формы организации труда, т. е. определенных производственных отношений людей. Процесс обращения представляет собою не только материальное движение вещей (обмен веществ) и изменение их социальной формы (метаморфоз товаров), но и движение производственных отношений между отдельными товаропроизводителями, участниками обмена. Противопоставление социальной формы товара и денег отражает противопоставление различных социальных действий, выполняемых продавцом и покупателем. «Два противоположные превращения товара осуществляются в двух противоположных общественных актах товаровладельца и отражаются в двух противоположных экономических функциях этого последнего. Как агент акта продажи, он продавец, как агент акта купли – покупатель».[905] Как нам известно из теории товарного фетишизма, дифференциация производственного отношения между товаровладельцами, заключающаяся в том, что в акте обмена они выполняют противоположные роли (продавца и покупателя), находит «овеществленное» выражение в дифференциации социальной формы обмениваемых вещей (товар и деньги). Дифференциация продуктов труда на товар и деньги является результатом изменения производственных отношений между товаровладельцами и вытеснения натурального обмена. Но после того, как изменившиеся отношения обмена фиксировались или «овеществились» в виде денежной функции выделенного товара (золота), наличие последнего в руках у данного товаровладельца тем самым определяет роль его в акте обмена в качестве покупателя; как, обратно, наличие у товаровладельца других товаров, кроме выделенного (т. е. простых товаров), предопределяет положение его в данном акте обмена в качестве продавца. Итак, если социальные формы товара и денег являются результатом определенной структуры хозяйства и производственных отношений людей, то, с другой стороны, положение индивидуума в данном конкретном акте обмена определяется социальною формою принадлежащей ему вещи. «В процессе обращения товаровладельцы противостоят друг другу в противоположной форме покупателя и продавца, один из них – как персонифицированная сахарная голова, а другой – как персонифицированное золото. Как только сахарная голова становится золотом, продавец становится покупателем».[906] Изменение «социального характера»[907] товаровладельцев происходит параллельно с изменением социальной формы вещей. Для понимания последнего процесса необходимо выяснить характерные особенности первого.

Не приходится поэтому удивляться, что в данном случае, как и в остальных частях своей системы, Маркс усиленное свое внимание направил на исследование того типа производственных отношений людей, который придает особую форму денежному обращению. Такой анализ производственных отношений людей мы находим в известном учении Маркса о кругообороте Т – Д – Т.

Исследователь, который начнет свой анализ с внешних явлений денежного обращения, увидит в последнем не более, как «массу случайно протекающих рядом друг с другом актов купли и продажи».[908] Каждый из этих актов ничем абсолютно не отличается от другого, представляя собою обмен товара на деньги. Тот же самый акт, который со стороны продавца представляет продажу, Т – Д, со стороны покупателя является покупкою Д – Т. Деньги в каждом из этих актов играют роль покупательного средства, которое реализует подряд цены разных товаров, которые сами по себе представляются как бы неподвижными.[909] После того, как за данный рубль был куплен товар Т, бывший продавец последнего за тот же рубль покупает другой товар Т_2, бывший владелец последнего за тот же рубль опять покупает Т_3 и т. д. Все эти акты обмена разрозненны и ничем между собою не связаны. В каждом из них фигурирует новый товар, с прежним не имеющий ничего общего. Каждый товар продается только один раз, т. е. однократно обменивается на деньги и сразу же переходит в сферу потребления покупателя. Весь процесс обмена представляется в виде хаотической массы случайно сосуществующих рядом или следующих друг за другом актов купли-продажи, ничем между собою не связанных.

Чтобы найти закономерность в этом кажущемся хаосе, мы должны от денег и товаров самих по себе перенести центр нашего внимания на товаропроизводителя. «Моменты товарного метаморфоза представляют в то же время сделки товаровладельца, – продажу, обмен товара на деньги; куплю, обмен денег на товар, и единство обоих этих актов: продажу ради купли».[910] Как только мы берем исходным пунктом нашего исследования товаропроизводителя, акты обмена немедленно же располагаются в определенной, закономерной, необходимой последовательности. Действия каждого товаропроизводителя должны следовать в определенном порядке: сперва продажа Т – Д, а потом покупка Д – Т, причем продажа совершается именно с целью получить возможность сделать покупку, иначе говоря, закономерное следование одного акта за другим вытекает из внутренней связи между ними. А эта внутренняя связь в свою очередь определяется основным характером товарного хозяйства.

Раз товаропроизводители связаны между собою общественным разделением труда и производят товары для рынка, за процессом производства необходимо должен следовать процесс обращения. Только последний дает возможность товаропроизводителю получить вместо изготовленных им товаров, ему самому не нужных, «другие необходимые ему средства существования и средства производства».[911] Пока он не получит последних, он не может возобновить процесса производства, не имея необходимых для этого средств производства, истраченных им в предшествующем периоде производства, и средств существования для прокормления себя и своей семьи в течение следующего периода производства. Но для того чтобы иметь возможность присвоить себе по своему выбору необходимые средства производства и существования, он должен предварительно превратить изготовленные им товары в деньги, т. е. продать их на рынке. «Общественное разделение труда делает труд последнего (товаропроизводителя. – И. Р.) столь же односторонним, сколь разносторонни его потребности. Именно поэтому его продукт представляет для него лишь меновую стоимость. Всеобщую, общественно значимую эквивалентную форму он получает лишь в деньгах, но деньги находятся в чуждом кармане».[912] «Человек, который произвел, не имеет свободного выбора продавать или не продавать. Он должен продать».[913] Значит, необходимым завершением процесса производства является акт продажи товара, а для того чтобы получить возможность начать новый процесс производства, товаропроизводитель после акта продажи своего товара необходимо должен выступить в роли покупателя соответствующих средств производства и существования. Процесс обращения, в виде закономерного чередования двух актов (Т – Д и Д – Т), является необходимым промежуточным звеном между двумя процессами производства, завершая первый и подготовляя второй. Процесс обращения входит как часть в общий процесс воспроизводства, и закономерный ход последнего предполагает закономерное течение первого. Самый механизм товарного хозяйства необходимо придает всему процессу воспроизводства, независимо от воли отдельных индивидуумов, следующий вид: 1) процесс производства; 2) процесс обращения: а) продажа Т – Д и б) покупка Д – Т; 3) процесс производства, и т. д. Периодическая пульсация процесса воспроизводства включает в себя периодическую пульсацию процесса обращения в правильном чередовании двух его актов, Т – Д и Д – Т, «противоположных и дополняющих друг друга».[914]

На первый взгляд внутренняя связь обоих актов обращения (Т – Д и Д – Т), как входящих в один и тот же процесс воспроизводства и друг друга дополняющих, скрыта в виду того, что оба эти акта выступают в обособленном, раздельном виде. Ведь в том и состоит особенность денежного обмена, что «непосредственная тождественность между отчуждением своего продукта труда и получением чужого разделяется им на два противоположные акта продажи и купли».[915] Эта раздельность обоих актов проявляется в том, что: 1) в акте купли наш товаропроизводитель, продавший раньше свой товар лицу А, теперь вступает в производственное отношение с другим лицом В; 2) акт купли может произойти в другом месте, а не в том, где происходил акт продажи; и 3) акт купли может быть отсрочен на некоторое время, а не следовать сейчас же после акта продажи. Происходит персональный, пространственный и временной разрыв между обоими актами процесса обращения. «Каждая единичная продажа или покупка существует в качестве самостоятельного, изолированного акта; другой акт, являющийся его дополнением, может быть временно и пространственно отделен от него… Любое Д – Т может примыкать к любому Т – Д, вторая фаза жизненного пути одного товара к первой фазе жизненного пути другого товара».[916] Этот разрыв между обоими актами процесса обращения придает последнему вид «бесконечно случайного сосуществования и последовательности пестро перемешанных членов различных полных метаморфоз».[917] «Действительный процесс обращения кажется нам не полным метаморфозом товара, не движением его через противоположные фазы, но простым агрегатом множества покупок и продаж, случайно протекающих рядом или следующих друг за другом».[918]

Эта хаотическая картина процесса обращения не дает нам, однако, правильного представления о последнем, так как в ней «исчезает определенность формы этого процесса»,[919] т. е. его закономерный социальный характер. Чтобы вскрыть последний, Маркс по своему обыкновению за этим движением вещей постарался найти определенные производственные отношения людей. Взявши за исходный пункт своего исследования хозяйство товаропроизводителя с присущим ему правильным, ритмическим чередованием процесса производства и обоих актов процесса обращения (Т – Д – Т), Маркс нашел тот стержень, вокруг которого вращается беспорядочная пляска товаров на рынке. Этот стержень надо искать не в самих вещах, а в производственных отношениях людей, именно в действиях товаропроизводителя и его взаимоотношениях с миром остальных товаропроизводителей. При всем персональном, пространственном и временном разрыве между обоими актами обращения Маркс нашел в них обоих один устойчивый центр: фигуру товаропроизводителя, участвующего в обоих актах обращения (Т – Д и Д – Т),[920] и тем включающего их оба в общий процесс воспроизводства, выполняемый его хозяйством. Не отрицая громадного значения, которое имеет разрыв обмена на два противоположных акта купли и продажи, и резко критикуя тех экономистов, которые недооценивают этот момент,[921] Маркс одновременно вскрыл и «известное внутреннее единство» обоих «самостоятельных друг по отношению к другу»[922] актов процесса обращения. Это единство заключается в том, что оба акта Т – Д и Д – Т представляют дополняющие друг друга, хотя и обособившиеся звенья единого процесса обращения Т – Д – Т. С этой точки зрения любая сделка купли-продажи покажется нам уже не изолированным актом, а займет свое место в общей системе обращения товаров. Поскольку эта сделка рассматривается со стороны покупателя, как Д – Т, она завершает прежний акт продажи, в котором теперешний покупатель выступал в качестве продавца, и подготовляет для него возможность возобновления процесса производства. Рассматриваемая же со стороны продавца, как Т – Д, она завершает закончившийся процесс производства и в свою очередь должна непременно найти свое дополнение в следующем акте Д – Т, хотя бы последний и был отсрочен на некоторое время и был совершен в другом месте. Разобщенные пространственно и временно, оба противоположных акта Т – Д и Д – Т связаны между собою, как необходимые звенья единого процесса воспроизводства. Но они связаны не только между собою, но и с другими актами обращения. <Против последнего предложения на полях стоит знак вопроса.> Так как каждый из указанных актов возникает в результате взаимодействия (обмена) двух хозяйств, то он входит одновременно в процесс воспроизводства как данного хозяйства, так и его контрагента. «В то время, как он (товар. – И. Р.) начинает первую половину обращения и совершает первый метаморфоз,[923] другой товар вступает во вторую половину обращения, совершает свой второй метаморфоз и выпадает из обращения; и, наоборот, первый товар вступает во вторую половину обращения, совершает свой второй метаморфоз и выпадает из обращения в то самое время, когда третий товар вступает в обращение, проходит первую половину своего пути и совершает первый метаморфоз. Таким образом, обращение Т – Д – Т в целом, как полный метаморфоз одного товара, одновременно представляет собою всегда конец полного метаморфоза другого товара и начало полного метаморфоза третьего товара».[924] Метаморфозы отдельных товаров друг с другом переплетаются. «Кругооборот, описываемый рядом метаморфоз каждого данного товара, неразрывно сплетается с кругооборотами других товаров. Процесс в целом представляет обращение товаров».[925]

Необходимо твердо помнить, что не всякий обмен продуктов на деньги подходит под понятие товарного обращения. Обмен становится товарным обращением только при том условии, если он 1) периодически повторяется, и при том 2) в специфической социальной форме Т – Д – Т, предполагающей, что продукция данного хозяйства отчуждается с целью на вырученные деньги купить средства производства и существования, необходимые для дальнейшего производства. Где этого нет, там может быть денежный обмен, но нет обращения товаров в форме, характерной для товарного хозяйства. Возьмем пример из хозяйства позднего средневековья. Крестьянин продавал часть своего хлеба в городе за деньги, а последние вносил в качестве оброка помещику-феодалу. Последний покупал за них у купца предметы роскоши, привозимые последним с Востока. Перед нами ряд сделок купли-продажи или денежного обмена, но нет обращения товаров в форме Т – Д – Т. Крестьянин продает свой хлеб, но вырученные деньги отдает феодалу. За актом Т – Д в хозяйстве крестьянина не следует акт Д – Т. Наоборот, феодал совершает акт Д – Т, но последний в его хозяйстве не является завершением акта Т – Д, ибо деньги феодал получил не от продажи продуктов своего хозяйства, а в качестве оброка от крестьянина, т. е. получил их в качестве феодала, а не товаропроизводителя. Феодальная форма производственных отношений между людьми создает особую форму обмена,[926] отличающуюся от формы Т – Д – Т, характерной для товарного хозяйства с присущими ему производственными отношениями между людьми как товаровладельцами. Только в этой социальной форме Т – Д – Т обмен становится обращением товаров, и только «как посредник в процессе обращения товаров, деньги выполняют функцию средства обращения».[927] Обычно под функцией средства обращения понимают просто роль денег как орудия обмена. Теперь мы видим, что это неверно. Только при определенной социальной форме хозяйства (а именно товарной) и связанной с нею форме обмена (а именно Т – Д – Т) деньги выполняют функцию средства обращения. «Деньги являются здесь средством обмена товаров; но это не средство обмена вообще, а средство обмена, характеризуемое процессом обращения, т. е. средство обращения».[928] В другой же социальной среде, отличающейся другим характером производственных отношений между людьми, деньги могут служить орудием обмена, не выполняя, однако, функции средства обращения в указанном смысле.

Итак, из определенного типа производственных отношений людей как товаровладельцев Маркс выводит определенную форму товарного обращения (Т – Д – Т), которая в свою очередь обусловливает специфическую функцию денег как средства обращения и определенную форму движения денег. Непрерывное, периодическое повторение процесса воспроизводства, организованного на началах товарного хозяйства, предполагает, что товаропроизводитель периодически производит товар, периодически бросает его в обращение, т. е. продает за деньги, и периодически же за вырученные деньги покупает продукты, необходимые ему для возобновления производства. Расходование денег товаропроизводителем в такой форме уже заранее предполагает, что процесс производства будет повторен, и вновь изготовленные товары будут опять проданы, а, следовательно, деньги в результате акта Т – Д вернутся обратно к товаропроизводителю, чтобы снова уйти от него в акте Д – Т. Иначе говоря, происходит периодическая пульсация денег, периодические приливы их в данное хозяйство и отливы из него. «Так как новые потребительные стоимости должны постоянно производиться как товары и поэтому должны быть постоянно снова брошены в обращение, то Т – Д – Т повторяется и возобновляется теми же самыми товаровладельцами. Деньги, израсходованные ими в качестве покупателей, возвращаются обратно в их руки, как только они выступают снова в качестве продавцов товаров. Постоянное возобновление товарного обращения отражается, таким образом, в том, что деньги не только постоянно перекатываются из одних рук в другие по всей поверхности буржуазного общества, но одновременно описывают множество различных маленьких кругооборотов, исходя из бесконечно различных пунктов и возвращаясь к тем же пунктам, чтобы снова повторить то же самое движение».[929] Поскольку речь идет о простом, а не расширенном воспроизводстве, т. е. воспроизводстве в прежних размерах, к данному хозяйству периодически приливает и периодически же от него уходит одна и та же сумма денег (предполагая неизменившуюся стоимость товаров и денег).

Так как каждая продажа является одновременно покупкою, и обратно, то каждый прилив денег в данное хозяйство (в акте Т – Д) означает одновременный отлив той же суммы денег из других хозяйств (в акте Д – Т). Обратно, каждый отлив денег из данного хозяйства означает прилив их к другим хозяйствам. Иначе говоря, деньги постоянно переливаются из одних хозяйств в другие, задерживаясь в каждом на промежуток времени (то более короткий, то удлиняющийся) между моментом акта продажи Т – Д и моментом следующего за ним акта купли Д – Т. Деньги, следовательно, непрестанно движутся в процессе обращения, и именно в этой своей функции являются средством обращения. Если мы возьмем так называемое «народное хозяйство»,[930] состоящее из определенного числа связанных между собою частных хозяйств, то при условии простого воспроизводства и отсутствия внешнего обмена, в данном народном хозяйстве циркулирует определенная сумма денег, постоянно переливающихся из одних хозяйств в другие и неизменно остающихся (за исключением снашиваемых монет) в данной сфере обращения. Только при форме товарного обращения Т – Д – Т сумма обращающихся денег представляет для данной сферы обращения определенную и постоянную (при неизменяющихся условиях) величину, анализ которой относится к количественной проблеме денег.

Характером товарного обращения в форме Т – Д – Т определяются основные особенности и денежного обращения: постоянное циркулирование денег в обращении, их периодические приливы к каждому хозяйству и, наконец, функция, выполняемая деньгами в каждом отдельном акте купли-продажи. Здесь мы подходим к своеобразной черте Марксова учения о деньгах, не обращавшей на себя достаточного внимания. Процесс замены данного товара (холста) золотом (деньгами), а последнего другим товаром (библией) изображается Марксом как процесс изменения форм первого товара (холста). В этом и состоит центральная идея Марксовой теории «метаморфоза товара», для лучшего выяснения которой мы приведем несколько выдержек из Маркса.

Что мы наблюдаем непосредственно в акте купли-продажи? «Чувственно воспринимаемое явление состоит в том, что товар и золото, 20 арш. холста и 2 фун. стерл., перемещаются из рук в руки или с места на место, т. е. обмениваются друг на друга».[931] Но под этою внешнею видимостью замены одной вещи другою Маркс усматривает процесс изменения форм первой вещи. «Товар существует первоначально в виде особенной потребительной стоимости, затем сбрасывает это существование и приобретает в виде меновой стоимости, или всеобщего эквивалента, существование, освобожденное от всякой связи с его натуральным бытием; потом он сбрасывает также этот вид и, в конце концов, остается в виде действительной потребительной стоимости, предназначенной для отдельной потребности. В этой последней форме он переходит из сферы обращения в сферу потребления».[932] В кругообороте Т – Д – Т (холст – золото – библия) золото и библия являются не более, как формами, которые принимает холст. При продаже холста происходит «переселение товарной стоимости из плоти товара в плоть денег».[933] «Тела товаров, потребительные стоимости, перескакивают на сторону денег, а душа их, меновая стоимость, переселяется в самое золото».[934] «Холст превращает свою товарную форму в свою денежную форму», которая «становится затем первым полюсом его последнего метаморфоза, его обратного превращения в библию».[935] Во втором акте Д – Т (покупка библии) продолжается еще движение самого холста, но в превращенной форме денег; «вторую половину обращения товар пробегает уже не в своем натуральном виде, а в своем золотом облачении».[936] Весь процесс Т – Д – Т представляет собою превращение форм или метаморфоз первого товара, холста.

На первый взгляд это учение о метаморфозе товара не может не показаться странным и даже противоречащим действительности. Нам кажется, что золото в акте Т – Д заместило холст, а не является превращенною формою холста. Мы уверены, что одновременно с актом Т – Д, т. е. с продажею холста, последний выпадает из сферы обращения и переходит в сферу потребления. Маркс же утверждает, что, хотя «потребительная плоть (холста. – И. Р.) выпадает из сферы обращения и переходит в сферу потребления»,[937] но холст как товар, или меновая стоимость, продолжает еще в виде золота свое движение в обращении. Только тогда, когда это золото, вырученное за холст, будет отдано за библию, холст действительно переходит из сферы обращения в сферу потребления.

Эти, на первый взгляд, не совсем понятные, утверждения Маркса о «перевоплощении» холста в золото и библию приобретают вполне реальный смысл с точки зрения его теории товарного фетишизма. Весь описанный Марксом процесс метаморфоза товара должен быть рассматриваем как движение производственных отношений людей, не совпадающее с движением вещей, хотя и тесно с ним связанное. С «вещной» точки зрения (т. е. с точки зрения движения вещей) не происходит, конечно, никакого воплощения холста в золото и библию, а просто холст замещается золотом, а последнее – библией. Но к иному выводу мы придем с точки зрения тех производственных отношений, носителями которых эти вещи являются. Наш товаровладелец произвел холст как товар с определенною меновою стоимостью, получающий уже в самом процессе производства определенную расценку в золоте.[938] Самим фактом производства холста товаровладелец уже вступает в известную производственную связь с другими товаровладельцами: он является претендентом на получение любых других потребительных стоимостей, равноценных его холсту. Меновая стоимость холста и является выражением этой возможности для его производителя вступить в такое производственное отношение обмена. Но пока речь идет только о возможности, о потенциальном производственном отношении обмена. С момента продажи холста, т. е. обмена его на золото, потенциальное производственное отношение между данным товаровладельцем и другими активно проявляется: продукт его поглощается рынком, а он, как владелец золота, становится активным участником производственного отношения обмена. Покупкою библии он и реализует это производственное отношение. Одна и та же производственная связь между данным товаровладельцем и другими, основанная на факте производства им продукта (холста) как товара,[939] проходит через последовательные фазы: из потенциальной она превращается в активную, чтобы потом реализоваться. Единство этой производственной связи во всех ее фазах доказывается тем, что каждая предыдущая фаза необходимо предполагает последующую, а последняя невозможна без первой. Преемственность разных фаз производственного отношения товаровладельцев отражается в преемственности вещей как носителей этих последовательных фаз.[940] Так как в товарном обществе люди связываются через вещи, то каждой фазе производственного отношения людей соответствует особая социальная форма вещей: «товарная форма» (холст), «сбрасывание товарной формы» (золото) и «возвращение к товарной форме» (библия).[941] С другой стороны, поскольку разные фазы производственного отношения людей представляют собою известное единство, постольку материально различные носители этих фаз (холст, золото, библия) представляют собою лишь различные формы одной и той же стоимости.

Теперь нам становится понятным, почему с продажею холста холст как стоимость продолжает еще свое существование в виде денег и еще не выходит из сферы обращения. Разумеется, материальное тело холста с продажею его переходит из сферы обращения в сферу потребления. Но прекратилось ли уже производственное отношение, носителем которого был холст, а именно производственная связь между производителем холста и другими товаровладельцами, основанная на факте производства первым из них холста как товара для рынка? Это производственное отношение с продажею холста не только еще не прекратилось, но только теперь, так сказать, активно проявилось, получило общественно значимую форму. Значит, меновая стоимость холста как выражение этого производственного отношения продолжает еще существовать, будучи «прикреплена» или «овеществлена» в золоте. Только покупкою библии производитель холста реализует и одновременно прекращает свою производственную связь со всеми товаровладельцами, завязанную фактором производства холста. Поэтому только С покупкою библии холст как меновая стоимость выходит из сферы обращения в сферу потребления.

Если холст при продаже принимает форму золота, то, следовательно, золото представляет собою превращенную форму холста. В обращении золото представляет собою всегда превращенную, или денежную, форму товаров. Маркс усиленно подчеркивает эту мысль. Конечно, у источника своего производства золото вступает в обращение как простой товар, противостоящий другим и обмениваемый на них в акте непосредственной меновой торговли.[942] В таком акте золото и холст выступают в одинаковой социальной форме, и стоимость каждого из них выражается в другом. Но если отвлечься от этих пунктов вступления нового золота в обращение и взять последнее как непрерывно повторяющийся и продолжающийся процесс, то золото выступает уже не в качестве простого товара, а в качестве денег, т. е. товара, уже уравненного со всеми другими товарами. Здесь стоимость холста выражается односторонним образом, а именно только в золоте, стоимость же золота выражается не количеством холста, покупаемого за него, а может быть выражено только в совокупности всех товаров, т. е. в общем уровне цен. В каждый данный акт обращения золото вступает как превращенная форма какого-нибудь товара. Каждый товаровладелец (кроме золотопромышленника) может выступать в акте Д – Т в роли покупателя только при том условии, если он предварительно уже продал свой товар и, следовательно, золото в его руках уже представляет собою «воплощение его отчужденного товара».[943] Наш товаровладелец может продать свой холст другому товаровладельцу только при том условии, если тот уже продал свой товар, напр[имер] пшеницу. Значит, в данный акт Т – Д (продажа холста) золото вступает уже в качестве превращенной или денежной формы пшеницы. После совершения этого акта продажи холста то же золото становится превращенною формою холста до тех пор, пока оно не будет отдано за библию, и т. д. «Движение золота есть движение превращенного товара».[944]

На первый взгляд утверждение Маркса о характере золота как превращенного товара кажется нам столь же странным и непонятным, как и разобранное выше утверждение, что товар продолжает после продажи существовать в виде золота. Первое утверждение является выводом из последнего и, подобно ему, открывает нам свой смысл только при переводе с языка вещных отношений на язык производственных отношений людей. С вещной точки зрения, золотой рубль есть золотой рубль совершенно независимо от того, получен ли он в результате продажи пшеницы или железа; «в нем невозможно узнать, представляет ли он собою превращенное железо или превращенную пшеницу».[945] Но характер тех производственных отношений обмена, в которые вступит теперь на рынке владелец данного золотого рубля, в немалой степени зависит именно от того, получен ли им этот рубль от продажи пшеницы или железа. Зависимость действий владельца золота, выступающего в акте Д – Т в роли покупателя, от предшествующего акта Т – Д, в котором то же лицо являлось продавцом, и означает, что в акте Д – Т золото выступает как превращенная форма определенного товара. Это положение помогает нам уяснить себе механизм рыночного обмена.

Предположим, что мы в данный момент делаем как бы моментальный снимок с состояния рынка. Мы находим на одной стороне продавцов, владельцев товара, а < вставка карандашом> на другой – покупателей, владельцев денег. Последние выступают активными участниками обмена, они по своему выбору и, как кажется на первый взгляд, по своему произволу выбирают желательные им товары. Спрос, представленный имеющейся в руках у всех покупателей суммою денег (например, миллионом золотых рублей), кажется нам первичною и определяющею силою рыночного обмена. Будучи величиною определяющею, спрос, со своей стороны, является как бы совершенно неопределенным и с качественной и с количественной сторон. С качественной потому, что он представлен известною суммою однородных, абстрактных денежных единиц (рублей), из которых каждая может быть направлена на покупку любых товаров и, следовательно, не содержит в себе никаких признаков определенно направленного, конкретного спроса. С количественной потому, что сумма миллион рублей входит в рыночный оборот как готовая, данная заранее величина, происхождение которой нам [не]известно.

Изложенное представление о механизме рыночного обмена является в высшей степени односторонним и неправильным, вырывая из него одно звено (спрос) и отказываясь от анализа тех факторов, которыми оно в свою очередь определяется. Такой анализ прежде всего покажет нам, что сумма денег, представляющая в данный момент спрос со стороны покупателей, получена последними от предшествующей продажи изготовленных ими товаров. Эта сумма денег, следовательно, представляет собою превращенную или денежную форму продукции товаровладельцев, выступающих в данный момент в роли покупателей.[946] Теперешние акты купли Д – Т являются дополнением к предшествующим актам продажи Т – Д, теперешний спрос определяется предшествующим процессом производства и с количественной, и с качественной стороны. Очевидно прежде всего, что размер спроса со стороны покупателей зависит от количества товаров или меновых стоимостей, предварительно произведенных и реализованных ими на рынке в предшествующих актах продажи Т – Д. Далее, характер и размеры производства каждого товаровладельца оказывают влияние и на качественную сторону спроса, им предъявляемого к рынку. Это очевидно само собою, поскольку речь идет о спросе на средства производства, сырье, машины, вспомогательные материалы и проч. В зависимости от того, выручил ли данный товаровладелец свои деньги от продажи железа или пшеницы, он часть вырученных денег по необходимости направит на покупку тех или иных средств производства, необходимых для возобновления процесса труда. Остаток вырученной суммы он истратит на покупку средств потребления. Качество и количество покупаемых им средств потребления зависят прежде всего от величины указанной остаточной суммы, а величина эта, в свою очередь, определяется размерами и способом его производства.

Итак, размеры и характер спроса зависят от размеров и характера производства, акты купли Д – Т действительно являются дополнением к предшествующим актам продажи Т – Д, и золото, фигурирующее в актах Д – Т, представляет собою превращенную или денежную форму продукции, реализованной в актах Т – Д. На золотом рубле не заметно, есть ли он превращенное железо или превращенная пшеница, но дальнейшая судьба его зависит от этого в значительной мере. Тот же самый золотой рубль представляет для крестьянина его превращенную пшеницу, а после перехода его к ткачу – превращенный холст, далее превращенную библию и т. д. На блестящий, твердый, неизменяющийся золотой рубль кладется печать общественных производственных отношений, «носителем» которых он в данном случае является. И здесь, как в остальных частях своей теории, анализ Маркса под застывшими вещами вскрывает подвижно-динамические, текучие производственные отношения людей. Вещные экономические категории приобретают величайшую гибкость, отражая в себе всю многообразную и меняющуюся радугу социальных отношений людей.

Учение Маркса о функции денег в роли средства обращения, как и учение его о мере стоимости, обнаруживают свой глубоко социологический характер в том, что они предполагают как данное определенный тип производственных отношений между людьми как товаровладельцами. Общепринятое представление, будто золото выполняет функцию меры стоимости всюду, где перед актом обмена продукт мысленно приравнивается определенному количеству золота, и функцию средства обращения всюду, где они реально друг на друга обмениваются, – не применимо к Марксовой теории. С изложенной точки зрения золото выполняет обе указанных функции в любом акте случайного обмена, если только оно является общеупотребительным средством для сравнения и обмена разных продуктов (например, при денежном обмене у племен с преобладающим натуральным хозяйством, при случайном обмене в пределах общества с товарным хозяйством и т. п.). С точки же зрения Маркса, здесь может быть речь лишь о процессе возникновения и развития денег, но не о функциях, присущих им в регулярном процессе товарного производства. Здесь нет функции меры стоимости, ибо нет самой стоимости как регулятора производства. Здесь нет средства обращения, ибо нет товарного обращения как необходимой составной части процесса воспроизводства. Только там, где продукт заранее производится как товар и еще в процессе производства получает предварительную расценку в золоте, выражающую тот уровень цены, при котором сохраняется равновесие между данною отраслью производства и другими, – золото выполняет функцию меры стоимости. Только там, где за процессом производства неизменно следует процесс обращения в обеих его фазах (Т – Д и Д – Т), как необходимое условие для возобновления производства, – золото выполняет функцию средства обращения. Легко заметить, что обе указанных функции предполагают развитое товарное хозяйство, в котором производство заранее рассчитано на обмен (отсюда предварительная расценка товара и функция золота как меры стоимости) и, с другой стороны, обмен является лишь промежуточным этапом всего процесса воспроизводства (отсюда метаморфоз товара и функция золота как средства обращения).

[VIII.] Деньги как сокровище

Если обращение товаров в форме Т – Д – Т совершается более или менее непрерывно, и за каждым актом продажи Т – Д быстро следует дополняющий его акт купли Д – Т, деньги быстро переходят из рук в руки и выполняют функцию средства обращения. «Как только прерывается ряд метаморфоз (товара. – И. Р.), и продажа уже не дополняется непосредственно следующей за нею куплей»,[947] деньги остаются надолго в руках продавца, выполняя функцию сокровища.

Исторически собирание сокровищ возникло очень рано. Еще до того, как благородные металлы стали деньгами, они уже охотно накоплялись как конкретный предмет потребления (т. е. предмет роскоши), по своей прочности наиболее пригодный для сохранения богатства. По мере развития обмена и денег накопление благородных металлов означает уже концентрацию в руках их владельца не только прочных и высокоценных предметов потребления, но «абсолютно общественной формы богатства, всегда находящейся в состоянии боевой готовности».[948] Только с этого момента можно говорить о сокровище не в смысле совокупности конкретных полезных предметов, а в смысле «общественной силы», концентрированной в руках «частного лица»,[949] владельца определенных предметов (золота). При продолжающемся господстве рабского или феодального хозяйства деньги, конечно, еще не являются единственною «общественною силою», как члены общества еще не являются «частными лицами», относящимися друг к другу как независимые друг от друга и равноправные товаровладельцы. Члены общества еще связаны между собою отношениями феодального господства, крепостного права и т. п. Но если владелец денег вынужден считаться с князем или феодалом-помещиком, то, с другой стороны, в силу той же отсталости общественных отношений он обладает тем бóльшим преимуществом по сравнению с владельцем потребительных стоимостей при условии равенства социального положения обоих. Именно преобладание натурального хозяйства и недостаточное развитие обмена делают невозможным и, в лучшем случае, проблематичным превращение любой потребительной стоимости в деньги.[950] Тем сильнее стремление продавца задержать вырученные деньги в качестве сокровища, в качестве общественной силы, которая, правда, еще не заменяет всех других общественных связей, но уже успешно их пополняет, корригирует и понемногу разлагает. Описывая распространенный на Востоке (особенно в Индии) обычай собирания сокровищ, Адольф Вагнер говорит: «Для массы “маленьких” людей сокровище выполняет роль сберегательной кассы на случай нужды, дороговизны, для обеспечения существования… Для богатых, аристократии, князей сокровище служит средством социального и политического господства, а именно для того, чтобы делать подарки,[951] оплачивать услуги, содержать слуг, вести войны, платить налоги и т. п.»[952] В античном и феодальном обществе «профессиональный собиратель сокровищ» часто превращается в ростовщика и своею деятельностью содействует еще бóльшему разложению хозяйственных форм, присущих этим обществам.[953]

В развитом товарном обществе образование сокровищ является одною из нормальных, постоянных и необходимых функций товарного обращения. Если, с одной стороны, последнее предполагает непрерывность кругооборота Т – Д – Т, то, с другой стороны, оно же разрывает этот кругооборот на два акта Т – Д и Д – Т, создавая возможность и подчас даже необходимость длительной отсрочки второго акта. Каждый товаровладелец должен выступать попеременно в роли продавца и покупателя, но вместе с тем должен часть вырученных от продажи денег на время задержать у себя, не пуская их в обращение. Как мы видели выше, товаропроизводитель затрачивает вырученные от продажи деньги на покупку средств потребления и средств производства. Для обеих этих целей он должен подчас задержать деньги у себя в виде резервного фонда или сокровища.

Товаропроизводитель совершает продажи своих продуктов периодически, по окончании каждого процесса производства. Периоды продаж, следовательно, обусловлены периодами производства. Крестьянин, например, продает бóльшую часть продуктов ежегодно осенью, в промышленности периоды производства короче, но для каждого товаропроизводителя они представляют данную величину. Затраты же последнего на средства потребления зависят от характера разных потребностей и их периодического повторения.[954] На некоторые потребности (напр[имер] пищу) затраты делаются периодически, чаще, чем кончается процесс производства, на другие потребности (напр[имер] одежду, жилище) – реже. Значит, после окончания процесса производства и продажи изготовленной партии товаров, товаропроизводитель должен из вырученных денег сохранить у себя: 1) сумму, необходимую для постепенного израсходования на средства потребления (пищу) в продолжение ближайшего периода производства, и 2) соответствующую сумму для постепенного накопления фонда, подлежащего израсходованию единовременно, по истечении нескольких периодов производства. Если процесс производства продолжается три месяца, а производитель возобновляет свое платье раз в год при затрате в 200 руб., то из сумм, вырученных от продажи продуктов каждого периода производства, должна быть отложена для этой цели сумма в 50 руб.

Такие же резервные формы должны быть отложены из сумм, предназначенных для покупки средств производства в широком смысле слова. Если заработная плата выплачивается рабочим еженедельно, а основной капитал (машины) возобновляется по истечении пяти лет, то после каждого периода производства, продолжающего[ся] три месяца, капиталист должен отложить в резервный фонд: 1) сумму, равную 12-кратной сумме еженедельно выплачиваемой заработной платы, и 2) сумму, равную 1/20 части стоимости изнашиваемых машин. В капиталистическом хозяйстве, где основной капитал достигает огромных размеров, такие суммы, откладываемые на его «амортизацию» или погашение, весьма значительны. В простом товарном хозяйстве разница в периодах расходования различных сумм на средства производства не столь велика, но все же имеется. Поэтому и в простом товарном хозяйстве также необходимо накопление известных, хотя бы и не столь обширных, резервных фондов как для целей потребления, так и для целей производства. Еще более глубокое различие между простым товарным и капиталистическим хозяйством существует в самом способе накопления резервных фондов. При наличии развитой кредитной, в частности банковой системы, о «накоплении» сокровищ можно говорить только в переносном, а не буквальном смысле слова.[955] Товаропроизводитель не «накопляет» у себя резервных сумм, а отправляет их в банк, который пользуется их временным бездействием для выдачи их в ссуду другим товаропроизводителям, нуждающимся в данный момент в наличных деньгах. Но в теории денег Маркс отвлекается от наличия кредитной системы и предполагает действительное накопление, т. е. сохранение каждым товаропроизводителем определенной суммы денег, служащей в качестве резервного фонда.

Итак, если даже мы предположим, что всю сумму денег, вырученную от продажи товаров, товаропроизводитель намерен израсходовать без остатка на покупку средств потребления и средств производства, все же часть этих денег будет временно задерживаться в его руках в качестве резервного фонда. Некоторая часть этих денег будет постепенно расходоваться им в ближайшее же время и поэтому составляет его «кассовую наличность». Это – «монетный резервный фонд»[956] или временно «задержанная монета», которая, хотя в данный момент и не расходуется, но в сущности не выходит из сферы обращения. Этот «монетный резервный фонд» может рассматриваться, как «составная часть денег, постоянно находящихся в обращении»,[957] и потому не является сокровищем в смысле «денег», противопоставляемых «монете», т. е. изъятых из сферы обращения. <Конец последнего предложения отчеркнут на полях карандашом.> Такую роль «денег», изъятых из обращения, выполняют денежные суммы, которые подлежат израсходованию на средства потребления и средства производства только через более или менее длительный промежуток времени (например, после изнашивания основного капитала) и потому временно выходят из «потока обращения», оседая или «застывая» в качестве сокровища. Это «резервный фонд покупательных средств», образование которого является необходимым следствием функции денег в качестве покупательного средства, т. е. средства обращения. По мере распространения сделок в кредит и платежной функции денег, товаропроизводитель должен также постепенно накоплять суммы, необходимые для уплаты его долгов к определенному сроку. Возникает «резервный фонд платежных средств», основанный на функции денег в качестве платежного средства. Оба резервных фонда (покупательных и платежных средств) образуют сокровище или «денежный резервный фонд» в отличие от упомянутого «монетного резервного фонда».[958]

До сих пор мы предполагали, что деньги, извлекаемые временно из обращения в качестве резервного фонда, в определенный момент должны быть опять брошены в обращение. Иначе говоря, мы предполагали, что в конечном счете все деньги, выручаемые товаропроизводителем от продажи продуктов, затрачиваются на покупку других продуктов. Возможно, однако, что часть этих денег товаропроизводитель задерживает у себя с намерением вообще не пускать их больше в обращение. В таком случае мы имеем дело уже не с временным (кратковременным при монетном резервном фонде и более длительным при денежном резервном фонде) перерывом между актами Т – Д и Д – Т, но все обращение заканчивается на акте Т – Д, за которым второй акт, покупка Д – Т, вовсе не следует. Деньги, вырученные от продажи Т – Д, превращаются в сокровище, которое мы в отличие от денежного резервного фонда можем обозначить как «накопляемое сокровище». Это и есть накопление сокровищ в точном <в рукописи здесь правка: «точном», затем «узком», затем «тесном», исправлено на «точном» как наиболее подходящим по смыслу> смысле слова.

Рассмотрим теперь, при каких технических и социальных условиях производства возможно такое накопление сокровищ как более или менее постоянное явление. Для того чтобы товаропроизводитель мог задержать в виде накопляемого сокровища часть денежной выручки от продажи продуктов, необходимо, чтобы эта выручка оставляла ему некоторый излишек сверх суммы, требующейся на покупку средств потребления и средств производства. Сократить покупку средств производства товаропроизводитель не может, так как неизбежным следствием этого явится сокращение размеров будущего производства и, следовательно, уменьшение будущей выручки, или дохода. Правда, товаропроизводитель может сократить свои потребности и уменьшить расходы на покупку средств потребления. Такое сокращение личного потребления, действительно, широко практикуется в крестьянском и ремесленном хозяйстве, но ограничено, конечно, узкими рамками. Чаще всего «экономия» на личном потреблении, характеризующая первые стадии накопления сокровищ в докапиталистическую эпоху, заключается не столько в сокращении личного потребления, сколько в отказе от его расширения, возможного при данном уровне развития производительных сил. Производительность труда товаропроизводителя достигла уже такого развития, при котором продажная цена его продуктов оставляет излишек за покрытием расходов по покупке обычных предметов потребления и необходимых средств производства.

Технические условия производства допускают, следовательно, возможность расширения личного потребления, но социальная форма процесса производства, а именно развитие денежного обмена и «общественной силы» денег, побуждает товаропроизводителя задержать эти деньги в виде сокровища. Таким образом, положительными условиями накопления сокровищ в описанной примитивной форме являются: известный уровень развития производительности труда и развитие денег как «абсолютно общественной формы богатства, всегда находящейся в состоянии боевой готовности»[959] и потому всегда желательной товаровладельцу. Благодаря первому условию товаропроизводитель после продажи продуктов и покрытия необходимых расходов получает известный денежный излишек, второе условие побуждает его к отказу от затраты этого излишка на расширение личного потребления; в итоге денежный излишек сохраняется в качестве «накопляемого сокровища». Накопление сокровищ, принимающее постоянный характер, показывает, что хозяйство данного товаропроизводителя уже переросло пределы, диктуемые необходимостью удовлетворения личных потребностей его и его семьи. «В действительности накопление денег ради денег представляет собой варварскую форму производства ради производства, т. е. развития производительных сил человеческого труда за пределы традиционных потребностей».[960]

В капиталистическом хозяйстве накопление сокровищ превращается в накопление капитала и совершенно изменяет свой характер. Свой добавочный доход капиталист, как и собиратель сокровищ, не затрачивает (или затрачивает лишь в незначительной мере) на расширение личного потребления, а «накопляет» (так называемая «накопляемая часть прибавочной стоимости», в отличие от ее «потребляемой» части). Но в отличие от собирателя сокровищ он не извлекает этих добавочных денег из обращения, а опять пускает их туда: он либо расширяет свое производство, т. е. закупает новые средства производства и рабочую силу, либо отдает деньги, обычно через посредство банков, в ссуду другим капиталистам для расширения их производства. Даже на тот короткий срок, пока эти деньги не могут быть пущены в дело, он не держит их у себя, а отсылает на свой текущий счет в банк, получая за это соответствующий процент. Современная банковая система дает капиталисту возможность сохранить за собою «общественную силу», предоставляемую деньгами (а именно возможность выступить в любой момент активным участником производственного отношения обмена), не сохраняя у себя самих денег. Капиталист концентрирует в своих руках социальную «власть денег», не удерживая в своих руках самих вещей, обладающих свойствами денег. Но на примитивных стадиях развития концентрация социальной «власти денег» в руках отдельных товаропроизводителей – при присущем товарному хозяйству «овеществлении» производственных отношений людей – возможна только в форме реальной концентрации вещей – денег (золота). «Для варварски примитивного товаровладельца, даже, напр[имер], для западноевропейского крестьянина, стоимость неотделима от формы стоимости, и потому накопление сокровищ в форме золота и серебра совпадает с накоплением стоимости».[961] Предметом накопления являются, так сказать, «деньги в натуре», в виде золотых и серебряных монет или слитков, могущих быть превращенными в монеты. На Востоке широко распространен обычай зарывания денег в землю,[962] в Европе прятали деньги в «кубышки», «чулки» и т. п. Эта примитивная форма накопления сокровищ была широко распространена в докапиталистический и на ранних ступенях капиталистического периода и еще до сих пор встречается в кругах мелкой буржуазии, особенно крестьянства.

Наряду с накоплением сокровищ в виде монет и слитков существует накопление «сокровищ в эстетической форме», в виде золотых и серебряных товаров, конкретных предметов потребления и роскоши (сосуды, украшения и т. п.). То обстоятельство, что эти предметы сделаны из того же материала, который служит в качестве денег, выделяет их из круга прочих предметов потребления. Хотя в своей непосредственной форме они представляют собою конкретные предметы потребления, но, во-первых, они в любой момент могут быть превращены в деньги, и, во-вторых, употребление их в качестве потребительных стоимостей служит наиболее ярким и наглядным показателем общественной власти денег, концентрированной в руках их владельца. «Если на известных ступенях производства товаровладелец скрывает свое сокровище, то повсюду, где он может делать это с безопасностью, он чувствует влечение явиться перед другими товаровладельцами в качестве rico hombre ([исп. -] богача). Он старается позолотить себя и свой дом».[963] Если в крестьянской и вообще мелкобуржуазной среде часто встречаются типы «скупых», собирающих свои сокровища кирпич за кирпичиком, ценою отказа себе в самом необходимом, то на дальнейших стадиях развития буржуазии являются затраты на предметы роскоши. В спокойные времена в кругах средней буржуазии вырабатываются своего рода нормы роскоши: стыдно иметь меньше золотых вещей, чем сколько принято иметь в данном социальном кругу, но вместе с тем зазорно выставлять напоказ чрезмерное количество предметов роскоши, явно не соответствующее имущественному положению данной семьи. Резкое превышение нормы превращает употребление драгоценных вещей из формы собирания сокровища в признак расхищения наличных сокровищ, в «мотовство», «расточительность». Такое чрезмерное употребление предметов роскоши обычно распространено в кругах быстро разбогатевшей буржуазии, среди выскочек – «нуворишей» (новых богачей). Если на переломе от феодализма к капитализму мелкая и средняя буржуазия ведет «пуританский»[964] образ жизни и резко осуждает феодальное дворянство за мотовство и расточительность, то быстро разбогатевшие верхи буржуазии стараются затмить последнее блеском своего образа жизни.[965]

Золото, изъятое из обращения в той или иной форме (монетный резервный фонд, денежный резервный фонд, накопляемое сокровище, сокровище в эстетической форме), не отделено непроходимою границею от золота, находящегося в обращении. Повседневно золото переходит из сферы обращения в форму сокровища и обратно. Если оба процесса уравновешивают друг друга, количественное соотношение между золотом, находящимся в обращении, и сокровищем остается без перемены. Если для сферы обращения требуется больше денег (например, вследствие увеличения товарных оборотов или повышения товарных цен), часть золота из формы сокровища вливается в сферу обращения. Обратное, т. е. увеличение сокровища, имеет место при противоположных условиях. Таким образом, сокровище выполняет роль резервуара, из которого сфера обращения получает необходимое ей добавочное количество денег и куда она выбрасывает излишнее количество денег. Таким образом достигается приспособление количества денег, находящихся в обращении, к потребностям товарного обращения, и деньги «никогда не переполняют каналов самого обращения».[966] При металлическом обращении количество находящихся в обращении денег автоматически регулируется действием стихийного механизма денежного обращения.

Связь между сокровищем и сферою обращения носит, однако, неодинаковый характер для различных частей золота, изъятого из обращения. Монетный резервный фонд постоянно притекает в обращение и, собственно говоря, может рассматриваться, как находящийся постоянно в сфере обращения. Денежный резервный фонд притекает в обращение в сроки, определяемые его характером и назначением (например, когда изнашивается машина или наступил срок платежа). Накопляемое сокровище (в капиталистическом хозяйстве – банковские резервы) приливает частично в сферу обращения обычно в моменты усиленной потребности последней в деньгах, напр[имер] в моменты наивысшего подъема конъюнктуры, когда увеличивается количество обращающихся товаров и одновременно повышается их цена. Наконец, наиболее отдаленная и слабая связь соединяет сферу обращения с сокровищем в эстетической форме, т. е. золотыми и серебряными товарами. Только в периоды общественных бурь, войн, революций и т. п. подобные предметы роскоши в значительных размерах превращаются в деньги.[967]

Переход золота из формы сокровища в сферу обращения и обратно означает перемену его социальной функции или формы, причем натуральная форма его в большинстве случаев остается неизменною. Те же самые золотые монеты могут служить сегодня средством обращения, завтра резервным фондом, а после этого накопляемым сокровищем. Поскольку последнее состоит не из монет, а из золотых и серебряных слитков, последние могут в той же форме слитков войти в сферу международного обращения, или же легко могут быть перечеканены в монету для нужд внутреннего обращения. Такой же перечеканке легко подвергаются, в случае надобности, и золотые и серебряные товары. Эта способность благородных металлов переходить из монетной формы в форму слитков, из последней в форму предметов роскоши и обратно – делает их материалом, в высшей степени пригодным для выполнения функции «денег, которые постоянно должны переходить из одной определенности формы в другую».[968]

Выводы Маркса о функции денег как сокровища относятся преимущественно к той примитивной форме накопления сокровищ, которая соответствует условиям простого товарного хозяйства. Они дают нам поэтому сравнительно мало материала для понимания экономической функции и характера сокровища в условиях капиталистического хозяйства с его высоко развитою и в высшей степени сложною кредитною системою. Но, с другой стороны, указанные выводы Маркса дают нам крайне интересный социологический материал, который обычно не обращал на себя внимания и на котором необходимо поэтому остановиться подробнее.

Выше, в главе о средстве обращения, мы видели, что деньги выполняют определенную функцию (средства обращения) лишь при наличии известных производственных отношений между товаровладельцами (выполняющими попеременно роли продавца и покупателя) и известной формы товарного обращения (кругооборота Т – Д – Т). Теперь мы должны показать ту же связь между различными социальными явлениями (производственными отношениями людей, формами товарного обращения и функциями или формами денег) и на примере функции денег как сокровища. Выше было уже отмечено, что деньги превращаются в сокровище «благодаря тому, что товар прерывает процесс своего метаморфоза» и «продажа не переходит в покупку»[969],clvii. Происходит разрыв между Т – Д и Д – Т и, следовательно, изменяется самый характер товарного обращения. «Вместе с тем деньги окаменевают в виде сокровища, и продавец товаров становится собирателем сокровищ».[970] Перед нами процесс одновременного и параллельного изменения социального характера людей, товаров и денег. Посмотрим, в чем заключается изменение производственных отношений людей, т. е. чем отличается позиция собирателя сокровищ в общественном производственном процессе от позиции товаровладельца, не накопляющего сокровищ.

Функция денег как средства обращения в непрерывном кругообороте Т – Д – Т предполагала, что каждое частное хозяйство покупает продукты на всю ту сумму денег, на которую оно предварительно продало своих собственных продуктов, т. е. предполагала равновесие между производством и потреблением каждого частного хозяйства. Накопление же сокровищ данным товаровладельцем начинается именно тогда, когда нарушается равновесие между его производством и потреблением, когда первое превышает размеры последнего, когда в обращение бросается больше товаров (т. е. на большую сумму меновой стоимости или денег), чем извлекается оттуда же в виде товаров, а вся разница извлекается из обращения в виде денег и сохраняется как сокровище. «Владелец товаров, который теперь стал собирателем сокровищ, должен возможно больше продавать и возможно меньше покупать».[971] Преобладание производства над потреблением означает изменение позиции, занимаемой данным частным хозяйством в совокупном общественном процессе производства; изменение количественного соотношения между продажами и покупками означает качественное изменение производственных отношений, связывающих данного товаровладельца с другими.

Итак, когда собиратель сокровищ продает свой товар,[972] этот его акт продажи Т – Д с внешней стороны как бы ничем не отличается от аналогичных актов продажи, совершаемых товаровладельцами, не накопляющими сокровищ. Но по существу между ними глубокая разница. Товаровладелец, как участник кругооборота Т – Д – Т, продает свою продукцию, которая после этого в измененной форме (т. е. после продажи ее и покупки на вырученные деньги средств потребления и средств производства) им же потребляется,[973] поэтому вслед за социальною ролью продавца он выполняет роль покупателя. Собиратель же сокровищ продает товар на сумму, составляющую превышение его производства над потреблением; он выступает в односторонней социальной роли продавца и одновременно собирателя сокровищ.[974] Акт продажи Т – Д, выступая в изолированном виде, отличается от акта продажи Т – Д, входящего в непрерывный кругооборот Т – Д – Т, не только условиями своего происхождения и объективным результатом, но и своим субъективным движущим мотивом. В кругообороте Т – Д – Т продажа совершается именно ради следующей покупки и, следовательно, имеет целью замену одной потребительной стоимости Т_1 через посредство денег Д другою потребительною стоимостью Т_2. Конечная цель кругооборота Т – Д – Т лежит в потреблении. При накоплении же сокровищ продажа Т – Д совершается не с целью получить деньги для покупки, а исключительно для того, чтобы превратить Т в Д, получить вместо товара его денежный эквивалент. «Товар продается не для того, чтобы купить другие товары, а для того, чтобы заместить товарную форму денежною. Из простого посредствующего звена при обмене веществ эта перемена формы становится самоцелью»[975],. Как видим, превращение денег из средства обращения в сокровище предполагает целый комплекс социальных явлений, представляющий собою одновременное и параллельное изменение соотношения между производством и потреблением, производственных отношений товаровладельцев, движущих мотивов обмена, форм товарного обращения и функций или форм денег.

На первый взгляд может показаться, что конечною причиною перехода от кругооборота Т – Д – Т к накоплению сокровища является изменение движущих мотивов товаропроизводителя, участвующего в обмене. Такое понимание, которое ищет конечной причины изменения экономических явлений в психике хозяйствующих лиц, как нельзя более чуждо Марксу. Верный методу исторического материализма, Маркс и в данном случае с силою подчеркивает, что самый факт появления у участников обмена нового типа хозяйственной мотивации является результатом изменившихся производственных отношений людей. Стремление превратить товар в деньги может сделаться самостоятельным мотивом обмена только при том условии, если уже произошло обособление денежной формы продукта от его товарной формы, если товаровладельцы своими действиями уже придали одному товару характер денег, обладающих способностью всеобщей непосредственной обмениваемости. «Жажда обогащения, в отличие от страсти к особенному натуральному богатству или к потребительным стоимостям, каковы платья, украшения, стада и т. п., возможна только тогда, когда всеобщее богатство как таковое индивидуализировалось в виде особого предмета и потому может быть сохранено в виде единичного товара. Деньги, следовательно, являются настолько же предметом, как и источником жажды обогащения».[976] Если жажда обогащения является уже результатом появления денег, то, обратно, последнее необходимо рождает новый движущий мотив обмена, стремление обменять товар на деньги с целью накопления сокровища. «Товарное обращение уже с самых первых зачатков своего развития вызывает к жизни необходимость и страстное стремление удерживать у себя продукт первого метаморфоза, превращенную форму товара, или его денежную куколку».[977] <Пометка на полях к следующему предложению: «Выбросить».> «Вместе с возможностью удерживать товар как меновую стоимость или меновую стоимость как товар пробуждается жажда золота».[978] «Благодаря одному тому факту, что товаровладелец может удержать товар в его форме меновой стоимости или самое меновую стоимость как товар, обмен товаров с целью получить их обратно в превращенной форме золота становится мотивом самого обращения».[979] Новые экономические «факты» рождают новые экономические «мотивы», общественное действие товаропроизводителей, имеющее своим результатом появление денег, вызывает к жизни и новый тип хозяйственной мотивации.

Этот новый тип хозяйственной мотивации заключается в том, что товаровладелец вступает в обмен уже не с целью получить «пропитание», заменить одну потребительную стоимость другою, как в кругообороте Т – Д – Т, но с целью получить и сохранить денежную форму своего товара. Он хочет только совершить «перемену формы», а именно придать своему продукту другую социальную форму (денежную), а себе самому другой социальный характер, характер субъекта «общественной власти денег», обладающего способностью выступать в любой момент активным участником производственных отношений обмена. Накопление сокровищ пробивает первую брешь в простом товарном (ремесленником и крестьянском) хозяйстве, основанном «на идее пропитания». Целью хозяйства становится меновая стоимость сама по себе, а не как средство приобретения потребительной стоимости. «В сущности в основе здесь лежит тот факт, что целью становится меновая стоимость как таковая, а тем самым и ее умножение».[980] Это стремление к умножению меновой стоимости обще собирателю сокровищ с капиталистом.[981] Но между ними существует глубокая разница. Последний при наличии развитого капиталистического хозяйства и, в частности, класса наемных рабочих имеет возможность увеличивать свою стоимость, бросая ее в обращение. Формулою движения капитала является Д – Т – С – (Д + д), т. е. «самовозрастание» стоимости в процессе обращения (включающем в себя и процесс производства). В докапиталистическую же эпоху собирателю сокровищ остается только другой путь умножения меновой стоимости: повторять акты продажи Т_1 – Д_1, T_2 – Д2, Т_3 – Д_3 и т. д., удерживая в своих руках денежные суммы и постепенно прибавляя их друг к другу. Вместо «самовозрастания» стоимости здесь возможна только ее «аккумуляция» в буквальном смысле слова, т. е. накопление или прибавление одной суммы к другой: Д_1 + Д_2 + Д_3 и т. д. В то время как капиталист бросает деньги в обращение, собиратель сокровищ «спасает» их от обращения, задерживая их у себя и препятствуя им выполнять функцию средства обращения.

Не значит ли это, что деньги в качестве сокровища вообще не выполняют никакой социальной функции, что тезаврирование денег, особенно в форме зарывания в землю, вырывает их из сети общественных связей и означает полное, хотя и временное, прекращение их социальных функций? Некоторые экономисты и полагают, что сокровище выполняет особую «экономическую функцию» только с того момента, когда оно выдано его владельцем в ссуду другому лицу,[982] но не в то время, когда оно изъято из обращения. Маркс предвидел это сомнение и дал на него ответ. Как всегда, внимание его направлено не на золото, зарытое в землю, а на общественное производственное отношение, носителем которого оно является. «Сокровище представляло бы собою только бесполезный металл, его денежная душа отлетела бы от него, и оно осталось бы как потухший пепел обращения, как его caput mortuum, если бы оно не находилось в состоянии постоянно напряженного стремления к обращению».[983] Эта мысль Маркса, выраженная в метафорической форме, становится понятною в свете его учения об овеществлении производственных отношений людей. Эти общественные отношения и составляют «душу» вещей, которые без них превращаются в «потухший пепел», в «тело» без «общественного nervus rerum».[984] В товарном хозяйстве «общественная сила», заключающаяся в возможности устанавливать производственные отношения обмена, принадлежит лицу как владельцу «внешней вещи, которая может стать частной собственностью всякого человека. Общественная сила становится таким образом частной силой частного лица».[985] Именно для концентрации в своих руках этой общественной силы товаровладелец и вырывает золото из общественной связи процесс а обращения. «Общественное богатство как скрытое под землею, непреходящее сокровище ставится в совершенно скрытое частное отношение к товаровладельцу».[986] «Общественная связь в своей компактной (уплотненной) форме – для товаровладельца эта связь состоит в товаре, а адекватною формою товара являются деньги – предохраняется от общественного движения».[987] Зарывая сокровище в землю, собственник его, однако, не вырывает себя из сети общественных связей, соединяющей его со всем обществом товаропроизводителей. Отказывая себе в самом необходимом и ведя образ жизни анахорета, он никоим образом не является анахоретом, убежавшим в пустыню от людей. Собственник золота, хотя бы и зарытого в землю, не перестает быть обладателем общественной силы, носителем которой золото является. Сила эта находится в потенциальном состоянии и при наступлении благоприятных условий активно проявляется: собиратель сокровищ превращается тогда в ростовщика, торговца или промышленного капиталиста. Но и до этого момента он, при всем своем кажущемся асоциальном характере, на самом деле представляет собою определенный социальный тип. Свое сокровище он получает посредством известных общественных действий, а именно ряда повторных актов продажи, не дополняемых актами купли.[988] Он постоянно стремится к повторению этих действий. Цитированные слова Маркса о том, что сокровище находится «в состоянии постоянно напряженного стремления к обращению», относятся, конечно, к собирателю сокровища. Само сокровище может быть зарыто в землю, но его «денежная душа, его постоянное стремление к обращению»[989] продолжает жить в его собственнике, как стремление к постоянному повторению актов продажи и накопления.

Эту тенденцию накопления к повторяемости или «безграничный характер» накопления Маркс выводит опять-таки из социальной природы денег как объекта накопления. «Качественно или по своей форме деньги не имеют границ, т. е. являются всеобщим представителем вещественного богатства, потому что они непосредственно могут быть превращены во всякий товар. Но в то же время каждая реальная денежная сумма количественно ограничена, является средством купли с ограниченной покупательной способностью. Это противоречие между количественной границей и качественной безграничностью денег заставляет собирателя сокровищ все снова и снова предпринимать сизифов труд накопления».[990] «Образование сокровищ не имеет, следовательно, в самом себе никакой присущей ему внутренней границы, никакой меры, но есть бесконечный процесс, который в каждом достигнутом им результате находит мотив своего начала».[991] Социальная природа денег как всеобщего эквивалента не только вызывает к жизни накопление денег как новый движущий мотив обмена, но и постоянно поддерживает этот мотив в действии. Она создает тенденцию к повторяемости актов накопления и к закреплению его движущих мотивов. Повторение и закрепление определенного типа хозяйственной мотивации накладывает свою печать на всю психику собирателя сокровищ. Повторность актов накопления делает из их субъекта определенный социальный тип или экономический характер.

Маркс несколькими штрихами рисует психологию собирателя сокровищ, исполненную противоречий и не раз служившую предметом изображения в литературе. Собиратель сокровищ «интересуется богатством только в его общественной форме и потому зарывает его от общества. Он стремится к товару в его постоянно пригодной для обращения форме и потому извлекает его из обращения. Он грезит о меновой стоимости и потому отказывается от обмена».[992] В основе этого противоречия лежит противоречие между «функциональным» и «материальным» существованием денег, между общественным производственным отношением и его вещным носителем: необходимость удержать вещь в своем «частном» обладании, чтобы иметь возможность выступать субъектом «общественных» отношений, и придает накоплению сокровищ его основанный на противоречиях характер.

Повторность актов накопления и свойственных им движущих мотивов делает из их субъекта определенный социально-экономический тип. В этом отношении социальная роль собирателя сокровищ отличается от социальной роли простого товаровладельца, участвующего в кругообороте Т – Д – Т. Покупатель или продавец в кругообороте Т – Д – Т совершает определенный «общественный акт» или выполняет «экономическую функцию».[993] Но выполнение функции данного рода (напр[имер] продавца) уже предполагает в этом случае необходимость выполнения тем же лицом функции противоположного рода (т. е. покупателя). Каждое лицо выполняет попеременно различные функции. «Следовательно, купля и продажа представляют не прочно фиксированные функции, но функции, постоянно меняющие в процессе товарного обращения тех индивидуумов, которыми они выполняются».[994] В отличие от таких «мимолетных ролей, выполняемых попеременно одними и теми же деятелями обращения», имеются экономические роли, которые «обнаруживают способность к более прочной кристаллизации»,[995] т. е. закрепляются за отдельными лицами, становясь их специальною экономическою функцией и накладывая на них постоянную печать. В одной из первых глав мы показали, что противоположность между покупателем и продавцом представляет собою первую, зачаточную форму социальной дифференциации между товаровладельцами. Но то была лишь дифференциация экономических функций без дифференциации индивидуумов, так как каждый товаровладелец выполнял попеременно и кратковременно обе функции. Но поскольку экономическая функция создает тенденцию к повторению именно действий данного рода и вытеснению действий противоположного характера, она делает из данного субъекта определенный социально-экономический тип. Такою именно способностью к кристаллизации отличается в высокой степени накопление сокровищ с его тенденцией к закреплению определенного типа хозяйственной мотивации и к повторению данных действий. Накопление сокровищ создает таким образом «профессионального собирателя сокровищ», дифференциация экономических функций закрепляется как дифференциация индивидуумов. Данное производственное отношение товаровладельцев или – что то же самое – их общественное действие, создавая условия своего постоянного воспроизводства и повторения одними и теми же лицами, накладывает известную печать как на лиц, участников действия, так и на вещи, фигурирующие в качестве связующего звена между лицами. Накопление сокровищ, как ряд повторяющихся действий, «фиксируется» или «кристаллизуется»: 1) в функции денег как сокровища и 2) в социальном типе собирателя сокровищ со свойственным ему психическим укладом. Социальный характер действий людей определяет социальный тип этих людей и их психику, с одной стороны, и социальную форму вещей, с другой. Дифференциация экономических функций (т. е. производственных отношений) приводит к дифференциации экономических характеров лиц, с одной стороны, и экономических вещных категорий, с другой. Превращение простого товаропроизводителя в собирателя сокровищ представляет первый шаг на пути от общества равных товаропроизводителей к обществу капиталистическому с его глубокой дифференциацией лиц, выражающеюся в классовом делении общества.

Переход от «мимолетной роли» покупателя или продавца к «кристаллизованной» роли собирателя сокровищ находит себе интересную параллель в переходе от «мимолетной» функции денег как средства обращения к их «застывшей», «кристаллической» функции сокровища. Маркс проводит резкое различие между «деньгами в их текучей форме» и деньгами «как кристаллическим продуктом обращения».[996] К первым относится средство обращения, к последним – сокровище, как и платежное средство. Для пояснения разницы между ними Маркс часто прибегает к образному сравнению их с процессом кристаллизации и вообще с процессами перехода тела из жидкого состояния в твердое. Средство обращения противопоставляется сокровищу, как «текучая форма богатства» «его окаменелости».[997] «Чтобы деньги постоянно текли в качестве монеты, монета должна постоянно застывать[998] в качестве денег».[999] «Средство обращения застывает (erstarrt) в деньги».[1000] Переход средств обращения в сокровище характеризуется, как «застывание» (Erstarrung); сокровище же при обратном переходе в обращение «разливается» (ergiessen).[1001] Конечно, в данном случае все эти сравнения навязывались Марксу уже одним тем фактом, что золото в качестве средства обращения действительно движется или «течет», а в качестве сокровища при примитивной форме накопления действительно лежит неподвижно, «застывает». Но нельзя не обратить внимания, что те же сравнения употребляются Марксом и в тех случаях, когда не может быть никакой речи о действительной иммобилизации какой-нибудь реальной вещи. «Кристаллизация» означает у него чаще всего длительное закрепление за вещью определенной социальной формы или за лицом – определенного социального характера. Поэтому, надо думать, Маркс относит средство обращения к «текучей» форме денег не только потому, что вещь, выполняющая эту функцию, действительно движется, но и потому, что соответствующие [эко]номические функции продавца или покупателя нося[т] «мимолетный» характер, будучи выполняемы кратко[временно] и попеременно разными лицами».[1002] Сокровище же о[тно]сится к «застывшим», «кристаллическим» формам денег не только потому, что оно лежит неподвижно в земле или в кубышке, но и потому, что соответствующая экономическая функция собирания сокровищ имеет тенденцию «кристаллизоваться» или длительно закрепляться за определенным индивидуумом. И здесь, как [и] в других частях Марксовой системы, различие социальной формы вещей отражает различие общественных производственных отношений людей.

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ).

Фонд 374. Оп. 2. Д. 1. Л. 1 – 138 – автограф.

Печатается по тексту рукописи.

Публикуется впервые.

Библиография работ И.И. Рубина

1. Рубин И. Об условиях ответственности господ и верителей за недозволенные деяния слуг и поверенных. (Ст. 689. Т. Х. Ч. 1.) М.: тип. И.И. Кушнерев и Кº, 1913.

2. Рубин И. Комментарий к законам: о вызове наследников (ст. 1249–1253), принятие наследства и последствия оного (ст. 1257–1258, 1260–1264), отречение от наследства и последствия оного (ст. 1265–1278), о вводе во владение по наследству (ст. 1297–1299) // Законы гражданские. (Св[од] Зак[онов]. Т. Х. Ч. 1.) Практический и теоретический комментарий / под ред. А.Э. Вормса и В.Б. Ельяшевича при участии М.Н. Багатурова и др. Вып. 3. М.: Изд. присяж. повер. З.М. Зильберберга, 1914. С. 112–114, 158–162, 195–215, 278–281.

3. Рубин И. Комментарий к закону о пенсиях для солдат. [Пг.: Изд. юридич. отдела Союза городов, ] 1915.

4. Рубин И. Как у нас возникли примирительные камеры // Известия Московского рабочего совета. № 72. 12 июня 1917 г.

5. Рубин И. Примирительные камеры и профессиональные союзы // Там же. № 75. 15 июня 1917 г.

6. Рубин И. Городские управления и борьба с безработицей // Там же. № 87. 29 июня 1917 г.

7. Рубин И. Всероссийская конференция профессиональных союзов // Там же. № 97. 11 июля 1917 г.

8. Рубин И. Итоги конференции профессиональных союзов // Там же. № 103. 18 июля 1917 г.

9. Рубин И. Проект нового декрета о примирительных учреждениях // Там же. № 106. 21 июля 1917 г.

10. Рубин И. Муниципальные и профессиональные биржи труда // Там же. № 122. 8 августа 1917 г.

11. Рубин И. Биржи труда и контроль над производством // Т а м же. № 145. 6 сентября 1917 г.

12. Рубин И. Новый закон о биржах труда // Там же. № 180. 19 октября 1917 г.

13. Рубин И. Трудовая повинность // Там же. № 191. 1 ноября 1917 г.

14. Рубин И. Примирительные камеры и третейский суд. М.: Тип. Моск. совета рабочих депутатов, 1917.

15. Рубин И. Страхование от безработицы. Сергиев Посад: Тип. Моск. совета рабочих депутатов, 1918.

16. Рубин И. Литература о страховании на случай безработицы (библиографический обзор) // Страхование рабочих и социальная политика. 1918. № 1. С. 29–32.

17. Рубин И. Литература о биржах труда (библиографический обзор) // Там же. 1918. № 2–3. С. 37–39.

18. Рубин И. Борьба со спекуляцией и торговые служащие // Продовольственное дело. № 8. 31 (18) марта 1918. С. 7–8.

19. Рубин И. Безработица и борьба с нею в Московском районе // Рабочий мир. 1918. № 1. С. 19–21.

20. Рубин И. Страхование от безработицы // Там же. 1918. № 2. С. 36–37.

21. Рубин И. Эвакуация петроградской промышленности // Там же. 1918. № 3. С. 36–38.

22. Рубин И. Всероссийский съезд комиссаров труда // Там же. 1918. № 6. С. 34–36.

23. Рубин И. Биржа труда за год революции // Там же. 1918. № 7. С. 30–32.

24. Рубин И. Профессиональные союзы и регулирование промышленности // Там же. 1918. № 8. С. 32–34.

25. Рубин И. Работающие и безработица // Там же. 1918. № 9. С. 31–33.

26. Рубин И. Профессиональные союзы и экономическая борьба // Там же. 1918. № 10. С. 34–37.

27. Рубин И. Национализация фабрик // Там же. 1918. № 12–13. С. 45–48.

28. Рубин И. Октябрьская революция и рабочее законодательство // Там же. 1918. № 16–17. С. 42–45.

29. Рубин И. Безработица летом 1918 года // Там же. 1918. № 18. С. 40–43.

30. Рубин И. Революция и народное хозяйство в Германии // Рабочий мир. 1918. № 19. С. 19–23.

31. Рубин И. Социальное страхование на распутье // Там же. 1918. № 20. С. 27–30.

32. Рубин И. Силы революции и контрреволюции в Германии // Там же. 1919. № 1. С. 19–22.

33. Рубин И. Забастовки и доходы рабочих // Там же. 1919. № 4–5. С. 45–47.

34. Рубин И. Натурализация заработной платы // Там же. 1919. № 6. С. 30–33.

35. Рубин И. Социальные классы в Венгрии // Там же. 1919. № 7–8 – 9. С. 18–23.

36. Рубин И. Пролетариат в Австрии // Там же. 1919. № 10–11 – 12. С. 30–34.

37. Рубин И. [Рецензия: ] А. Богданов и И. Степанов. Курс политической экономии. Т. II. Вып. 1-й. (Общая теория капитализма. Коллективистский строй.) Государственн[ое] издател[ьство]. Москва, 1919. Стран[иц] 205 // Научные известия. Сб. I. Экономика, история, право. М., 1922. С. 294–299.

38. Рубин И. [Рецензия: ] С.А. Фалькнер. Происхождение железного закона заработной платы. (Социальные проблемы в экономической литературе ХVII и XVIII вв.) Москва, 1920. Изд. В.С.Н.Х. Стр. 174 // Там же. С. 299–302.

39. Основные проблемы политической экономии. Сб. ст. О. Бауэра и др. / под ред. и с предисл. Ш. Дволайцкого и И. Рубина. М.: Гос. изд., 1922.

40. Рубин И., Кабо Р.М. Народное хозяйство в очерках и картинах. Сб. отрывков и извлечений. Пг.; М.: Книга, 1923–1925.

41. Рубин И.И. Очерки по теории стоимости Маркса. М.: Гос. изд., 1923.

42. Рубин И.И. [Вступительная статья к кн.:] Либкнехт В. История теории стоимости в Англии и учение Маркса / пер. с нем. В.А. Феофанова; под ред. и с предисл. И.И. Рубина. М.: Моск. рабочий, 1924. (Экономическая серия / под общ. ред. Ш. Дволайцкого.)

43. Рубин И. Политическая экономия. [Рецензии на кн.:] Heinrich Dietzel: Vom Lehrwert der Wertlehre und vom Grundfehler der Marxschen Verteilungslehre. Leipzig 1921. 39 S.; G. Albrecht. Eugen Dührings Wertlehre. Nebst einem Exkurs zur Marxschen Wertlehre. 1914. 66 S.; R. Passow. Kapitalismus. Eine begriffl ichterminologische Studie. Jena 1918. 136 S.; Franz Petry: Der soziale Gehalt der Marx-schen Werttheorie. Jena 1916. 70 S. // Архив К. Маркса и Ф. Энгельса / под. ред. Д. Рязанова. Кн. I. М.; Л.: Гос. изд., 1924. С. 478–490.

44. Рубин И., Кабо Р.М. Народное хозяйство в очерках и картинах / Сб. отрывков и извлечений. 2-е изд., перераб. и доп. Л.; М.: Книга, 1924–1927.

45. Основные проблемы политической экономии. Сб. ст. О. Бауэра и др. / под ред. и с предисл. Ш. Дволайцкого и И. Рубина. 2-е изд. М.: Гос. изд., 1924.

46. Рубин И.И. Основные черты теории стоимости Маркса и ее отличие от теории стоимости Рикардо // [Предисловие к кн.:] Розенберг И. Теория стоимости у Рикардо и у Маркса. Критический этюд / пер. с нем. И. Сегаловича. М.: Моск. рабочий, 1924. С. 5 – 62. (Экономическая серия / под общ. ред. Ш. Дволайцкого.)

47. Рубин И.И. Очерки по теории стоимости Маркса. 2-е изд., перераб. и доп. М.: Гос. изд., 1924.

48. Рубин И.И. [Перевод кн.:] Леви Г. Основы мирового хозяйства / пер. с рукописи. М.: Моск. рабочий, 1924. (Экономическая серия / под общ. ред. Ш. Дволайцкого.)

49. Рубин И.И. [Перевод и предисловие к кн.:] Момберт П. Введение к изучению конъюнктуры и кризисов / пер. с нем. и предисл. И.И. Рубина. М.: Гос. изд., 1924.

50. Рубин И.И. Производственные отношения и вещные категории // Под знаменем марксизма. 1924. № 10–11. С. 115–132.

51. Рубин И., Кабо Р.М. Народное хозяйство в очерках и картинах. Сб. отрывков и извлечений. 3-е изд., перераб. и доп. Л.; М.: Книга, 1925.

52. RubinI. Zwei Schriften über die Marxsche Werttheorie: Franz Petry: Der soziale Gehalt der Marxschen Werttheorie. Jena 1916. 70 S.; Heinrich Dietzel: Vom Lehrwert der Wertlehre und vom Grundfehler der Marxschen Verteilungslehre. Leipzig 1921. 39 S. // Marx-Engels-Archiv. Zeitschrift des Marx-Engels-Instituts in Moskau / hrsg. von D. Rjazanov. Bd. 1. Fr. a./M.: Marx-Engels-Archiv Verlagsgesellschaft, [1925.] S. 360–369.

53. Rubin I. Stolzmann als Marxkritiker // Ibid. S. 370–386.

54. Основные проблемы политической экономии. Сб. ст. О. Бауэра и др. / под ред. и с предисл. Ш. Дволайцкого и И. Рубина. 3-е изд. М.: Гос. изд., 1925.

55. Рубин И. Австрийская школа // Большая советская энциклопедия. [1-е изд. ] Т. 1. М.: Советская энциклопедия, 1926. С. 244–254.

56. Рубин И. Амортизация // Большая советская энциклопедия. [1-е изд. ] Т. 2. М.: Советская энциклопедия, 1926. С. 496–499.

57. Рубин И.И. История экономической мысли: Меркантилисты. Физиократы. Смит. Рикардо. Разложение классической школы. М.; Л.: Гос. изд., 1926.

58. Рубин И.И. Классики политической экономии от XVII до середины XIX в. Сборник извлечений из сочинений экономистов с пояснительными статьями. М.; Л.: Го с. изд., 1926. [Рубин – составитель сборника и автор пояснительных статей.]

59. Рубин И., Кабо Р.М. Народное хозяйство в очерках и картинах. Сб. отрывков и извлечений. 4-е изд. Л.; М.: Книга, 1926.

60. Рубин И.И. Физиократы: Очерк из истории экономической мысли. Л.; М.: Книга, 1926.

61. Рубин И.И. Абстрактный труд и стоимость в системе Маркса // Под знаменем марксизма. 1927. № 6. С. 88 – 119.

62. Рубин И.И. Из новой литературы о марксовой теории денег (рецензии на книги Блоха и Поллока) // Архив К. Маркса и Ф. Энгельса / под ред. Д. Рязанова. Кн. III. М.; Л.: Гос. изд., 1927. С. 491–498.

63. Рубин И.И. История экономической мысли: Меркантилисты. Физиократы. Смит. Рикардо. Разложение классической школы. Тбилиси, 1927 (на грузинском языке).

64. Рубин И.И. Современные экономисты на Западе: Оппенгеймер. – Штольцман. – Аммони. – Петри. – Лифман. Критические очерки. М.; Л.: Гос. изд., 1927.

65. Рубин И.И. Абстрактный труд и стоимость в системе Маркса. Доклад и его обсуждение в Институте экономики. М.: 5-я тип. «Транс-печать» НКПС «Пролетарское слово», 1928.

66. Рубин И.И. История экономической мысли: Учебное пособие для вузов. 2-е изд., доп. М.; Л.: Гос. изд., 1928.

67. Рубин И.И. Очерки по теории стоимости Маркса. 3-е изд., перер. и доп. с приложением статьи «Ответ критикам». М.; Л.: Гос. изд., 1928.

68. Рубин И.И. Н.Г. Чернышевский как экономист // Летописи марксизма. 1928. № 7–8. С. 22–32.

69. Рубин И.И. Вульгарная политическая экономия // Большая советская энциклопедия. [1-е изд. ] Т. 13. М.: Советская энциклопедия, 1929. С. 623–630.

70. Рубин И.И. Диалектическое развитие категорий в экономической системе Маркса // Под знаменем марксизма. 1929. № 4. С. 81 – 108.

71. Рубин И.И. История экономической мысли: Учебное пособие для вузов. 3-е изд., со 2-го доп. М.; Л.: Гос. изд., 1929.

72. Рубин И. К истории текста первой главы «Капитала» К. Маркса // Архив К. Маркса и Ф. Энгельса / под ред. Д. Рязанова. Кн. IV. М.; Л.: Гос. изд., 1929. С. 63–91.

73. Рубин И. Новый «Анти-Маркс». [Рецензия на книгу: Karl Muhs. «Anti-Marx». Bd. 1. Jena, Fischer, 1927] // Там же. С. 454–463.

74. Рубин И.И. Политическая экономия. [Рецензии на книги Э. Лукаса, А. Грациадеи, Г. Уотона, Г. Паркинсона, У. Эмметта и Б. Оденбрайта: ] Eduard Lukas. Spekulation und Wirklichkeit im oekonomischen Marxismus (Eine Untersuchung zum Dogma der kapitalistischen Ausbeutung), 1922, SS. 100; Antonio Graziadei. Preis und Mehrpreis in der kapitalistischen Wirtschaft (Kritik der Marxschen Werttheorie). 1923, SS. 193; H. Waton. The Marxist Introduction and Aid to the Study of “Capital”. N.Y., 1925; H. Parkinson. From Capitalism to Freedom. L., 1925; W. Emmett. The Marxian Economic Handbook and Glossary. L., 1925; [B.] Odenbreit. Die vergleichende Wirtschaftstheorie bei Karl Marx. 1919, SS. 96) // Там же. С. 485–495.

75. Рубин И.И. [Предисловие и научное редактирование книги: ] Кушин И.А. Диалектическое строение «Капитала» К. Маркса / под ред. и с предисл. И.И. Рубина. М.; Л.: Гос. изд., 1929. (Б-ка теоретической экономии.)

76. Рубин И.И. [Предисловие к книге: ] Реймес В. Введение в историю хозяйства / пер. с нем. с предисл. к нем. изд. Г. Куно. М.; Л.: Гос. изд., 1929.

77. Рубин И.И. Против вульгаризации марксизма // Проблемы экономики. 1929. № 3. С. 83 – 107.

78. Рубин И.И. Очерки по теории стоимости Маркса. С новым дополнением к статье «Ответ критикам». Изд. 4-е. (23–32 тыс. [экземпляров].) М.: Гос. изд., 1929; (31–37 тыс. [экземпляров].) М.: Гос. изд., 1930.

79. Рубин И.И. Франсуа Кенэ: основатель физиократической теории. М.; Л.: Моск. рабочий, 1929. (Серия «Жизнь замечательных людей».)

80. Рубин И.И. История экономической мысли: Учебное пособие для вузов. 4-е изд., со 2-го доп. М.; Л.: Гос. изд., 1930.

81. Рубiн I.I. Класики полiтичноi економii. Вiд XVII до середины XIX ст. Збiрка витягiв з творiв економiстiв та поясняльнi статтi. Харькiв – Киiв, 1930.

82. Рубiн I.I. Исторiя eкономiчноi думки: Меркантилисты. Физиократы. Смит. Рикардо. Разложение классической школы. Харькiв-Одеса, 1930.

83. Рубин И.И. Экономические взгляды То м а с а Гоббса // Летописи марксизма. № I (XI). 1930. С. 18–33.

84. Рубин И.И. Учение Маркса о производстве и потреблении // Архив К. Маркса и Ф. Энгельса / под ред. Д. Рязанова. Кн. V. М.; Л.: Гос. изд., 1930. С. 58 – 131.

85. Рубин И.И. Учение Маркса о производстве и потреблении. М.: Гос. изд., 1930.

86. Rubin I.I. Essays on Marx’s Theory of Value / transl. from 3d ed. Detroit: Black and Red, 1972.

87. Rubin I.I. Studien zur Marxschen Werttheorie / mit einer Einleitung von A. Neusüss-Fögen. Fr. a./ M.: Europäische Verlagsanstalt, 1973.

88. Rubin I.I. Abstrakte Arbeit und Wert im Marxschen System (1927) // Rubin I.I., Bessonow S.A. u.a. Dialektik der Kategorien. Debatte in der UdSSR (1927–1929). Interpretationen zum „Kapital“. Westberlin: Verlag für das Studium der Arbeiterbewegung, 1975. S. 7 – 53.

89. Rubin I.I. Die dialektische Entwicklung der Kategorien im ökonomischen System von Marx // Ibid. S. 55–68.

90. Rubin I.I. A History of Economic Thought / transl. and ed. by D. Filtzer; afterword by C. Colliot-Théléne. L.: Links Ltd, 1979.

91. Рубин И. Стоимость как регулятор производства // Экономические науки. 1989. № 4. С. 43–44.

92. Рубин И.И. Учение Рикардо о капитале // Вестник Российской Академии наук. 1992. № 8. С. 144–152.

Составлено к.э.н. Л.Л. Васиной. 1990, 2010 гг.

1990, 2010 г.

Данкан К. Фоули. К теории денег Маркса[1003]

Теория денег и теория стоимости

Наиболее важный момент в теории денег Маркса – это идея о том, что деньги есть форма стоимости. Трудность, связанная с этой идеей, заключается в том, что нам более привычны собственно деньги, чем стоимость в других формах. Но стоимость выступает и в формах, отличных от денег. Например, в бухгалтерском балансе капиталистической фирмы оценивается стоимость незавершенного производства и недоамортизированного основного капитала, так же как и стоимость запасов готовой, но еще не реализованной продукции. Каждый из этих показателей имеет стоимость, обычно выражаемую как эквивалент определенной суммы денег, хотя очевидно, что ни основной капитал, ни запасы готовой продукции – не деньги. Маркс считает стоимость товара аналитически предшествующей деньгам; деньги же, согласно Марксу, могут быть объяснены лишь на основе понимания стоимости товаров.

Маркс следует Смиту в определении стоимости как способности товаров к обмену. В обществе, где обмен представляет собой обычное явление, продукты приобретают двойственный характер, выступая как потребительные стоимости и как стоимости. Они обладают двумя способностями: во-первых, удовлетворять конкретные потребности человека и, во-вторых, обмениваться на другие продукты. Эта вторая способность может рассматриваться с количественной точки зрения как мера обменоспособности, или способности располагать другими товарами. Классические экономисты рассматривали стоимость как реальную, хотя и социально определяемую сущность, со своими законами сохранения и движения. Стоимость в этом смысле находится в том же отношении к товарам, как масса – к физическим телам.

Неудивительно, что в обществах, где обмен широко распространен, стоимость принимает независимую форму в виде денег как выражения общего свойства обмениваемости. Стоимость – главная социальная реальность для людей; прямо или косвенно они постоянно думают и говорят о ней; они хотят передавать ее друг другу непосредственно, отдельно от конкретных товаров. Именно это, на мой взгляд, мы и подразумеваем под словом «деньги»: общественное выражение стоимости, отделенное от конкретной единичности какой-либо потребительной стоимости.

С возникновением денег как общественного выражения стоимости деньги противостоят товарам, так же как абстрактное – конкретному. Мы наблюдаем стоимость уже в двух формах: конкретных товаров и денег. Ключевым является осознание того, что такое развитие неявно заложено в самой товарной форме. Если товарные отношения развиты настолько, что обмен широко распространен и людям волей-неволей приходится рассматривать стоимость продуктов отдельно от их потребительных стоимостей, то будет существовать и денежная форма стоимости. Нет оснований думать, что товарная форма исторически предшествует денежной. В той мере, в какой мы наблюдаем первую, мы непременно обнаруживаем вторую либо причины, в силу которых в конкретной ситуации возникновение денег подавляется. История демонстрирует нам очень разные стадии развития товарных отношений, соответствующие различным стадиям развития общественного производства и различным формам денег.

Эти различия в стадиях развития могут создать иллюзию исторического возникновения денег отдельно от возникновения товаров и после него. Но в подобных случаях вопрос в том, какова конкретная форма денег, или то, как стоимость проявляется в конкретном обществе. Даже если трансакции с очевидностью имеют характер бартера, в том смысле, что обмениваемыми эквивалентами с обеих сторон выступают конкретные товары, их лучше рассматривать как вырожденные денежные обмены, в которых стороны оценивают абстрактную стоимость своих продуктов и, находя их равными или почти равными, могут обходиться без передачи самих денег.

Маркс рассматривает стоимость – присущую товарам всеобщую способность к обмену – как выражение затраченного на их производство труда. Подразумевая под словом «труд» более корректное выражение «абстрактный общественно необходимый простой труд», эта теория полагает стоимость агрегированных наборов товаров пропорциональной количеству труда, затраченному на их производство.[1004] Это соотношение крайне важно для теории денег, поскольку предполагает, что каждая единица денежной стоимости может рассматриваться как выражение некоторого количества рабочего времени. В данной работе это соотношение выступает как «стоимость денег», т. е. количество общественного рабочего времени, выраженное в среднем в одной денежной единице. (Это понятие не следует путать с понятием «стоимости денежного товара», или рабочим временем, заключенным в единице конкретного товара, который может функционировать как деньги.) Стоимость денег – это не величина, обратная ставке заработной платы в капиталистической системе производства; это отношение совокупного затраченного рабочего времени к совокупной добавленной стоимости произведенных товаров. Средняя ставка заработной платы – это отношение совокупной заработной платы, которая является лишь частью совокупной добавленной стоимости, к совокупному рабочему времени.

Благодаря тому, что деньги противостоят конкретным товарам, мы можем получить представление о различии между стоимостью и ценой. Цена – это количество денег, которыми товар может располагать в конкретной ситуации. Стоимость – это количество рабочего времени, заключенного в конкретном товаре. Существует множество причин, по которым при каждом отдельно взятом акте обмена товар может обмениваться на количество денег, представляющее большее или меньшее количество рабочего времени, чем действительно заключено в этом товаре. Одна из обменивающихся сторон может иметь преимущество над другой: обладать более полной информацией или сталкиваться с менее острой конкуренцией; может иметь место абсолютный дефицит или избыток обмениваемого товара и т. д. При таких обстоятельствах, если мы придерживаемся понятия стоимости, отделенной от цены, мы скажем, что обмен был неэквивалентным по стоимости, которая переходит из рук в руки. Один из агентов завершает обмен со стоимостью большей, чем было вначале, другой – с меньшей.

Целостность идеи стоимости тем не менее требует от нас рассматривать обмен как процесс, сохраняющий стоимость. Это означает, что хотя одна из сторон может выиграть, а другая – проиграть в результате обмена, никакой стоимости при этом не создается и не теряется. Этот закон сохранения стоимости имеет первостепенное значение для понимания того, как Маркс использует теорию стоимости при анализе капиталистического производства.

Если мы применим идею стоимости, отделенной от цены, к анализу трансакций с участием денег, то понятие стоимости денег как отношения совокупного рабочего времени к совокупной добавленной стоимости начинает играть ключевую роль. Лишь приняв такое определение стоимости денег, мы сможем согласовать идеи о том, что деньги представляют собой форму стоимости; что стоимость сохраняется при обмене; и что затраты труда создают стоимость.[1005]

Эти соображения имеют значительные последствия для нашей концепции трудовой теории стоимости. Из них следует, что стоимость, подразумеваемая трудовой теорией стоимости, – это обычная денежная стоимость, с которой мы имеем дело при продаже или покупке товаров и которая рассчитывается в бухгалтерских балансах и в отчетах о прибылях и убытках капиталистических фирм. В совокупности, для всей системы производства (которая, конечно, существует лишь как абстрактное асимптотическое понятие), эти балансы и отчеты точно измеряют стоимость, как она понимается трудовой теорией стоимости. Для каждого конкретного капитала или группы капиталов (фирмы, сектора, отрасли, нации) потоки стоимости, измеренные в денежных единицах, могут отклоняться от истинных потоков стоимости из-за неэквивалентного обмена, в ходе которого стоимость приходит или уходит из данного сектора. Таким образом, понятие стоимости становится операциональным и измеримым, если мы определяем меру значимости фактора неэквивалентного обмена в данной ситуации и конкретные обстоятельства, обусловливающие его неэквивалентность.

Таким образом, теория денег ведет нас к пониманию объекта знания, которому соответствует теория капитализма Маркса: обычные денежные стоимости, потоки которых проходят через капиталистические фирмы и измеряются их балансами и отчетами о прибылях и убытках. Каждая производная категория Марксова анализа – стоимость рабочей силы, переменный капитал, прибавочная стоимость, постоянный капитал, и т. д. – имеет строгий и измеряемый коррелят в реальном движении денег в капиталистической экономике. Это, на мой взгляд, самый важный момент для понимания денежной теории Маркса. Деньги – форма стоимости, по сути, единственная чистая форма стоимости, которую мы вообще можем наблюдать, коль скоро каждый товар обменивается при особых условиях, которые имеют тенденцию повышать или понижать его цену относительно стоимости. Эта сторона теории денег позволяет нам распознать теорию Маркса в реальности нашего опыта.

Функция денег как выражения рабочего времени является общей для всех обществ с товарным производством, но в каждом таком обществе выполнение этой функции организовано по-разному. Функции денег и теоретические проблемы, которые они ставят, такие как распределение стоимости в капиталистическом производстве, или факторы, определяющие стоимость денег, не зависят от конкретных монетарных институтов общества. Достаточно ясное представление о таких институтах необходимо при анализе любой конкретной системы товарного производства, но для всех таких систем одного общего представления о них недостаточно.

Здесь мы сталкиваемся с проблемой в Марксовом обсуждении денег, требующей тщательного критического рассмотрения и осмысления. Маркс часто говорит так, как будто существует только один набор общественных институтов, способных выполнять функции денег. Это запутывает теоретическую дискуссию, поскольку соединяет проблему понимания общих функций денег как формы стоимости с проблемой анализа конкретных форм денег.

Теория всеобщего эквивалента Маркса

Маркс анализирует особую форму денег – случай, когда «всеобщим эквивалентом», общепринятым методом выражения стоимости всех остальных товаров становится товар. Для краткости Маркс обычно называет этот товар «золотом», хотя им может быть любой произведенный товар. Проблема здесь заключается в том, что золото – это одновременно и конкретный товар со своими условиями производства и немонетарной потребительной стоимостью, и выражение стоимости, отделенное от конкретных товаров. В случае золота свойственный всякому товару двойственный характер как потребительной стоимости, с одной стороны, и стоимости – с другой, еще более усложняется. Золото – это и потребительная стоимость, и конкретная товарная стоимость, но одновременно оно служит и выражением стоимости в виде всеобщего эквивалента.

Эту загадку Маркс задает сам себе, чтобы разрешить ее при рассмотрении денежной формы на первых страницах «Капитала» и в работе «К критике политической экономии». Как золото одновременно может являться конкретным товаром и формой денег? Маркс решает этот парадокс с помощью теории всеобщего товарного эквивалента. Все оставшиеся товары выталкивают один (золото), заставляя его выражать и измерять стоимость каждого товара своим количеством. Это как если бы одна материальная субстанция, например железо, стала бы всеобщей мерой веса.

Сравнение стоимости с весом поучительно, оно указывает на то, каким типом субстанции классические экономисты и Маркс представляли стоимость – абстрактным свойством, присущим всем объектам, но никогда не существующим независимо от них, а также на проблемы, возникающие при попытке измерить стоимость. Как и вес, стоимость количественна по своей сути, но может быть измерена только путем относительных сравнений. Последний шаг в аналогии тем не менее должен предупредить нас о возможной проблеме. На самом деле никакое отдельное вещество, например железо, не может отождествляться с весом как таковым; в порядке общественного соглашения люди могут использовать железные гири, чтобы разрешить споры относительно веса конкретного объекта, но сама идея веса с железом не связана.

В товарно-денежной системе весьма важно разграничить «стоимость денег» как эквивалент денежной единицы, выраженный в рабочем времени, и «стоимость денежного товара». Последняя – это количество общественного рабочего времени в единице денежного товара, скажем, в унции золота. Согласно Марксу, стоимость денежного товара фактически определяет стоимость денег, как только общество установило «масштаб цен» – количество денежного товара, называемое денежной единицей. Например, масштабом цен в долларах США с 1791 по 1933 гг. была одна двадцатая унции золота. Если золото обменивается на остальные товары пропорционально трудовым стоимостям (т. е. существует эквивалентный обмен между золотом и остальными товарами), то стоимостью денег будет стоимость количества золота, заключенного в масштабе цены. Если на производство одной унции золота требуется двадцать часов рабочего времени, и один доллар – это одна двадцатая унции золота, то стоимость денег равна одному часу в расчете на доллар.

Золото, однако, может и не обмениваться на другие товары пропорционально заключенному в них рабочему времени. В производстве золота органическое строение капитала может быть более или менее высоким по сравнению со средним уровнем, так что уравнивание норм прибыли в золотопромышлености с нормами прибыли в остальных секторах может потребовать, чтобы золото обменивалось на большую или меньшую величину, чем его трудовая стоимость. Производству золота могут сопутствовать другие факторы монополии или неэквивалентного обмена. При этих обстоятельствах стоимость золота не будет равна стоимости денег.

К сожалению, теория всеобщего эквивалента предполагает, что стоимость денег всегда определяется условиями производства денежного товара. В ходе развития марксистской теории проблема определения стоимости денег отдельно от стоимости денежного товара не привлекла большого внимания. Большинство марксистских теоретиков предполагают, что проблема стоимости денег была решена теорией всеобщего эквивалента и идеей масштаба цен. Они не видят существенного различия между стоимостью денег и стоимостью денежного товара.

В определенном отношении теория всеобщего эквивалента сводится к отождествлению стоимости денег в выше описанном функциональном смысле (как отношения рабочего времени к добавленной стоимости в системе товарного производства в целом) с относительной ценой товара – всеобщего эквивалента, определяемой его ценой производства относительно цен производства других товаров. Такое отождествление рассматривается Марксом как непротиворечивое; он практически не уделяет внимания рассмотрению возможных противоречий между этими двумя концепциями стоимости денег.

Стоимость денег играет центральную роль в описании Марксом отношений капиталистического производства. Один из примеров он начинает со слов: «Допустим, что обычный рабочий день продолжается 12 часов и что дневная стоимость рабочей силы равна 3 шилл., представляющим денежное выражение стоимости, которая воплощает в себе 6 рабочих часов». Или даже более явно: «Предположим, кроме того, что 6 часов среднего труда воплощаются также в количестве золота, равном 3 шиллингам».[1006] Чтобы утверждать это, Марксу необходимо понятие стоимости денег как отношения рабочего времени к добавленной стоимости, которое позволяет ему переводить рабочее время в денежные единицы. Когда он делает такие замечания, как второе, он идет дальше и отождествляет эту стоимость денег с рабочим временем, заключенном в определенном количестве золота. Одним из результатов принятия Марксом теории всеобщего эквивалента стало то, что стоимость денег не играет важной роли в его анализе динамики капиталистического производства. Будучи необходимым звеном при рассмотрении отношений капиталистического производства в денежной форме, сама по себе она рассматривалась как однозначно определяемая условиями производства в золотодобывающей отрасли. В результате стоимость денег никогда не оказывалась в центре Марксова критического анализа.

Две поправки к теории денег Маркса

Мне хотелось бы предложить два возможных пути корректировки денежной теории Маркса. Они оба сохраняют то, что служит, как я полагаю, ядром этой теории – идею денег как формы стоимости.

Мы можем, с одной стороны, утверждать, что Марксу не удалось систематически проанализировать имеющееся в его системе противоречие. У Маркса стоимость денег определяется двумя способами. Первый рассматривает деньги как выражение абстрактного труда. Исходя из этого подхода стоимость денег – это количество абстрактного рабочего времени, представленного денежной единицей: столько-то часов труда за доллар, например. Как мы уже видели, мы можем измерить такую стоимость денег, разделив добавленную в системе в целом стоимость в денежных единицах на затраченное рабочее время. Но существует также второй способ определения стоимости денег как стоимости (или цены производства) денежного товара. Именно потому, что денежный товар сам есть стоимость, он может, как утверждает Маркс, выполнять функцию меры стоимости других товаров. Как примирить эти две концепции стоимости друг с другом? Какие общественные институты стоят между ними?

Исследование Марксом этого вопроса во второй главе «К критике политической экономии» подсказывает, что стоимость денег в конечном счете зависит от условий обмена между золотом и остальными товарами в месте добычи золота. Таким образом арбитраж,[1007] плавка и чеканка золотой монеты для экспорта были, по-видимому, теми механизмами, которые Маркс полагал ответственными за поддержание соотношения между стоимостью денежного товара и стоимостью денег. Важно понять, что такой арбитраж затратен и в любом производящем товары обществе работает лишь до определенного предела; стоимость денег всегда может колебаться в некоторых границах относительно стоимости денежного товара. Так что вопрос точного определения стоимости денег всегда остается открытым.

Мы могли бы пересмотреть теорию Маркса, сославшись на то, что в XX столетии связи между деньгами различных стран и между деньгами и золотом становятся все более слабыми, так что пределы, в которых стоимость денег может колебаться, прежде чем она будет «призвана к порядку» стоимостью золота, теперь весьма велики. Чтобы развить эту теоретическую идею, придется систематически рассмотреть те процессы, посредством которых стоимости валют регулировались при золотом стандарте, так чтобы то посредничество, которое у Маркса остается расплывчатым, стало бы ясным. Затем необходимо показать, какими конкретными способами эти связи реализуются до сих пор, пусть и в ослабленной форме, и как они проявляют себя в реальном движении системы: через давление на государственную политику, через рынок или как-то иначе.

Меня привлекает другой подход, гораздо более радикальный по отношению к теории Маркса. Если деньги мысленно представить как форму стоимости, то фундаментальной проблемой в теории денег оказывается трудность, с которой люди сталкиваются при действительной передаче и сохранении чего-то столь абстрактного, как стоимость сама по себе. То, в чем нуждаются агенты, когда стоимость утвердилась как социальное явление, – это сама стоимость, но как им ее получить? Простейший способ передавать стоимости – делать это посредством обещаний. Когда два агента договариваются о цене сделки, покупатель может обещать продавцу оплатить стоимость сделки. В результате образуется цепочка обещаний, которая будет работать вполне успешно, пока агенты будут договариваться (посредством обещаний) только о стоимости, которую они контролируют. Позднее обещание будет погашаться другой сделкой, в которой первоначальный покупатель выступает в роли продавца. Таким образом, может показаться, что самым для общества простым решением проблемы передачи стоимости будет установление и обращение стоимости посредством обещаний.

В этом методе, однако, присутствуют некоторые противоречия. Агенты, в силу избытка оптимизма, неприятных неожиданностей, их настигших, или (хотя я колеблюсь упоминать эту неприятную возможность) из-за сознательного коварного манипулирования системой к своей собственной выгоде, могут дать такие обещания оплатить стоимость, которые позднее они не смогут или не захотят выполнить. Первый путь к разрешению этого противоречия для обменивающихся сторон – воспользоваться обещанием третьей стороны передать стоимость. Для продавца такое посредничество предпочтительно, поскольку дает основание рассчитывать, что покупатель когда-то уже предоставил определенную стоимость этой третьей или иной стороне. Оно будет иметь дополнительные преимущества, если третья сторона имеет лучший «кредит», находясь в такой позиции, когда неудача в исполнении обязательств сопряжена с большими издержками, и держатель обязательства имеет бόльшие шансы для принуждения к их исполнению. В этом случае создается цепочка обещаний, пользующихся все более и более высоким общественным признанием, – отсюда может вырасти теория банковского дела. На каждом уровне сделок обещания третьей стороны по оплате стоимости обращаются как денежная стоимость. Эти третьи стороны, в свою очередь, сами нуждаются в третьих сторонах более высокого уровня для расчистки платежей между ними, и т. д.

Что находится в конце цепочки обещаний, имеющих все более и более высокое общественное признание? Одна из возможностей, отражающая провал логики системы, состоит в том, что агенты не могут найти приемлемого пути передачи стоимости через обещания, и дело сводится к передаче ее в форме конкретного товара. Это крайний вариант, если вся идея обменного процесса предполагала движение от конкретного товара к денежной стоимости, а в конечном счете конкретный товар был принят в качестве второго наилучшего решения. Конечно, этот тип провала на самом деле может быть очень распространенным, а правила, помогающие действовать в таких условиях, – довольно четко кодифицированными, требуя, в частности, чтобы платежи осуществлялись лишь посредством конкретного товара (скажем, золота), и устанавливая точные значения его пробы и весового стандарта. Тогда золото становится аналитически последним шагом в понимании денег, а использование золота для осуществления платежей – весьма несовершенным – последним, к какому можно прибегнуть, – способом посредничества при передаче стоимости.

В качестве альтернативы на вершине цепочки обещаний, пользующихся все более и более высоким общественным признанием, может стоять государство. Государственный кредит, а не золото, станет тогда последним средством платежа для частных участников сделок. Этот второй теоретический путь переворачивает аргументацию Маркса. В концепции Маркса настоящие деньги – это золото, а формы кредита – лишь заменители (или восполнители, как бы сказал Жак Деррида[1008]), которые выступают дублерами золота и должны исчезнуть в момент окончательного расчета. Следуя второму теоретическому пути, мы будем рассматривать кредит как аналитически первую форму денег, а золото – только как посредника на крайний случай, насильственно вводимого в игру, когда обмены достигают кризисной точки (в отношениях двух агентов или системе в целом). Вопрос о том, какую роль – если она вообще сохраняется – золото играет в денежной системе, остается открытым для исследования применительно к конкретным ситуациям.

Каким бы из этих двух путей мы ни последовали, остается вопрос о том, какие динамические законы управляют стоимостью денег. Если золото является всеобщим эквивалентом, но стоимость денег может изменяться в довольно широких пределах при данной стоимости золота, то нам нужно знать, что ее определяет, где именно в этих пределах установится стоимость денег. Если золото возникает только как последнее пристанище в рамках системы обещаний оплатить стоимость, то нам особенно необходимо знать, какие процессы управляют движением самой стоимости денег.

Ответ на эти вопросы, в случае высокоразвитых систем капиталистического производства, лежит в области анализа воспроизводства и накопления самого капитала. Стоимость денег изменяется в меру повышения и снижения цен производимых товаров. Установление цен товаров, в свою очередь, – одно из главных стратегических решений, принимаемых капиталистическими фирмами.

Общая стоимость денег в капиталистической системе производства зависит, конечно, не от решений какой-либо одной капиталистической фирмы, но от средней всех тех решений, которые они принимают относительно цен. Это среднее решение о ценах зависит в основном от того, легко или сложно капиталу продавать производимые им товары. Естественной мерой такой сложности является время оборота товарного капитала, среднее время, которое готовый товар должен ждать покупателя. Если время оборота велико, то капиталы при продаже товаров сталкиваются с трудностями, и мы можем ожидать, что цены будут расти умеренно, а то и падать. Если же время оборота мало, то капитал не видит особых помех для увеличения цен и снижения тем самым стоимости денег.

С этой точки зрения проблема стоимости денег тесно связана с динамикой производства и накопления в капиталистической системе, а также с факторами, вызывающими бумы и кризисы. Стоимость денег определяется прежде всего специфической исторической траекторией, по которой идет накопление капитала; в периоды высокого спроса стоимость денег падает, поскольку капиталисты лихорадочно увеличивают цены, тогда как кризисы оказывают на стоимость денег повышательное действие. Если такие изменения в стоимости денег входят в противоречие с исчезающими остаточными связями между денежным товаром и денежной системой, данный тип объяснения необходимо модифицировать с учетом специфического воздействия, которое оказывают такие связи. В конце XX в. адаптация системы происходила путем дальнейшего ослабления связи между деньгами и исчезающим денежным товаром.

Некоторые приложения теории

Рассмотрим, каким образом функционирует теория денег Маркса, объясняя важные денежные феномены. Мы можем начать с теории всеобщего эквивалента и рассмотреть денежные проблемы капитализма в XIX в. Здесь золото функционирует в качестве всеобщего эквивалента, и количество золота выражает абстрактное рабочее время. Маркс показывает (в третьей главе «Капитала» и в «К критике политической экономии»), что теория всеобщего эквивалента способна разрешить все основные проблемы, обсуждавшиеся в экономической теории в середине XIX в.

Во-первых, доказывает Маркс, стоимость золота определяется условиями его производства, как и стоимость любого другого товара. При желании мы можем использовать другое, столь же корректное выражение: «цена производства». Целый класс денежных явлений – это всего лишь недавно появившиеся надежные заменители золота, надежные в том смысле, что существует общепризнанный общественный процесс, обеспечивающий обмен заменителей золота на золото по гарантированному курсу. Все такие случаи Маркс анализирует исходя из того, что стоимость золота выступает конечным регулятором стоимости его заменителей: банкнот, мелких серебряных или медных монет, и т. п. Количество этих заменителей не играет роли в определении их стоимости, пока обеспечена их конвертируемость в золото; их стоимость должна подниматься и падать вместе с золотом. Выпуск заменителей регулируется возможностью конвертации, поскольку чрезмерный выпуск вернется к эмитенту в виде возросшего спроса на выкуп заменителей золотом.

Монетарные теоретики XIX в. иногда смешивали проблему стоимости денег с вопросом о масштабе цен, т. е. названиями, принятыми для обозначения специфических количеств золота. Для Маркса последнее было в чистом виде делом общественного соглашения, регулируемого государством. «Фунт» или «франк» в любой момент времени – это определенное количество золота. Изменение масштаба цен из-за понижения содержания в денежной единице благородных металлов не окажет воздействия на стоимость золота или стоимость денег как таковых: его единственным реальным эффектом будет перераспределение стоимости от тех агентов, которые и дальше будут продолжать принимать обесценившиеся монеты по их прежней золотой стоимости.

Единственный элемент, нарушающий общую ясную картину – это несколько темное обсуждение проблемы обращения старых потертых монет, золотое содержание которых значительно ниже их номинальной стоимости. Здесь я нахожу изложение Маркса запутанным, потому что он не показывает, какие институциональные механизмы привязывают масштаб цен к определенному количеству золота. Несколько потертых монет общей номинальной стоимостью 10 долларов обмениваются со скидкой, пропорциональной потере их субстанции. Но что если, как это часто и происходило, монеты обращаются по номинальной стоимости: назовем ли мы это фактическим понижением золотого содержания? Или же этот вопрос указывает на существование некоего передаточного механизма между стоимостью денег и стоимостью золота? На мой взгляд, справедливо второе.

В действительности соотношение между стоимостями золота и валюты в системе институтов золотого стандарта регулируется двумя путями: чеканкой новой монеты стандартной цены (столько-то долларов из такого-то количества унций золота) и переплавкой золота в слитки на экспорт. Функционально чеканка золотой монеты эквивалентна импорту. Эти действия совершались только в том случае, если рыночные обменные курсы между национальной валютой и золотом были достаточно благоприятными для той или другой операции. И в этом заключается серьезная проблема для теории, которая утверждает, что валюта – не что иное, как представитель определенного количества золота. Всегда имелся некоторый диапазон, в границах которого стоимость «доллара» или «фунта» могла колебаться относительно стоимости золота. Какие законы управляли этими колебаниями? Теория всеобщего эквивалента, как ее представил Маркс, не отвечает явно на этот вопрос.

Вторая группа проблем, волновавших денежных теоретиков начала XIX в., касается законов, управлявших обесценением, как правило, во время войны, неконвертируемых бумажных денег, выпускаемых государством. Примерами могут служить обесценения «гринбека» в ходе гражданской войны в США и британского бумажного фунта, выпускавшегося во время наполеоновских войн. Рикардо и количественные теоретики после него использовали эти факты как сильный довод в пользу того, что стоимость денег зависит от их количества. Для этих авторов обесценение бумажных денег было лишь частным примером общего закона, согласно которому любая форма денег обесценивается, когда их количество становится слишком большим относительно нужд обращения.

Маркс очень четко и убедительно разъясняет этот вопрос. Бумажные деньги, выпущенные государством без возможности обмена на золото, доказывает он, поначалу обращаются вместо золота так, как будто такая возможность существует. Если, однако, бумажных денег выпускается настолько много, что у агентов накапливаются значительные излишки, они попытаются обменять их на всеобщий эквивалент – золото. В результате, при отсутствии гарантированного обменного курса рыночный обменный курс бумажных денег относительно золота повысится. Тогда, утверждает Маркс, золото продолжает играть роль всеобщего эквивалента как прежде, регулируя и выражая цены остальных товаров как обычно. Цены товаров, выраженные в бумажных деньгах, определяются той их уценкой относительно золота, которая сформировалась на рынке. (Этот простой сценарий может корректироваться спекулятивными операциями в поддержку бумажных денег, выпускаемых государством, или против них.)

Именно таким образом, например, формировались цены на последних стадиях гиперинфляции в Германии в 1922–1926 гг. Цены устанавливались в золотых марках, фунтах, или гульденах, т. е. в тех валютах, которые сохраняли тесную привязку к стоимости золота, а цены в бумажных марках рассчитывались умножением золотых цен на текущий рыночный обменный курс между маркой и привязанными к золоту валютами, каким он устанавливался на валютной бирже.[1009] Ключевой момент состоит в том, что обесценение излишних бумажных денег отражает не общий рост цен из-за повысившегося спроса на всех товарных рынках, как нам указывает количественная теория, а специфическое падение стоимости бумажных денег по отношению к всеобщему эквиваленту, которое складывается в их взаимных обменах.

Это вполне удовлетворительное объяснение обесценения бумажных денег, но важно понять, насколько сильно оно зависит от дальнейшего функционирования золота в качестве всеобщего эквивалента. Если мы постулируем существование всеобщего эквивалента как продукта, стоимость которого регулируется условиями производства, понять поведение его субститутов становится относительно легко решаемой проблемой, по крайней мере на теоретическом уровне.

Но при рассмотрении денежных феноменов XX в. применение теории всеобщего эквивалента создает нам значительные трудности. Наиболее очевидным источником этих трудностей выступает институциональное исчезновение золотого стандарта в развитом капиталистическом обществе XX в. В ходе Первой мировой войны под давлением военных финансов наиболее крупные капиталистические страны отказались от золотого стандарта. После войны большинство стран пыталось вернуться к некоторому варианту золотого стандарта, что, как правило, не обходилось без проблем. Британцы вернулись к довоенному паритету и столкнулись с долгой и болезненной дефляцией; немцам это удалось только после катастрофической инфляции.

В начале 1930-х годов Великая депрессия заставила большинство стран снова отступить от золотого стандарта. Соединенные Штаты формально сохранили золотой стандарт, но проводили политику ограничения денежных функций золота, законодательно запретив гражданам держать золото иначе как в форме украшений, редких монет и принуждая граждан возвращать свое золото правительству. Результатом этой неразберихи стало ослабление связи между золотом и деньгами, которые агенты обыкновенно использовали в повседневных сделках в качестве меры стоимости и средства платежа. Рынку стало намного сложнее определить соотношение между национальной валютой и золотом; многим агентам было законодательно запрещено вступать в подобные сделки, тогда как правительственные агентства и центральные банки постоянно занимались манипулированием этими рынками.

После Второй мировой войны доллар на некоторое время стал наиболее предпочитаемой в мире денежной единицей, сохраняющей лишь слабые связи с золотом, сразу же разрываемые при любом заметном напряжении. В конце 1960-х годов либеральные экономисты в правительстве Соединенных Штатах доказывали, что доллар, а не золото, является действительным мировым денежным стандартом, и связь доллара с золотом поддерживала денежную роль золота, а не наоборот. За исключением некоторых отсталых уголков и секторов мировой экономики ничто не свидетельствовало о том, чтобы цены, выраженные в золоте, играли какую-либо значимую роль в обмене. Со времени краха системы фиксированных валютных курсов и освобождения цены золота в 1971 г. цены, выраженные в золоте, стали крайне волатильными. Золотой рынок демонстрировал черты, типичные для спекулятивного рынка активов. Трудно поверить, что золото функционировало как всеобщий эквивалент в мировой экономике последние 35–50 лет перед этим, а цены национальных валют определялись обменным курсом между этими валютами и золотом.

Каждая из двух предложенных поправок к теории денег Маркса способна справиться с поставленными XX в. проблемами. Первое предположение показывает, что связи между золотом и деньгами так ослабли, что на практике они почти никогда не оказывают влияния на стоимость денег, складывающуюся на основе ценовых решений капиталистических фирм. Второе предположение указывает на то, что система кредитных платежей в ХХ в. была только улучшена исключением золота, как верхушки пирамиды обещаний оплаты. Его место занимает теперь государство, которому в результате стало удобнее, распоряжаясь собственным кредитом, выполнять роль посредника в разрешении противоречий, возникающих в процессе накопления капитала – теперь ему не нужно бояться внешнего давления, основанного на требованиях обмена национальной валюты на золото.

В обоих вариантах стоимость денег может свободно изменяться в зависимости от нужд капиталистического накопления. И в обоих вариантах деньги остаются формой стоимости, по-прежнему выражая абстрактный труд, затраченный на производство товаров.

К современной марксистской теории денег

Комбинация институциональных и теоретических изменений привела марксистскую экономическую теорию в изрядное замешательство. После Второй мировой войны главной и все более преобладающей формой капиталистического кризиса стала инфляция, которая, по общему признанию, имеет отношение к стоимости денег. Как марксистам добиться обоснованного взгляда на инфляцию? Если мы держимся теории всеобщего эквивалента, то нам сначала придется аргументированно показать, что стоимость золота существенно связана с уровнем цен в США, Европе и большей части остального капиталистического мира. Если мы справимся с этой трудностью, то нам вряд ли удастся избежать следующей логики: доллар и остальные национальные валюты – суть неразменные бумажные деньги, выпускаемые государством. Поэтому их стоимость определяется обменным курсом к золоту, который, в свою очередь, зависит от размеров их эмиссии. Инфляция оказывается результатом выпуска государством бумажных денег сверх нужд обращения.

Но это как раз то, что утверждают приверженцы количественной теории и монетарные консерваторы. Аналитически это даже шаг назад, поскольку мы игнорируем сложность и утонченность современных финансовых институтов. Хотим ли мы утверждать, например, что единственная функция доллара в американской экономике – это функция средства обращения? Альтернативным объяснением инфляции среди марксистов было возложение вины за нее на монополии и олигополии – идея, распространенная также среди популистских либеральных экономистов антимонопольной традиции. Ближе это альтернативное объяснение к истине или нет, оно никак не связано с теорией всеобщего эквивалента.

Эти проблемы тесно связаны с характером теории всеобщего эквивалента и с исчезновением какого-либо обсуждения в рамках этой теории значения стоимости денег и ее изменений для воспроизводства и накопления капитала. В то же время на основе поправок к теории Маркса, которые были здесь предложены, мы можем, как минимум, наметить аналитический подход к современным денежным проблемам, остающийся верным по отношению к ключевым идеям теории Маркса, но при этом не воспроизводящий упрощения современного монетаризма.

Во-первых, стоимость денег определяется исторически ценовыми решениями самих капиталистических фирм. В каждый момент денежная единица выражает определенное количество общественного абстрактного труда. Если фирма легко может продать свои товары, она повышает цены, и стоимость денег падает. Если продажа товаров затруднена, стоимость денег будет падать не так быстро. Факторы, влияющие на стоимость денег, должны действовать через изменение условий реализации товаров в среднем.

Во-вторых, если стоимость денег задана, денежные и кредитные механизмы сталкиваются с проблемой финансирования потока покупок и продаж товаров при этом уровне стоимости денег. В современных капиталистических экономиках эта проблема решается прежде всего расширением и сокращением кредита. В первую очередь это расширение кредита порождается сделками между капиталистическими фирмами, поскольку они зависят от частного кредита, необходимого для финансирования большинства сделок. Специфические правила для конкретных секторов кредитного рынка, такие, как требования по резервам, налагаемые в Соединенных Штатах на коммерческие банки, служат для определения доли этих секторов в общем объеме кредитных операций, а также цены, которую банки могут взимать, например, за свои услуги при предоставлении кредита.

Эта линия анализа подсказывает, что источники хронической инфляции 1970-х годов следует искать прежде всего в изменившейся динамике капиталистического производства и накопления в развитых капиталистических экономиках. Драматические последствия инфляции для кредитных рынков и распределения богатства и дохода должны рассматриваться как побочные продукты таких изменений в капиталистическом производстве.

С теоретической точки зрения полезность теории денег Маркса заключается в том, как она упорядочивает вопросы денежной теории. Проблема стоимости денег оказывается первичной по отношению к вопросу о количестве средств обращения. В системе, где существует денежный товар, проблема стоимости денег имеет удовлетворительное приблизительное решение, основанное на том, что стоимость денег определяется стоимостью денежного товара. При наличии такой зависимости проблему стоимости денег можно исключить из числа центральных вопросов нашего анализа. Ибо можно быть уверенным, что денежные потоки и денежные отношения – не более чем верные отражения базисных производственных отношений. С уходом денежной системы от жесткой связи с денежным товаром ситуация осложняется. Стоимость денег обретает свободу движения и становится посредником в других противоречиях капиталистического производства. Но эта свобода не меняет логики теоретического анализа. Стоимость денег по-прежнему имеет первенство перед количеством денег, а признание этого факта является ключевым на пути к удовлетворительной современной теории денег.

Перевод с англ. Р.Г. Хаиткулова и Д.Е. Шестакова под ред. О.И. Ананьина

© Перевод на русский язык. Издательский дом ВШЭ, 2011

Данкан К. Фоули. Послесловие к русскому изданию статьи «К теории денег Маркса»

Я написал статью «К теории денег Маркса»[1010] в начале 1980-х годов как один из результатов периода моего интенсивного изучения Маркса в 1970-е годы.[1011] Важнейшим источником, повлиявшим на мое прочтение Маркса, была работа И.И. Рубина «Очерки по теории стоимости Маркса»,[1012] английский перевод которой вышел в 1972 г.

Я продолжаю придерживаться подхода и точки зрения, представленных в статье «К теории денег Маркса», но прошедшее с тех пор время, отчасти благодаря критическим замечаниям на мою работу, указало на необходимость прояснения или исправления некоторых формулировок. С этой целью и написаны настоящие комментарии. Они представляют собой дополнение к статье «К теории денег Маркса», так что я предполагаю, что содержание самой статьи уже знакомо читателю.

Публикуемый материал написан автором специально для настоящего выпуска альманаха «ИСТОКИ» в 2009 г.

Терминология: «стоимость денег»

В статье «К теории денег Маркса» (как и в книге «Understanding Capital») я использовал термин «стоимость денег» для обозначения отношения общего затраченного (производительного) рабочего времени (как меры «абстрактного, общественно необходимого, простого рабочего времени»)[1013] к добавленной стоимости, произведенной за данный период. «Стоимость денег» в обществе товаропроизводителей выражает отношение между рабочим временем и денежной стоимостью: к примеру, 1/50 рабочего часа в среднем дает 1 доллар добавленной стоимости. Это отношение (или обратное ему) является ключевым в той интерпретации теории стоимости Маркса, которая была независимо предложена Жераром Дюменилем и мной в начале 1980-х годов и часто обозначается бессодержательным выражением «новая интерпретация» и более описательно названием «трудовая теория стоимости как цены покупательной способности чистого нераспределенного продукта» (Price of Net Product-Unallocated Purchasing Power Labour Theory of Value, или PNP-UPP трудовая теория стоимости). Стоимость денег – это коэффициент, который позволяет перевести любую выраженную в деньгах стоимостную меру в эквивалентное количество рабочего времени. Например, если стоимость денег равна 1/50 рабочего часа за 1 доллар, то 15 трлн долл. добавленной стоимости соответствуют 300 млрд рабочих часов, т. е. такому рабочему времени, которое затрачивают 200 млн рабочих, работая в среднем 1500 часов в год. При той же стоимости денег общая заработная плата (компенсация за труд) в 10 трлн долл. будет эквивалентна 200 млрд рабочих часов. PNP-UPP трудовая теория стоимости использует эти величины рабочего времени для расчета таких категорий Маркса, как норма прибавочной стоимости, или норма эксплуатации на макроэкономическом уровне и реальных данных: в нашем примере норма прибавочной стоимости составит 50 %.

Хотя Маркс в своих экономических работах часто использует понятие стоимости денег и соответствующую терминологию именно в этом смысле, в современной марксистской литературе соотношение денежной добавленной стоимости и (производительного) рабочего времени принято обозначать (возможно, во избежание путаницы с понятием «стоимости денежного товара») термином «денежное выражение рабочего времени» (Monetary Expression of Labor Time, далее – MELT). MELT является обратной величиной по отношению к стоимости денег. MELT можно представить при помощи более привычных макроэкономических показателей, поскольку речь идет о математическом произведении производительности труда, для которой «реальный» выпуск рассчитан с помощью некоторого дефлятора, и уровня цен, измеренного тем же дефлятором. Если Y – номинальная добавленная стоимость, P – дефлятор цен, а L – производительное рабочее время, то мы имеем тождество:

Поскольку Y/P показывает «реальный» (в потребительных стоимостях) выпуск, то отношение (Y/P)/L представляет собой индекс реальной производительности труда, а P – индекс цен. Это разложение показывает, что (несмотря на иногда встречающуюся в литературе путаницу) MELT (или стоимость денег) не имеет ничего общего со скоростью обращения денег, выражающейся как отношение Y/M, где M – некоторый показатель денежной массы (запаса). Для определения MELT денежная масса не требуется.

Таким образом, показатель MELT для экономики может меняться либо из-за инфляции (изменения в среднем уровне цен), либо в связи с изменением производительности труда, либо под влиянием комбинации обоих факторов. Для каждой экономики MELT (или стоимость денег) будет меняться со временем, поскольку будут меняться уровень цен и производительность труда.

Стоимость денег и стоимость денежного товара

Из классической политической экономии Маркс перенял долгосрочный метод анализа капиталистических экономик. При помощи долгосрочного метода делаются выводы о поведении абстрактной производящей товары экономики, где конкуренция принимает форму неограниченной мобильности труда, ищущего максимально возможную заработную плату, и неограниченной мобильности капитала, ищущего максимально возможную норму прибыли. (Такая экономика является абстракцией, поскольку в реальной экономике существуют различные барьеры, ограничивающие мобильность труда и капитала, в том числе частные монополии и государственное регулирование, так что реальная экономика может рассматриваться лишь как некоторое несовершенное приближение к абстрактной экономике.) Однако абстрактная экономика мыслилась классиками политической экономии в постоянном движении, в рамках которого рыночные цены повышались или падали хаотически. В то же время принцип конкуренции заставляет рыночные цены и заработные платы тяготеть к определенным точкам, в которых заработные платы и нормы прибыли уравниваются между секторами. Если единственной действующей формой конкуренции является мобильность труда (например, из-за того, что средства производства еще не приняли форму капитала или ими можно пренебречь), то выполняется закон товарного обмена; рыночные цены тяготеют к уровням, пропорциональным общественному рабочему времени, необходимому для производства соответствующих товаров, или к трудовым стоимостям. Если выполняются предположения и о мобильности труда, и о мобильности капитала, то конкуренция между рабочими уравнивает заработную плату в разных секторах, в то время как конкуренция между капиталистами уравнивает норму прибыли, так что выполняется закон капиталистического обмена. Получившиеся в результате цены производства должны давать равную прибыль на все товары, и в общем случае они не пропорциональны общественному рабочему времени, необходимому для их производства. Это явление было описано Марксом как систематические отклонения цен производства от трудовых стоимостей, вызывающие переливы прибавочной стоимости из одного сектора в другой для уравнивания норм прибыли.

При рассмотрении теории денег как формы всеобщего общественного эквивалента в первом отделе первого тома «Капитала» Маркс, по-видимому, для большей ясности изложения ведет обсуждение в терминах закона товарного обмена, предполагая (иногда неявно), что рыночные цены товаров, включая денежный товар, тяготеют к своим трудовым стоимостям, под которыми понимается общественное рабочее время, необходимое для их производства. При этих упрощающих предпосылках стоимость денег в среднем будет определяться стоимостью денежного товара и масштабом цен. Но для развитой капиталистической экономики Маркс явно принимает закон капиталистического обмена в качестве приемлемой абстракции. Из закона капиталистического обмена следует, что рыночные цены товаров будут тяготеть к ценам производства, уравнивающим нормы прибыли для всех производимых товаров, включая денежный товар. По этой логике стоимость денег «определяется» как результат совместного применения теории всеобщего общественного эквивалента и закона капиталистического обмена.

В XX столетии большинство национальных денежных систем эволюционировало от системы золотого стандарта, которая и была непосредственным предметом анализа у Маркса, к такой денежной системе, в которой деньги представляют собой государственный долг, регулируемый политикой центрального банка. В подобных системах понятия MELT и равным образом стоимость денег не теряют своей определенности и значения. Доллар выражает определенное количество рабочего времени в условиях капиталистического производства вне зависимости от того, обменивается он на золото или нет. Что теряется при переходе к государственно-кредитной системе, так это детерминированность MELT или стоимости денег через связь между деньгами, денежным товаром и уравниванием нормы прибыли между отраслью, производящей денежный товар, и остальными отраслями. В подобных системах стоимость денег в некотором долгосрочном смысле кажется неопределенной, поскольку одинаковые изменения в ценах товаров, денежной заработной плате и денежной массе и других государственных обязательствах будут выражать одни и те же экономические отношения. Из-за отсутствия «фундаментальных» сил, которые определяли бы стоимость государственных кредитных денег, установление стоимости денег в таких системах зависит от институциональных и исторических факторов. К примеру, Кейнс был склонен связывать определение стоимости денег с жесткостью денежной заработной платы. Если мы принимаем существующие цены и заработные платы как исторически данные, классовая борьба за распределение дохода, действуя через множество каналов и через политику центрального банка в том числе, определит уровень инфляции и уровень производительности труда, которые, в свою очередь, определят изменения в стоимости денег (или MELT).

Стоимость рабочей силы

Важнейшим элементом PNP-UPP-версии трудовой теории стоимости служит отождествление в ее рамках таких категорий Маркса, как оплаченный и неоплаченный труд, с долями заработной платы и прибыли в национальном доходе. Ключевой здесь является идея измерения нормы эксплуатации, или прибавочной стоимости в единицах рабочего времени, эквивалентного тому, чтό рабочие получают в форме денежной заработной платы. Такой подход совместим с Марксовым анализом неоплаченного труда как источника прибавочной стоимости и, в частности, подтверждает тезис Маркса о том, что прибыль является формой прибавочной стоимости. Однако с этим подходом связаны некоторые тонкие вопросы, касающиеся понятия воспроизводственно необходимого рабочего времени и, соответственно, стоимости рабочей силы.

На основе закона товарного обмена, по которому цены товаров напрямую отражают рабочее время, необходимое для их производства, Маркс описывает разделение рабочего дня тремя различными способами: между необходимым и прибавочным рабочим временем; между оплаченным и неоплаченным рабочим временем; между переменным капиталом (заработной платой) и прибавочной стоимостью (при былью). Разделительной чертой между всеми этими категориями служит стоимость рабочей силы, представляющая собой ту часть общественного рабочего времени, которая необходима для воспроизводства рабочих как класса. Маркс измеряет стоимость рабочей силы рабочим временем, необходимым для производства потребляемых рабочими товаров, утверждая, что оно определяется общественными и историческими факторами, отражающими общепринятые представления об уровне жизни рабочих. (Использование слова «необходимый» в данном контексте может ввести в заблуждение, поскольку оно относится к рабочему времени, необходимому для воспроизводства рабочих как класса, т. е. к товару рабочая сила, но не к рабочему времени, необходимому для производства других товаров.) Согласно закону товарного обмена, поскольку товары обмениваются в среднем по ценам, пропорциональным рабочему времени, необходимому для их производства, количество рабочего времени, эквивалентное денежной заработной плате (денежная заработная плата, умноженная на стоимость денег), количественно равно также и рабочему времени, заключенному в товарах, необходимых для воспроизводства рабочей силы. Таким образом, мы приходим к одинаковой величине в рабочем времени, подсчитывая рабочее время, заключенное в потреблении рабочих, или рабочее время, эквивалентное их заработным платам, составляющим переменный капитал.

Однако если цены не тяготеют к трудовым стоимостям, например, из-за того, что в результате конкуренции между капиталами начинает работать закон капиталистического обмена, фактическое рабочее время, заключенное в товарах, необходимых для поддержания привычного уровня жизни рабочих, не обязательно будет равно эквиваленту заработной платы в рабочем времени, рассчитанному исходя из стоимости денег (или MELT). PNP-UPP-версия трудовой теории стоимости утверждает, что и в этих условиях измерять оплаченное и неоплаченное рабочее время нужно в рабочем времени, эквивалентном заработной плате, из чего следует, что норма эксплуатации равна отношению прибыли к заработной плате. Но если цены не пропорциональны заключенному в товарах рабочему времени, то рабочее время, которое действительно заключено в потреблении рабочих, в общем случае не будет равно рабочему времени, эквивалентному заработной плате и рассчитанному через стоимость денег. Товары, потребляемые рабочими для воспроизводства своей рабочей силы, могут определяться общественными и историческими факторами, отражающими общепринятые представления об уровне жизни в данной экономике, но выраженный в рабочем времени эквивалент заработной платы, необходимой для оплаты этого набора товаров, может быть больше или меньше, чем рабочее время, заключенное в таком наборе. Отсюда вытекает целесообразность разграничения «стоимости рабочей силы» как меры действительного рабочего времени, необходимого для воспроизводства рабочей силы трудящихся, и «эквивалента заработной платы в рабочем времени», как меры совокупного рабочего времени, которое рабочий получает в качестве эквивалента за свою рабочую силу.

Определение стоимости денег ex ante и ex post

Измерение стоимости денег (или MELT) как отношения реализованной добавленной стоимости в товарах, произведенных за данный период времени, к времени производительного труда, затраченного на производство этих товаров, – это характеристика ex post. Это, так сказать, обозрение «пейзажа после битвы», когда товары не только произведены, но уже проданы. (Измеряемый в системе национальных счетов показатель чистого внутреннего продукта отличается от такой добавленной стоимости ex post, поскольку включает в себя стоимость в рыночных ценах чистого изменения товарно-материальных запасов, представляющих собой нереализованные товарные стоимости.) Методологический подход современной экономической теории, напротив, концентрируется на экономических моделях ex ante, приспособленных для контрфактического анализа, т. е. для рассмотрения того, что бы произошло в условиях, отличных от исторически сложившихся.

Классики политической экономии – чей анализ Маркс принял и усовершенствовал в своей критической работе – в полной мере осознавали различие между планами ex ante и результатами ex post в экономике. Проблема состоит в том, что планы людей ex ante никогда не бывают спонтанно согласованными между собой, поэтому фактически получившиеся результаты непременно отклоняются от планов. (Различие между планами ex ante и результатами ex post играет центральную роль в экономической теории Кейнса при объяснении того, как планируемые сбережения и инвестиции, не согласованные ex ante, приходят к равенству инвестиций и сбережений ex post посредством таких механизмов, как вынужденные сбережения.) Маркс часто отсылает нас к этому вопросу, когда говорит, что капиталист «полагает» стоимость товаров при их производстве, и когда привлекает наше внимание к «сальто мортале» («смертельному прыжку») товара в акте его действительной продажи, когда его стоимость перевоплощается в форму денег.

PNP-UPP-версия трудовой теории стоимости совместима с различными теориями, которые могут определять действительную траекторию цен, производительности труда (и, следовательно, стоимости денег или MELT) и заработной платы (и, следовательно, оплаченного и неоплаченного рабочего времени). Некоторые критики PNP-UPP-версии исходили и того, что предполагаемые ею определения понятий трудовой теории стоимости ex post суть теории, объясняющие детерминацию результатов деятельности, но это не так. Однако, будучи принятой, PNP-UPP-вер сия действительно предъявляет некоторые методологические требования и налагает ограничения на теории, которые должны быть совместимыми с соответствующими определениями ex post.

Определение стоимости денег (MELT) в краткосрочном и долгосрочном периоде

В краткосрочном периоде отношение добавленной стоимости к рабочему времени – это результат агрегирования огромного числа сделок, совершаемых по рыночным ценам. В классическом долгосрочном анализе считается, что рыночные цены колеблются хаотически, но с течением времени тяготеют к естественным ценам, определяемым законами обмена (товарного или капиталистического). Поэтому в принципе стоимость денег (или MELT) ex post и сама подвержена хаотическим колебаниям, отражающим движение рыночных цен. На практике стоимость денег как временной ряд для больших капиталистических экономик не очень волатильна. Это неудивительно, поскольку, с точки зрения статистики, закон больших чисел уменьшает волатильность агрегированных показателей. Главный краткосрочный фактор, наблюдаемый во временных рядах, – это небольшая составляющая, коррелированная с деловым циклом и отражающая хорошо известное циклическое движение цен и производительности труда.

Для систем с денежным товаром (каким был золотой стандарт, служивший Марксу образцом при разработке теории денег) установление стоимости денег посредством уравнивания норм прибыли в производстве денежного товара и всех остальных товаров, естественным образом может произойти только в среднем за множество кругооборотов капитала. Поэтому даже значительное отклонение стоимости денег, измеренной как отношение времени производительного труда к добавленной стоимости (например, в часах за доллар), от стоимости денежного товара (в часах на унцию золота), умноженной на масштаб цен (в унциях золота за доллар), не будет противоречить теории Маркса. Эти отклонения будут соответствовать колебаниям нормы прибыли в производстве золота по отношению к средней норме прибыли. Но в системе с денежным товаром мы можем ожидать, что стоимость денег (или MELT), взятая в среднем за долгий период, будет тяготеть к стоимости денежного товара, умноженной на масштаб цен.

Денежный товар и реализация

В системе с денежным товаром у самого денежного товара есть одна особенность, которая выделяет его из всех производимых товаров. Как только он произведен, денежный товар (например, золото) не нуждается в реализации посредством продажи за общепринятый всеобщий эквивалент, так как он уже является общепринятым всеобщим эквивалентом.

Этот факт может влиять на процесс выравнивания прибыли между производством денежного товара и всех прочих товаров. Капиталисты, планирующие инвестиции в производство денежного товара, могут, при прочих равных условиях, соглашаться на более низкую норму прибыли из-за отсутствия рисков реализации денежного товара. Разумеется, прочие условия никогда не равны. Если мы возьмем золото как классический образец денежного товара, то увидим, что хотя при золотом стандарте рисков его реализации действительно нет, могут существовать значительные риски, связанные с открытием новых залежей, быстрыми технологическими изменениями в процессе очистки золота, политическими рисками добычи золота в определенных частях света и т. п.

Так как денежный товар не нуждается в реализации, его производство может, в принципе, увеличивать совокупный спрос во всей мировой экономике. Это положение играет важную роль в Марксовом анализе расширенного воспроизводства, где уравнивание совокупного спроса и совокупного предложения требует чистого притока денег.

Золото и доллар в 1971 г

Яркой исторической иллюстрацией к рассматриваемым вопросам может служить пример одностороннего отказа правительства США от своих обязательств по Бреттон-Вудскому соглашению поддерживать обмениваемость доллара на золото в 1971 г. Практическая действенность этого обязательства была невысокой, так как после Второй мировой войны в мировой экономике доллары были редки, и в них конвертировались лишь немногие валюты. Бреттон-Вудский «золотовалютный стандарт» начал функционировать лишь в 1957 г., когда многие европейские валюты стали обмениваться на доллары по фиксированному обменному курсу. США различными способами ослабляли свои обязательства поддерживать конвертируемость долларов в золото, включая ограничение размена долларов для иностранных центральных банков и корректировку цены на золото (с 35 до 40 долл. за унцию), чтобы препятствовать размену. США также принимали разного рода политические (сильное дипломатическое давление на иностранные центральные банки, чтобы они не требовали обмена долларов на золото, несмотря на значительные накопления долларовых обязательств) и протекционистские (такие, как «уравнительный процентный налог» на американские депозиты в иностранных банках) меры, чтобы избежать действительных продаж золота. Эти временные меры оказались недостаточными, и когда в 1971 г. Центральный банк Франции попросил о закупке значительного количества золота, правительство США приостановило действие соглашения о продаже золота, позволив доллару колебаться относительно золота или золоту – относительно доллара в зависимости от того, с какой стороны посмотреть.

Этот эпизод является своего рода эмпирическим тестом денежно-товарной версии марксистской теории денег. Если мы считаем золото всеобщим эквивалентом во всемирном масштабе, тогда мы можем ожидать, что цены товаров в золоте останутся относительно незатронутыми приостановкой размена долларов на золото. Доллар при этом стал бы неконвертируемой бумажной валютой, обмениваемой на золото с дисконтом. Простейшим следствием из этой теории стала бы примерная пропорциональность цен товаров в долларах и цены золота в долларах. На деле цена золота резко взмыла вверх примерно до 200 долл. за унцию в 1975 г. и достигла в конце концов своего пика, превысив 600 долл. за унцию в 1980 г. Это было в 15 раз больше официальной цены золота в 1970 г. В действительности в 1970-е годы наблюдалось и инфляционное давление на цены товаров в долларах, но количественно оно значительно отставало от роста долларовой цены золота: за период с 1970 до 1980 г. индекс цен в США удвоился. Это означает, что цены товаров в золоте выросли за десятилетие примерно в 7,5 раза. Более детальный анализ мог бы ввести поправку на изменения в технологии производства золота относительно других товаров, но и грубое сравнение показывает, что в течение этого периода в роли всеобщего эквивалента выступал скорее доллар, нежели золото.

Спекуляции с неконвертируемыми бумажными деньгами

При определении стоимости денег, выпущенных государством без гарантии их конвертируемости во всеобщий эквивалент в соответствии с действующим масштабом цен, необходимо учитывать элемент спекуляции, который не был полностью исследован Марксом. Маркс предполагает, что небольшое количество неконвертируемых бумажных денег будет иметь хождение по номиналу, вытесняя денежный товар (например, золото) в резервы. Как только выпуск неконвертируемых денег превысит потребности обращения товаров, бумажные деньги начнут обесцениваться относительно золота, пока их стоимость в золотом эквиваленте не придет в соответствие с потребностями обращения. Из этого анализа следует вывод, что стоимость бумажных денег находится в обратной зависимости от их количества, и этот закон обеспечивается возникновением дисконта при обмене бумажных денег на золото.

Реальные исторические ситуации такого типа – например, колебания цены золота в фунтах стерлингов при неконвертируемом фунте во время наполеоновских войн или колебания цены золота в долларах-гринбеках во время Гражданской войны в США, когда гринбеки выпускались для финансирования военных расходов, – показывают, что такой анализ неполон. В таких ситуациях значительную роль играли спекулятивные факторы, связанные с ходом военных событий, которые влияли на обменный курс бумажных денег относительно золота (или, наоборот, цену золота в бумажных деньгах). Например, во время Гражданской войны в США очень многие ожидали, что в конечном итоге Союз восстановит обмен долларов на золото по номиналу. Важными для спекулянтов были сроки, в которые это произойдет. (Конвертируемость в действительности была восстановлена в 1879 г.) Военные успехи и неудачи Союза (так же, как события в дипломатической и политической сферах, относящиеся к иностранной поддержке Конфедерации и поддержке войны на Севере) имели большое значение в этом аспекте. Таким образом, реальная цена гринбека относительно золота колебалась в зависимости от этих событий, т. е. в его стоимости наряду с компонентом средства обращения, описанным Марксом, присутствовал и спекулятивный компонент.

Спекулятивное начало может играть роль при определении стоимости денег и в системах с денежным товаром, таких, как золотой стандарт. Золото практически не теряет своих свойств с течением времени, и поэтому, имея большие его запасы, относительно легко спекулировать на его будущей стоимости. Можно, следовательно, ожидать (и фактически наблюдать), что цены товаров в золоте при золотом стандарте будут менее волатильны, чем производство золота или издержки на его производство.

Стабильность цен при государственных кредитных деньгах

В статье «К теории денег Маркса» утверждалось, что в XX в. монетарные институты эволюционировали от системы с денежным товаром, где золото служило всеобщим эквивалентом, к системе государственных кредитных денег, где государственные долговые обязательства, в частности доллар США, стали функционировать в качестве всеобщего эквивалента. Некоторые марксистские теоретики не склонны принять возможность того, чтобы государственные обязательства функционировали в качестве всеобщего эквивалента, и стремятся сохранить, хотя бы в теории, некоторую остаточную связь между долларом (и другими основными мировыми валютами) и товарами (обычно золотом или нефтью) при определении стоимости денег. Трудность, с которой столкнулись экономисты – как представители мейнстрима, так и марксисты, – состоит в том, чтобы понять, какие факторы влияют на стоимость денег, когда в роли общепринятого всеобщего эквивалента выступает кредит государства. Теоретическая дилемма может быть кратко выражена в наблюдении, что при удвоении количества всех форм государственных обязательств (включая долгосрочные облигации, а также валюту и резервы центрального банка) одновременно с удвоением номинальных цен на все товары и активы, реальные экономические отношения никак не изменятся. Маркс избегает этой проблемы, предполагая, что действует фиксированный курс обмена (масштаб цен) между неким товаром и кредитными деньгами государства. В наши дни во многих странах центральный банк явно или неявно проводит политику такого рода, фиксируя внешнюю стоимость своей валюты в долларах или иной мировой валюте. Экономисты монетаристского направления полагают (на мой взгляд, ошибочно), что номинальные величины резервов и валюты, выпущенной центральным банком, могут служить определителями стоимости денег. (Проблема здесь заключается в том, что само создание центральным банком ликвидности реагирует на траекторию реальных экономических переменных.) Кейнс, по-видимому, считал, что практическое решение этой проблемы обусловлено сопротивлением рабочих и профсоюзов резким изменениям в номинальной зарплате, что в результате формирует денежную систему, основанную на рабочей силе. (Но исторически заработная плата в денежном выражении была не слишком стабильной – ни на подъемах делового цикла, ни в периоды депрессий.)

Нестабильность обменных курсов между основными мировыми валютами в период либерализации международных потоков капитала, начиная с 1980-х годов, показала, что если даже фундаментальные силы, стабилизирующие стоимости национальных денег, и существуют, то их воздействие едва ощутимо. Распространение теории денег Маркса на возникшую в XX в. систему государственных кредитных денег остается одним из главных вызовов для марксистской теории.

Перевод с англ. Р.Г. Хаиткулова и Д.Е. Шестакова под ред. О.И. Ананьина

© Перевод на русский язык. Издательский дом ВШЭ, 2011

Об авторах

Болдырев Иван Алексеевич – кандидат философских наук, старший преподаватель НИУ ВШЭ. Специалист по истории и методологии экономической науки, истории западной философии и литературы, германистике.

Браун Вивьен (Vivien Brown) – профессор философии и интеллектуальной истории Открытого университета (Великобритания), специалист по истории экономической мысли. Автор работ, посвященных контекстуализации и междисциплинарному, в том числе литературоведческому, анализу наследия Адама Смита. Среди них монография «Adam Smith’s Discourse: Canonicity, Commerce and Conscience» (1994).

Бьюкенен Джеймс М. (James M. Buchanan) – американский экономист, профессор Университета Джорджа Мэйсона (г. Фейрфакс, штат Вирджиния), директор Центра изучения общественного выбора. Нобелевский лауреат по экономике 1986 г. Один из основателей теории общественного выбора. Автор монографий: «The Calculus of Consent: Logical Foundations of Constitutional Democracy» (1962) (рус. перев.: Бьюкенен Дж. Сочинения. Конституция экономической политики. Расчет согласия. Границы свободы / Нобелевские лауреаты по экономике. Т. 1. М., 1997), «The Demand and Supply of Public Goods» (1968), «Cost and Choice» (1969), «The Limits of Liberty: between Anarchy and Leviathan» (1975) «The Power to Tax» (1980).

Васина Людмила Леонидовна – кандидат экономических наук, главный специалист Российского государственного архива социально-политической истории, специалист по научному нaследию К. Маркса и Ф. Энгельса, истории экономических учений, руководитель группы по подготовке Полного собрания сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса на языках оригинала (MEGA/МЭГА) в РГАСПИ, член редакционной комиссии МЭГА Международного фонда К. Маркса и Ф. Энгельса, соподготовитель семи томов МЭГА. Основные публикации: «Социальное рыночное хозяйство. Основные понятия. Немецко-русский словарь» (1997); «Нобелевские лауреаты ХХ века. Экономика. Энциклопедический словарь» (2001, автор-составитель); «Der werkgeschichtliche Platz von Manuskript II zum zweiten Buch des Kapitals. Charakteristika von Engels' Druckvorlage» (MEGA-Studien, 2005); Russia and the Soviet Union // Karl Marx’s Grundrisse. Foundations of the Critique of Political Economy 150 years later (2008).

Венедиктова Татьяна Дмитриевна– доктор филологических наук, профессор филологического ф-та МГУ, зав. кафедрой общей теории словесности (теории дискурса и коммуникации). Занимается историей западноевропейской и американской литературы XIX–XX вв., историей и теорией чтения, теорией дискурса, межкультурной коммуникацией. Автор монографий: «Поэзия Уолта Уитмена» (1982), «Человек, который создал себя сам (американский опыт в лицах и типах)» (1993), «Обретение голоса. Американская национальная поэтическая традиция» (1994), «Секрет срединного мира: Культурная функция реализма XIX века. Литература второго тысячелетия» (2001), «“Разговор по-американски”: дискурс торга в литературной традиции США» (2003), а также глав в «Истории литературы США» (М.: ИМЛИ, 2007–2009).

Кейнс Джон М. (John Maynard Keynes, 1883–1946) – выдающийся английский экономист, государственный и общественный деятель, основоположник кейнсианского направления в экономической науке и современной системы государственного регулирования экономики, один из создателей Бреттон-Вудской системы, играл заметную роль в культурной и интеллектуальной жизни Великобритании первой половины XX в. Основные сочинения: «A Treatise on Probability» (1921), «A Tract on Monetary Reform» (1923) (рус. перев.: Кейнс Дж. М. Трактат о денежной реформе. М., 1925), «A Treatise on Money» (2 vols. 1930), «The General Theory of Employment, Interest and Money» (1936) (рус. перев.: Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. М., 1978).

Коваль Татьяна Борисовна – доктор исторических наук, профессор НИУ ВШЭ, специалист по религиоведению и социологии. Автор монографий «Христианская этика труда» (1994), «Личность и общество: духовно-нравственный потенциал» (М., 2003, в соавт.), «Гендер. Религия. Культура» (2006, в соавт.). Среди многочисленных статей «Социальная доктрина католицизма» (Новая и новейшая история. 2009. № 5), «Испанский католицизм и русское православие о демократии и правах человека» (Латинская Америка. № 10. 2009).

Макашева Наталия Андреевна – доктор экономических наук, зав. отделом экономики ИНИОН РА Н, профессор кафедры экономической методологии и истории НИУ ВШЭ, член Президиума Международного фонда Н.Д. Кондратьева, ответственный редактор РЖ «Экономика» (ИНИОН РА Н). Область научных интересов: история западной экономической мысли (конец XIX в. – XX в.), русской экономической мысли (конец XIX в. – начало XX в.), методология экономической науки, экономическая этика. Основные публикации: «Этические основы экономической теории. Очерки истории» (1992), «The Works of Nikolai D. Kondratiev». Vols. 1–4. (1998, соредактор), «История экономических учений» (2000, соредактор и соавтор), Searching for an Ethical Basis of Political Economy: S. Bulgakov and M. Tugan-Baranowsky // Economics in Russia. Studies in Intellectual History (2008).

Макклоски Д. (Deirdre N. McCloskey) – американский экономист, историк экономики, почетный профессор экономики, истории, английской словесности и коммуникации Университета штата Иллинойс (Чикаго), автор многочисленных работ, посвященных экономической истории, риторике экономической науки, проблемам статистической значимости эконометрических тестов, ценностям и добродетелям буржуазного общества. Важнейшие публикации: «Enterprise and Trade in Victorian Britain: Essays in Historical Economics» (1981), «The Applied Theory of Price» (1982 & 1985), «The Rhetoric of Economics» (1985 & 1998), «Knowledge and Persuasion in Economics» (1994), «The Cult of Statistical Signifi cance: How the Standard Error Costs Us Jobs, Justice, and Lives» (2008, with Stephen T. Ziliak), «Bourgeois Dignity: Why Economics Can’t Explain the Modern World» (2010).

Макферсон Майкл С. (Michael S. McPherson) – американский экономист, президент благотворительного Фонда Спенсера. Ранее – профессор экономики и декан экономического факультета Уильямс-колледжа (штат Массачусетс), президент Макалестерского колледжа (штат Миннесота), сотрудник Брукингского института. Область научных интересов – взаимосвязь экономики и образования, экономики и этики. Соавтор монографии «Economic Analysis and Moral Philosophy» (1996) и соучредитель журнала «Экономика и философия».

Рамсей Франк П. (Frank P. Ramsey, 1903–1930) – английский математик, философ, экономист. Работы в области философии, математики и формальной логики (комбинаторный анализ), проблем вероятности, полезности, оптимального налогообложения и роста. Критика Рамсея вероятностной логики Дж. М. Кейнса оказала влияние на взгляды последнего. Важнейшие сочинения: Truth and Probability // Foundations of Mathematics and other Logical Essays / ed. by R.B. Braithwaite. L., 1931, A Contribution to the Theory of Taxation // Economic Journal. 1927. Vol. 37, A Mathematical Theory of Saving // Economic Journal. 1927. Vol. 38.

Рубин Исаак Ильич(1886–1937) – юрист и экономист, по политическим взглядам меньшевик, член ЦК Бунда (1920–1921). В 1919–1930 гг. работал в научных учреждениях и вузах Москвы, с 1922 г. тесно сотрудничал с Институтом К. Маркса и Ф. Энгельса (ИМЭ), в 1926–1930 гг. – научный сотрудник ИМЭ. Автор работ по проблемам методологии политической экономии, теории стоимости, истории экономической мысли, переводчик на русский язык, публикатор и комментатор ряда экономических произведений Маркса и Энгельса. Арестован 24 декабря 1931 г. по делу так называемого Союзного бюро ЦК РСДРП (меньшевиков), в марте 1931 г. приговорен к пяти годам тюрьмы, в сентябре 1933 г. выслан в Казахстан. В ноябре 1937 г. был повторно арестован и по обвинению в участии в создании троцкистской контрреволюционной организации приговорен к расстрелу. Полностью реабилитирован в 1989–1991 гг. Основные работы: «Очерки по теории стоимости Маркса» (1923; 4-е изд. 1929–1930), «История экономической мысли: Меркантилисты. Физиократы. Смит. Рикардо. Разложение классической школы» (1926; 4-е изд. 1930), «Классики политической экономии от XVII до середины XIX в. Сборник извлечений из сочинений экономистов с пояснительными статьями» (1926).

Сусоколов Александр Александрович I (1949–2011) – кандидат исторических наук, зам. зав. кафедрой экономической социологии НИУ ВШЭ, специалист по этносоциологии, социологии образования, методам социологических исследований, социальной и экономической антропологии. Автор монографий: «Этносоциология: цели, методы и некоторые результаты исследования» (1984, в соавт.), «Национально-смешанные браки и семьи в СССР» (1990), «Устойчивость этноса и концепции развития национальной школы России» (1994), «Культура и обмен: Введение в экономическую антропологию» (2006).

Фоули Данкан К. (Duncan K. Foley) – профессор экономики в Новой школе социальных исследований (Нью-Йорк, США), приглашенный профессор Института Санта Фе (США), с 2011 г. – президент Восточной экономической ассоциации (США). Область научных интересов – экономическая теория марксизма, история экономической мысли, теория сложных систем. Основные труды: «Understanding Capital: Marx’s Economic Theory» (1986), «Unholy Trinity: Labor, Capital, and Land in the New Economy» (2003), «Adam’s Fallacy: A Guide to Economic Theology» (2006).

Хаусман Дэниел М. (Daniel M. Hausman) – американский философ, профессор университета Висконсин-Мэдисон. Область научных интересов – философия и методология экономической науки, этические аспекты экономического познания и поведения. Автор ряда монографий, в том числе: «Capital, Profi ts, and Prices: An Essay in the Philosophy of Economics» (1981), «The Inexact and Separate Science of Economics» (1992), «Economic Analysis and Moral Philosophy» (совместно с M. Макферсоном, 1996), соучредитель журнала «Экономика и философия».

notes

Примечания

1

Платон. Пир // Платон. Собр. соч.: в 4 т. Т. 2. М.: Мысль, 1993. С. 13.

2

Декларация тысячелетия Организации Объединенных Наций. URL: http://www. un.org/russian/documen/declarat/summitdecl.htm

3

Речь идет о разнице в доходах между 10 % самых богатых и 10 % самых бедных россиян.

4

См. официальный сайт Росстата: URL: http://www.gks.ru/bgd/regl/b07_13/Iss WWW.exe/Stg/d02/06-01.htm

5

Горшков М. К. Российское общество в социологическом измерении // Мир России. 2009. № 2. С. 6.

6

Римашевская Н.М. Человек и реформы: секреты выживания. М.: ИСЭПН РА Н, 2003. С. 104.

7

Вебер М. Хозяйственная этика мировых религий // Избранное. Образ общества. М.: Юрист, 1994. С. 43.

8

Как бы в продолжение этой мысли в этой же главе говорится: «И когда будешь есть и насыщаться, тогда благословляй Господа, Бога твоего, за добрую землю, которую Он дал тебе» (Втор. 8, 10). Далее следует призыв к избранному еврейскому народу помнить помощь и благодеяния Господа в трудный период странствования по пустыне, чтобы, обретя благоденствие на земле обетованной, он не решил, что сытость и процветание достигаются только человеческими силами, а Божественное благоволение здесь ни причем.

9

Платон. Государство // Платон. Собр. соч.: в 4 т. Т. 3. М.: Мысль, 1994. С. 275.

10

Из книги «Чжуан-цзы» // Антология даосской мудрости / сост. В.В. Малявин, Б.Б. Виногродский. М.: Товарищество «Клышников, Комаров и K°», 1994. С. 57–58.

11

Хун Цзычэн. Вкус корней // Афоризмы старого Китая. М.: Наука, 1988. С. 136.

12

Цит. по: Радхакришнан С. Индийская философия. Т. 1. М.: МИФ, 1993. С. 180.

13

Цит. по: Мартынов А. С. Конфуцианская утопия в древности и в средневековье // Китайские социальные утопии. М.: Главная редакция восточной литературы, 1987. С. 50.

14

Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М.: Мысль, 1979. С. 111

15

Там же. С. 113.

16

Иоанн Мейендорф. Введение в святоотеческое богословие. Минск: Лучи Софии, 2001. С. 209.

17

Дао де дзин. Стих 81.

18

Радхакришнан С. Указ. соч. С. 180.

19

Добротолюбие. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1993. Т. 2. С. 49.

20

Диоген Лаэртский. Указ. соч. С. 74.

21

Там же. С. 84.

22

Там же. С. 94.

23

Изложение ста болезней. Восхваление ста лекарств // Антология даосской философии… С. 353.

24

Мудрецы Китая. СПб.: Петербург-XXI век, 1994. С. 192.

25

Трактат Бава Мециа // Талмуд. Мишна и Тосефта / критический перевод Н. Переферковича. Т. 2. (Книга 1 и 2). М.: Издатель Л. Городецкий, 2006. С. 133.

26

Журавский А. Ислам. М.: Весь мир, 2004. С. 68. Автор этой книги отмечает, что новейшие разработки мусульманских специалистов осуждают взимание процентов с одолженного капитала, трактуя это как эксплуатацию человека человеком, но разрешают вкладывать деньги в банки, получая с них проценты. Таким образом, эксплуатация самого капитала уже не рассматривается как ростовщичество. Кроме того, издавна прибегали и к таким «уловкам», как «двойная покупка» или «двойная продажа». Подразумевалось, что ростовщик не предоставлял заем, а оформлял договор купли-продажи.

27

См.: Тураев Б.А. Египетская литература. СПб.: Летний сад, 2000. С. 44.

28

Именно так называют человека Тексты Саркофагов XXV–XVII вв. до н. э.

29

Древнеегипетская «Книга Мертвых» / перев. с древнеегип., введение и коммент. М.А. Чегодаева. URL: http://pstgu.ru/download/1180370552.mertvyh.pdf.

30

Изложение ста болезней. Восхваление ста лекарств… С. 361

31

Коран 59, 9 // Коран. Переводы смыслов / перев. В. Пороховой. М.: Совместное предприятие «Бук Чембэр Интернэшнл», 1991. С. 219.

32

Показательны в этом отношении Божественные установления по собиранию манны – «небесного хлеба». Они предписывали, чтобы каждый добывал «хлеб насущный» и никто не предавался праздности, эксплуатируя других; собирал манну каждый день, кроме субботы, причем ровно столько, сколько можно было бы съесть, ничего не оставляя про запас; все делились друг с другом избытком, чтобы у кого-нибудь не было недостатка.

33

В рабы мог продать себя обедневший еврей за неуплату долга (Лев. 25, 39); вор или оказавшийся не в состоянии заплатить за похищенное (Исх. 22, 3).

34

Компендиум социального учения Церкви. Ватикан, 2006. С. 221.

35

Этим апостол указывает в первую очередь на кенотическую «потерю» Божественного могущества при воплощении в человека, но вместе с тем дальнейший текст Послания указывает и на социальный смысл этого отрывка. В нем апостол призывает христиан помогать друг другу: богатые помогают бедным материально, а бедные богатым – духовно. «Ныне ваш избыток в восполнение их недостатка; а после их избыток в восполнение вашего недостатка, чтобы была равномерность, как написано: кто собрал много, не имел лишнего; а кто – мало, не имел недостатка (Исх. 16, 18)» (2 Кор. 8, 14–15).

36

Епископ Кассиан (Безобразов). Христос и первое христианское поколение. М. Православный Свято-Тихоновский богословский Институт; Русский путь, 2001. С. 179.

37

«Мужи апостольские» – так стали называть в богословской науке с XVII в. учеников самих апостолов или учеников их учеников. Они жили в конце I – начале II вв. К мужам апостольским относятся два ученика апостола Иоанна – св. Игнатий Богоносец и св. Поликарп Смирнский, а также св. Климент Римский; Папий; Ерм – автор апокалипсического сочинения «Пастырь», который многими признавался за ученика апостола Павла; неизвестный автор «Учения двенадцати апостолов»). Писания мужей апостольских пользовались большой популярностью и авторитетом. До определения новозаветного канона в IV в. они воспринимались как неотъемлемая часть Евангелия. В II–III вв. на смену мужам апостольским приходят так называемые апологеты, которые выступили в роли адвокатов христианства перед лицом враждебного ему мира. Основная цель их писаний заключалась в защите христианства от гонений со стороны властей и критики со стороны языческих писателей, иудейских законников, а также представителей различных философских школ. (К апологетам относятся такие выдающиеся мыслители раннехристианской эпохи, как Кодрат, св. Иустин Мученик, Татиан, Афинагор, Феофил Антиохийский, Минуций Феликс, св. Ириней Лионский, Тертуллиан, св. Климент Александрийский и Ориген.)

38

Климент Александрийский. Педагог. М.: Учебно-информационный экуменический центр ап. Павла, 1996. С. 208.

39

Тертуллиан. Избранные сочинения. М.: Прогресс, 1994. С. 290.

40

Ерм. Пастырь // Ранние отцы Церкви. Антология. Брюссель: Жизнь с Богом, 1988. С. 187.

41

Учение двенадцати апостолов // Ранние отцы Церкви… С. 19.

42

Ерм. Указ. соч. С. 207–208.

43

Климент Александрийский. Указ. соч. С. 143.

44

Минуций Феликс. Октавий // Ранние отцы Церкви… С. 586.

45

Ерм. Указ. соч. С. 248.

46

Тертуллиан. Избр. соч… С. 343.

47

Климент Александрийский. Строматы // Отцы и Учителя Церкви III в. Антология / сост. И. Алфеев. Т. 1. М.: Либрис, 1996. С. 200.

48

Там же.

49

Святителями в православной традиции называются святые епископы. Святители Василий Великий, Григорий Богослов и Иоанн Златоуст почитаются как вселенские учителя. Им посвящен особый праздник, который празднуется 30 января по юлианскому календарю.

50

Григорий Богослов. Собр. творений: в 2 т. Т. 2. Минск: Харвест, М.: АСТ, 2000. С. 56–57.

51

Там же. С. 58.

52

Там же. С. 264.

53

Григорий Нисский. О блаженствах. М.: Изд-во им. святителя Игнатия Ставропольского, 1997. С. 19

54

Христианство. Энциклопедический словарь. М.: БСЭ, 1993. Т. 1. С. 341.

55

Василий Великий. Беседа на Псалом тридцать третий // Творения иже во святых Отца нашего Василия Великого архиепископа Кесарии Каппадокийския. Ч. I. Беседы на шестоднев. М.: Издательский отдел Московского Патриархата, 1991. С. 294.

56

Иоанн Златоуст. Беседы на книгу Бытия. Т. 1. М.: Издательский отдел Московского Патриархата, 1993. С. 66.

57

Там же. С. 358.

58

Там же. С. 358.

59

Флоровский Г. Догмат и история. М.: Издательство Свято-Владимирского братства, 1998. С. 278.

60

Там же.

61

Флоровский Г. Догмат и история. С. 243.

62

Добротолюбие. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1993. Т. 1. С. 109.

63

Там же. С. 18.

64

Творения преподобного Максима Исповедника. Кн. 1. М.: Православный Свято-Тихоновский богословский Институт; Издательство «Мартис», 1993. С. 121.

65

Там же. С. 123.

66

Амвросий Медиоланский. Об обязанностях священнослужителей. М.; Рига: Благовест, 1995. С. 59.

67

Там же. С. 249.

68

Августин Блаженный. О граде Божием. Книги XIV–XXII. СПб.: Алетейя; Киев: УЦИММ-ПРЕСС, 1998. С. 13.

69

Там же. С. 12.

70

Флоровский Г. Пути русского богословия. Киев: Христианско-благотворительная ассоциация «Путь к истине», 1991. С. 4.

71

Соответственно этому самым главным религиозным праздником в западном христианстве стало Рождество – начало человеческой жизни Богочеловека, а в восточном христианстве – Пасха, торжество Его Божественного начала. (Показательно в этом отношении и то, что отрывок из Евангелия от Иоанна «И Слово стало плотью и обитало с нами» (Ин 1, 14) читается в Восточной Церкви на Пасху, а в Западной – на Рождество.)

72

Мейендорф И. Византийское богословие. Минск: Лучи Софии, 2001. С. 320.

73

Лурье В. М. Призвание Авраама. Идея монашества и ее воплощение в Египте СПб.: Алетейя, 2000. С. 155.

74

Барт К. Христианин в обществе // Путь. 1992. № 1. С. 206.

75

Там же. С. 209.

76

Нибур Р. Опыт интерпретации христианской этики // Избранные труды Ричарда Нибура и Рейнхольда Нибура. М.: Юрист, 1996. С. 459.

77

Иоанн Златоуст. О том, что не должно усиленно оплакивать умерших // Полное собрание творений св. Иоанна Златоуста: в 12 т. Т. 12. М.: Издательский отдел Московского Патриархата, 2004. С. 874.

78

Феофан Затворник. Примеры записывания добрых мыслей, приходящих во время богомыслия и молитвы // Жития и творения русских святых. М.: Современник, 1993. С. 336.

79

Свежавски С. Фома Аквинский, прочитанный заново. Сретенск: Межконфессиональный центр историко-философских исследований «Толедо», 2000. С. 25.

80

Булгаков С. Апокалипсис Иоанна. М.: Православное братство трезвости «Отрада и утешение», 1991. С. 302.

81

Булгаков С.Н. Апокалиптика и социализм // Булгаков С.Н. Соч.: в 2 т. Т. 2. М.: Наука, 1993. С. 431.

82

Паисий Величковский. Крины сельные, или Цветы прекрасные, собранные вкратце от Божественного Писания. О заповедях Божиих и о святых добродетелях // Жития и творения русских святых… С. 252.

83

Рерум Новарум (Rerum Novarum). Окружное послание Льва XIII. О положении трудящихся (1891) // 100 лет социального христианского учения. М.: Дом Марии, 1991. С. 11–12.

84

Компендиум социального учения Церкви. Ватикан, 2004. С. 13.

85

Там же. С. 51.

86

Прежде всего предполагается, что западная эсхатология мыслит Царство Божие как нечто, связанное только с будущим. Православная же говорит о присутствии Царства Божия также «здесь и теперь», прежде всего в момент Евхаристии. См.: Шмеман А. Церковь и мир. Миссия. М.: Православный Свято-Тихоновский богословский Институт, 1996. С. 96.

87

Паисий Величковский. Указ. соч. С. 269.

88

Там же. С. 264.

89

См.: Литургия часов. Четырехнедельная псалтырь. Основные праздники. Milano, Паолине, 1995.

90

Ключевский В.О. Курс русской истории. Соч.: в 8 т. Т. 3. М.: Госполитиздат, 1957. С. 360.

91

Федотов Г. П. Русская народная вера по духовным стихам. М.: Гнозис, 1991. С. 88.

92

Там же. С. 89.

93

Киево-печерский патерик. Киев, 1893 (Репринтное издание Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 1991). С. 90.

94

Феофан Затворник. Краткие мысли на каждый день года по церковному чтению из Слова Божия. Издание Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря, 1991. С. 49.

95

Там же.

96

См.: Булгаков С. Православие. Очерки учения православной Церкви. Киев: Лыбидь, 1991. С. 186.

97

Книга Согласия. Большой катехизис доктора Мартина Лютера. (Пункты 145–147). URL: http://bohm.narod.ru/confess/concordia_ru/bkateh2.html

98

Большой Катехизис М. Лютера. Толкование на заповедь «Не укради». URL: http://svitlo.by.ru/konkordia/bkateh4.htm.

99

Там же.

100

Цит. по: Философия эпохи ранних буржуазных революций. М.: Наука, 1983. С. 102.

101

Там же.

102

Лютер М. К христианскому дворянству немецкой нации об исправлении христианства. URL: http://svitlo.by.ru/bibloteka/luter/dvor.htm

103

Аверинцев С.С. Византия и Русь: два типа духовности // Новый мир. 1988. № 6–7.

104

См.: Преподобного и богоносного отца нашего игумена Нила Сорского, основателя скитского жития, поучения его ученикам, которые вместе с ним в пустыне захотели жить, собранные из Священного Писания и содержащие все, что нам необходимо // Смолич И. Жизнь и учение старцев / Богословские труды. № 31. М.: Издательский совет РПЦ, 1992. С. 121.

105

Флоровский Г. Пути русского богословия… С. 21.

106

Там же. С. 286.

107

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. М.: Мысль, 1993. С. 276.

108

Как писал архим. Иоанн (Маслов): «В течение многих веков на Руси “И в домашнем быту, и в общественной жизни чувствовался монастырский уклад”. Показательно в этом отношении историческое свидетельство Павла Алеппского (XVII в.), который, посетив Москву, говорил, что ему и его спутникам все время и в мирской обстановке “казалось, что они в монастыре”» (Иоанн (Маслов). Покаянная дисциплина Древней Руси // Богословские труды. № 31. М., 1992. С. 26).

109

Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. М., 1994. С. 25.

110

Полное собрание проповедей Дмитрия архиепископа Херсонского и Одесского (Муретова). М., 1889. Т. 2. С. 496–497.

111

Соловьев В. С. Социальный вопрос в Европе // Соч.: в 2 т. Т. 2. М.: Правда, 1989. С. 446.

112

Пастырская Конституция 1965 г. «Радость и надежда» о Церкви в современном мире. («Gaudium et spes»). Ст. 25 // Второй Ватиканский Собор. Конституции, Декреты, Декларации. Брюссель: Жизнь с Богом, 1992. С. 398.

113

Послание Предстоятелей Православных Церквей (Фанар, 12 октября 2008 г.). URL: http://www.patriarchia.ru/db/text/473056.html

114

Патриарх Кирилл. Речь на пасхальном приеме в МИД РФ. Интерфакс 23 апреля 2009 г. URL: http://www.interfax-religion.ru/?act=news&div=29921

115

См.: http://www.bogoslov.ru/text/351431/index.html

116

Послание Папы Бенедикта XVI к празднованию Всемирного дня мира (1 января 2009 г.). URL: http://www.radiovaticana.org/rus/docs/Peace_message_2009.pdf

117

Вебер М. Хозяйственная этика мировых религий // Вебер М. Избранное. Образ общества. М.: Издательство «Юрист», 1994; Зомбарт В. Буржуа. Евреи и хозяйственная жизнь. М.: Адир-пресс, 2004.

118

Это относится даже к Фейербаху и Дюркгейму, которые были уверены в необходимости религии для общества при любом уровне технологического развития, однако были убеждены, что на роль универсальной идеологической и нравственной системы будущего не подходит ни одна из традиционных религий.

119

Шумпетер Й. Капитализм, социализм и демократия // Шумпетер Й.А. Теория экономического развития. Капитализм, социализм и демократия / предисл. В.С. Автономова. М.: Эксмо, 2008. С. 511–515.

120

Сусоколов А.А., Четырчинская О.С. Влияние религиозной принадлежности на установки в сфере предпринимательства (на примере современной России) // Вопросы культурологии. 2008. № 6. С. 33.

121

См., напр.: Батыгин Г.С. Лекции по методологии социологических исследований: Учебник для вузов. М.: Аспект Пресс, 1995. С. 205.

122

Вебер М. Хозяйственная этика мировых религий

123

Вебер М. Указ. соч. С. 44.

124

Религиозные традиции мира / перев. с англ. М.: КРОН-ПРЕСС, 1996. Т. 2 С. 12.

125

Подробнее см: Сусоколов А.А., Четырчинская О.С. Указ. соч. С. 35

126

Торнау И. Изложение основ мусульманского законоведения. М.: Адир, 1991 С. 50. (Репринтное издание с оригинала 1850 г.)

127

Вебер М. Указ. соч. С. 44.

128

Крымский А.Е. Указ. соч. С. 84–89; Религиозные традиции мира… Т. 2 С. 18–23.

129

Крымский А.Е. Указ. соч. С. 84–89; Религиозные традиции мира… Т. 2 С. 101.

130

Tamari Meir. Jewish business Ethics. Michigan: Targum Press Inc., 1991. P. 11

131

Смысловой перевод Священного Корана на русский язык. Первое издание. Перевод с арабского Кулиева Эльмира. Комплекс имени Короля Фахда по изданию священного Корана. Медина (Саудовская Аравия), 2009. С. 518.

132

Торнау И. Указ. соч. С. 174–203

133

Торнау И. Указ. соч. С. 261 Там же. С. 227–234.

134

Торнау И. Указ. соч. С. 438 – 39.

135

См., напр.: Мамедова Н. М. Исламская экономика и глобализация (на примере Ирана) // Ислам и политика (взаимодействие ислама и политики в страна Ближнего и Среднего Востока, на Кавказе и в Центральной Азии). Сб. ст. М.: Институт востоковедения РАН, «Крафт ++», 2001; Сюкияйнен Л.Р. Шариат и мусульманско-правовая культура. М.: Институт государства и права РАН, 1997.

136

Мулукоеа Л. Феномен этнического предпринимательства на примере татар города Ижевска // Российская социология завтрашнего дня: сб. студ. работ; Гос. ун-т – Высшая школа экономики. М.: ТЕИС, 2006.

137

Сусоколов A.A. Культура и обмен. Введение в экономическую антропологию. M.: SPSL – «Русская панорама», 2006. С. 208–221.

138

Напомним, что и само слово фирма пришло к нам из мусульманского мира. Оно происходит от персидского фирман – разрешение, выдаваемое властями на организацию предприятия.

139

Зарубина Н.Н. Бизнес в зеркале русской культуры. М.: Анкил, 2004. С. 100.

140

Перевод сделан по: Buchanan J.M. Ethical Rules, Expected Values, and Large Numbers // Ethics. 1965. Vol. 76. No. LP. 1-13.

Автор выражает благодарность коллеге, Гордону Таллоку, за целый ряд полезных обсуждений в ходе подготовки этой статьи.

141

С одной стороны, рассуждения М.Дж. Зингера в одном пункте близки к тому, чтобы учитывать значение размера группы как такового, но их контекст отличается от контекста данной статьи. См.: Singer M.J. Generalization in Ethics. N.Y.: Alfred A. Knopf, Inc., 1961. P. 137.

142

Beck L.W. A Commentary of Kant's Critique of Practical Reason. Chicago: University of Chicago Press, 1960. P. 219.

143

Признаюсь, что мое знание соответствующей литературы является обрывочным. Но в этих рамках я выработал свою позицию, достаточно близкую выраженной Уорнером Виком в его обзорной статье «Обобщение и основы этики». См.: Wick W Generalization and the Basis of Ethics // Ethics. 1962. Vol. LXXII. July. P. 288–298.

144

«Кантовская альтернатива» здесь это выбор между следованием условному императиву (частным максимам) или категорическому императиву (всеобщему моральному закону). – Примеч. перев.

145

«Поступай так, чтобы максима твоей воли могла в то же время иметь силу принципа всеобщего законодательства» (Кант И. Соч.: в 6 т. М.: Мысль, 1963–1966. Т. 4. Ч. 1.С. 331). «[Людям] достаточно того, что они исполняют свой долг, что бы ни было с земной жизнью и даже если бы в ней, быть может, никогда не совпадали счастье и достойность его» (Кант И. Критика практического разума. СПб., 1908. С. 81–82). – Примеч. перев.

146

Собачий мир (шпал.). – Примеч. перев.

147

В качестве предельного случая анализ может быть сведен к группе, состоящей из одного человека. Здесь выбранное правило поведения или предпринимаемые действия будут представлять собой персонализированный аналог обобщенного принципа. В значительной степени именно на этом аргументе базируется аристотелевская защита частной собственности. [Согласно Аристотелю («Политика». Кн. 2), право частной собственности является столь же естественным, сколь естественна для природы человека его любовь к себе. «Каждый человек сам себе более всего друг и должен любить более всего самого себя» (Этика. IX. 8). – Примеч. перев.]

148

Дилемма большой группы довольно знакома представителям этической теории в различных своих проявлениях, но важность «большого числа» как такового никогда не принималась во внимание. Примеры ситуаций, в которых проявляется эта дилемма, см.: Singer M.J. Op. cit. P. 69–70, 86–87.

149

В одном исследовании поведения избирателей в американском муниципалитете Джеймс Уилсон и Эдуард Бэнфилд отметили существенные различия между принципами избирательного поведения разных этнических групп. Они частично объясняли это различием «общественного сознания» этих групп. См.: Wilson J.Q., BanfielldE.C. Public-Regardingness as a Value Premise in Voting Behavior // American Political Science Review. 1964. Vol. LVIII. December. P. 876–887.

150

Предложенная Бьюкененом гипотеза перекликается с идеями, выдвинутыми позднее Ф. фон Хайеком в его концепции «расширенного порядка». См.: Хайек Ф.А. Пагубная самонадеянность. М.: «Новости», 1992. В частности, гл. 1. – Примеч. перев.

151

Первое ясное упоминание представленной здесь проблемы можно найти в классической работе Кнута Викселя «Исследования по теории финансов». См.: Finanztheoretische Untersuchungen. Jena: Gustav Fischer, 1896. Интересующая нас часть этой работы опубликована: A New Principle of Just Taxation // Classics in the Theory of Public Finance / ed. by R.A. Musgrave, A.T. Peacock. L.: Macmillan & Co., 1958. P. 72–118.

Классическая версия теории общественных благ полностью признает существование проблемы безбилетника. См.: Samiielson P.A. The Pure Theory of Public Expenditure // Review of Economics and Statistics. 1954. Vol. XXXVI. November. P. 387–389; Idem. Diagrammatic Exposition of a Theory of Public Expenditure // Review of Economics and Statistics. 1955. Vol. XXXVII. November. P. 350–356; Musgrave R.A. The Theory of Public Finance. N.Y.: Mc-Graw-Hill Book Co., 1959.

Рассуждения, представленные в настоящей статье, многим обязаны пока не опубликованной работе Отто А Дэвиса и Эндрю Уинстона Davis О А, Whinston A Some Foundations of Public Expenditure Theory. Carnegie Institute of Technology. (Mimeographed, 1961) [Возможно, речь идет о материале, опубликованном в дальнейшем в виде статьи: DavisО А, Whinston A Welfare Economics and the Theory of Second Best // Review of Economic Studies. 1965. Vol. 32. – Примеч. перев. ]Также некоторые аспекты проблемы, в частности в отношении крупных организаций, обсуждались Мансуром Олсоном. В раннем варианте, с которым я и ознакомился, работа Олсона называлась: Olson M. The General Theory of Public Goods (U.S. Air Force Academy. March, 1963. Mimeographed), в дальнейшем была опубликована под несколько иным названием в Harvard University Press. [Очевидно, речь идет о публикации: Olson M. The Logic of Collective Action: Public Goods and the Theory of Groups. Harvard University Press, 1965 (Олсон М. Логика коллективного действия: общественные блага и теория групп. М.: Изд-во ФЭИ, 1995). – Примеч. перев.]

152

Ср.: MacCallum S. The Social Nature of Ownership // Modern Age. 1964–1965. Vol. IX (Winter). P. 49–61.

153

Cp Хайек Ф. А. Указ. соч. С 27 – Примеч. перев

154

См.: Лк 10, 27. – Примеч. перев.

155

Перевод сделан по: Hausman D.M., McPherson M.S. Taking Ethics Seriously: Economics and Contemporary Moral Philosophy // Journal of Economic Literature. 1993. Vol. 31. No. 2. June. P. 671–731.

Авторы выражают особую благодарность Джону Ремеру который предложил осуществить данный проект и сделал обширные замечания к первому варианту рукописи. Ричард Арнесон, Генри Брутон, Эрик Крамер, Филипп Монгин, Морги Шапиро, Амартиа Сен, Джулиус Сенсат, Хэмиш Стюарт, Гордон Уинстон, а также анонимные рецензенты исправили многочисленные ошибки и указали на дополнительные источники. Энн Макикерн и Джон Макикерн оказали ценную помощь в проведении исследования. Д. Хаусман с благодарностью отмечает поддержку, оказанную Университетом Висконсин-Мадисон в виде премии Vilas Associate.

156

Среди монографических исследований, преследующих ту же цель, см.: [Buchanan 1985; Hamlin 1986; Sen, Starrett 1987α]. (В переводе сохранены списочные отсылки на литературу в связи с самостоятельной ценностью составленной авторами библиографии по данной проблематике. См. с. 215–234 наст. изд. – Примеч. ред.)

157

См.: [Machlup 1969, 119–124]. Авторы признательны С. Уэстону за указание на этот источник

158

Возможно, что разработка «экономической теории прав собственности» испытала такого рода влияние со стороны ее либерально настроенных авторов, подобно тому как марксистские концепции повлияли на разработку теорий эксплуатации Дж. Рёмером и другими.

159

Сегодня среди некоторых философов существуют опасения по поводу слишком сильного влияния экономической теории на развитие этики, ведущего к игнорированию как истории общества, так и истории философии в качестве источников понимания в данной сфере науки. Настойчивые попытки выработать иные подходы см.: [Walzer 1983; Taylor 1989].

160

[Hirsch 1976; Polanyi 1944; Hirschman 1985; Sen 1977а; Arrow 1974]

161

[Titmuss 1971].

162

[Arrow 1972, 350–351].

163

[Ibid, 355].

164

[Ibid, 350].

165

[Singer 1973, 1977; Hirschman 1985].

166

[Singer 1977].

167

[Robert Frank 1988, 2].

168

[Marwell, Ames 1981].

169

Или, по крайней мере, более расчетливыми. Отмечалось, что экономисты становятся более «эгоистичными», когда проводят лабораторные эксперименты вроде «дилеммы заключенных», потому что лучше понимают ситуацию. Их нежелание сотрудничать может также отражать предшествующий самоотбор.

170

См.: [Sen 1979b; Sen, Williams 1982].

171

См.: [Lipsey, Lancaster 1956].

172

[Samuelson 1950].

173

Подобные аргументы выдвигают такие различные авторы, как [Friedman 1962; Rawls 1971; Nozick 1974], а также представители классического либерализма, например: [Mill 1871; Knight 1935].

174

[Atkinson 1970; Harberger 1978].

175

Прекрасное обсуждение и критику альтернативных способов, с помощью которых экономисты расчленяют нормативные вопросы на компоненты справедливости и эффективности, см.: [Streeten 1953; Little 1957].

176

См.: [Dasgupta 1982; Levi 1980; Lind et al. 1982; Maclean, Brown 1983; Mueller 1974; Perfit 1984, 48CM86; Warr, Wright 1981].

177

Критику этого аргумента см.: [Thurow 1977; Okun 1975]. Этот аргумент ошибочен, так как оставляет в стороне предпочтения доноров. Источником серьезных проблем является также асимметрия информации [Blackorby, Donaldson 1988]. Если вместо медицинского обслуживания предоставлять денежную помощь, люди получат стимул притворяться больными.

178

См.: [Kelman 1986; Hochman, Rogers 1969].

179

Обратим внимание на такое обстоятельство – можно согласиться с тем, что личные предпочтения индивидов могут быть некорректными показателями их благосостояния, и тем не менее возражать против патерналистских вмешательств на основании аргумента о свободе выбора. Дж. С. Милль, давший в работе «О свободе» классическую критику патернализма, не допускал, что человек всегда лучший судья своего блага. Оценку патерналистских вмешательств см: [Dworkin 1971; 1988; Feinberg 1986].

180

См.: [McDowell 1978; Putnam 1981, eh. 6; Rorty 1982, eh. 11]

181

[Meckling 1960].

182

[Lerner 1959].

183

См.: [Hausman 1992, eh. 7]

184

Это не означает, что философы не должны критиковать «мораль здравого смысла». Здесь есть некоторая аналогия с естественными науками: при создании научной картины мира ученые должны начинать с житейских наблюдений, но их выводы могут вылиться в критику некоторых представлений о мире, основанных на «здравом смысле». Они, однако, могут не критиковать сразу все житейские наблюдения, поскольку эти наблюдения являются сырым материалом для науки. Аналогичным образом, повседневные моральные суждения есть сырой материал для этики, который теория должна освоить, но не обязана поддерживать в каждом конкретном случае. Такова вкратце точка зрения на моральное оправдание, которую Ролз назвал «мыслительным равновесием» [Rawls 1951; 1971]. Полезное обсуждение этой темы см. у Дэниелза [Daniels 1979], также сохраняет свое значение классическое рассмотрение моральной интуиции в работе Сиджуика [Sidgwick 1901]

185

См.: [Gibbard 1990].

186

См.: [Sen 1973α; 1977α], а также с. 141–146 наст. изд.

187

См.: [Sen 1971; McClennen 1990, eh. 2]. Некоторые из этих взглядов на рациональность, как мы еще не раз увидим (например, в следующем примечании), более близки по сути определенным этическим теориям, чем другие.

188

См.: [Debreu 1959, 54–59]. Допущение о непрерывности является якобы нейтральным, однако стоит заметить, что по крайней мере один формальный аргумент в пользу утилитаризма [Fleming 1952] рушится без непрерывности социальных или моральных предпочтений, а другой формальный аргумент, родственный принципу различия Ролза, решительно направлен на отрицание непрерывности. См.: [Strasnick 1976; 1981; Hammond 1976e; d'Aspremont, Gevers 1977].

189

См.: [Bentham 1789].

190

Мы следуем за Найтом [Knight 1921], определяя ситуации риска как ситуации с известными вероятностями результатов, и ситуации неопределенности как ситуации с неизвестными вероятностями результатов действий или даже неизвестным набором результатов. См.: [Luce, Raiffa 1957, eh. 2].

191

[Harsanyi 1977é, 24].

192

[Neumann, Morgenstern 1947].

193

Рассмотрение этого так называемого голландского аргумента см.: [Schick 1986].

194

См.: [Allais 1952; Ellsberg 1961; Sen 1985b; Levi 1986b; McClennen 1990].

195

См.: [Gui 1991; Loomes, Sugden 1982; Machina 1987; 1989; Tversky, Kahneman 1979; Levi 1980].

196

[Fleming 1952].

197

[Harsanyi 1955].

198

[Vickrey 1945; 1960].

199

См.: [Gauthier 1986].

200

См., напр.: [Levi 1980, 1986a].

201

См.: [Strotz 1956; Hammond 1976a; 1988]

202

См.: [Levi 1980].

203

Эту классическую точку зрения можно найти уже у Аристотеля и особенно у Платона. Среди современных авторов, поддерживающих эту точку зрения, см.: [Nagel 1970; McDowell 1978].

204

[Parfit 1984, 123].

205

[Ibid., 124].

206

[Griffin 1986, eh. 3,4].

207

Связь между удовлетворением предпочтений и благосостоянием рассматривается ниже (см. с. 146–154 наст. изд.).

208

Действительно, на протяжении жизни экономического агента можно наблюдать нечто похожее на проблему межличностного сопоставления полезностей.

209

См.: [Stewart 1989].

210

См.: [McPherson 1982; 1983b].

211

Некоторые экономисты придерживаются взгляда, согласно которому концепции, претендующие на объяснение экономических явлений и при этом предполагающие отсутствие в поведении личного интереса, неизбежно являются поверхностными объяснениями ad hoc. Адекватное объяснение должно показать, что при более глубоком анализе моральное, на первый взгляд, поведение согласуется с личным интересом и, более того, может быть выведено из него. Это положение см.: [Elster 1979, eh. 3]. В экономической науке подобная исследовательская стратегия имеет, безусловно, более широкое распространение. Например, многие положения в области макроэкономики подвергались аналогичной критике как объяснения ad hoc, если не могли быть выведены с помощью хорошо известной экономической модели равновесия, см.: [Hands 1988]. Относительно этой общей стратегии, возможно, стоит сделать следующие три замечания. Во-первых, очевидно, что на любой стадии развития экономического понимания опрометчиво сразу отвергать теории, если они выглядят поверхностными объяснениями ad hoc, в простой надежде на будущее появление более адекватных теорий. Во-вторых, не может быть никакой общей гарантии, что попытки свести поверхностные теории к тем, которые соответствуют известным микроэкономическим постулатам, будут работать, – у нас нет априорной гарантии, что такой набор аксиом верен и полон. В-третьих, для некоторых экономистов вполне оправданно посвящать свои усилия поискам такой редукции в конкретных ситуациях: иногда такой подход может работать, а если настойчивые усилия не приносят результата, это может стать достаточным основанием для того, чтобы отнестись к предполагаемым концепциям ad hoc серьезно (см.: [Hausman 1992, eh. 6]).

212

См.: [Gambetta 1988; Banfield 1958].

213

[Taylor 1987; Schelling 1978; Mansbridge 1990; Elster 1989a].

214

См.: [Akerlof, Yellen 1986].

215

Дж. Бейкер, М. Йенсен и К. Мерфи дали полезный обзор явлений, наблюдаемых на рынке труда, которые трудно объяснить с помощью стандартных положений экономической теории и которые указывают на существенное влияние моральных норм на рынок труда [Baker, Jensen, Murphy 1988].

216

[Akerlof 1983; 1984].

217

См. также: [Leibenstein 1976; 1979].

218

См.: [McKean 1975; Arrow 1974; Gambetta 1988].

219

См.: [Dore 1987; Morishima 1982].

220

См.: [Williamson 1980; Fox 1974; Nutzinger 1976; McPherson 1984].

221

См.: [Putterman 1984; Bowles 1985; McPherson 1983a; Reich, Devine 1981; Bowles, Gintis 1990].

222

Как подчеркивает Роберт Солоу [Solow 1990], эта мысль имеет значительную историю, в том числе в работах Альфреда Маршалла [Marshall 1887] и Джона Данлопа [Dunlop 1957].

223

См.: [Akerlof 1984; Solow 1981; Blinder, Choi 1990; Bowles 1985].

224

[Solow 1990, eh. 2].

225

[Weibull 1987].

226

См.: [Elster 1989α; 1989è; Sugden 1989].

227

[Reder 1979].

228

Существует анекдот неизвестного происхождения о том, как некто пытался дать взятку Аврааму Линкольну. Линкольн деликатно отказывал взяткодателю, а тот продолжал набавлять сумму. Когда же эта сумма достигла очень большой величины, Линкольн побил его. Когда тот спросил Линкольна, в чем причина столь внезапной агрессивности, он ответил: «Вы подошли близко к моей цене!» Такую честность было бы сложно смоделировать способом Редера.

229

Инструментальное или функциональное оправдание определенных моральных установок или институтов, способствующих нравственности, не дает объяснения их существования без дополнительных аргументов. Как отмечал Элстер, указание на благоприятные последствия социальной практики не объясняет ее существование или сохранение без учета механизмов, с помощью которых эти благоприятные последствия обеспечивают создание или сохранение этой практики. В биологии такой механизм обеспечивается естественным отбором. В общественных науках функциональные объяснения более сомнительны (см.: [Cohen 1982; Hayek 1988; Elster 1989α; Vanberg 1986; Hodgson 1991]).

230

См.: [Baier 1958; Mackie 1977; Gauthier 1986]. Важным историческим предшественником этой традиции является анализ справедливости Д. Юма. И, конечно, можно утверждать, что молодой друг Юма Адам Смит отдал значительную дань этой точке зрения на нравственность и в «Теории нравственных чувств», и в «Богатстве народов».

231

См.: [Braverman 1974; Edwards 1979].

232

См.: [Gibbard 1990].

233

[McKean 1975].

234

Однако важно отметить, что в случае, если предпочтения связаны с рационализацией морального выбора, объекты, по отношению к которым определяются предпочтения, могут вынужденно отличаться от привычного круга экономических благ. Тривиальный пример: кусок вкусного яблочного пирога украденный, как объект будет отличаться от физически такого же куска подаренного. С. Хэрли [Hurley 1989] отмечает, что «приемлемость» тех или иных характеристик объектов предпочтений неизбежно ограничивается ценностями (и что, следовательно, ценности и предпочтения взаимозависимы).

235

В литературе конца 1980 – начала 1990-х годов поднимался интересный вопрос о том, может ли специфически деонтологическая моральная система (т. е. система, определяющая, что хорошо, и что плохо без отсылки к последствиям) не противоречить теории полезности [Broome 1991 é]. Многие задавали вопрос об обоснованности действительно деонтологической этики, особенно использующей «ограничения, налагающиеся на агента» (см. ниже с. 177–191 наст, изд.) [Scheffler 1982; 1988; Kagan 1989].

236

[Sen 1977а].

237

См.: [Arrow 1972; Becker 1981; Boulding 1973; Collard 1978]. В принципе, нет причины, по которой знак полезности других людей должен быть положительным. Все особенно просто, когда в функцию полезности одного индивида вводится уровень удовлетворения эгоистических предпочтений кого-либо другого. Если же вводится общий уровень удовлетворения другого индивида, включая удовлетворение, полученное за счет благосостояния других, то возникают сложные стратегические проблемы из-за эффектов обратной связи между благосостоянием различных индивидов (см. [Elster 1989a]).

238

Канонического употребления этих терминов нет. Обсуждение альтернативных способов проведения различия между категориями см. в статье Сена, комментариях Уильямса и ответе Сена: [Sen et al. 1987]. Здесь важны не точные названия, даваемые различным концепциям, а понимание различий между этими концепциями.

239

См.: [Hochman, Rodgers 1969].

240

См.: [Sen 1982b, 1987a].

241

Обратим внимание на то, что это определение (как и точка зрения Редера на честность, см. выше) требует сослагательного наклонения. Долг, или, в более общем виде, обязательность поведения может не противоречить индивидуальному благосостоянию, но его определяющая характеристика состоит в том, что действия в соответствии с обязательством будут осуществляться, даже если имеет место обратная ситуация.

242

Или, во всяком случае, «не обязательно». Ясно, что индивид, будучи мотивирован альтруизмом или долгом, может быть в то же время дезинформирован или дезориентирован и по этой причине иррационален.

243

См.: [Schelling 1984, 57-112].

244

См.: [Etzioni 1986, 177–180; Frankfurt 1971]

245

См.: [Margolis 1982; Etzioni 1988].

246

Если подобные объяснения выбора не только по видимости, но и в действительности описывают рациональных агентов, то результат выбора при таких убеждениях агента должен в наибольшей мере соответствовать его интересам. Если собственный интерес и полнота информации по обыкновению принимаются в качестве данных, что обычно и происходит, то теоретический соблазн отождествления благосостояния с удовлетворением предпочтений становится непреодолимым. Заботы о рациональности связывают позитивную и нормативную экономическую теорию (см.: [Hausman 1992, eh. 4, 15]).

247

См.: [Hicks 1940; Samuelson 1950a; Sen 1976b; Graaffl957].

248

См.: [Sen 1987b, 1987с].

249

Удовлетворение некоторых предпочтений, например, предпочтений относительно процветания посторонних людей, очевидно, не имеет отношения к собственному благосостоянию индивида, и многие утверждают, что предпочтения относительно других лиц не должны включаться в то, что понимается под индивидуальным благосостоянием (см.: [Barry 1965, 11^5, 61–66, 71–72; Dworkin 1977, 234f; Haslett 1990; Schwartz 1982]).

250

См.: [Scanion 1975].

251

См.: [Scanion 1975; Sagoff 1986]. Здесь можно также видеть одну из причин предпочтительности предоставления благ в натуральной форме по сравнению с переводом денежных средств.

252

Можно было бы также возразить, что неуважение предпочтений верующего оборачивается патернализмом. Но патернализм и антипатернализм представляют собой точки зрения на то, что дозволительно делать, но не на то, что представляет собой личное благосостояние. См. выше примеч. 24 (с. 122 наст. изд.).

253

См.: [Arrow 1973, 254].

254

См.: [Dworkin 1981a; 1981b].

255

[Harsanyi 1977a, 56]. Можно было бы отклонить претензии лиц с дорогостоящими или антиобщественными предпочтениями и без обращения к вопросу об отождествлении благосостояния с удовлетворением предпочтений. Можно не только отметить (как подчеркнуто в тексте), что здесь имеют место моральные проблемы, отличающиеся от концепции благосостояния, но также и что предпочтения гибки и изменчивы, и выражение предпочтений реагирует на стимулы. Крушение дорогостоящих и антиобщественных предпочтений может привести к их изменению и воспрепятствует их выражению, что откроет возможность для удовлетворения других предпочтений.

256

См.: [Elster 1983; Sen 1987b; 1990].

257

Обширные аргументы в защиту взгляда на личное благосостояние, базирующегося на обоснованном удовлетворении предпочтений, представлены Гриффином [Griffi n 1986]. Обзор критических аргументов против основанного на предпочтениях подхода к оценке благосостояния см.: [Sen, Williams (eds) 1982], а веский ответ см.: [Arneson 1990].

258

См., напр.: [Sidgwick 1901, bk. 2, eh. 2].

259

См.: [Griffin 1986, eh. 4; Parfit 1984, eh. 6; Raz 1986, eh. 12].

260

[Parfit 1984, Appendix I].

261

[Rawls 1971, 92].

262

[Rawls 1982].

263

[Sen 1985c; 1987b; 1987c; 1992].

264

Задаток (capability) – это способность (ability) достижения определенных функциональных возможностей: грамотность – это задаток, чтение – функциональная возможность. Люди могут ценить задатки и как таковые, и за открываемые ими функциональные возможности – вам приятно знать, что вы можете прогуляться, даже если предпочитаете стоять на месте.

265

Эта проблема взвешивания может показаться средством протащить предпочтения через заднюю дверь: может получиться, что в конечном счете вес различных функциональных возможностей будет зависеть просто от значения, придаваемого субъективным предпочтениям индивидов. Однако, несмотря на релевантность предпочтений для относительной значимости потенциалов и функциональных возможностей людей, ясно, что разумное публичное обсуждение этой значимости не увенчалось бы выводом о том, что субъективные предпочтения являются единственным или важнейшим ее определителем.

266

См.: [Cooter, Rappoport 1984].

267

[Robbins 1935, ch. 6].

268

Критику этой тактики «ментальной подстановки» см.: [MacKay 1986; Griffi n 1986, ch. 7].

269

См.: [Sen 1979c; Elster, Roemer(eds) 1991].

270

См.: [Hayek 1960; Friedman 1962]

271

[Berlin 1969].

272

При рассмотрении качества альтернатив снова возникает проблема индивидуального благосостояния. На этом основании Дж. Стиглер отмечал, что «свобода» и «богатство» суть фактические синонимы – оба критерия характеризуют качество альтернатив, оцениваемых с точки зрения благосостояния [Stigler 1978]. Однако, если вас заперли в доме на целый день, то это есть ограничение свободы даже в том случае, если вам не хочется нигде больше быть (см.: [Elster 1983; Sen 1987a, ch. 3]).

273

Фейнберг выделил много различных аспектов автономии и очертил полезную аналогию с национальным суверенитетом [Feinberg 1986, ch. 18].

274

См.: [Raz 1986, 204].

275

[Mill 1859].

276

[Hayek 1960].

277

См.: [Griffin 1986, eh. 4; Raz 1986, eh. 15; Sen 1985a; 1985c].

278

[Kant 1785].

279

Этот термин заимствован у Уэсли Хохфелда [Hohfeld 1923]. Общее рассмотрение прав см.: [Feinberg 1973, eh. 4–6] и во введении к: [Waldron (ed.) 1984].

280

[Hart 1955].

281

[Coleman, Kraus 1986, 31]. См. также: [Calabresi, Melamed 1972]. Согласно этим взглядам, которые иногда называют «выборной» точкой зрения на права из-за их указания на необходимость для владельца прав добровольной уступки посягательству на его право, основанной на «выборе», для определения действительных юридических прав важно только то, что Калабрези и Меламед называют «правилами собственности» (которые предоставляют контроль владельцу прав). Коулмен и Краус убедительно доказывают, что «правила обязательств», связанные не с контролем владельца прав, а с его благосостоянием, также служат определением юридических прав.

282

Этическая теория, базирующаяся на доктрине консеквенциализма и придающая подлинное этическое значение не принципам, а последствиям поступков (от англ. consequence – последствие). См. с. 177–183 наст. изд. – Примеч. перев.

283

Более поздние работы по данной проблеме см.: [Harrod 1936; Rawls 1955; Lyons 1977; Reganl980; Hardin 1988].

284

[Raz 1986, 171–172].

285

Более тревожным является соображение, что согласно такому причинно-следственному подходу я фактически должен иметь желание пытать ребенка, если это предотвратит пытку другого ребенка и приведет к некоторым незначительным моральным выгодам, например, возрастанию чьей-либо полезности на очень маленькую величину (см.: [Williams 1973]). Убедительное доказательство значимости такого неконсеквенциалистского аспекта оценки добра и зла см.: [Nagel 1980].

286

[Nozick 1974, 28–35].

287

[Nagel 1981].

288

[Sen 1982b; 1983a].

289

Взаимодействие между концепциями благосостояния и концепциями равенства носит двусторонний характер. Иногда обоснованием концепций благосостояния служит то обстоятельство, что они ведут к более адекватным концепциям равенства.

290

Так, концепция первичных благ Ролза сочетается с ресурсным подходом к равенству, при этом первичные блага выступают в качестве ресурсов. Подход Сена, построенный на задатках как способности достижения функциональных возможностей, сходен с ресурсным подходом в том, что рассматривает объективные параметры существования индивидов, а не субъективное удовлетворение их предпочтений, но отличается от более строгого ресурсного подхода, так как подчеркивает важность конечных результатов (в форме функциональных возможностей) и свободы их достижения, а не ресурсов.

291

См.: [Dworkin 1981a; 1981b].

292

В работе Роналда Дворкина [Dworkin 1990] представлена амбициозная попытка дать моральное обоснование такого рода взглядам в рамках защиты либеральной концепции равенства.

293

См.: [Arneson 1989].

294

[Varian 1974; 1975]. См. также: [Foley 1967; Baumol 1986].

295

Если все имеют одинаковые вкусы, то такое распределение будет справедливым – Парето-оптимальным и свободным от зависти. См.: [Varian 1974; 1985]. (Это предполагает, что в таких условиях не возникают проблемы мониторинга труда с целью предотвращения падения производительности.)

296

Примеры, доказательства и обсуждение см.: [Schmeidler, Pazner 1974; Varian 1985].

297

Эта терминология принадлежит Y Баумолю [Baumol 1986]. Вариан [Varian 1974; 1975] это же понятие обозначил как «честное распределение по богатству».

298

См.: [Varian 1974; 1975; Schmeidler, Pazner 1974; Baumol 1986].

299

Роналд Дворкин [Dworkin 1981b], исследуя эту проблему, предложил определять равенство ресурсов в терминах гипотетической схемы страхования, которая защищала бы от несчастья иметь низкие производительные способности. Дворкин утверждал, что страхование дало бы более привлекательные результаты, чем взаимное владение способностями, но экономисты подвергли критике его анализ гипотетического рынка страхования (см.: [Varian 1985; Roemer 1985a]). Развивая предложения Брюса Акермана [Ackerman 1981, 116, 132–133], Филипп ван Парийс [Parijs 1989, 50–54] отстаивал менее эгалитаристское понятие «недоминированного разнообразия» («undominated diversity»), которое достигается, когда для каждой пары индивидов А и В имеется по крайней мере один индивид, предпочитающий совокупный набор внутренних и внешних ресурсов, принадлежащих А, набору, принадлежащему В, и по крайней мере один индивид, предпочитающий набор В набору А. Основываясь на этой концепции и других моральных принципах, ван Парийс выработал убедительный аргумент в пользу предоставления базового дохода всем взрослым гражданам без всяких условий [Parijs 1989; 1990; 1991].

300

[Roemer 1985a].

301

[Roemer 1985a; 1986a; 1986b; 1987] См.: [Scanlon 1975; 1986].

302

См.: [Raz 1986, eh. 9; Frankfurt 1987]

303

[Walzer 1983, eh. 12].

304

Так, Джозеф Каренс отмечает, что несмотря на интуитивную привлекательность принципа более высокой оплаты опасной и неприятной работы, предпочтительнее реализация принципа не за счет прямого воздействия на относительные уровни зарплаты, а путем сокращения неравенства в богатстве и доходах [Carens 1985].

305

[Robinson 1933, bk. IX]

306

[Roemer 1982, eh. 7; 1988, eh. 9]. Это первая формулировка. В последующей статье [Roemer 1989] Рёмер принимает предложение Эрика Олина Райта, согласно которому дополнительные выгоды капиталистов должны связываться с интенсивностью труда рабочих.

307

См.: [Roemer 1985b].

308

В последнее время имела место массированная и активная критика либеральной этической теории на том основании, что она неправомерно абстрагируется от характерного для сообществ более богатого и содержательного морального дискурса. См.: [Maclntyre 1981; Sandel 1982; Taylor 1979; Walzer 1983]. В этих работах утверждается, что этические теории такого рода отрицают или недооценивают ценности сообщества или общественной жизни, а также что они основаны на ошибочном предположении о концепции личности, оторванной от общественных ценностей и обязательств. Краткий критический обзор см.: [Buchanan 1989].

309

[Broome 1989, 11].

310

См.: [Hammond 1983; Seidenfeld, Kadane, Schervish 1989].

311

Например, предположим, что и буржуазия, и пролетариат предпочитают вооруженное восстание рабочих, потому что у них формируются различные оценки вероятных его последствий. Факт их согласия не означает, что вооруженное восстание будет лучше с общественной точки зрения. См. также: [Levi 1990].

312

См.: [Hicks 1939; Kaldor 1939].

313

См.: [Little 1957; Streeten 1953; Samuelson 1950].

314

См. также обсуждение «справедливого» распределения выше с. 161–168 наст. изд.

315

[Narveson 1988, 7], см. также: [Machan (ed.) 1982, vii].

316

[Rand 1964].

317

[Lomasky 1987, 164, 260]

318

[Raz 1986, eh. 8].

319

Подобные взгляды ставят серьезные требования перед теорией прав, которую Нозик оставляет, по существу, незатронутой. См.: [Nagel 1981].

320

Обратим внимание, что политическая программа либертарианцев не является автоматическим следствием этого тезиса, поскольку более чем минимальное государство может способствовать свободе в большей степени, чем минимальное.

321

См.: [Block 1982].

322

[Hayek 1967; 1976].

323

«Те, кто трудятся на ниве либертарианства, тратят львиную долю своих усилий, чтобы убедить нас в том, что приписываемые государству выгоды иллюзорны…» [Narveson 1988, 183]. Например, работы по проблемам прав собственности и трансакционных издержек, опирающиеся на аргументы Роналда Коуза (R. Coase. The problem of social cost, 1960), обычно приходят к выводам, близким либертарианству. Однако принципиальные либертарианцы категорически отвергли бы консеквенциалистский взгляд на права как средство снижения трансакционных издержек и, следовательно, смягчения субоптимальностей, возникающих благодаря экстерналиям.

324

Как отмечает Брум, фактически они воспринимали полезность как такое свойство объектов, которое является причиной счастья или наслаждения [Broome 1991α], но это уточнение не существенно для последующего рассмотрения.

325

[Rawls 1971].

326

[Brandt 1979; Broome 1991b; Griffi n 1986; Hardin 1988; Hare 1981; Harsanyi 1977a; Kagan 1989; Parfi t 1984; Railton 1984; Sen 1982b; 1983a].

327

Особенно см.: [Parfit 1984]

328

[Griffin 1986, eh. 3].

329

См.: [Braybrooke 1987; Thomson 1987]

330

[Rawles 1955].

331

[Hare 1981].

332

[Hardin 1988]

333

[Sen 1982b; 1983a]

334

[Kagan 1989].

335

[Scheffler 1982].

336

Сен [Sen 1977b; 1985c; 1986b]) предложил полезную классификацию этических теорий и их оценку в терминах характера информации, которую они позволяют учитывать с моральной точки зрения. См. также: [Beitz 1986]. Относительно конкретного вопроса о возможности легитимного достижения разными оценивающими различных моральных оценок в зависимости от их позиции см.: [Sen 1982b; 1983a; Regan 1983; Kagan 1989; Scheffler 1982].

337

См.: [Buchanan 1975].

338

[Barry 1989].

339

Различие между ними не является абсолютно строгим, поскольку те, кто видят в справедливости взаимную выгоду, также рассматривают свои принципы справедливости как беспристрастные, а те, кто рассматривают справедливость как беспристрастность, также указывают на взаимовыгодность приверженности своим принципам. Однако различие в придаваемой этим категориям значимости позволяет провести качественное различие между указанными направлениями.

340

[Harsanyi 1955].

341

[Vickrey 1945; 1960].

342

Хотя можно было бы вслед за Готье [Gauthier 1982] задать вопрос, каким образом предполагается, что агенты будут максимизировать ожидаемую полезность, не зная своих предпочтений.

343

Эти варианты утилитаризма различаются своим анализом оптимальной численности населения: «совокупные» утилитаристы хотят увеличивать население до тех пор, пока предельная полезность дополнительной жизни не станет равной нулю, а «средние» утилитаристы останавливаются в точке, где максимизируется средняя полезность жизни. Классическая версия естественнее вытекает не из контрактуалистского аргумента, а из точки зрения благожелательного беспристрастного наблюдателя, который рассматривает полезность, наслаждение или удовлетворение желаний индивидов как единственные в мире вещи, обладающие внутренней ценностью, и, следовательно, стремится к их максимизации.

344

Скептицизм относительно межличностных сравнений мог бы заставить контрактуалиста решительно отказаться от «среднего» утилитаризма и перейти к точке зрения, согласно которой рациональный индивид в такой ситуации по крайней мере поддержал бы принцип Парето. Некоторые пытались защищать «принцип компенсации» (грубо говоря, достигать всех потенциальных улучшений по Парето) на том основании (с эмпирической точки зрения весьма спорном), что в долгосрочном плане выигрыши и потери за счет индивидуальных потенциальных улучшений по Парето будут стремиться к выравниванию, и, таким образом, каждый рационально согласился бы со всеми такими изменениями при отсутствии конкретного знания о своем положении [Posner 1979]. См. также обсуждение этих взглядов [Streeten 1953].

345

[Rawls 1971, 60, 83].

346

См.: [Cooter 1989].

347

См., напр.: [Phelps 1973; Alexander 1974; Musgrave 1974]

348

Сканлон полагает, что основная мотивация в пользу соблюдения контрактуалистских моральных принципов состоит в желании «оправдать свои действия перед другими на том основании, что они не могут быть разумно отвергнуты, т. е. в желании найти такие принципы, которые другие лица, мотивированные аналогичным образом, не могут разумно отвергнуть» [Scanion 1982, 116].

349

Здесь изложено решение Калаи и Смородински, рассматриваемое ниже (см. с. 203–213 наст. изд.). В большинстве ситуаций минимаксная относительная уступка совпадает с равной относительной уступкой.

350

См.: [Akerlof 1983; Frank 1988].

351

[Brennan, Buchanan 1985].

352

Цит. по: [Brennan, Buchanan 1985, 59]

353

[Brennan, Buchanan 1985].

354

[Hampton 1986].

355

[Kavka 1986].

356

[Schotter 1981].

357

[Sugden 1986].

358

[Taylor 1987].

359

Первоначально изложенные в: [Buchanan, Tullock 1962].

360

См.: [Brennan, Buchanan 1985, eh. 8].

361

[Bergson 1938].

362

[Samuelson 1947].

363

[Arrow 1951].

364

[Sen 1986α, 214].

365

Очевидно, что решения и оценочные суждения взаимосвязаны, но они идентичны только при сильном предположении, что оперативное правило принятия решения всегда требует выбора наилучшей альтернативы в соответствии с данным стандартом оценки. Однако возможно наличие более чем одного стандарта оценки, и правила принятия решения могут иметь процедурные преимущества.

366

См.: [Broome 1989].

367

Что, если индивиды получают удовлетворение от торжества своих представлений о справедливости или нравственной добродетели? Последовательные и убедительные версии утилитаризма вряд ли примут столь широкое определение показателя индивидуальной полезности, используемого в функции общественного благосостояния.

368

См.: [Fleming 1952; Harsanyi 1955; Vickrey 1945; 1960].

369

См.: [Strasnick 1976; d'Aspremont, Gevers 1977; Hammond 1976b].

370

[Roemer 1988].

371

Недавнюю полемику относительно обоснованности такой интерпретации теоремы Харсаньи см.: [Weymark 1991]. Среди прочих трудностей следует также назвать то обстоятельство, что теорема кардинального представления (см. выше с. 130–132 наст, изд.) говорит лишь о том, что предпочтения, удовлетворяющие аксиомам, могут быть представлены функцией кардинальной полезности U со свойством ожидаемой полезности. Предпочтения также могут быть, и очевидно в равной степени корректно, представлены функцией полезности U3, которая не обладает свойством ожидаемой полезности. Харсаньи столкнулся с необходимостью объяснить, почему представление, которое приводит к кардинальным ожидаемым полезностям, является правильным для этических сравнений.

372

[Suzumura 1983, 3].

373

[Samuelson 1977, 85].

374

[Sen 1970α, eh. 7, 8].

375

Критику этой концепции политики и защиту более демократических взглядов на принятие решений см.: [Cohen 1986; 1989; Coleman, Ferejohn 1986; Elster 1986; Estlund 1990].

376

[Sen 1970b; 1976a; 1983b; 1986a].

377

[Gibbard 1974, 389].

378

Персонаж пьесы Мортона, символизирующий условную мораль, принятую в обществе. – Примеч. перев.

379

См.: [Riley 1989; 1990].

380

[Blau 1975].

381

[Ibid.].

382

[Gibbard 1974; Nozick 1974; Gardenfors 1981; Sugden 1985; Gaertner, Pattanaik, Suzumura 1992].

383

[Gibbard 1974].

384

[Riley 1989], см. также: [Basil 1984].

385

О других основаниях для постановки вопроса об этической привлекательности принципа Парето см. выше с. 172–174 наст. изд.

386

См.: [Dworkin 1977, eh. 12].

387

[Arrow 1951, 87].

388

[Sen 1977c, 190].

389

Стратегия – это законченный способ реакции игрока на любую возможную последовательность вероятных событий в игре.

390

См.: [Gilbert 1990].

391

См.: [Dawes, Kragt, Orbeil 1990; см. также Hurley 1989, 145; Regan 1980, eh. 8].

392

Работы в области теории игр являются также важным дополнением к теории общественного выбора, поскольку если и существуют решения проблем агрегирования, которыми занимается теория общественного выбора, то существуют и важные вопросы о том, каким образом эти решения могут быть получены (см.: [Dasgupta, Hammond, Maskin 1979; Peleg 1984]). Действительно, как мы уже кратко отмечали выше при рассмотрении парадокса Сена, многие из проблем агрегирования превращаются в трудности, связанные с решением игры.

393

[Hobbes 1651, 107].

394

Например, Хардин [Hardin 1988] отмечал, что признание сложностей стратегического взаимодействия дает ключ и к применению, и к критике утилитаризма. Утонченный утилитаризм, признающий эти проблемы, может оказаться способным отстаивать такие механизмы, как передача определенных прав, – механизмы, имеющие целью упростить стратегические взаимодействия и избежать субоптимальности результатов.

395

[Parfit 1979].

396

См.: [Lewis 1969; Schelling 1978]

397

См.: [Taylor 1987, eh. 2; Hampton 1987; Hardin 1982]

398

См.: [Sen 1967; 1973b, 96–99].

399

См.: [Axelrod 1984].

400

В таких условиях «как ты мне, так и я тебе» является устойчиво эволюционной стратегией. Биологическая терминология здесь не только метафора. Особенности животных и их поведения могут рассматриваться как стратегии, и теория игр может быть применена к изучению эволюции. См.: [Axelrod 1984, eh. 5].

401

См.: [Roemer 1986a].

402

Менахем Яари и Майа Бар-Хилел показали, что люди имеют различные этические взгляды о том, как распределить плоды авокадо и грейпфруты, в зависимости от их объявленного предназначения – для вкуса или для получения витаминов [Yaari, Bar-Hillel 1984].

403

Набор стратегий соответствует равновесию по Нэшу, если каждая стратегия является наилучшим ответом на другие, т. е. если никто не может выиграть, реализуя какую-либо другую стратегию при данных стратегиях других игроков.

404

Одно из исключений см.: [Bonnano 1991].

405

См.: [Selten 1975].

406

См.: [Dawes, Kragt, Orbeil 1990].

407

См.: [Kreps et al. 1982; Kreps, Wilson 1982; Binmore 1987; 1988; Bicchieri 1988; 1990; Pettit, Sugden 1989; Bonnano 1991].

408

См.: [Nash 1950; Luce, Raiffa 1957, 124–137]. Ценное исследование, в котором подчеркивается нормативное применение теории торга: [Thomson, Lensberg 1989]. В другом исследовании [Binmore 1990] показано, как утилитаризм может стать устойчивым эволюционным решением по Нэшу при несовершенно рациональных агентах (см. выше с. 184–191 наст. изд. и примеч. 247).

409

См.: [Elster 1989a, 66].

410

[Roth, Malouf 1979; Roth, Malouf, Murnighan 1981]

411

См.: [Gibbard 1990, 262; Pettit 1990].

412

[Gauthier 1986, eh. 5].

413

[Gauthier 1986, eh. 8].

414

[Gauthier 1986, eh. 6].

415

См.: [Kraus, Coleman 1987; Nelson 1988; Paul et al. 1988], а также более специальный разбор: [Roemer 1986α; Sugden 1990].

416

[Marshall 1885, 159].

417

Леонард Р. Ценность, знак и социальная структура: метафора «игры» и современное обществознание // ИСТОКИ: Из опыта изучения экономики как структуры и процесса. М.: ГУ ВШЭ, 2006.

418

См. знаменитую и уникальную в своем роде антологию, вышедшую впервые в 1933 г.: Маркс К., Энгельс Ф. Об искусстве: в 2 т. М.: Искусство, 1983. Составителем антологии, содержавшей в основном рассуждения о литературе, был один из основоположников марксистской эстетики М.А. Лифшиц, а комментатором – выдающийся советский литературовед Г.М. Фридлендер.

419

Обзор этих и других исследований см.: Woodmansee M., OsteenM. Taking Account of the New Economic Criticism: an Historical Introduction // Woodmansee M., Osteen M. (eds). The New Economic Criticism: Studies at the Intersection of Literature and Economics. N.Y.; L.: Routledge, 1999; Ingrao B. Economics and Literature // Open Economics. Economics in Relation to Other Disciplines / ed. by R. Arena, S. Dow, M. Klaes. N.Y.; L.: Routledge, 2009.

420

Benjamin W. Der Autor als Produzent. Ansprache im Institut zum Studium des Faschismus in Paris am 27 April 1934 // Gesammelte Schriften. Bd. IL Fr. a. M.: Suhrkamp, 1982.

421

См., напр.: Balak В. McCloskey's Rhetoric. Discourse Ethics in Economics. N.Y.; L.: Routledge, 2006.

422

McCloskey D.N. The Rhetoric of Economics. Madison: University of Wisconsin Press, 1985; второе, исправленное издание вышло в 1998 г. Хотя основные идеи книги есть в статье 1983 г., ее главное достоинство – обилие конкретного материала.

423

Токвиль А. де. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992. С. 363.

424

Применительно к материалу американской культуры этот тезис последовательно и основательно развивается в работах современного немецкого американиста Винфрида Флюка, см., напр.: Fluch W. Aesthetics and Cultural Studies // Aesthetics in a Multicultural Age / ed. by E. Eliot. Oxford; L.: Oxford University Press, 2002. P. 79–104.

Фраза «artless art», использованная в названии одной из статьей Флюка, встречалась в качестве программной формулировки в критических эссе романиста У.Д. Хоуэлса и у прозаиков-натуралистов, например, у Ст. Крейна. См.: Fluch W. The Search for an «Artless Art»: Aesthetics and American Culture // The Power and Politics of the Aesthetic in American Culture / ed. by K. Benesch, U. Haselstein. Heidelberg: Winter, 2007. P. 34–35.

425

Whitman W. Leaves of Grass / ed. by S. Bradley, H.W. Blodgett. N.Y.: New York UP, 1965. P. 731.

426

См.: Smith Ch.W. Auctions. The Social Construction of Value. N.Y.: The Free Press. 1989. P. 116–117.

427

Smith Ch.W. Op. cit. Р. x.

428

Stevens W. Opus Posthumous / ed. by S.F. Morse. N.Y.: Knopf, 1957. P. 256.

429

Перевод сделан по: McCloskey D.N. Rhetoric of Economics // Journal of Economic Literature. 1983. June. Vol. 21. P. 481–517.

430

Booth W.C. Modern Dogma and the Rhetoric of Assent. Chicago (IL): University of Chicago Press, 1974. P. xiii, xiv, 59, 137.

431

Booth W.C. The Revival of Rhetoric // New Rhetorics / ed. by M. Steinmann (Jr.). N.Y.: Scribner's, 1967. P. 13.

432

См.: James W. Pragmatism's Conception of Truth; reprinted // Essays in Pragmatism by William James / ed. by С Alburey N.Y.: Hafner, 1948 [1907]; Feyerabend P. Against Method: Outline of an Anarchistic Theory of Knowledge. L.: Verso, 1978 [1975] (Фейерабенд П. Против метода. Очерк анархистской теории познания. М.: ACT; Хранитель, 2007).

433

BlaugM. The Methodology of Economics: Or How Economists Explain. Cambridge (U.K.): Cambridge University Press, 1980. (Блауг М. Методология экономической науки, или Как экономисты объясняют. Μ.: ΗΠ «Журнал Вопросы экономики», 2004. С. 36–37).

434

Узнав о нашем намерении, Колин Фостер из Национального университета Австралии предложил назвать эту статью «Последняя работа по методологии». Но у амбиций должен быть предел.

435

Richards I.A. The Philosophy of Rhetoric. N.Y.: Oxford University Press, 1936; Burke K. A Rhetoric of Motives. Berkeley: University of California Press, 1950. A.A. Ричардс (1893–1979) – англ. литературовед, литературный критик и теоретик риторики. К. Берк (1897–1993) – амер. литературовед, также работавший в этой области. – Примеч. науч. ред.

436

См.: Rorty R. Philosophy and the Mirror of Nature. Princeton (NJ): Princeton University Press, 1979. P. 61 (Popmu P. Философия и зеркало природы. Новосибирск: Изд-во Новосибирского ун-та, 1997. С. 45); Dewe J. The Quest for Certainty. NY.: Putnam, 1960 [1929]. P. 33, 227.

437

Webster G., Jacox Α., BaldwinB. Nursing Theory and the Ghost of the Received View // Current Issues in Nursing / ed. by J. Mccloskey, H. Grace. Boston (MA): Blackwell Scientific, 1981. P. 25–35.

438

Отсылка к заключительной фразе из «Общей теории…» Кейнса: «Безумцы, стоящие у власти, которые слышат голоса с неба, извлекают свои сумасбродные идеи из творений какого-нибудь академического писаки, сочинявшего несколько лет назад» (Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. Избранное. М.: Эксмо, 2007. С. 340). – Примеч. науч. ред.

439

См.: Sir William Thomson (Lord Kelvin). Popular Addresses (edition of 1888–1889), цит. no: Kuhn T. The Essential Tradition: Selected Studies in Scientific Tradition and Change. Chicago: University of Chicago Press, 1977. P. 178n. Одна из версий этой фразы выбита у входа в корпус общественных наук Чикагского университета. Говорят, что Ф. Найт, знаменитый экономист из университета Айовы, однажды заметил по поводу этой фразы: «Да, и когда Вы в состоянии выразить их в числах, они тоже скудны и неудовлетворительны».

440

Юм Д. Исследование о человеческом познании. М.: «Канон+», РООЦ «Реабилитация», 2009. С. 170.

441

Это эссе ни в коей мере не предназначено для того, чтобы восторжествовали противники чикагской школы. Я долгое время был жертвой античикагского догматизма, поэтому рассуждения об особенном догматизме чикагцев меня не впечатляют. Чикаго – это просто наиболее отчетливая и непосредственно выраженная версия догматического заряда, общего для всей экономической теории и отражающегося в методологических императивах. Экономисты, как оказалось, верят, что экономическая теория слишком важна, чтобы оставлять ее на откуп людям широких взглядов, а в особенности тем, кто не верит в некую утвержденную и одобренную формулу получения знания. Чикаго ничуть не хуже остальных. Immo, civis Chicagonus sum, subspecies TP (Впрочем, я житель Чикаго, подвид – TP (лат.) – речь идет о концепции tight prior equilibrium, которой, согласно M. Редеру придерживаются представители чикагской школы и которая сводится к утверждению о Парето-оптимальности наблюдаемых состояний экономики и о том, что неоклассическая теория верна в первом приближении. См.: BackhouseR. Explorations in Economic Methodology: From Lakatos to Empirical Philosophy of Science. L.: Routledge, 1998. P. 114. – Примеч. науч. ред.) (ср. Reder M. Chicago Economies: Permanence and Change // Journal of Economie Literature. 1982. March. Vol. 20. No. 1. P. 1–38).

442

Friedman M. The Methodology of Positive Economics // Essays in Positive Economics. Chicago (IL): University of Chicago Press, 1953 (Фридмен М. Методология позитивной экономической науки // THESIS: теория и история экономических и социальных институтов и систем. 1994. № 4. С. 20–52).

443

Becker G.S., Stigler G.J. De Gustibus Non Est Disputandum // American Economie Review. 1977. March. Vol. 67. No. 2. P. 76–90.

444

Cohen K., Cyert R. Theory of the Firm. Englewood Cliffs (NJ): Prentice-Hall, 1975 P. 17.

445

Ibid. P. 23.

446

Фридмен M. Указ. соч. С. 25.

447

Фридмен М. Указ. соч. С. 42.

448

Roll R., Ross S. An Empirical Investigation of the Arbitrage Pricing Theory// Journal of Finance. 1980. December. Vol. 35. P. 1093.

449

Sharpe W. Portfolio Theory and Capital Markets. N.Y.: McGraw Hill, 1970. P. 77.

450

Слишком часто обсуждаемый вопрос о том, может ли существовать наука, свободная от оценочных суждений, здесь обсуждаться не будет, но необходимо отметить, что одним из основных недостатков модернизма является удаление этической аргументации за рамки рационального обсуждения. В этой связи следовало бы чаще напоминать о том, что Мориц Шлик, основатель Венского кружка логического позитивизма и энергичный лектор, отстаивающий тезис, что моральное знание – это не знание вовсе, был в 1936 г. убит одним из своих студентов.

451

См.: Passmore J. Logical Positivism // The Encyclopedia of Philosophy. N.Y.: Macmillan, 1967. Карл Поппер одобрительно цитирует Пассмора, назвав главу собственной книги «Кто убил логический позитивизм?», в которой он сам признается в убийстве. См.: Popper К. Unended Quest: An Intellectual Autobiography. L.: Collins, 1976. P. 87–90 (Поппер К. Неоконченный поиск. Интеллектуальная автобиография. М.: Эдиториал УРСС, 2000).

452

Samuelson P.A. The Foundations of Economic Analysis. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1947. P. 3 (Самуэльсон П. Основания экономического анализа. СПб.: Экономическая школа, 2002. С. 4).

453

Фридмен М. Указ. соч. С. 23.

454

Rorty R. The Fate of Philosophy // The New Republic. 1982. October 18. Vol. 187. No. 16. P. 28–34.

455

Alchian A. Uncertainty, Evolution, and Economic Theory // Journal of Political Economy. 1950. June. Vol. 58. No. 3. P. 211–221 (Алчиан А. Неопределенность, эволюция и экономическая теория // ИСТОКИ. М.: ИД ГУ ВШЭ, 2006. С. 33–52).

456

Mises L. von. Human Action. New Haven (CT): Yale University Press, 1949. P. 867 (Мизес Л. фон. Человеческая деятельность. Трактат по экономической теории. Челябинск: Социум, 2005. С. 817).

457

Polanyi М. Personal Knowledge: Towards a Post-critical Philosophy. Chicago (IL): University of Chicago Press, 1962. P. 88 (ПапаниM. Личностное знание. На пути к посткритической философии / перев. с англ. под ред. В.А. Лекторского и В.И. Аршинова. М.: Прогресс, 1985. С. 129).

458

Ibid.

459

Feyerabend P. Op. cit. P. 56–57 (Фейерабенд П. Указ. соч. С. 330–331)

460

Gould S J. The Mismeasure of Man. N.Y.: Norton, 1981.

461

Friedman M., Schwartz A.J. A Monetary History of the United States. Princeton (NJ): Princeton University Press, 1963.

462

Coase R. How Should Economists Choose? // The G. Warren Nutter Lectures in Political Economy. Washington (DC): American Enterprise Institute, 1982. P. 14.

463

Цит. по: Coase R. Op. cit. P. 18.

464

Coase R. Op. cit. P. 17.

465

Learner E. Specification Searches: Ad hoc Inferences with Nonexperimental Data. N.Y.: Wiley, 1978.

466

Einstein A. Aphorisms for Leo Baeck; reprinted // Ideas and Opinions. N.Y.: Dell. 1973 [1953]. P. 38.

467

Образ из «Алисы в стране чудес» Л. Кэрролла. – Примеч. науч. ред.

468

Richards I.A. The Philosophy of Rhetoric. N.Y.: Oxford University Press, 1936. P. 116.

469

Блауг М. Указ. соч. С. 36–37. Там же. С. 372.

470

Макклоски использует слово «bracero» – нелегальные мексиканские гастарбайтеры в США. – Примеч. науч. ред.

471

Kline M. Mathematics: The Loss of Certainty. N.Y.: Oxford, 1980. P. 6, 315 (КлайнМ. Математика. Утрата определенности. М.: РИМИС, 2007. С. 11, 544).

472

Heijenoort J. van. Godel's Proof// The Encyclopedia of Philosophy. N.Y.: Macmillan & Free Press, 1967. P. 357.

473

DavisPh. J., Hersh R. The Mathematical Experience. Boston (MA): Houghton Mifflin, 1981. P. 34, cf. 40.

474

DavisPh.J., HershR. Op. cit. P. 357.

475

Ibid. P. 344.

476

Ibid. P. 349.

477

Ibid. P. 354.

478

Ibid. P. 406.

479

Gould S. J. Ever since Darwin. N.Y.: Norton, 1977. P. 125

480

См.: Popper К. The Logic of Scientific Discovery. N.Y.: Harper, 1959 [1934] (Попnep К Логика и рост научного знания. M.: Прогресс, 1983); Lakatos I., Musgrave A. Criticism and the Growth of Knowledge. Cambridge: Cambridge University Press, 1970; Kuhn T. The Structure of Scientific Revolutions. Chicago: University of Chicago Press, 1970 (Кун Т.С. Структура научных революций. М., Прогресс, 1975); FeyerabendP. Op. cit. (Фейерабенд П. Указ. соч.).

481

См.: Kearl J.R., Pope С, Whiting G., Wimmer L. A Confusion of Economists? // American Economie Review. 1979. May. Vol. 69. No. 2. P. 28–37.

482

Чарлз Пирс, основатель прагматизма, рассказывал в 1877 г., как его «умоляли не читать известную газету, чтобы она не могла изменить…[его] мнения относительно свободы торговли» (Peirce Ch. The Fixation of Belief; reprinted // Values in a Universe of Chance: Selected Writings of Charles S. Peirce / ed. by P.P. Wiener. Garden City (NJ): Doubleday, 1958 [1877]. P. 101 (Пирс Ч.С. Методы закрепления верования // Избранные философские произведения. М.: Логос, 2000. С. 247).

483

Learner E. Op. cit.

484

Sims Ch. Review of Specification Searches: Ad hoc Interference with Nonexperi-mental Data. By Edward E. Learner // Journal of Economic Literature. 1979. June. Vol. 17. No. 2. P. 567.

485

Cooley T.F., Leroy S.F. Identification and Estimation of Money Demand //American Economic Review. 1981. December. Vol. 7. No. 15. P. 825–844.

486

Mccloskey D.N., Zecher J.R. The Success of Purchasing Power Parity // A Retrospective on the Classical Gold Standard / ed. by M. Bordo, A.J. Schwartz. NBER conference. 1982. Chicago: Univ. of Chicago Press, 1984.

487

Kravis LB., Lipsey R.E. Price Behavior in the Light of Balance of Payments Theories // Journal of International Economics. 1978. May. Vol. 8. No. 2. P. 243.

488

KravisI. B., Lipsey R.E. Op. cit. P. 214.

489

Ibid.

490

Пример – работа Дж. Д. Ричардсона «Некоторые эмпирические свидетельства товарного арбитража и закон единой цены» (1978). Он строит регрессию канадских цен на американские, умноженные на обменный курс в ряде отраслей, и заключает: «Заметим, что „закон единой цены“ везде одинаково не выполняется. Гипотеза о совершенном товарном арбитраже отвергается на уровне значимости 5 % для каждой товарной группы» (Richardson J.D. Some Empirical Evidence on Commodity Arbitrage and the Law of One Price // Journal of International Economics. 1978. May. Vol. 8. No. 2. P. 347. Курсив. – Д. М.). Вопрос в том, почему в несовершенном мире имеет значение то, что отрицается наличием совершенного арбитража.

491

Krugman RR. Purchasing Power Parity and Exchange Rates: Another Look at the Evidence // Journal of International Economics. 1978. August. Vol. 8. No. 3. P. 405.

492

Frenkel J. Purchasing Power Parity: Doctrinal Perspectives and Evidence from the 1920s // Journal of International Economics. 1978. May. Vol. 8. No. 2. P. 175–176.

493

Mood A.M., Graybill F.A. Introduction to the Theory of Statistics. N. Y.: McGraw-Hill, 1963. P. 278.

494

См.: Genberg A.H. Aspects of the Monetary Approach to Balance-of-Payments Theory: An Empirical Study of Sweden // The Monetary Approach to the Balance of Payments / ed. by J.A. Frenkel, H.G. Johnson. L.: Allen & Unwin, 1976; Mccloskey D.N., Zecher J.R. How the Gold Standard Worked, 1880–1913 //The Monetary Approach to the Balance of Payments / ed. by J. Frenkel, H.G. Johnson. L.: Allen & Unwin, 1976.

495

Stigler G.J. The Conference Handbook// Journal of Political Economy. 1977. April Vol. 85. No. 2. P. 441–43.

496

FischerD.H. Historians' Fallacies. N.Y.: Harper & Row, 1970.

497

Самуэльсон П. Указ. соч. 121–122.

498

Там же. С. 121.

499

Предельный случай – правописание. Большинство преподавателей колледжа согласятся, что те, кто не знают, как пишется «консенсус», несколько теряют свой авторитет, когда начинают рассуждать о консенсусе.

500

Самуэльсон П. Указ. соч. С. 121.

501

Самуэльсон П. Указ. соч. С. 122

502

Там же. С. 121–122.

503

Booth W.C. Modern Dogma and the Rhetoric of Assent… P. 157.

504

Levi E. An Introduction to Legal Reasoning. Chicago (IL): University of Chicago Press, 1967 [1948]. P. 7.

505

Passmore J. A. Hundred Years of Philosophy. L.: Penguin, 1966. P. 438.

506

Passmore J. Philosophical Reasoning. L.: Duckworth, 1970.

507

Идиома, точнее передаваемая по-русски как «проще пареной репы». – Примеч. науч. ред.

508

См., однако: ZeckhauserR., Stokey E. A Primer for Policy Analysis. N.Y.: Norton. 1978.

509

GardnerJ. On Moral Fiction. N. Y.: Basic Books, 1978.

510

Horsburgh H. J. N. Philosophers Against Metaphor // Philosophical Quarterly. 1958. July. Vol. 8. No. 32. P. 231.

511

BlackM. Models and Metaphors: Studies in Language and Philosophy. Ithaca (N.Y.): Cornell University Press, 1962. P. 236.

512

BlackM. Op. cit. P. 237.

513

Хорошая метафора зависит от способности аудитории не замечать несуразностей, или хотя бы быть к этому склонной. Бут приводит пример: «"Весь мир – театр" („All the world's a stage“)… (Читатель вынужден желать выбор только тогда, когда несуразица – когда не сходятся концы с концами – появляется слишком рано. – Д. М.). Обычно все эти мысли появляются поздно и не очень беспокоят нас… Нам нетрудно в метафоре жизнь-театр отвлечься от продажи билетов, правил противопожарной безопасности, необходимости софитов» (Booth W.C. The Rhetoric of Fiction. Chicago (IL): University of Chicago Press, 1961. P. 22f). Чтобы высоко оценить «человеческий капитал», придется точно так же отодвинуть в сторону свое недоверие.

514

Richards I.A. The Philosophy of Rhetoric… P. 93. См. также: Black M. Op. cit. P. 46; Barfield O. Poetic Diction and Legal Fiction // Essays Presented to Charles Williams. L.: Oxford University Press, 1947; reprinted // The Importance of Language / ed. by M. Black. Englewood Cliffs (NJ): Prentice-Hall, 1962. P. 54.

515

Richards I.A. Op. cit. P. 94.

516

Ibid. P. 97.

517

Знаменитое начало 18-го сонета Шекспира в переводе Маршака: «Сравню ли с летним днем твои черты?». – Примеч. науч. ред.

518

Barfield O. Op. cit P. 54.

519

Шму – вымышленный персонаж из мультфильмов, популярных в США в 1950-е годы. Шму питаются воздухом и не требуют никаких забот по собственному воспроизводству, поэтому ассоциируются в экономике со свободными, возникшими «из воздуха» благами. – Примеч. науч. ред.

520

Lewis C.S. Buspels and Flansferes, in Rehabilitations and other Essays. L.: Oxford University Press, 1939; reprinted // The Importance of Language / ed. by M. Black. Engle-wood Cliffs (NJ): Prentice-Hall, 1962. P. 47.

521

Имеется в виду религиозно-философская повесть К.С. Льюиса «Письма Баламута» (1942). – Примеч. науч. ред.

522

Lewis C.S. Op. cit. P. 46.

523

Lewis CS. Op. cit. P. 27.

524

Ibid. P. 49.

525

Буквальный перевод: «Я никогда не мог прикоснуться к кривой спроса; и не надеюсь когда-либо этого сделать. Но скажу вам вот что: я уж лучше коснусь ее, чем построю ее отображение». Макклоски намекает на знакомое некоторым английским читателям юмористическое четверостишие «Пурпурная корова» Джилета Берджесса (1866–1951), американского юмориста и литературного деятеля (I never saw a purple cow; I never hope to see one; but I can tell you anyhow; I'd rather see than be one! – Я никогда не видел пурпурной коровы, и не надеюсь когда-либо ее увидеть. Но в любом случае могу сказать вам вот что: я уж лучше увижу ее, чем сам ею стану), которое само представляет собой пародию на некоторые мотивы в английской лирике. – Примеч. науч. ред.

526

См.: Steiner G. After Babel: Aspects of Language. L.: Oxford University Press. 1975. P. 315.

527

По-английски пословица «Out of sight, out of mind» звучит гораздо двусмысленнее, чем по-русски. – Примеч. науч. ред.

528

Пример наивной критики экономических метафор и неспособности осознать, что экономическая теория сама вооружена метафорами, см.: Mccloskey D.N. The Loss to Britain from Foreign Industrialization; reprinted // Idem. Enterprise and Trade in Victorian Britain. L.: Allen & Unwin, 1981 [1970]. P. 1.

529

WhatelyR. Elements of Rhetoric. L.: J.W. Parker, 1894 [1846]. P. 63

530

Black M. Op. cit. P. 41.

531

См.: Learner E. Op. cit.

532

Perelman Ch., Olbrechts-Tyteca L. The New Rhetoric: A Treatise on Argumentation. Notre Dame: Notre Dame University Press, 1967 [1958]. P. 390.

533

BlackM. Op. cit. P. 243.

534

Полони M. Указ. соч. С. 62.

535

Блауг М. Указ. соч. С. 94.

536

Lakatos I. The Methodology of Scientific Research Programmes. From Articles 1963–1976. Cambridge (N.Y.); L.: Cambridge University Press, 1978. Vol. 1. P. 9nl, 76n6, 91 nl, 130, 130n3.

537

Рорти Р. Указ. соч. С. 10; Rorty R. Consequences of Pragmatism (Essays: 1972–1980). Minneapolis: University of Minnesota Press, 1982. Ch. 9.

538

Речь идет о подчинении научному знанию «ненаучных» дискурсивных сфер. – Примеч. науч. ред.

539

В общих чертах, приблизительно (лат.). – Примеч. науч. ред.

540

Kuhn Т. The Structure of Scientific Revolutions. Chicago: University of Chicago Press, 1970. P. 9 (Кун Т. Структура научных революций. M.: Прогресс, 1975. С. 25).

541

«Факт» астрономии, что Земля вращается вокруг Солнца, не является, конечно, даже модернистским фактом в строгом смысле, хотя его часто относят к таковым. Что вращается вокруг чего, зависит от выбора точки зрения. К гелиоцентризму приводит эстетика более простой теории, а не «факты».

542

Toulmin S. The Uses of Argument. Cambridge: Cambridge University Press, 1958 P. 34.

543

См.: Salant W. Writing and Reading in Economics // Journal of Political Economy. 1969. July-August. Vol. 77. No. 4. Pt. I. P. 545–558.

544

Polanyi M. The Tacit Dimension. Garden City (N.Y.): Doubleday, 1966. P. 61.

545

Ibid. P. 16. – Примеч. науч. ред.

546

По этой и некоторым другим темам настоятельно рекомендую: Mccloskey D.N. The Applied Theory of Price. N.Y.: Macmillan, 1982.

547

Понимание (нем.). – Примеч. науч. ред.

548

Sims Ch.Scientific Standards in Econometric Modeling // Unpub. paper for the 25th anniversary of the Rotterdam Econometrics Institute, April 1982. P. 25.

549

Прислушаемся к Харри Джонсону: «Методология позитивной экономической науки была идеальной методологией того, чтобы оправдывать работы, результаты которых были явно необычными, и при этом не чувствуя себя обязанным объяснять, почему результаты именно таковы» (Johnson H.G. The Keynesian Revolution and the Monetarist Counterrevolution // American Economic Review. 1971. May. Vol. 61. No. 2. P. 13). Мне не нужно думать над вашими данными о том, что монополистическая конкуренция – повсеместное явление, поскольку, согласно моей методологии, данные не имеют значения.

550

Публикуемый материал написан автором специально для настоящего выпуска альманаха «Истоки».

551

Смит цитируется в английском оригинале по глазговскому изданию трудов и переписки Адама Смита: Smith A. The Theory of Moral Sentiments / ed. by D.D. Raphael. A.L. Macfie // The Glasgow Edition of the Works and Correspondence of Adam Smith. Oxford: Clarendon Press. 1976. Vol. 1; Idem. An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations / ed. by R.H. Campbell, A.S. Skinner // Ibid. Vol. 2; Idem. Lectures on Jurisprudence / ed. by R.L. Meek, D.D. Raphael, RG. Stein // Ibid. 1978. Vol. 5; Idem. Essays on Philosophical Subjects / ed. by W.P.D. Wightman // Ibid. 1980. Vol. 3. В настоящем переводе использовались для цитирования имеющиеся русские издания.

552

Истоки проблемы Адама Смита см.: Tribe К. The German Reception of Adam Smith //A Critical Bibliography of Adam Smith / ed. by K. Tribe, H. Mizuta. L.: Pickering & Chatto, 2002. P. 120–152; Montes L. Adam Smith in Context: A Critical Reassessment of Some Central Components of His Thought. L.: Palgrave Macmillan, 2004. Ch. 2.

553

Smith A. Lectures on Jurisprudence…

554

Raphael D.D., Macfie A.L. Introduction to Adam Smith's «The Theory of Moral Sentiments». Oxford: Clarendon Press, 1976. P. 20.

555

Raphael D.D., MacfieA.L. Op. cit. P. 24.

556

Ibid. P. 76.

557

Подробнее об этом в дополнение к сн. 2 см.: Brown V. Signifying Voices: Reading the «Adam Smith Problem» // Economics and Philosophy. 1991. Vol. 7. No. 2. P. 187–220; Brown V. Adam Smith's Discourse: Canonicity, Commerce and Conscience. L.: Routledge, 1994; Brown V. Dialogism, the Gaze and the Emergence of Economic Discourse // New Literary History. 1997. Vol. 28. No. 4. P. 697–710; Brown К Agency and Discourse: Revisiting the Adam Smith Problem // Elgar Companion to Adam Smith / ed. by J.T. Young. Cheltenham: Edward Elgar, 2009; Dickey L. Historicizing the «Adam Smith Problem»: Conceptual, Historiographical, and Textual Issues // Journal of Modern History. 1986. Vol. 58. No. 3. P. 579–609; Dupuy J.-P. A Reconsideration of Das Adam Smith Problem // Stanford French Review. 1993. Vol. 17. No. 1. P. 45–57; Dwyer J. Ethics and Economics: Bridging Adam Smith's «Theory of Moral Sentiments and Wealth of Nations» // Journal of British Studies. 2005. Vol. 44. No. 4. P. 662–687; Griswold C.L. Jr. Adam Smith and the Virtues of Enlightenment. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. P. 29–39, 260–261, 310, 366–368; Evensky J. Adam Smith's Moral Philosophy: A Historical and ContemporaryPerspective on Markets, Law, Ethics, and Culture. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. P. 20–23; Fleischacker S. On Adam Smith's «Wealth of Nations»: A Philosophical Companion. Princeton: Princeton University Press, 2004. Ch. 4, 5; Macfie A.L. The Individual in Society. L.: Allen & Unwin, 1967; Nieli R. Spheres of Intimacy and the Adam Smith Problem // Journal of the History of Ideas. 1986. Vol. 47. No. 4. P. 611–624; Oncken A. The Consistency of Adam Smith // Economic Journal. 1897. Vol. 7. No. 27. P. 443–150; OnckenA. The Adam Smith problem // Adam Smith: Critical Responses / ed. by H. Mizuta. Vol. 5. L.: Routledge, 2000 [1898]. P. 84–105; Otteson J.R. Adam Smith's Marketplace of Life. Cambridge: Cambridge University Press, 2002. Ch. 4; Ρeters-Fransen I. The Canon in the History of the Adam Smith Problem // Reflections on the Classical Canon in Economics: Essays in Honour of Samuel Hollander / ed. by E.L. Forget, S. Peart. L.: Routledge, 2001. P. 168–184; Raphael D.D. Adam Smith 1790: The Man Recalled; the Philosopher Revived // Adam Smith Reviewed / ed. by P. Jones, A.S. Skinner. Edinburgh: Edinburgh University Press, 1992. P. 93–119; Raphael D.D. The Impartial Spectator: Adam Smith's Moral Philosophy. Oxford: Clarendon Press, 2007. Ch. 13; Skinner A.S. A System of Social Science: Papers Relating to Adam Smith. Oxford: Clarendon Press; 1996 [1979]. Ch. 3; Young J.T. Economics as a Moral Science: The Political Economy of Adam Smith. Cheltenham: Edward Elgar, 1997. P. 2–26. Краткое резюме дискуссии к середине 1990-х годов см.: Brown V. «Mere Inventions of the Imagination»: a Survey of Recent Literature on Adam Smith // Economics and Philosophy. 1997. Vol. 13. No. 2. P. 296–300.

558

Ср. TMS Advertisement 2. Ч. VII. Отд. 4. Гл. 37. Обсуждение того, возможно ли в принципе завершение системы Смита, см.: GriswoldC.L. Jr. On the Incompleteness of Adam Smith's System // The Adam Smith Review. 2006. No. 2. P. 181–186; Ross LS. Reply to Charles Griswold «On the Incompleteness of Adam Smith's System» // The Adam Smith Review. 2006. No. 2. P. 187–191.

559

Подробнее эту аргументацию см.: Brown И Adam Smith's Discourse: Canonicity. Commerce and Conscience…; Brown V Decanonizing Discourses: Textual Analysis and the History of Economic Thought // Economics and Language // ed. by W. Henderson, T. Dudley-Evans, R. Backhouse. L.: Routledge, 1994. P. 64–84; Brown V. On Some Problems with Weak Intentionalism for Intellectual History // History and Theory. 2002. No. 41. P. 198–208; Brown V. Textuality and the History of Economics: Intention and Meaning // A Companion to the History of Economic Thought / ed. by W.J. Samuels, J.E. Biddle, J.B. Davis. Oxford: Blackwell, 2003. P. 538–552; Brown V. Historical Interpretation, Intentionalism and Philosophy of Mind // Journal of the Philosophy of History. 2007. No. LP. 25-62

560

Ср.: Skinner Q. Visions of Politics: Vol. I. Regarding Method. Cambridge: Cambridge University Press, 2002; Montes L. Adam Smith in Context…

561

Подробнее см.: Brown V. Textuality and the History of Economics: Intention and Meaning…; Brown V. Historical Interpretation, Intentionalism and Philosophy of Mind…

562

«Видимо, эта проблема по-прежнему имеет интерес, не только исторический или философский, но, возможно, и применительно к сегодняшним дискуссиям в области экономики и этики» (Montes L. Adam Smith in Context… P. 14).

563

«Профессор нравственной философии и пионер экономической науки, конечно же, не вел жизнь экстравагантного шизофреника. Именно сужение широкого взгляда Смита на человека может рассматриваться как существенный недостаток нынешней экономической теории. Это обеднение тесно связано с отдалением экономики от этики» (Sen A. On Ethics and Economics. Blackwell, 1987. P. 28; Сен А. Об этике и экономике. М.: Наука, 1996. С. 49).

564

Ср.: Brown V. Signifying Voices: Reading the «Adam Smith Problem»…; Brown V. Adam Smith's Discourse: Canonicity, Commerce and Conscience… Ch. 2, 3; Brown V. Dialogism, the Gaze and the Emergence of Economic Discourse…

565

Bakhtin M.M. The Dialogic Imagination: Four Essays/ ed. by M. Holquist, C. Emerson, M. Holquist (transi.). Austin: University of Texas Press, 1981; Bakhtin MM. Rabelais and His World / transi, by H. Iswolsky Bloomington (Ind): Indiana University Press, 1984; Bakhtin MM Speech Genres and Other Late Essays / ed. by C. Emerson, M. Holquist; transi. V.W. McGee. University of Texas Press, 1986; Bakhtin M.M. Art and Answerability: Early Philosophical Essays / ed. by M. Holquist, V. Liapunov; transi. V. Liapunov, K. Brostrom. Austin (Texas): University of Texas Press, 1990.

566

В англ. пер. «разнообразие типов высказывания и даже языков». – Примеч. перев.

567

Bakhtin M. M. The Dialogic Imagination: Four Essays… P. 262; Бахтин M.M. Вопросы литературы и эстетики. М.: Художественная литература, 1975. С. 76.

568

У Бахтина это слова Антисфена, здесь – как бы самого Бахтина. – Примеч. перев.

569

Bakhtin M.M. Problems of Dostoevsky's Poetics / ed. and transi, by С. Emerson; Introduction by W.C. Booth // Theory and History of Literature. Vol. 8. Manchester University Press. P. 120; Бахтин MM. Проблемы поэтики Достоевского // Бахтин ММ. Собрание сочинений. M.: Русские словари; Языки славянской культуры, 2002. Т. 6. С. 135; ср.: Bakhtin M.M. The Dialogic Imagination: Four Essays… P. 144–145; Бахтин MM. Вопросы литературы и эстетики… С. 294–295.

570

Bakhtin M.M. The Dialogic Imagination: Four Essays… P. 350; Бахтин MM. Вопросы литературы и эстетики… С. 162.

571

Bakhtin M.M. The Dialogic Imagination: Four Essays… P. 144–145, 350; Бахтин MM. Вопросы литературы и эстетики… С. 294–295, 162; Bakhtin M.M. Problems of Dostoevsky's Poetics… P. 120; Бахтин MM. Проблемы поэтики Достоевского… С. 206.

572

Bakhtin M.M. The Dialogic Imagination: Four Essays… P. 351; Бахтин MM. Вопросы литературы и эстетики… С. 163; Bakhtin M.M. Problems of Dostoevsky's Poetics… P. 79–85, 203–204; Бахтин MM. Проблемы поэтики Достоевского… С. 295–297.

573

Bakhtin MM The Problem of Speech Genres // Bakhtin M. Speech Genres… P. 92; Бахтин MM. Проблема речевых жанров II Бахтин MM. Собр. соч. Т. 5: Работы 1940-х – начала 1960-х годов. М.: Русские словари, 1996. С. 314, 335–336; Bakhtin M.M. The Problem of the Text in Linguistics, Philology, and the Human Sciences: an Experiment in Philosophical Analysis II Bakhtin M. Speech Genres… P. 110.

574

Смит А. Теория нравственных чувств / пер. с англ. под ред. А.Ф. Грязнова. М.: Республика, 1997. Ч. I. Отд. 1. Гл. 1. § 1.

575

«Этот „общий язык“ – обычно средне-разговорно-письменный язык данного круга – берется автором именно как общее мнение, как нормальный для данного круга общества словесный подход к людям и вещам. Как ходячая точка зрения и оценка. Автор в той или иной степени отделяет себя от этого общего языка, отходит в сторону и объективирует этот язык заставляя свои интенции преломляться сквозь эту среду общего мнения (всегда поверхностного и часто лицемерного), воплощенного в языке» [Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики… С. 114–115; Bakhtin M.M. The Dialogic Imagination: Four Essays… P. 301–302. Курсив. – M. Б.).

576

Смит А. Теория нравственных чувств… Ч. I. Отд. 3. Гл. 2. § 1.

577

Иногда перемена голосов не отмечена грамматически, в таких случаях Бахтин говорит о «гибридной конструкции». Гибридная конструкция – это «такое высказывание, которое по своим грамматическим (синтаксическим) и композиционным признакам принадлежит самому говорящему, но в котором в действительности смешаны два высказывания, две речевых манеры, два стиля, два „языка“, два смысловых ценностных кругозора» (Бахтин ММ. Вопросы литературы и эстетики… С. 118; Bakhtin M.M. The Dialogic Imagination: Four Essays… P. 304).

578

Смит А. Указ. соч. Ч. III. Отд. 1. Гл. 6.

579

Смит А. Теория нравственных чувств… Ч. III. Отд. 1. Гл. 6

580

См.: Смит А. Теория нравственных чувств… Ч. III. Отд. 2. Гл. 1. § 39–17.

581

Там же. Ч. III. Отд. 3. Гл. 25. § 1.

582

Смит А. Теория нравственных чувств… Ч. П. Отд. 3. Гл. 18. § 4.

583

Смит А. Теория нравственных чувств… Ч. VI. Отд. 2. Гл. 1. § 22.

584

См.: Brown V. Moralische Dilemmata und der Dialogismus von Adam Smiths «Theorie der moralischen Gefühle» (Moral dilemmas and dialogism in Adam Smith's «Theory of Moral Sentiments») //Adam Smith als Moralphilosoph / ed. by С. Fricke, H.-P. Schutt. Berlin: de Gruyter, 2005. P. 190–213, где Браун помещает эти моральные дилеммы в контекст отсылки Смита к трагедии Вольтера «Китайский сирота» (L'Orphelin de la Chine) в ТНЧ (Ч. VI. Отд. 2. Гл. 1. § 22), а также в «Письмах авторам „Эдинбургского обозрения“» (Smith A. Essays on Philosophical Subjects / ed. by W.P.D. Wightman. Oxford: Clarendon Press, 1980; Vol. Ill of the Glasgow Edition of the Works and Correspondence of Adam Smith. P. 242–256). Браун находит те же моральные дилеммы в «Преступлении и наказании» Ф.М. Достоевского, «Гамлете» Шекспира и ТНЧ А. Смита (Brown V. The Moral Seifand Ethical Dialogism: Three Genres // Philosophy and Rhetoric. 1995. No. 28. P. 276–299). – Примеч. перев.

585

Смит А. Теория нравственных чувств… Ч. III. Отд. 1. Гл. 4-5

586

Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского… С. 101; Вakhtin M.M. Problems of Dostoevsky's Poetics… P. 71.

587

Brown V. Adam Smith's Discourse…

588

Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского… С. 227; Bakhtin M.M. Problems of Dostoevsky's Poetics… P. 203–204.

589

Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики… С. 163 (речь у Бахтина идет о различном отношении к слову в естественных и гуманитарных науках. – Примеч. перев.), Bakhtin M.M. The Dialogic Imagination: Four Essays… P. 351.

590

Brown F. Adam Smith's Discourse… P. 162–164, 191–197.

591

Решая вопрос о соотношении «симпатии» и «личного интереса» в труде Смита. Т. Уилсон ссылается на термин Уикстида «отрицание ты» (бестыйность, non-tuism), который лучше подходит для описания экономического поведения, чем общий моральный термин «эгоизм». Уилсон пишет: «"Отрицание ты" необходимо для успешной работы рынка точно так же, как для игры в футбол или в шахматы. Без этого отрицания игра не будет такой, какой должна быть» Wilson (Wilson Т. Sympathy and Self-interest // The Market and the State / ed. by T. Wilson, A.S. Skinner. Oxford: Clarendon Press, 1976. P. 81).

592

Смит А. Теория нравственных чувств… Ч. III. Отд. 1. Гл. 3–5.

593

См., напр.: Nieli R. Spheres of Intimacy and the Adam Smith Problem // Journal of the History of Ideas. 1986. No. 47. P. 611–624.

594

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: Эксмо, 2007. Ч. I. Отд. 2. Гл. 2. § 1.

595

Смит А. Теория нравственных чувств… Ч. I. Отд. 1. Гл. 4. § 4

596

Там же. § 2.

597

Смит А. Теория нравственных чувств… Ч. VII. Отд. 1

598

Там же. Ч. П. Отд. 2. Гл. 1. § 5.

599

См.: Там же. Ч. III. Отд. 6. Гл. 10.

600

Смит А. Теория нравственных чувств… Ч. П. Отд. 2. Гл. 1. § 9

601

Там же. Ч. VI. Отд. 2. Введение. § 2.

602

Там же. Ч. VI. Отд. 2. Гл. 6. § 8.

603

Там же. Ч. I. Отд. 1. Гл. 4. § 4.

604

Там же. Ч. IV Отд. 2. Гл. 8.

605

Смит А. Теория нравственных чувств… Ч. П. Отд. 1. Гл. 11

606

Там же. Ч. VI. Отд. 1. Гл. 14.

607

См.: Там же. Ч. VI. § 2–3.

608

Разумеется, не следует путать «внеморальное» с «имморальным» («аморальным»).

609

Подробнее см.: Brown V Adam Smith's Discourse… Гл. 4.

610

Kidd L.G. Stoic Intermediates and the End for Man // Problems in Stoicism / ed. by A.A. Long. L.: Athlone Press, 1971. P. 156.

611

Это отвечает переводу терминов в трактате Цицерона «Об обязанностях» (De Officiis). Цицерон, создавший латинские аналоги стоической моральной терминологии, предложил понимать katorthomata как «правильно совершенное» (recte facta), a kathekonta – как «обязанности» (officia) (Смит А. Теория нравственных чувств… Ч. VI. Отд. 2. Гл. 1. § 12).

612

Там же. Ч. I. Отд. 1. Гл. 5. § 6-10; Ч. VI. Отд. 3. Гл. 23. § 1.

613

Смит А. Теория нравственных чувств… Ч. III. Отд. 4. Гл. 6. § 12.

614

«Мудрец не нуждается в предписаниях (praecepta), потому что он руководствуется не внешними правилами, но внутренним „логосом“ (смыслом), и было бы излишне давать правила знатоку» (Kiddl.G. Op. cit. P. 164).

615

См.: Смит А. Теория нравственных чувств… Ч. I. Отд. 3. Гл. 1. § 2–3; Ч. IV. Отд. 1. Гл. 8; Смит А Исследование о природе и причинах богатства народов… Ч. IV. Отд. 5. Гл.43.

616

Смит А. Теория нравственных чувств… Ч. IV Отд. 1. Гл. 6; Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов… Ч. I. Отд. 8. Гл. 36.

617

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов… Ч. I. Отд. 11. Гл. 10.

618

Смит А. Теория нравственных чувств… Ч. П. Отд. 2. Гл. 3. § 4

619

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов… Ч. I. Отд. 8. Гл. 42; Ч. I. Отд. 11. Гл. 31; Ч. П. Отд. 5. Гл. 35; Ч. III. Отд. 4. Гл. 18.

620

Поэтому «благоразумный человек» в ТНЧ (Ч. VI. Отд. 1) – не то же самое, что «предприимчивый человек» в БН (Ч. П. Отд. 3). Ср.: Raphael D.D., Macfie A.L. Introduction to Adam Smith's «The Theory of Moral Sentiments»… P. 18; Brown V. Adam Smith's Discourse: Canonicity, Commerce and Conscience… Ch. 4. § 4.

621

Подробнее см.: Brown V. Agency and discourse: revisiting the Adam Smith problem…

622

Keynes J.M. A Treatise on Probability // The Collected Writings of John Maynard Keynes. Vol. 8. N.Y.: St. Martin Press, 1973.

623

Франк Пламптон Рамсей (1903–1930) – английский математик, философ, экономист. Младший современник Кейнса (1883–1946), один из самых талантливых выпускников Тринити-колледжа. Он очень рано умер и написал сравнительно немного, но тем не менее внес заметный вклад во все области, в которых работал. «A Contribution to the Theory of Taxation» (1927) и «A Mathematical Theory of Saving» (1927) стали классическими работами в области чистой экономической теории, причем первая содержала модифицированное условие оптимальных цен, а вторая – условие оптимальности для односекторной модели экономического роста (теперь оно известно как правило «Кейнса – Рамсея»). Оба результата оказались чем-то вроде «продвинутого предвидения» будущих значительных результатов в соответствующих областях. О значении экономических работ Рамсея свидетельствует хотя бы тот факт, что в энциклопедии «The New Palgrave» ему посвящены три большие статьи. Есть основания полагать, что критика Рамсеем вероятностной логики Кейнса (Truth and Probability, 1926) повлияла на эволюцию взглядов последнего.

624

Ramsey F.P. Truth and Probability // Foundations of Mathematics and other Logical Essays / ed. by R.B. Braithwaite. L.: Routledge, 1931. P. 156–198; Further Considerations // Foundations… P. 199–211; Probability and Partial Belief// Foundations… P. 256–237.

625

В некотором смысле аналогичная ситуация возникала в связи с «Системой логики» и «Принципами политической экономии» Дж. С. Милля, «Принципами науки» и «Принципами политической экономии» Ф. Эджуорта. Отмечу весьма интересный факт. В «Трактате о вероятности» Кейнс выступал против логики Милля, а в «Общей теории» подверг критике экономическую теорию, опирающуюся на его «Принципы политической экономии» и сосредоточенной на так называемых реальных величинах, что характерно для классической экономики, но плохо согласуется с экономической теорией, в которой деньги играют важную роль и имеют особый правовой, экономический, психологический и этический статус.

626

Об этическом аспекте, прямо или косвенно связанном с «Трактатом о вероятности» и трактовкой понятия неопределенности см.: Greer W.B. Ethics and Uncertainty. The Economics of John M. Keynes and Frank H. Knight. Cheltenham (UK); Northampton (MA): Edward Elgar, 2000. В этой работе предпринята очень интересная попытка, основываясь на сравнении позиций Кейнса и Найта по проблеме вероятности, а также отсылая читателя к мировоззренческим позициям этих экономистов, объяснить их принципиально различные оценки рыночной системы, возможностей и целесообразности активного регулирования.

627

Первое обращение Кейнса к вероятности, согласно Р. Скидельски, можно отнести к периоду его обучения в университете в 1904 г., вероятности была посвящена и его диссертация; она легла в основу книги, над которой, по мнению Р. Харрода, Кейнс работал, уже будучи сотрудником Департамента по делам Индии. Некоторые идеи Кейнса стали известны еще до публикации «Трактата», благодаря «Проблемам философии» Б. Рассела (1912).

628

Braithwaite R.B. Editorial Foreword // The Collected Writings of John Maynard Keynes. Vol. 8. P. XV.

629

Knight F.H. Risk, Uncertainty and Profit. Boston, N.Y.: Houghton Mifflin Company, 1921 (Найт Ф.Х. Риск, неопределенность и прибыль. M.: Дело, 2003).

630

Много позже к этой проблеме с различных позиций обратились Д. Шэкл и Л. Мизес (Shackle G.L.S. Expectations, Investment and Income. Oxford: Oxford Univ. Press, 1938; Idem. Expectations in Economics. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1949; Mises L. von. Human Action. A Treatise on Economics. New Haven: Yale Univ. Press, 1949 (Мизес Л. фон. Человеческая деятельность: Трактат по экономической теории. М.: Экономика, 2000).

631

Забегая вперед, заметим, что разница поколений проявилась и в противостоянии между Кейнсом и Рамсеем. С одной стороны, прагматизм, но не утративший иллюзии в отношении возможности сделать мир лучше, полагаясь на знания и добрые намерения просвещенной части общества (в каком-то смысле можно даже говорить о любительстве в некоторых областях, например, в политике), с другой – рационализм, профессионализм и специализация, протест против социальной нагруженности науки.

632

Скидельски Р. Джон Мейнард Кейнс. 1883–1946. Экономист. Философ. Общественный деятель: в 2 т. М.: Московская школа политических исследований, 2005. Т. 1. С. 183–184.

633

MooreG.E. Principia Ethica. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1903 (Мур Дж. Принципы этики. М.: Прогресс, 1984).

634

Понятие «belief» настолько важно для Кейнса и его «Трактата», а его русский перевод оказался настолько сложным делом и вызвал такое множество разногласий, что пришлось сделать по этому поводу достаточно пространный комментарий. Чтобы не загромождать изложение, он отнесен в конец данного введения

635

Skidelsky R. John Maynard Keynes. The Economist as Saviour 1920–1937. L.: Macmillan, 1992. P. 58

636

Цит. по: О 'DonnellR.M. Keynes: Philosophy, Economics and Politics. The Philosophical Foundations of Keynes's Thought and their Influence on his Economics and Politics. L.: Macmillan, 1989. P. 145.

637

Keynes J.M. Ramsey as a Philosopher // The Collected Writings of John Maynard Keynes. 30 vols. Vol. 10. L.: Macmillan, 1972. P. 336–339.

638

Keynes J M. A Treatise on Money. 2 vols//The Collected Writings of John Maynard Keynes. 30 vols. Vol. 5, 6. L.: Macmillan, 1983.

639

Весьма примечательно, что в обширнейшей «Истории экономического анализа» И. Шумпетер не нашел оснований даже для упоминания «Трактата о вероятности», нет в предметном указателе и понятия «неопределенность».

640

Примечательно, что хронологически библиография к статье, посвященной неопределенности, в энциклопедии «The New Palgrave», распадается на две неравные части: из работ 1920-х годов упоминаются только работы Рамсея и Найта, а затем идут работы уже 1950-х и последующих десятилетий (Hammond P.J. Uncertainty // The New Palgrave. Vol. 4.1987. P. 728–733).

641

См., напр.: Leijohnhufvud A. On Keynesian Economics and the Economics of Keynes. N.Y.: Oxford Univ. Press, 1968.

642

Автор, сославшись на Кейнса, высказал сомнение по поводу возможности числового выражения надежности оцениваемой индивидами вероятности (Townshend H. Review of Shackle's «Expectations, Investment and Income» // Economic Journal. 1938. Sept. Vol. 48. No. 191. P. 520–523).

Чтобы подтвердить эту точку зрения, Бейтман обращается к понятию весов очевидности.

643

Hishiyama I The Logic of Uncertainty according to J M Keynes // Kyoto University Economic Review. 1969. Apr. Vol. 39. No. 1. P. 22–44. (См. также: John Maynard Keynes. Critical Assessments. 4 vols. L.: Routledge, 1995. Vol. LP. 373–392.)

644

Meeks J.G.T. Keynes on the Rationality of Decision Procedures under Uncertainty// The Philosophy of Keynes's Economics. Probability, Uncertainty and Convention / ed. by J. Rounde, S. Mizuhara. L.: Routledge, 2003. P. 19–36.

645

См.: Lawson T. Uncertainty and Economic Analysis // Economic Journal. 1985. Vol. 95. December. P. 909–927; Carabelli A. On Keynes's Method. Basingstoke: Macmillan, 1988; O'DonnellRM. Op. cit.; DavisJ.B. Keynes's Philosophical Thinking // The State of Interpretation of Keynes / ed. by J.B. Davis. Boston: Kluwer Acad. Publishers, 1994; Bateman B.W. Keynes's Uncertain Revolution. Ann Arbor: Univ. of Michigan Press, 1996; Coates J.M. The Claims of Common Sense: Moore, Wittgenstein, Keynes and the Social Sciences. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1996.

646

O'DonnellR.M. Op. cit. P. 147.

647

CarabelliA. Keynes: Economies as a Branch of Probable Logic // The Philosophy of Keynes's Economies. Probability, Uncertainty and Convention / ed. by J. Runde, S. Mizuhara. L.: Routledge, 2003. P. 218.

648

В связи со взглядами Кейнса на роль ожиданий и неопределенности в теории цикла Бейтман пишет: «Хотя Кейнс использовал некоторые понятия и идеи из своей ранней философской работы по вероятности (например, понятие весов очевидности), просто нет достаточных оснований, чтобы утверждать, что именно философская работа привела его к пониманию важности ожиданий при экономическом теоретизировании. Чтобы согласиться с этим тезисом, нужны большие усилия, нужно объяснить, почему он отрицал, что ожидания и неопределенность важны для понимания торгового цикла. В любом случае факты свидетельствуют в пользу следующего: Кейнс ввел ожидания и неопределенность в „Общую теорию“ и это было результатом его опыта как политика и инвестора, а не побочным интеллектуальным продуктом его работы в качестве философа» (Bateman В. W. The End of Keynes and Philosophy? // The Philosophy of Keynes's Economics / ed. by J. Runde, S. Mizuhara. L.; N.Y.: Routledge, 2003. P. 78).

649

Gillies D. Keynes and Probability // The Cambridge Companion to Keynes / ed. by R.E. Backhouse, B.W. Bateman. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2006. P. 209.

650

Greer W.B. Op. cit. P. 41.

651

O'DomiellR.M. Op. cit. P. 77.

652

См.: гл. 2 «Трактата о вероятности» (с. 386–396 наст. изд.).

653

Найт Ф.Х. Указ. соч. С. 195 Там же. С. 225–226.

654

Мизес Л. фон. Указ. соч. С. 109 Найт Ф.Х. Указ. соч. С. 227.

655

Keynes J.M. A Treatise on Probability… P. 241

656

Ibid. P. 272.

657

Keynes J.M. The General Theory of Unemployment // Quarterly Journal of Economics. 1937. Vol. 51. Feb. P. 209–233 (Кейнс Дж. М. Общая теория занятости // ИСТОКИ. Вып. 3. М.: Высшая школа экономики, 1998. С. 280–292); Keynes J.M. Economic Possibilities for our Grandchildren // Keynes J.M. Essays in Persuasion. N.Y.: Harcourt Brace, 1932. P. 358–374 (Кейнс Дж. М. Экономические возможности наших внуков // Вопросы экономики. 2009. № 6. С. 60–69); Keynes J.M. My Early Beliefs // Keynes J.M. Two Memoirs. Gr. Melchior: A Defeated Enemy and My Early Beliefs. NY.: A.N. Kelly, 1949. P. 75–104.

658

Lawson T. The Current Economic Crisis: Its Nature and the Course of Academic Economics // Cambridge Journal of Economics. 2009. Vol. 33. No. 3. P. 759–777.

659

Напомним, что словари дают несколько возможных вариантов перевода: ^вера, доверие; 2) мнение, убеждение; 3) вера, верование.

660

Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процента и денег. М.: Прогресс, 1978. С. 65.

661

Там же. С. 401.

662

Там же. С. 212–213.

663

Скиделъски Р. Указ. соч. С. 502–520.

664

Гилбоа И, Постлуэйт Э, Шмайдлер Д Вероятность и неопределенность в экономическом моделировании // Вопросы экономики. 2009. № 10. С. 46–61.

665

Пирс Ч.С. Основы прагматизма. СПб.: Алетейя, 2000. С. 7–8.

666

Перевод сделан по: Keynes J M. A Treatise on Probability // The Collected Writings of John Maynard Keynes. Vol. 8. N.Y.: St. Martin Press, 1973. Ch. 1–3.

667

Мы будем записывать это следующим образом: a/h = а.

668

См. также гл. 2, § 5

669

За исключением тех глав (например, гл. 17), в которых я обсуждаю преимущественно работы других авторов.

670

Первым автором, который это заметил, был Ансийон в работе «Doutes sur les bases du calcul des probabilités» (1794): «Dire qu'un fait passé, present ou à venire est probable, c'est dire qu'une proposition est probable» («Сказать, что некоторый факт, бывший в прошлом, нынешний или должный осуществиться в будущем, вероятен, значит сказать, что вероятно некоторое высказывание». – Примеч. перев). Это обстоятельство было подчеркнуто Булем (Boole G. Investigation of the Laws of Thought on which are Founded the Mathematical Theories of Logic and Probability. L., 1854. P. 7, 167). См. также: Czuber E. Wahrscheinlichkeitsrechnung und ihre Anwendung auf Fehlerausgleichung Statistik und Lebensversicherung. Bd. 1.Leipzig. 1903. S. 5; Stumpf К. Über den Begriff der mathematischen Wahrscheinlichkeit // Benicht über die K. Bayerische Akademie für Lendwirtschaff U. Brauekei in weihenstephan. 1892. S. 37-120. (Здесь и далее библиографические описания, данные Кейнсом, уточнены и дополнены для наст, изд.)

671

Исчисление вероятностей (нем., франц.). – Примеч. перев.

672

Эллиптическими обычно называют предложения, содержащие пропуски слов, которые подразумеваются и являются легко восстановимыми. – Примеч. перев.

673

Классификация «первичных» и «вторичных» суждений была предложена мне м-ром У.Э. Джонсоном.

674

Так в Великобритании назывались справочники, содержащие расписание поездов, которые публиковались издательством, основанным Джорджем Брэдшоу (1801–1853). – Примеч. науч. ред.

675

Эта точка зрения является весьма распространенной, ее придерживался, например, Бернулли и, между прочим, Лаплас, а также Фриз (см.: Czuber E. Die Entwicklung ser Wahrscheinlichkeitstheorie und ihre Anwendung. Leipzig. 1899. S. 12). Мнение, согласно которому вероятность связана со степенями истинности, происходит из смешения истины и достоверности. Возможно, аристотелевское представление о том, что будущие события не являются ни истинными, ни ложными, возникло именно таким образом.

676

Необходимость и невозможность в тех смыслах, которые придаются этим терминам в теории модальности, по-видимому, соответствуют отношениям достоверности и невозможности в теории вероятностей, а другие модальности, включающие в себя промежуточные степени возможности, соответствуют промежуточным степеням вероятности. Вплоть до конца XVII в. традиционное рассмотрение модальностей было, по сути дела, первоначальной попыткой ввести вероятностные отношения в формальную логику.

677

Эта проблема, с которой встречаются все современные авторы в области философии и логики, является, по моему мнению, в значительной степени проблемой стиля, и, следовательно, должна решаться с учетом соображений, которые применялись в аналогичных случаях, а не как принято сейчас. Существуют случаи, когда требуется строгое изложение, например, как в «Pnncipia Mathematica» Б Рассела [Rüssel В, Whitehead A Principia Mathematica. 3 vols. Cambridge Univ. Press, 1910–1913]. Но есть преимущества и в том, как писал Юм. Г-н Мур предложил в «Принципах этики» [Moore G.E. Principia Ethica. L., 1903; Мур Дж. Принципы этики / пер. с англ. Л.В. Коноваловой; общ. ред. И.С. Нарского. М.: Прогресс, 1984] некий промежуточный стиль, который у него отличается выразительностью и убедительностью. Но те авторы, которые стремятся к чрезмерной строгости, но не делали это так же основательно, как Рассел, иногда выглядят педантами. Им не удается удерживать внимание читателя, а из-за нарочитой сложности выражений последний не улавливает смысл, и это не компенсируется абсолютной строгостью, которая оказывается недостижимой. Путаности мысли не всегда можно избежать, обращаясь к техническому и непривычному способу изложения, который создает трудности для непосредственного восприятия текста; возможно, под покровом рафинированного формализма скрываются утверждения, которые, будучи выражены обычным языком, были бы сразу отвергнуты. Еще много можно сказать в пользу необходимости понимать сущность того, о чем мы говорим все время, и не сводить наши рассуждения к оперированию абстрактными xи у.

678

Кн. 1. Гл. 6 (цит. по изд. Венна) [Рус. перевод см.: О судебном доказательстве. СПб., 1876].

679

Читателю, возможно, вспомнится предложение Гиббона: «Следует составить „Теологический барометр“, в соответствии с которым кардинал (Бароний) и наш соотечественник, доктор Мидлтон, оказались бы на самых крайних и максимально удаленных друг от друга полюсах, поскольку один опустился на предельную ступень легковерия, что характерно для тех, кто учится, а другой дошел до высшей точки скептицизма, мудро согласовав его с религией».

680

Donkin W.F. On Certain Questions Relating to the Theory of Probabilities // Philosophical Magazine. 1851. Ser. 4. Vol. 1. P. 353–368. Это был ответ на статью Дж. Д. Форбса (Forbes J.D. On the Alleged Evidence for a Physical Connexion between Stars Forming Binary or Multiple Groups, Arising from their Proximity Alone // Philosophical Magazine. 1849. August. Ser. 3. Vol. 35. P. 132–133), в которой это мнение было поставлено под сомнение.

681

«Где бы ни использовались термины „больше“ и „меньше“, мы можем подразумевать: „в 2 раза“, „в 3 раза“ и т. д., хотя сами, возможно, и не способны произвести соответствующие вычисления» (De Morgan A. Theory of Probabilities // The Encyclopedia Metropolitana. 1837. P. 395). Он чуть более осторожен в «Формальной логике» (DeMorgan А. Formal Logic: or the Calculus of Inference Necessary Probable. 1847. P. 174, 175); но приходит к тому же выводу там, где говорит о вероятности.

682

Пароход с более чем 200 пассажирами, пропавший в июле 1909 г. на пути из Дурбана в Кейптаун. – Примеч. перев.

683

Лейбниц отмечает тонкие различия, которые проводят юристы между степенями вероятности; в предисловии к своей неоконченной работе, которая должна была быть озаглавлена «Ad Stateram jurie de gradibus probatinum et probabilitatum», он считает их логическими моделями при обсуждении проблем контингентности (Coutiirat L. La Logique de Leibniz d'apre's des documents ine'dits. Paris, 1901. P. 240).

684

Я значительно сократил первоначальный текст судебного доклада («Сапвелл против Басса»).

685

Между прочим (лат.). – Примеч. перев.

686

«Чаплин против Хикса» (1911).

687

Главной наградой в этом конкурсе была театральная роль и, согласно статье, возможность выйти замуж за пэра.

688

Суд присяжных, оценивая ущерб в 100 фунтов, не мог рассуждать так тонко, как мы здесь; ибо среднее значение вознаграждения (опускаю здесь детали, сказавшиеся на его ценности) невозможно было справедливо оценить в 400 фунтов.

689

Верно, что Лаплас и другие (включая даже современных авторов) были убеждены, что вероятность индукции измерима посредством формулы, известной как правило последовательности, согласно которой вероятность индукции, основанной на n случаях, равна отношению: (n + 1)/(n + 2). Тех, кого убедило рассуждение, с помощью которого это правило было установлено, нужно попросить отложить свое решение до того момента, как это рассуждение будет исследовано в главе 30. Здесь позволю себе лишь указать на абсурдность предположения, согласно которому для единственного случая шансы будут два к одному в его пользу – такое заключение, по-видимому, вытекает из приведенной выше формулы.

690

Весьма незначительное число авторов, занимающихся проблемой вероятности, явным образом признают, что хотя вероятность и является в некотором отношении количественной величиной, сравнение вероятностей, возможно, и не имеет числового выражения. Эджуорт в своей работе «Философия случайного» (EdgeworthF.Y. Philosophy of Chance // Mind. 1884. April. P. 225) признавал, что могут существовать важные «количественные, хотя и не числовые оценки» вероятностей. Среди тех, кто придерживался похожего мнения, можно назвать Голдшмидта (Goldschmidt L. Die Wahrscheinlichkeitsrechnung: Versuch einer Kritik. Hamburg, 1897. S. 43). Он утверждает, что невозможность сравнения на принципиальном уровне часто становится препятствием на пути оценки того, что вероятно в обычной жизни, и что не всегда имеются достаточные основания для измерения весомости одного аргумента по отношению к другому. Но в то же время числовое выражение степени вероятности, хотя вообще и невозможно, само по себе не противоречит сути понятия; и мы можем сказать, что из трех утверждений, имеющих отношение к одним и тем же обстоятельствам, одно вероятнее другого, и что одно является наиболее вероятным из всех.

691

Но не вполне случайно; ведь было бы естественно выбирать то множество, к которому принадлежит отношение достоверности.

692

Перевод текстов Рамсея и списка использованных им символов сделан по: Ramsey F.P. Truth and Probability. Further Considerations. Probability and Partial Belief// Foundations of Mathematics and other Logical Essays. L.: Routledge, 1931. P. 156–257 (1999 electronic edition). URL: htpp://cepa.newschool.edu/net.

693

Keynes J.M. A Treatise on Probability. L.: Macmillan, 1921

694

Chadwick J.A. Logical Constants // Mind. 1927. Vol. 36 (141). P. 1 – 11. – Примеч. перев.

695

Список символов, которые использует Рамсей в этой и других работах, см. на с. 472 наст. изд. – Примеч. науч. ред.

696

См.: Cambell N.P. Physics: The Elements. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1920 P. 277.

697

Ibid. P. 271.

698

Я предполагаю здесь теорию суждений Витгенштейна; вероятно, можно дать эквивалентное определение в терминах любой другой теории.

699

Пока α и β должны считаться неопределенными, чтобы быть совместимыми и с р, и с не-р.

700

Здесь β должно включать истинность р, а γ – его ложность; р больше не нуж-но быть этически нейтральным. Но мы должны предположить наличие мира с любой приписанной ему ценностью, в котором р истинно, и – мира, в котором р ложно.

701

«Вывод из проведенного выше обсуждения сделать нетрудно. Если проблема индукции формулируется в виде вопроса “Как индуктивные обобщения могут получить большую числовую вероятность?”, то это надуманная проблема, потому что ответом является: “Никак не могут”. Этот ответ не означает, однако, отрицания правомерности индукции, но представляет собой прямое следствие из природы вероятности. Он все еще не затрагивает реальной проблемы индукции, а именно “Как вероятность индукции может быть увеличена?”, и не касается обсуждения этого предмета Кейнсом» (Ritchie A.D. Induction and Probability // Mind. 1926. Vol. 35. No. 139. P. 318).

702

Peirce C.S. Chance, Love and Logic. L.; N.Y., 1923. P. 92.

703

Эти древнегреческие выражения переводятся как «необходимость сказать» и «необходимость быть» соответственно, т. е. имеется в виду логическая и онтологическая необходимость. – Примеч. перев.

704

Создается впечатление, что в теории м-ра Кейнса главные аксиомы – законы сложения и умножения – являются не чем иным, как определениями. Это просто логическая ошибка; его определения не являются формально правильными, если не предполагаются соответствующие аксиомы. Так, его определение умножения предполагает тот закон, что если вероятность a при условии bh равна вероятности c при условии dh и вероятность b при условии h равна вероятности d при условии h, то вероятность ab при условии h и вероятность cd при условии h равны.

705

Ср. у Канта: «В самом деле, знание, вполне сообразное с логической формой, т. е. не противоречащее себе, тем не менее может противоречить предмету» (Кант И. Критика чистого разума. М.: Мысль, 1994. С. 75).

706

[В более раннем варианте рукописи предыдущий абзац в некотором смысле лучше. – Ф.П.Р.

Что мы имеем в виду, когда говорим, что некая степень веры разумна? Во-первых, скорее всего мы имеем в виду то, из чего я должен исходить, если бы мне было известно мнение данного человека в какой-то момент времени, при том, что тогда я сам был таким, каков я сейчас, например, трезвым. Во-вторых, иногда мы идем дальше и спрашиваем: «Разумен ли я?» Это может означать то, что я следую некоторой процедуре, стандартам, которые мы называем научным методом и который мы оцениваем по достижениям тех, кто его применял. В этом смысле быть разумным означает думать как ученый, или следовать только логике и индукции или чему-либо аналогичному (т. е. разумным способам рефлексии). В-третьих, мы можем идти до конца и спросить, почему мы восхищаемся ученым и подвергаем критическому рассмотрению не просто индивидуальное мнение, а некую ментальную привычку как ведущую или к истине, или к той степени веры, которая является наиболее полезной (включая привычку к сомнению или частичную веру). Затем мы можем критически оценивать мнение, исходя из той привычки, которая к нему привела. Это совершенно правильно, потому что всецело зависит от такой привычки; не будет разумным получение правильного умозаключения в каком-то силлогизме, если при этом вы неопределенно припоминаете, что не учли какое-то условие, общее для обеих посылок.

Мы используем «разумный» в нескольких смыслах: 1) когда говорим, что доводы некоего ученого не кажутся мне разумными; 2) когда мы противопоставляем разум суеверию или инстинкту; 3) когда мы даем оценку новым способам мышления, таким, как предсказание.]

707

Последующее почти полностью основывается на работах К.С. Пирса (особенно на его «Иллюстрации к логике науки»: Pierce C.S. Illustrations of the Logic of Science // Popular Science Monthly. 1877. Vol. 12. Nov. P. 1 – 15; 1878. Vol. 12. Jan. P. 286–305; Apr. P. 604–615. Позднее переиздано: Pierce C.S. Chance, Love and Logic. L.; N.Y., 1923).

708

«Скорее всего» означает, что я не уверен в этом, но лишь обладаю верой некоторой степени в это.

709

Ср. также рассмотрение «общих законов» Д. Юмом в гл. 13 «О нефилософской вероятности» «Трактата о человеческой природе».

710

См. ниже раздел «Шансы».

711

Fisher R.A. Theory of Statistical Estimation // Proceedings of Cambridge Philosophical Society. 1925. No. 22. P. 700–725; Fisher R.A. Statistical Method for Research Workers. Edinburgh, 1925.

712

Nisbet R.N. The Foundations of Probability // Mind. 1926. Vol. 35. No. 137. P. 1 – 27.

713

Poincaré H. Science et Hypothèse. Paris, 1902; Idem. Science et Méthode. Paris, 1908.

714

Keynes J.M. Treatise on Probability. L.: Macmillan, 1921. P. 291.

715

Rubin I.I. Essays on Marx’s Theory of Value / transl. from 3d ed. Detroit: Black and Red, 1972; Rubin I.I. A History of Economic Thought / transl. and ed. by D. Filtzer; afterword by C. Colliot-Théléne. L.: Links Ltd, 1979; Rubin I.I. Studien zur Marxschen Werttheorie / mit einer Einleitung von A. Neusüss-Fögen. Fr. a/M.: Europäische Verlagsanstalt, 1973. См. также: Rubin I.I., Bessonow S.A. u.a. Dialektik der Kategorien. Debatte in der UdSSR (1927–1929). Interpretationen zum «Kapital». Westberlin: Verlag für das Studium der Arbeiterbewegung, 1975. Одной из первых попыток в конце 1980-х годов восстановить имя Рубина в отечественной экономической науке был комментарий А.Ю. Мелентьева к публикации: Рубин И. Стоимость как регулятор производства // Экономические науки. 1989. № 4. С. 43–44. Оригинальный анализ идей Рубина содержит диссертация южнокорейского исследователя Чжо Хён Су, выполненная в 1995 г. в Марбургском университете в ФРГ. (См.: Joe Hyeonsoo. Politische Ökonomie als Gesellschaftstheorie. Studien zur Marx-Rezeption von Isaak Iljitsch Rubin und Kozo Uno. Inauguraldissertation zur Erlangung des Grades eines Doktors der Philosophie dem Fachbereich Gesellschaftswissenschaften und Philosophie der Philipps-Universität Marburg, 1995.)

716

Подробнее о биографии Рубина см.: Васина Л.Л., Рокитянский Я.Г. Страницы жизни и творчества экономиста И.И. Рубина // Вестник Российской Академии наук. 1992. № 8. С. 129–144; Vasina L. I.I. Rubin – Marxforscher und Politökonom // Quellen und Grenzen von Marx’ Wissenschaftsverständnis / Hrsg. und Red. C.-E. Vollgraf, R. Sperl, R. Hecker. (Beiträge zur Marx-Engels-Forschung. Neue Folge 1994.) Hamburg: Argument-Verlag, 1994. S. 144–149; Васина Л.Л., Рокитянский Я.Г. Исаак Рубин // Российская наука в лицах. Кн. 1 / под общ. ред. вице-президента РА Н Н.А. Платэ; сост. Т.В. Маврина и В.А Попов. М.: Academia, 2003. С. 497–512.

717

Aus dem literarischen Nachlass von Karl Marx und Friedrich Engels / Hrsg. von Franz Mehring. Bd. 3. 1. Ausg. Stuttgart: Dietz Nachf., 1902; 3. Aufl. Stuttgart: Dietz Nachf., 1920.

718

Ильенков Э.В. Проблема идеального // Вопросы философии. 1979. № 6. С. 128–140; № 7. С. 145–158; переиздано в кн.: Эвальд Васильевич Ильенков / под ред. В.И. Толстых. М.: РОССПЭН, 2008. (Серия «Философия России второй половины XX века».) С. 153–214. См. также: Ильенков Э.В. Диалектика абстрактного и конкретного в «Капитале» К. Маркса. М.: Изд-во АН СССР, 1960; новое полное издание этой работы см.: Ильенков Э.В. Диалектика абстрактного и конкретного в научно-теоретическом мышлении. М.: РОССПЭН, 1997. См. также: Ильенков Э.В. Проблемы абстрактного и конкретного // Вопросы философии. 1967. № 9. С. 55–65; Ильенков Э.В. Диалектическая логика. Очерки истории и теории. 2-е изд., доп. М.: Политиздат, 1984 (1-е изд. 1974).

719

Центральный архив ФСБ РФ. № Р– 40156. Л. 68; подробнее см.: Васина Л.Л., Рокитянский Я.Г. Страницы жизни и творчества экономиста И.И. Рубина… С. 134–135.

720

Центральный архив ФСБ РФ. № Р– 40156. Л. 128.

721

Там же. Л. 200.

722

См.: Большая советская энциклопедия. Т. 1. М.: Советская энциклопедия. 1926. С. 244–254; Т. 2. М.: Советская энциклопедия, 1926. С. 496^199; Т. 13. М.: Советская энциклопедия, 1929. С. 623–630.

723

По обычной практике тех лет, личные дела арестованных сотрудников изымались при аресте, поэтому источником данных о работе Рубина в институте является дело Рубина, хранящееся в Центральном архиве ФСБ РФ.

724

К сожалению, имя Владимирова установить не удалось, в ИМЭ он работал до конца 1930 г. (РГАСПИ. Ф. 374. Он. 1. Д. 3. Л. 35).

725

См. Rosdolsky R. Zur Entstehungsgeschichte des Marxschen «Kapital». Der Rohentwurf des «Kapital» 1857-58. Bd. I. Fr. a./M.: Europäische Verlagsanstalt, 1968. S. 98, 104; Bd. 2. Fr. a./M.: Europäische Verlagsanstalt, 1968. S. 675.

726

Первое издание МЭГА выходило с 1927 г. по 1935 г. Из запланированных 42 томов первой МЭГА вышло из печати всего 11 томов (12 книг) этого издания. Начиная с 1975 г. издается второе академическое издание МЭГА – Полное собрание сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса на языке оригинала: Karl Marx / Friedrich Engels. Gesamtausgabe (MEGA2). К концу 2010 г. вышло в свет 65 томов (124 книги) из запланированных 123 томов этого издания – 65 томов с текстами К. Маркса и Ф. Энгельса и 59 томов научного аппарата. В дальнейшем данное издание обозначается сокращенно МЭГА или MEGA2. Подробнее об издании МЭГА см.: Васина Л.Л. Публикация литературного наследия К. Маркса и Ф. Энгельса в международном издании МЭГА (история, современное состояние и значение) // Экономическая история России: проблемы, поиски, решения. Ежегодник. Вып. 4 / под ред. д-ра экон. наук, проф. М.М. Загорулько. М.; Волгоград: Изд-во Волгоградского гос. ун-та, 2002. С. 119–152.

727

MEGA2 Bd. П/2. Berlin: Dietz Verlag, 1980. S. 94-245, 370–402.

728

См.: Рубин И.И. К истории текста первой главы «Капитала» К. Маркса // Архив К. Маркса и Ф. Энгельса / под ред. Д. Рязанова. Кн. IV. М.; Л.: Гос. изд., 1929. С. 63–91.

729

См.: Архив К. Маркса и Ф. Энгельса / под ред. Д. Рязанова. Кн. I. M.; Л.: Гос. изд., 1924. С. 478^190; Кн. III. М.; Л.: Гос. изд., 1927. С. 491^198; Кн. IV. М.; Л.: Гос. изд., 1929. С. 454–163 и 485–195.

730

См.: Рубин И.И. Личное дело. (Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 5144. Он. 2. Д. 4. Л. 122–135.)

731

См.: Шабе С. Еще раз о проблеме общественного труда в экономической системе Маркса (ответ на антикритику И. Рубина) // Под знаменем марксизма. 1928. № 7–8. С. 112–149; Бессонов С.А. Против выхолащивания марксизма // Проблемы экономики. 1929. № 1. С. 123–144; № 2. С. 78–117; Рубинщина или марксизм. Против идеализма и метафизики в политической экономии. Сб. статей / под ред. С.А. Бессонова и А.Ф. Кона. М.; Л.: Гос. изд-во, 1930; Абергауз Г., ДукорГ. Очерки методологии политической экономии / с предисл. С.Л. Ронина. М.: Мол. гвардия, 1931. Оценка Рубина как представителя «идеалистического направления» в политической экономии была воспроизведена в статье о Рубине В.Е. Маневича в энциклопедии «Политическая экономия» (см.: Политическая экономия. Энциклопедия. Т. 3. М.: Советская энциклопедия, 1979. С. 510).

732

Милютин В., Борилин Б. К разногласиям в политической экономии // Большевик. 1930. № 2. С. 48–63

733

Мушперт Я. За действительную борьбу против леваков // Правда. 19 ноября 1930.

734

См.: Процесс контрреволюционной организации меньшевиков (1 марта – 9 марта 1931 г.). Стенограмма судебного процесса, обвинительное заключение и приговор. М., 1931. С. 17–18, 26, 28–29, 48, 112, 120, 128, 139–150, 170, 229, 359–360, 425–131. Приведенные страницы включают признательные показания Рубина на процессе.

735

Центральный архив ФСБ РФ. № Н-7824. Т. 11. Л. 8–9; РГАСПИ. Ф. 374. Он. 1. Д. 11.Л. 45.

736

Документы дела И.И. Рубина (ордер на арест, постановление об избрании меры пресечения, протоколы допросов с 24 января по 21 февраля 1931 г. и др.) см.: Меньшевистский процесс 1931 года. Сборник документов в 2-х кн. Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 554–636. Признательные показания И.И. Рубина см.: там же. С. 560–563, 566–567, 577–580, 580–582, 586–588, 626–627.

737

Центральный архив ФСБ РФ. № Н-7824. Т. 11. Л. 160. Письмо И.И. Рубина Д.Б. Рязанову опубликовано впервые в кн.: Меньшевистский процесс 1931 года… Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 609. См. также: Васина Л.Л., Рокитянский Я.Г. Страницы жизни и творчества экономиста И.И. Рубина… С. 140–141.

738

Российский государственный архив социально-политической истории (РГА-СПИ). Ф. 374. Он. 2. Д. 4.

739

Протокол очной ставки между Д.Б. Рязановым и И.И. Рубиным от 20 февраля 1931 года см.: Меньшевистский процесс 1931 года… Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 632–633.

740

РГАСПИ. Ф. 374. Оп. 2. Д. 4. Л. 31.

741

Медведев P.A. О Сталине и сталинизме. М.: Прогресс, 1990. С. 252.

742

Процесс контрреволюционной организации меньшевиков (1 марта – 9 марта 1931 года)… С. 466, 471.

743

О последнем периоде жизни И.И. Рубина см.: Рокитянский Я.Г. Последние дни профессора И.И. Рубина. По материалам следственного дела // Вестник Российской Академии наук. 1994. № 9. С. 828–834.

744

РГАСПИ. Ф. 374. Оп. 2. Д. 2. См. также: Рубин И.И. Учение Рикардо о капитале // Вестник Российской Академии наук. 1992. № 8. С. 144–152.

745

См.: Рокитянский Я.Г. Указ. соч. С. 830.

746

РГАСПИ. Ф. 374. Оп. 2. Д. 4. Л. 33. Медведев P.A. О Сталине и сталинизме… С. 252.

747

Меньшевистский процесс 1931 года… Кн. 1. М.: РОССПЭН, 1999. С. 26.

748

См., напр.: Выгодский В.С. К истории создания «Капитала». М.: Мысль, 1970. С. 101–103, 259–262; Багатурия Г.А., Выгодский B.C. Экономическое наследие Карла Маркса (история, содержание, методология). Гл. 16: Вещественное содержание и социальная форма экономических процессов и категорий. М.: Мысль, 1976. С. 242–250.

749

Рубин И.И. К истории текста первой главы «Капитала» К. Маркса // Архив К. Маркса и Ф. Энгельса / под ред. Д. Рязанова. Кн. IV. М.; Л.: Гос. изд., 1929. С. 63–91; см. также: Шкредов В.П. Анализ формы стоимости в I томе «Капитала» // Очерки по истории «Капитала» К. Маркса. М.: Политиздат, 1983. С. 249–310; Тронев К.П. О предмете и содержании первого отдела I тома «Капитала» К. Маркса // Российский экономический журнал. 2007. № 9-10. С. 62–97.

750

РГАСПИ. Ф. 374. Он. 2. Д. 1.

751

Эта датировка начала работы над рукописью, основанная на комплексной оценке рукописи, включая использованные Рубиным источники, относящиеся ко времени не позднее 1923 г., была впоследствии подтверждена документами дела И.И. Рубина в Центральном архиве ФСБ. (Д. № Р– 40156. Л. 102.)

752

См. с. 535, 555 и 557 наст. изд.

753

Архив К. Маркса и Ф. Энгельса/ под ред. Д. Рязанова. Кн. III. M.; Л.: Гос. изд… 1927. С. 491–198.

754

Там же. С. 491, 498.

755

См.: ГАРФ. Ф. 5144. Оп. 2. Д. 4. С. 124.

756

Маркс К. К критике политической экономии / пер. с нем. П.П. Румянцева. 3-е изд. Пг.: Комм. ун-т, 1922. С. 36; Marx K. Zur Kritik der politischen Ökonomie / hrsg. von K. Kautsky. 9. Aufl. Stuttgart-Berlin: Dietz, 1922. S. 3. (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 15; Karl Marx / Friedrich Engels. Gesamtausgabe (MEGA2). Bd. II/2: Marx K. Zur Kritik der politischen Ökonomie. Erstes Heft // Marx K. Ökonomische Manuskripte und Schriften 1858–1861. Berlin: Dietz Verlag, 1980. S. 108.) Далее при ссылках на работу Маркса «К критике политической экономии» даются страницы только т. 13 второго издания Сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса и тома МЭГА2 II/2. В номерах томов издания МЭГА римская цифра означает номер отдела, арабская – порядковый номер тома в соответствующем отделе данного издания. Отдел II издания МЭГА, объемом в 15 томов (23 книги, некоторые тома состоят из нескольких книг), включает черновые экономические рукописи Маркса за период с 1857 по 1881 год, непосредственно относящиеся к работе Маркса над «Капиталом», а также рукописи Энгельса 1883–1894 годов, связанные с подготовкой к печати второго, третьего и четвертого томов «Капитала». Во втором отделе МЭГА опубликованы также четыре издания первого тома «Капитала» и его первые французский и английский переводы, вышедшие при жизни Маркса и Ф. Энгельса. Каждый том (книга) МЭГА состоит, в свою очередь, из двух частей: книги с текстами и книги научного аппарата к публикуемым текстам.

757

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 25; MEGA2 Bd. II/2. S. 117.

758

Там же. С. 19. Ibid. S. 112.

759

Маркс К. Капитал. Критика политической экономии / полный пер. с 4-го, пров. Ф. Энгельсом нем. изд., под ред. П. Струве. Изд. 2-е. Т. 1. СПб.: О.Н. Попова, 1906. (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 45; Karl Marx / Friedrich Engels. Gesamtausgabe (MEGA). Bd. II/5: Karl Marx. Das Kapital. Kritik der politischen Ökonomie. Erster Band. Hamburg 1867. Berlin: Dietz Verlag, 1983. S. 18–19; Bd. II/10: Karl Marx. Das Kapital. Kritik der politischen Ökonomie. Erster Band. Hamburg 1890. Berlin: Dietz Verlag, 1991. S. 39; Bd. II/7: Karl Marx. Le Capital. Paris 1872–1875. Berlin: Dietz Verlag, 1989. S. 21.) Далее при ссылках на первый том «Капитала» К. Маркса даются страницы только т. 23 2-го издания Сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса и томов издания МЭГА2: II/5 (первое немецкое издание), II/6 (второе немецкое издание), II/7 (французское издание) или II/10 (четвертое немецкое издание).

760

Рубин имеет в виду следующее место из первого тома «Капитала»: «…Для того чтобы определять и сравнивать площади всех прямолинейных фигур, последние рассекают на треугольники. Самый треугольник сводят к выражению, совершенно отличному от его видимой фигуры, – к половине произведения основания на высоту. Точно также и меновые стоимости товаров необходимо свести к чему-то общему для них, большие или меньшие количества чего они представляют» (см.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 45).

761

Marx [К.] Lohn, Preis und Profit. Цит. по изданию: Diehl-Mombert. Ausgewählte Lesestücke zum Studium der politischen Oekonomie / [Hrsg. von Karl Diehl und Paul Mombert.] B[d]. 5. Abt. IL [Karlsruhe: B. Braun,] 1920. S. 93.

762

Marx K. Theorien über den Mehrwert. Zur Kritik der politischen Ökonomie / hrsg. v. K. Kautsky. 3. unveränd. Aufl. Bd. 3. Stuttgart: Dietz, 1919. (MEGA2 Bd. II/3.4: Marx Karl. Zur Kritik der politischen Ökonomie (Manuskript 1861–1863). Teil 3. Berlin: Dietz Verlag, 1979. S. 1329; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 26. Ч. III. С. 147.)

763

MEGA2 Bd. II/3.4. S. 1322. Ср.: ibid., S. 1323, 1315, 1331 и др.; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 26. Ч. III. С. 137.

764

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 46.

765

Такого мнения придерживается [Franz] Petry. [См.: Petry F.] Der soziale Gehalt der Marxschen Werttheorie. [Jena: Fischer,] 1916. [S.2.]

766

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 26. Ч. III. С. 136, 140.

767

Там же. С. 140.

768

Там же. С. 32–33, 157, 158.

769

Там же. С. 140.

770

О понятии «меры» у Гегеля см.: Куно Фишер. История новой философии. Т. 8. Полутом I. [СПб.: Жуковский, ] 1902. С. 490–495

771

Цитировано по указанному немецкому изданию, S. 94. В русском переводе (Госиздат 1920 г.) терминология Маркса совершенно исчезла: функция переводится словом «проявление», а субстанция – «элемент». [Ср.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 16. С. 124.]

772

Ср. «Заработная плата, цена и прибыль»: «Овеществленный, фиксированный или, если угодно, кристаллизованный общественный труд». Там же, S. 94–95. [См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 16. С. 124.]

773

В русском переводе В.[Α.] Базарова и И.И. Степанова переведено: «той же общественной единицы человеческого труда» (К[апитал] I, с. 14). [См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 56; MEGA2 Bd. II/IO: Marx К. Das Kapital. Kritik der politischen Ökonomie. Erster Band. Hamburg 1890. Berlin: Dietz Verlag, 1991. S. 49.] «Einheit» означает здесь «единство»; ср.: Kritik, S. 3, Theorien. B[d]. Ill, S. 150. [MEGA2 Bd. II/2. S. 109; Маркс К., ЭнгельсΦ. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 15; Т. 26. Ч. III. С. 129.]

774

См.: MEGA2 Bd. II/2. S. 119–120; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 28.

775

См.: MEGA2 Bd. II/6: Marx K. Das Kapital. Kritik der politischen Ökonomie. Erster Band. Hamburg 1872. Berlin: Dietz Verlag, 1987. S. 709; Bd. II/10. S. 17; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 21.

776

См.: MEGA2 Bd. II/2. S. 120; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 28.

777

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 102.

778

См.: MEGA2 Bd. II/2. S. 127; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 35. Перевод цитаты близок к изданию работы Маркса «К критике политической экономии» 1929 г.

779

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 26. Ч. III. С. 165.

780

Kaulla [Rudolf]. Die Grundlagen des Geldwerts. [Stuttgart, Berlin: Verlagsgenossenschaft «Freiheit», ] 1920. S. 15, 18.

781

Elster [Karl]. Die Seele des Geldes. [Jena: Fischer,] 1920. S. 53.

782

Правильнее, по нашему мнению, перевести последнюю фразу следующим образом: «Они удовлетворяют разнообразные потребности своих собственных производителей лишь постольку, поскольку» и т. д. Особенность стиля Маркса заключается в том, что он слово «nur» (лишь) часто ставит в середине главного предложения, но логически относит ограничение ко всему придаточному предложению. [См.: MEGA2 II/10. S. 73.] При буквальном переводе половина «Критики полит[ической] экон[омии]» оказалась бы лишенною всякого смысла.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 83. Замечание Рубина о не совсем адекватном переводе данной цитаты абсолютно справедливо, но так как оно, видимо, не было известно подготовителям тома 23 второго издания Сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса, то данное место осталось в прежней редакции.

783

Там же. С. 51.

784

Маркс указывает, что Петти и Адам Смит понимали только первую сторону процесса разделения труда. «Критика», с. 54 и 58. [См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 39–40 и 45.]

785

Там же. С. 83–84.

786

Zur Kritik, S. 32. В русском переводе (с. 53) перевод неточный. [См.: MEGA2 II/2. S. 130; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 38.]

787

Там же. С. 95.

788

MEGA2 Bd. II/2. S. 120; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 28–29.

789

Ibid. S. 121. Там же. С. 30.

790

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 26. Ч. III. С. 137.

791

MEGA2 Bd. II/2. S. 121; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 30.

792

Ibid. S. 120. Там же. С. 28.

793

Ibid. S. 122. Там же. С. 30.

794

В рукописи: «отчудить»; в последующих изданиях данное место переведено: «сбыть». См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 96.

795

Там же.

796

Там же. С. 78. Постраничное примечание 24.

797

Первая сторона больше подчеркнута Марксом в «Критике политической экономии», вторая – в «Капитале», в главе второй и в учении о формах стоимости.

798

Там же. С. 79.

799

Там же. С. 65, 68, 72, 76–77, 78, 80.

800

Там же. С. 80.

801

MEGA2 Bd. II/2. S. 120; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 28, 29.

802

Ibid. S. 127. Там же. С. 35.

803

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 143, 144.

804

Там же. С. 94.

805

Рыкачев А.[М.] Деньги и денежная власть. [Опыт теоретического истолкования и оправдания капитализма. Ч. 1. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, ] 1910. С. 81.

806

Там же. С. 61.

807

Рыкачев А.[М.] Указ. соч. С. 163.

808

Там же. С. 77.

809

Там же. С. 66.

810

Там же. С. 104.

811

Там же. С. 102.

812

Гильфердинг [Р.] Финансовый капитал. [Авторизованный пер. с нем. И. Степанова. 2-е, испр. изд. Пг.: Книга, ] 1918. С. 25. [3-е изд. вышло также в Петрограде в 1918 г. Рубин использовал одно из этих изданий.]

813

Гильфердинг [Р.] Указ. соч. С. 27.

814

Theorien über den Mehrwert. В[d]. III. S. 157. [Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 26. Ч. III. С. 134.]

815

Рубин имеет в виду немецкого филолога, исследователя античности Августа Бёка (Böckh) (1785–1867), который в своей работе «Метрологические изыскания веса и меры древности в их взаимоотношении» («Metrologische Untersuchungen über Gewichte, Münzfüsse und Masse des Alterthums in ihrem Zusammenhange»), вышедшей в 1838 г. в Берлине, доказывал, что первые единицы веса монет были определены теоретическим путем и введены как результат административных распоряжений. По мнению В.В. Святловского, работа которого «Происхождение денег и денежных знаков» (М.; Пг.: Гос. изд., 1923) послужила для Рубина источником дан ной информации, теория Бека, не имевшая реального исторического обоснования, была «навеяна воспоминаниями о деятельности Великой французской революции, имен но таким путем разрешившей вопрос о новой метрической системе» (см.: Святловский В.В. Указ. соч. С. 4).

816

«Бессознательных» не в абсолютном смысле, а в том, что участники обмена не ставили себе целью создание денег, возникновение которых явилось непреднамеренным, «гетерогенным» результатом их массовых действий.

817

MEGA2 Bd. II/2. S. 128; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 36.

818

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 96.

819

Там же. С. 97.

820

MEGA2 Bd. II/2. S. 129; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 37.

821

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 97.

822

MEGA2 Bd. II/2. S. 128; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 36.

823

Ibid. Там же.

824

Helfferich [Karl]. Das Geld. [Leipzig: C.L. Hirschfeld,] 1923. S. 13–14.

825

Туган-Барановский [М.И.] Основы политической экономии. [Пг.: Право, ] 1917. С. 242.

826

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 98.

827

Там же.

828

MEGA2 Bd. II/2. S. 128; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 36.

829

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 98–99.

830

[Helfferich K. Op. cit. S.] 16. Роль предметов, получаемых путем внешнего обмена, в качестве первых денег отмечает и Вагнер. ([См.:] Wagner [Adolf]. Theoretische Sozialökonomik [oder Allgemeine und theoretische Volkswirtschaftslehre.] II. Abt. В[d]. 2. [Geld und Geldwesen. Leipzig: Winter,] 1909. S. 130.)

831

MEGA2 Bd. II/2. S. 215; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 136.

832

Ibid. S. 212–215. Там же. С. 133–136.

833

Ibid. S. 215. Там же. С. 137; Т. 23. С. 99.

834

См. статью Е. Преображенского о русском рубле в «Вестнике Социалистической Академии» за 1923 год. [См.: Преображенский Е.[А.] Теоретические споры о золотом и товарном рубле // Вестник Социалистической Академии. Кн. 3. М.; Пг., 1923. С. 58–84.]

835

Рубин имеет в виду идеи, развиваемые Г.Ф. Кнаппом в первых двух главах работы «Государственная теория денег». (См: Knapp [Georg Friedrich]. Staatliche Theorie des Geldes. 3. Aufl. [München, Leipzig: Dunker und Humblot,] 1921.) Под пензаторными платежными средствами Кнапп понимал те платежные средства, которые необходимо было подвергать процедуре взвешивания для последующего определения стоимости (ценности) предмета обмена. Хартальные (от слова «Charta», т. е. хартия) платежные средства (§ 2 первой главы книги так и назывался: «Хартальные платежные средства») уже имели, по Кнаппу, фиксированное значение, выраженное, как правило, в монетах определенного достоинства.

836

Ridgeway W. The Origin of Metallic Currency and Weight Standards. Cambridge: University Press, 1892. P. 124–133.

837

Святловский [В.В.] Происхождение денег и денежных знаков. [М.; Пг.: Госиздат, ] 1923. С. 45.

838

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 107.

839

Здесь холст фигурирует у Маркса в качестве денег.

840

Там же. С. 78.

841

Там же. С. 66.

842

Там же. С. 76.

843

Там же.

844

MEGA2 Bd. II/2. S. 136–137; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 45–46.

845

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 60.

846

Там же.

847

Там же. С. 67.

848

Там же. С. 68.

849

Там же.

850

По-русски «частный» обозначает иногда то же самое, что «конкретный» или «особенный». У Маркса говорится здесь о «Privatarbeit», т. е. труде, организованном в форме частнокапиталистического (или вообще частнотоварного) предприятия.

851

Там же.

852

См. об этом приложение. <Приложение в рукописи отсутствует.>

853

Маркс К. Капитал. Т. 3. Ч. 2. М.; Пг.: Гос. изд-во, 1923. См. также: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 25. Ч. 2. С. 452.

854

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 114.

855

Там же.

856

Ср. меткое замечание [Ф.] Петри: «Метаморфоз товара есть перемена общественного положения его производителя, частный труд последнего получает форму труда общественно значимого» (Petry [Franz]. Der soziale Gehalt der Marxschen Werttheorie. [Jena: Fischer,] 1916. S. 64–65).

857

См. нашу книгу «Очерки по теории стоимости Маркса», с. 60 (цит. по первому изданию 1923 г.). [См.: Рубин И.И. Очерки по теории стоимости Маркса. М.: Гос. изд., 1923.]

858

Там же. С. 124.

859

MEGA2 Bd. II/2. S. 123; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 32.

860

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 26. Ч. III. С. 132.

861

Что под «равным» Маркс понимает здесь именно простой, средний, необученный труд, а под «необходимым» общественно необходимый, см.: Theorien… В[d]. III. S. 160. Под «всеобщим» он здесь, как и в «Критике», понимает труд абстрактный. [См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 26. Ч. III. С. 137.]

862

[Гильфердинг Р.] Финансовый капитал. [Пг.: Книга, ] 1918. С. 26.

863

Каутский [К.] Деньги // Деньги и денежное обращение в освещении марксизма. [М.: Финансово-экономическое бюро НКФ,] 1923. С. 146.

864

Wagner Ad. Theoretische Sozialoekonomik… II. Abt. Bd. 2. [Leipzig: Winter, 1909.] S. 119.

865

Каутский [К.] Там же. С. 146.

866

Гильфердинг [Р.] Финансовый капитал. [Новое пересм. 3-е изд. М.: Гос. изд. ] 1923. С. 10. Курсив наш. [– И. Р.]

867

К[апитал] I. С. 61.

Там же. Т. 23. С. 104.

868

Kapital, I. S. 64. В русском переводе (с. 71) после слова «функционирует» поставлено лишнее слово «лишь». В подлиннике слово «nur» относится по смыслу ко всему придаточному предложению: в переводе ему соответствует слово «только».

См.: MEGA2 Bd. II/10. S. 98; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 113.

869

К[апитал] I. С. 60.

870

К[апитал] I. С. 61.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 102.

871

К[апитал] I. С. 56.

Там же.

872

Там же. С. 56.

Там же. С. 98.

873

Там же. С. 60.

Там же. С. 102.

874

Knapp [Georg Friedrich]. Staatliche Theorie des Geldes. 3. Aufl. [München, Leipzig: Duncker und Humblot,] 1921. S. 36

875

Schumpeter [Joseph]. Das Sozialprodukt und die Rechenpfennige. [Glossen und Beiträge zur Geldtheorie von heute] // Archiv für Sozialw[issenschaft] und Sozialp[olitik]. [Tübingen.] 1917/1918. B[d]. 44. S. 640.

876

Трахтенберг И.А. Бумажные деньги. [Очерки теории денег и денежного обращения. М.: Моск. рабочий, ] 1922. С. 17–18.

877

Там же. С. 76.

Там же.

878

Kritik. S. 48 (рус. перев., [с. ] 63).

MEGA2 Bd. II/2. S. 141; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 51.

879

Ibid. Там же.

880

Kritik. S. 49 (рус. перев., [с. ] 63).

Ibid. Там же.

881

Там же. S. 26 (рус. перев., [с. ] 49).

MEGA2 Bd. II/2. S. 124; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 33.

882

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 76.

883

При анализе теории денег мы отвлекаемся от явлений расширенного воспроизводства.

884

В чем обвиняет его Graziadei [A.] Preis und Mehrpreis in der kapitalistischen Wirtschaft. (Kritik der Marxschen Werttheorie). [Berlin: Prager,] 1923. [S. 17, 38–39, 67, 104, 106 и след.]

885

Так представляет себе функцию денег как мерила стоимости И.А. Трахтенберг. [См.: Трахтенберг И.А.] Цит. соч. С. 30–31.

886

К[апитал] I. С. 55.

Там же. С. 97.

887

Там же. С. 56. (Курсив наш. [– И. Р.])

Там же. С. 98.

888

Там же. С. 41. (Курсив наш. [– И. Р.])

Там же. С. 83.

889

Kritik. [S.] 74, рус. перев., [с. ] 78.

MEGA2 Bd. II/2. S. 157; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 71.

890

Ibid. [S.] 76, рус. перев., [с. ] 79.

Ibid. S. 159. Там же. С. 72.

891

К[апитал] I. С. 91.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 134.

892

K[апитал] I. С. 63.

Там же. С. 106.

893

Kritik, S. 51, рус. перев., [с. ] 65.

MEGA2 Bd. II/2. S. 143; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 53.

894

Ibid. S. 52, рус. перев., [с. ] 65.

Ibid. Там же. С. 54.

895

К[апитал] I. С. 70.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 113.

896

Kritik. S. 53, рус. перев., [с. ] 66.

MEGA2 Bd. II/2. S. 144; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 54.

897

К[апитал] I. С. 70.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 112.

898

К[апитал] I. С. 74–75.

Там же. С. 117.

899

К[апитал] I. С. 71–72.

Там же. С. 114.

900

Там же. С. 72

Там же.

901

К[апитал] I. С. 72.

Там же.

902

Там же, с. 73.

Там же. С. 116.

903

К[апитал] I. С. 72.

Там же. С. 114.

904

Там же. С. 72.

Там же.

905

Там же. С. 78.

Там же. С. 121.

906

Kritik. S. 83–84, рус. перев., [с. ] 84.

MEGA2 Bd. II/2. S. 164; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 78.

907

[Ibid., рус. перев. ] там же.

Ibid. Там же.

908

Kritik. S. 88, рус. перев., [с. ] 86

Ibid. S. 166. Там же. С. 81.

909

Ibid. S. 88, 91, рус. перев., [с. ] 86 и 88.

Ibid. S. 166–167, 169. Там же. С. 81–82 и 84.

910

К[апитал] I. С. 73.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 115.

911

Там же. С. 73.

Там же.

912

К[апитал] I. С. 73–74.

Там же. С. 116.

913

Theorien über den Mehrwert. В[d]. II. Т[h]. 2. S. 277.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 26. Ч. II. С. 559.

914

К[апитал] I. С. 78.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 121.

915

К[апитал] I. С. 81.

Там же. С. 124.

916

Kritik. S. 82, рус. перев., [с. ] 83.

MEGA2 Bd. II/2. S. 163; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 77

917

«Полным метаморфозом» Маркс называет оба акта процесса обращения, взятые как целое Т – Д – Т.

918

Kritik. S. 83, рус. перев., [с. ] 83.

Ibid. S. 163–164. Там же. С. 78.

919

[Ibid., рус. перев. ] там же.

Ibid. S. 164. Там же.

920

Поэтому «полный метаморфоз товара… предполагает четыре противоположности и три действующих лица» (К[апитал] I, с. 79) [Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 121], так как одно из них участвует в обоих актах обращения.

921

Кгitik. S. 85–86, рус. перев., [с. ] 85.

Ibid. S. 165–166. Там же. С. 80–81.

922

К[апитал] I. С. 81.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 124.

923

В высшей степени показательна для хода идей Маркса такая двойная характеристика процесса обращения, к которой он часто прибегает. Как объект производственных отношений людей, товар начинает «первую половину обращения». Как вещь с определенною социальною формою, он совершает «первый метаморфоз».

924

Kritik. S. 81, рус. перев., [с. ] 82.

MEGA2 Bd. II/2. S. 162; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 76–77.

925

К[апитал] I. С. 79. (Курсив наш. [– И. Р.])

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 122.

926

Результатом указанного характера средневекового обмена являлся отлив денег (благородных металлов) из Европы на Восток, продолжавшийся, то усиливаясь, то ослабевая, в течение всего средневековья. Ср.: Sombart [W. ] Der moderne Kapitalismus. В[d.] I. H[lbd]. 1. [4. Aufl.] [München, Leipzig: Duncker und Humblot,] 1921. S. 418, 420, 423.

927

К[апитал] I. С. 81.

Там же. С. 125.

928

Kritik. S. 85, рус. перев., [с. ] 84–85. (Курсив Маркса. [ – И. Р.])

MEGA2 Bd. II/2. S. 165; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 79.

929

Kritik. S, 90, рус. перев., [с. ] 87–88. Присущее товарному хозяйству «возвращение денег к исходному пункту» часто отмечается Марксом, между прочим, во II томе «Капитала», в известных схемах воспроизводства всего общественного капитала и его составных частей. Правда, в другом месте Маркс как будто ослабляет свое утверждение, указывая, что не во всех отдельных случаях простого товарного обращения проявляется эта тенденция возвращения денег к исходному пункту (Kritik. S. 92–93, рус. перев., [с. ] 89 [см.: MEGA2 Bd. II/2. S. 169–170; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 85.]), но этим, по нашему мнению, он не думает отрицать общего значения указанной тенденции для товарного хозяйства.

Ibid. S. 168. Там же. С. 83.

930

По-видимому, Рубин имеет в виду термин «Volkswirtschaft», употреблявшийся в работах немецких экономистов того времени.

931

К[апитал] I. С. 75–76.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 118.

932

Kritik. S. 75, рус. перев., [с. ] 79.

MEGA2 Bd. II/2. S. 158; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 71–72.

933

К[апитал] I. С. 73.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 116.

934

Kritik.; S. 80, рус. перев., [с. ] 82.

MEGA2 Bd. II/2. S. 162; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 76.

935

К[апитал] I. С. 84.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 126–127.

936

Там же. С. 83. То же в Kritik, S. 88–89, рус. перев., [с. ] 87.

Там же. С. 126; см. также: MEGA2 Bd. II/2. S. 167; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 82.

937

Там же. С. 83.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 126.

938

См. выше главу о «мере стоимости» [с. 564–576 наст. изд.]

939

Здесь предполагается, как и вообще в теории стоимости и денег, состояние равновесия в общественном производстве и, следовательно, продажа товара по его стоимости.

940

Точнее говоря: в преемственности социальной формы этих вещей.

941

К[апитал] I. С. 79.

Там же. С. 122.

942

Kritik. S. 78, рус. перев., [с. ] 81.

MEGA2 Bd. II/2. S. 160–161; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 74.

943

K[апитал] I. С. 76. То же Kritik. S. 79, рус. перев., [с. ] 81.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 119; см. также: MEGA2 Bd. II/2. S. 160–161; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 74–75.

944

Kritik. S. 89, рус. перев., [с. ] 87.

MEGA2 Bd. II/2. S. 167; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 82.

945

Kritik. S. 83, рус. [перев. ] с. 83.

Ibid. S. 163. Там же. С. 78.

946

Разумеется, при предположении, что на рынке друг другу противостоят только товаропроизводители.

947

К[апитал] I. С. 98.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 141.

948

Там же. С. 99 – 100.

Там же. С. 142.

949

Там же. С. 101.

Там же. С. 143.

950

К[апитал] III. [Ч.] 2. С. 135 и 136. [Маркс К. Капитал. Т. 3. Ч. 2. М.; Пг.: Госиздат, 1923.]

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 25. Ч. II. С. 147–148.

951

Эти «подарки также служат обычно для дарящего средством укрепить свою социальную позицию, купить помощь или нейтралитет могущественного соседа и т. п. В середине ХVIII века один из индийских князей, занявший престол при помощи английских войск, преподнес начальнику последних, известному Clive’y, «подарок» в размере от 2 до 3 миллионов золотых рублей» (Macaulay [Th.B.] [Lord Clive] // Cri tical and historical essays. [Vol. 1.] [London: J.M. Dent & Sons Ltd,] 1907. P. 518). Такими примерами полна история Индии. Неудивительно, что такого рода «подарки» делались предметом вымогательства со стороны «даримых»: «Согласно одному документу, представленному в парламент, между 1757 и 1766 годами компания (речь идет о знаменитой Ост-Индской компании, на службе которой состоял и упомянутый Clive. – И. Р.) и ее должностные лица заставили индийцев подарить себе 6 миллионов фун. стерл.» (К[апитал] I. С. 745–746) [Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 762].

952

Wagner [A.] Theoretische Sozialökonomik… II. Abt. 2. Bd. 2. [Leipzig: Winter,] 1909. S. 377.

953

К[апитал] III. [Ч.] 2. С. 131, 133 и след.

Там же. С. 142, 145–146.

954

Kritik. S. 122, рус. перев., [с. ] 106.

MEGA2 Bd. II/2. S. 189–190; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 108–109.

955

Kritik. S. 131, рус. перев., [с. ] 110–111.

Ibid. S. 195. Там же. С. 115.

956

Kritik. S. 123, рус. перев., [с. ] 106.

Ibid. S. 189. Там же. С. 109.

957

Ibid, S. 136, рус. перев., [с. ] 113.

Ibid. S. 198. Там же. С. 119.

958

Здесь «деньги» противопоставляются «монете».

959

К[апитал] I. С. 99 – 100.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 142.

960

Kritik. S. 132–133, рус. перев., [с. ] 111.

MEGA2 Bd. II/2. S. 196; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 116.

961

К[апитал] I. С. 101.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 144.

962

Kritik. S. 127–128, рус. перев., [с. ] 108–109.

MEGA2 Bd. II/2. S. 193; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 112.

963

Kritik. S. 133, рус. перев., [с. ] 112.

Ibid. S. 196. Там же. С. 116–117.

964

«Собиратель сокровищ, поскольку аскетизм его связан с деятельным трудолюбием, по религии своей является в сущности протестантом и еще более пуританином» (Kritik. S. 128, рус. перев., [с. ] 109) [MEGA2 Bd. II/2. S. 193; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 113]. Эти слова Маркса нашли блестящее подтверждение в известной работе Макса Вебера о связи между пуританизмом и «капиталистическим духом». Зомбарт в своей книге «Der Bourgeois» вполне правильно вносит ограничения в «выводы» Вебера, явно преувеличившего роль пуританизма в возникновении и развитии капитализма. [См.: Sombart W. Der Bourgeois. Zur Geistesgeschichte des modernen Wirtschaftsmenschen. München, Leipzig: Duncker und Humblot, 1923.]

965

О роскоши «новых богачей» из среды буржуазии в ХVII – ХVIII веках см. Sombart [W. ] Der moderne Kapitalismus. B[d]. I. H[lbd]. 2. 4. Aufl. [München, Leipzig: Duncker und Humblot,] 1921. S. 727 и след. [до с. 749.]

966

К[апитал] I. С. 103.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 145.

967

K[апитал] I. С. 102; Kritik. S. 134–135 и 136, рус. перев., [с. ] 113 и 113–114.

Там же. См. также: MEGA2 Bd. II/2. S. 197; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 117–118.

968

Kritik. S. 159, рус. перев., [с. ] 126–127.

MEGA2 Bd. II/2. S. 215; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 136.

969

Kritik. S. 122, рус. перев., [с. ] 105; также К[апитал] I, с. 98.

Ibid. S. 189. Там же. С. 108; Т. 23. С. 141.

970

К[апитал] I. С. 98. (Курсив наш. [– И.Р.])

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 141.

971

Kritik. S. 126, рус. перев., [с. ] 107.

MEGA2 Bd. II/2. S. 191; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 111.

972

Здесь, разумеется, речь идет только о том товаре, стоимость которого он после продажи тезаврирует (превращает в сокровище). Поскольку он часть своих товаров продает с целью на вырученные деньги купить другие, он выступает не как собиратель сокровищ, а как простой участник кругооборота Т – Д – Т.

973

Здесь имеется в виду как личное, так и производительное потребление.

974

Поскольку он выступает как покупатель, он не является собирателем сокровищ.

975

К[апитал] I. С. 98.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 141.

976

Kritik. S. 130–131, рус. перев., [с. ] 110. (Курсив наш. [– И. Р.])

MEGA2 Bd. II/2. S. 194–195; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 114.

977

К[апитал] I. С. 98. (Курсив наш. [– И. Р.])

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 141. См. также: MEGA2 Bd. II/10. S. 121.

978

Там же, с. 99.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 142.

979

Kritik. S. 125, рус. перев., [с. ] 107. (Курсив наш. [– И. Р.])

MEGA2 Bd. II/2. S. 191; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 110.

980

Kritik. S. 131, рус. перев., [с. ] 110.

Ibid. S. 195. Там же. С. 114–115.

981

К[апитал] I. С. 123.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 164.

982

См., напр.: Steinberg [James]. Das Geldkapital. [Bonn, Leipzig: Schroeder,] 1922. S. 7.

983

Kritik. S. 129, рус. перев., [с. ] 110. [caput mortuum (лат.) – буквально: мертвая голова, здесь: мертвые останки.]

MEGA2 Bd. II/2. S. 194; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 113–114.

984

Ibid. S. 129, рус. перев., [с. ] 109. [nervus rerum (лат.) – буквально: нерв вещей, в переносном смысле: движущая сила всех вещей.]

Ibid. S. 194. Там же. С. 113.

985

K[апитал] I. С. 100–101.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 143.

986

Kritik. S. 127–128, рус. перев., [с. ] 108–109.

MEGA2 Bd. II/2. S. 193; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 112.

987

Ibid. S. 129, рус. перев., [с. ] 109.

Ibid. S. 194. Там же. С. 113.

988

Напоминаем, что Маркс имеет в виду именно товаропроизводителя, превращающего в сокровище продажную цену своих товаров.

989

Kritik. S. 131, рус. перев., [с. ] 110.

Ibid. S. 195. Там же. С. 115.

990

К[апитал] I. С. 101–102.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 144.

991

Kritik. S. 130, рус. перев., [с. ] 110. (Курсив наш. [– И. Р.])

MEGA2 Bd. II/2. S. 194; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 114.

992

Kritik. S. 132, рус. перев., [с. ] 111.

Ibid. S. 196. Там же. С. 116.

993

К[апитал] I. С. 78.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 121.

994

Там же.

Там же.

995

К[апитал] I. С. 104.

Там же. С. 146–147.

996

Kritik. S. 164, рус. перев., [с. ] 129–130.

MEGA2 Bd. II/2. S. 219; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 140–141.

997

Kritik. S. 132, рус. перев., [с. ] 111.

Ibid. S. 196. Там же. С. 116.

998

или «оседать» (gerinnen). Интересно напомнить, что и в стоимости М[аркс] видит «застывшее рабочее время» (festgeronnene Arbeitszeit) или «крист[аллизацию»] труда (Kritik. S. 5, 3) [MEGA2 Bd. II/2. S. 110, 109; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 15, 16.] <Последняя 138 страница рукописи повреждена. В квадратных скобках в этом и следующем предложениях воспроизводятся утраченные фрагменты текста.> Подробнее о понятии «кристаллизации у Маркса» см. <В этом месте нижний край страницы рукописи оторван и восстановить утраченный текст не представляется возможным.>

999

Kritik. S. 123, рус. перев., [с. ] 106.

Ibid. S. 189. Там же. С. 109.

1000

Ibid. S. 136, рус. перев., [с. ] 113.

Ibid. S. 198. Там же. С. 119: «…средства обращения в значительной мере застывают в виде денег».

1001

Kritik. S. 135–136, рус. перев., [с. ] 113.

Ibid. Там же. С. 118: «Если цены падают или скорость обращения увеличивается, то резервуары сокровищ поглощают часть денег, вы падающую из обращения; если же цены повышаются или скорость обращения уменьшается, то сокровища открываются и частично прилива ют обратно в обращение. Это застывание обращающихся денег в форме сокровища и приливы сокровищ в обращение представляют собой постоянно изменяющееся колебательное движение…»

1002

Поэтому средство обращения и является лишь «мимолетною» денежною формою самого товара. См. главу о средстве обращения [с. 576–596 наст. изд.].

1003

Перевод сделан по: Foley D.K. On Marx’s Theory of Money // Social Concept. 1983. Vol. 1. No. 1. P. 5 – 19.

Автор выражает благодарность Дэвиду Левину за беседы, которые помогли ему яснее выразить идеи, связанные с вопросами, поднятыми в этой статье, а также Джейн Кнодель – за чрезвычайно полезные соображения по поводу ранней версии статьи.

1004

Более подробное исследование см.: Rubin I.I. Essays on Marx’s Theory of Value. Detroit: Black and Red, 1972.

1005

Foley D.K. The Value of Money, The Value of Labor-Power, and the Marxian Transformation Problem // Review of Radical Political Economics. 1982. No. 14. P. 37–47.

1006

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 16. С. 133–134.

1007

Арбитраж – покупка и продажа активов с целью извлечения выгоды за счет разницы цен на разных рынках. – Примеч. науч. ред.

1008

Derrida J. Of Grammatology / transl. by G.C. Spivak. Baltimore: The Johns Hopkins University Press. 1978. P. 141ff [Деррида Ж. О грамматологии / пер. с франц. и вст. ст. Н. Автономовой. М.: Ad Marginem, 2000. С. 292 и далее].

1009

Bresciani-Turroni C. The Economics of Inflation: A Study of Currency Depreciation in Post-War Germany / transl. by M.E. Savers. N.Y.: A.H. Kelley, 1968.

1010

Foley D. Marx’s Theory of Money // Social Concept. 1983. Vol. 1. No. 1. P. 5 – 19

1011

Другими результатами были статьи по проблеме трансформации и кругообороту капитала. См.: Foley D. The Value of Money, the Value of Labor Power and the Marxian Transformation Problem // Review of Radical Political Economy. 1982. Vol. 14. No. 2. P. 37–47; Foley D. Realization and Accumulation in a Marxian Model of the Circuit of Capital // Journal of Economic Theory. 1982. Vol. 28. No. 2. P. 300–319. Обобщением этой работы стала книга «Постигая капитал: экономическая теория Маркса». См.: Foley D. Understanding Capital: Marx’s Economic Theory. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1986.

1012

Rubin I.I. Essays on Marx’s Theory of Value, Detroit: Black and Red, 1972. Также большое влияние на меня оказала прорывная работа Сюзанны де Брюнофф «La Monnaie chez Marx» («Деньги у Маркса»). См.: Brunhoff S. de. Marx on Money. N.Y.: Urizen, 1976.

1013

В этих комментариях я, вслед за Марксом, буду употреблять выражение «рабочее время» в смысле «абстрактного, общественно необходимого, простого рабочего времени».

Table of Contents

Сборник статей Истоки Социокультурная среда экономической деятельности и экономического познания

Экономика и этика

Татьяна Б. Коваль. Богатство и бедность в контексте религиозной этики

1. Универсальные принципы в отношении к земным благам

2. Библия о бедности и богатстве

3. Отцы и учителя христианской церкви: два подхода к вопросу о богатстве

4. Особенности православного подхода к бедности и богатству (Русская Православная Церковь)

Александр А. Сусоколов. Принципы экономических отношений в традиционном исламе и ценности предпринимательства

1. Взаимосвязь религии и экономики: постановка проблемы

2. Влияет ли конфессиональная принадлежность на установки по отношению к социальным нормам?

3. Основные характеристики ислама

4. Исторические условия формирования ислама, священные и законодательные книги

5. Экономические отношения в исламе

6. Выводы

Джеймс М. Бьюкенен. Этические правила, ожидаемые оценки и большие группы[140]

1. Вводные замечания

2. Упорядочение социальных состояний

3. Важность размера групп

4. Безбилетники и совершенная конкуренция

5. Следствия

Дэниел М. Хаусман, Майкл С. Макферсон. Серьезное отношение к этике: экономическая теория и современная моральная философия[155]

1. Экономика и этика

2. Мораль и рациональность

3. Оценка экономических явлений

4. Технические аспекты прикладной этической теории

5. Заключительные замечания

Экономика и литература

Иван А. Болдырев. Введение в тему

Татьяна Д. Бенедиктова. «Безыскусное искусство» на рынке ценностей

Дирдра H. Макклоски. Риторика экономической теории[429]

Вивьен Браун. Переосмысливая «Проблему Адама Смита»[550]

Дж. М. Кейнс и вероятность

Наталия А. Макашева. Введение. От «логики вероятности» к «экономической теории неопределенности»: где искать философскую основу экономической теории Дж. М. Кейнса?

Джон М. Кейнс. Трактат о вероятности (избранные главы)[666]

Франк П. Рамсей. Истина и вероятность (1926)[692]

Франк П. Рамсей. Дальнейшие соображения (1928)

Франк П. Рамсей. Последние работы (1929)

Памятники экономической мысли К 125-летию со дня рождения И.И. РУБИНА

Людмила Л. Васина. И.И. Рубин и его рукопись «Очерки по теории денег Маркса»

Исаак И. Рубин. Очерки по теории денег Маркса <3апись карандашом>

Библиография работ И.И. Рубина

Данкан К. Фоули. К теории денег Маркса[1003]

Данкан К. Фоули. Послесловие к русскому изданию статьи «К теории денег Маркса»

Об авторах

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284

285

286

287

288

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300

301

302

303

304

305

306

307

308

309

310

311

312

313

314

315

316

317

318

319

320

321

322

323

324

325

326

327

328

329

330

331

332

333

334

335

336

337

338

339

340

341

342

343

344

345

346

347

348

349

350

351

352

353

354

355

356

357

358

359

360

361

362

363

364

365

366

367

368

369

370

371

372

373

374

375

376

377

378

379

380

381

382

383

384

385

386

387

388

389

390

391

392

393

394

395

396

397

398

399

400

401

402

403

404

405

406

407

408

409

410

411

412

413

414

415

416

417

418

419

420

421

422

423

424

425

426

427

428

429

430

431

432

433

434

435

436

437

438

439

440

441

442

443

444

445

446

447

448

449

450

451

452

453

454

455

456

457

458

459

460

461

462

463

464

465

466

467

468

469

470

471

472

473

474

475

476

477

478

479

480

481

482

483

484

485

486

487

488

489

490

491

492

493

494

495

496

497

498

499

500

501

502

503

504

505

506

507

508

509

510

511

512

513

514

515

516

517

518

519

520

521

522

523

524

525

526

527

528

529

530

531

532

533

534

535

536

537

538

539

540

541

542

543

544

545

546

547

548

549

550

551

552

553

554

555

556

557

558

559

560

561

562

563

564

565

566

567

568

569

570

571

572

573

574

575

576

577

578

579

580

581

582

583

584

585

586

587

588

589

590

591

592

593

594

595

596

597

598

599

600

601

602

603

604

605

606

607

608

609

610

611

612

613

614

615

616

617

618

619

620

621

622

623

624

625

626

627

628

629

630

631

632

633

634

635

636

637

638

639

640

641

642

643

644

645

646

647

648

649

650

651

652

653

654

655

656

657

658

659

660

661

662

663

664

665

666

667

668

669

670

671

672

673

674

675

676

677

678

679

680

681

682

683

684

685

686

687

688

689

690

691

692

693

694

695

696

697

698

699

700

701

702

703

704

705

706

707

708

709

710

711

712

713

714

715

716

717

718

719

720

721

722

723

724

725

726

727

728

729

730

731

732

733

734

735

736

737

738

739

740

741

742

743

744

745

746

747

748

749

750

751

752

753

754

755

756

757

758

759

760

761

762

763

764

765

766

767

768

769

770

771

772

773

774

775

776

777

778

779

780

781

782

783

784

785

786

787

788

789

790

791

792

793

794

795

796

797

798

799

800

801

802

803

804

805

806

807

808

809

810

811

812

813

814

815

816

817

818

819

820

821

822

823

824

825

826

827

828

829

830

831

832

833

834

835

836

837

838

839

840

841

842

843

844

845

846

847

848

849

850

851

852

853

854

855

856

857

858

859

860

861

862

863

864

865

866

867

868

869

870

871

872

873

874

875

876

877

878

879

880

881

882

883

884

885

886

887

888

889

890

891

892

893

894

895

896

897

898

899

900

901

902

903

904

905

906

907

908

909

910

911

912

913

914

915

916

917

918

919

920

921

922

923

924

925

926

927

928

929

930

931

932

933

934

935

936

937

938

939

940

941

942

943

944

945

946

947

948

949

950

951

952

953

954

955

956

957

958

959

960

961

962

963

964

965

966

967

968

969

970

971

972

973

974

975

976

977

978

979

980

981

982

983

984

985

986

987

988

989

990

991

992

993

994

995

996

997

998

999

1000

1001

1002

1003

1004

1005

1006

1007

1008

1009

1010

1011

1012

1013