Annotation

Монография посвящена комплексному исследованию правовой природы воли и волеизъявления как правовых категорий на основе дифференциации в зависимости от субъекта – источника волевых решений и действий. В работе обосновывается включение в содержание понятия воли как правовой категории психологической характеристики физического лица (гражданина) как правового субъекта, что обуславливает необходимость учета специфики психических и физиологических свойств личности при оценке волеспособности гражданина. Исследуется роль фикции как приема, характеризующего процесс формирования воли и ее последующего волеизъявления юридическими лицами и публично-правовыми образованиями (при участии последних в отношениях, регулируемых гражданским законодательством). Для преподавателей, аспирантов, студентов юридических вузов, научных и практических работников.

- И. П. Политова

- Введение

- Глава 1

- Глава 2

- ЗАКЛЮЧЕНИЕ

- СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ ИСТОЧНИКОВ

- Примечания

И. П. Политова

Воля и волеизъявление

Монография

[битая ссылка] ebooks@prospekt.org

Введение

Сознание значимости своей работы является счастьем

для исследователя.

Оно служит полноценной наградой за те различные жертвы,

которые он постоянно приносит в своей жизни.

Макс Планк

Посвящая себя изучению затронутой проблематики, любой исследователь естественным образом опасается не выдержать того высочайшего уровня и стоящих перед ним сложнейших задач, которые данная тема за собой влечет. Но, несмотря на все трудности, именно нацеленность на решение этих проблем служит цели, высказанной Д. И. Степановым: «… все настойчивее ощущается потребность в развитии высокой теории, выявлении подлинно философской базы, несомненно, имеющейся у современного гражданского права России. Ценность практической ориентированности исследования или применимости его результатов не должна заслонять собой значимость философских изысканий в праве».

Современное общество представляет собой сложный механизм, обеспечивающий взаимодействие огромного числа разноплановых интересов субъектов. Сущность правового регулирования проявляется в определении данных интересов, намерений, их фиксации и дальнейшем сбалансированном включении в общую массу существующих правоотношений.

Возникновение, изменение и прекращение гражданских прав и обязанностей связано с проявлением вовне волевых актов участников гражданских правоотношений. Оценка данных волевых решений в их различных проявлениях зачастую осложнена факторами субъективного порядка. Любые ошибки в процессе непосредственного волеизъявления могут явиться основанием для последующего оспаривания совершившегося действия.

Воля участников гражданских правоотношений связана с особым характером гражданско-правового регулирования, дозволительными началами метода гражданского права. Проявляется данная зависимость в свободе воли как высшего гуманистического начала в праве. Несмотря на установленные пределы такой свободы в конструкции злоупотребления правом, требуется оценка и внутренней нацеленности воли лица на добросовестное использование принадлежащих ему прав. Не случайно после двух десятилетий с момента принятия Гражданского кодекса Российской Федерации в него включен принцип добросовестности как основное начало гражданско-правового регулирования (ст. 1 ГК РФ). Произошедшие изменения общих положений Гражданского кодекса РФ^1 убедительно доказывают значимость учета законного порядка формирования воли субъектов гражданских правоотношений для оборота, для развития гражданско-правовой активности. Правоприменительная и судебная практика убедительно доказывают, что многие участники гражданских правоотношений не связаны «доброй совестью» при волеизъявлении своих решений.

Для признания легитимности совершаемых субъектами гражданского права действий необходимо своевременное и четкое понимание однозначности высказанного намерения, проверка волеизъявления лица на соответствие требованиям закона и основных начал регулирования. Однако процесс образования воли и ее волеизъявления вовне в науке гражданского права относительно детально изучен лишь применительно к институту сделки. Между тем развитие экономики, переход к инновационной модели формирования требует повышения гражданско-правовой активности. Это свидетельствует о потребности в существенной корректировке ранее существующих механизмов оценки волеизъявления субъектов гражданского права. Таким механизмом мог бы стать нотариат с учетом расширения возложенных на него задач на основе положений Концепции развития гражданского законодательства и первоначальной редакции проекта изменений Гражданского кодекса Российской Федерации. Несмотря на отказ от указанных изменений со стороны законодателя, представляется необходимым вернуться к решению этого вопроса, в том числе и на основе выявленной специфики процесса волеизъявления у граждан (физических лиц).

Насущной потребностью становится дальнейшая дифференциация видов дееспособности граждан, предоставление определенного минимума прав лицам, признанным в установленном порядке недееспособными, четкое закрепление на доктринальном уровне субъектов, ответственных за решения, исходящие от юридического лица.

К субъектам гражданского права относятся физические и юридические лица, имеющие различный объем право-и дееспособности. Существенными характеристиками отличается и участие Российской Федерации, субъектов Российской Федерации и муниципальных органов (публично-правовых образований) в отношениях, регулируемых гражданским законодательством. Многие из существующих проблем на практике связаны с недостаточной разработанностью концептуальных вопросов формирования воли и ее волеизъявления. Игнорирование различной природы данного процесса у разных групп участников правоотношений приводит к существенному искажению правоприменительной и законотворческой деятельности.

Глава 1

ВОЛЯ И ВОЛЕИЗЪЯВЛЕНИЕ КАК ГРАЖДАНСКО-ПРАВОВЫЕ КАТЕГОРИИ

1.1. Понятие воли субъектов гражданских прав, связь с иными правовыми категориями

Гражданское законодательство России находится в настоящее время в состоянии серьезного реформирования. Необходимость изменений не вызывает сомнений. Развитие рыночных отношений требовало осмысления многих правовых конструкций, уточнения их эффективности. На сегодняшний день накоплен огромный опыт судебной практики, что также дает пищу для размышлений.

В научной литературе не случайно отмечается, что «успешное совершенствование гражданского права, как и любой другой отрасли права, возможно только на основе соответствующих научных разработок. Развитие права должно идти именно от теории к практике, что повышает интерес к теоретическому осмыслению фундаментальных проблем гражданско-правового регулирования»2. Одними из важнейших теоретических категорий, требующих глубокого научного исследования, являются «воля» и «волеизъявление». Данные термины нередко используются в законодательстве, правовой научной литературе, судебных решениях, при этом содержание понятия «воля» вряд ли может однозначно быть признано юридическим. «Воля» – в большей степени универсальная категория, одновременно использующаяся в психологии, философии и иных науках. Лихачев Б. Т. рассматривает нравственную волю, наряду с морально-правовым сознанием и чувством долга, духовной основой стабильности всей общественной жизни^3.

Воля является предметом изучения многих наук. Наиболее глубокое исследование категории «воля» связано с психологией. Данное обстоятельство не вызывает сомнений, так как именно человек в психологии и его внутренняя мотивация становятся основным предметом исследования.

Однако для права как науки вопрос о природе воли, особенности ее формирования и последующего изъявления вовне представляет не меньший интерес. Интерес к воле связывается не только с юридическими фактами, определяющими возникновение, изменение и прекращение гражданских правоотношений. Да, действительно, воля является основным элементом сделки как одного из важных юридических фактов в гражданском праве. Но на наш взгляд, основой научного интереса к воле выступает определение значимости данной категории для понимания метода воздействия гражданского законодательства на общественные отношения. Данный метод состоит в автономии и свободе поведения участников гражданских правоотношений. В современной научной и учебной литературе утвердилось мнение, что «элементом метода гражданско-правового регулирования и принципом гражданского права является автономия воли участников гражданско-правовых отношений, что означает способность лица и имеющуюся у него (предоставленную государством) возможность самостоятельно и свободно формировать и проявлять свою волю»4.

В. Ф. Яковлев указывает, что гражданское право «наделяет участников отношений субъективными правами как средством удовлетворения признаваемых законом интересов и обеспечивает права соответствующими юридическими мерами»5. И в этом состоит главная черта метода гражданско-правового регулирования. При этом В. Ф. Яковлев к основным чертам метода гражданско-правового регулирования относит правонаделение, диспозитивность, правовую инициативу и юридическое равенство субъектов как общую черту гражданского права^6.

Однако в современной науке высказываются и сомнения в действительности современной автономии воли участников оборота как элемента метода гражданско-правового регулирования. Белов В. П. достаточно убедительно доказывает, что «пока мы видим лишь первые робкие шаги на пути к торжеству начала диспозитивности»7 (в сфере корпоративного права).

Естественно, что при формулировании понятия воли как правового явления необходимо опираться и на психологическое представление о данном явлении. Вместе с тем верным является вывод о том, что «союз психологии и права менее всего исследован в современной отечественной юридической науке»8.

И воля, и волеизъявление, как правило, объясняют свободу действий участников гражданских правоотношений. Но каково их значение и правовое содержание? Несмотря на постоянное употребление самих терминов, научное исследование указанных аспектов практически не осуществляется. Исключением является известная работа В. А. Ойгензихта «Воля и волеизъявление (очерки теории, философии и психологии права)». Кроме того, данные вопросы затрагивались и в работах иных авторов советского периода – О. А. Красавчикова, С. С. Алексеева и др.

Считается, что в литературе советского периода господствующей тенденцией понимания сущности воли было признание за данной категорией сугубо психологической природы. Даже если в работах советских цивилистов и употреблялись понятия «юридическая» или «правовая» воля, то как-то мимоходом, вскользь, без попыток объяснить суть данных понятий^9. Воля есть процесс психического регулирования поведения субъектов, отмечал В. А. Ойгензихт^10.

В. С. Нерсесянц подчеркивал, что воля в праве – это «свободная воля, которая соответствует всем сущностным характеристикам права и тем самым отлична от произвольной воли и противостоит произволу»11.

Современные исследования в области методологии гражданского права нацелены на выявление идеальных правовых конструкций. По мнению Д. И. Степанова, «доктрина гражданского права уже давно овладела методикой выявления жизненного в идеальном праве при помощи установления ratio legis той или иной правовой конструкции. Доктрина права традиционно устремлена на поиск идеальных, вневременных юридических построений…»12. Воля как правовая категория также должна получить «идеальное определение». Но есть ли возможность разграничить волю как правовое явление (понятие) и волю как, например, психологическую категорию? И что является определяющим для правового исследования – психологическое содержание исследуемой категории или же ее правовое опосредование?

Посвящая себя изучению затронутой проблематики любой исследователь естественным образом опасается не выдержать того высочайшего уровня и стоящих перед ним сложнейших задач, которые данная тема за собой влечет. Но, несмотря на все трудности, именно нацеленность на решение этих проблем служит цели, высказанной Д. И. Степановым: «…все настойчивее ощущается потребность в развитии высокой теории, выявлении подлинно философской базы, несомненно, имеющейся у современного гражданского права России. Ценность практической ориентированности исследования или применимости его результатов не должна заслонять собой значимость философских изысканий в праве»13.

Ойгензихт В. А. выделял несколько подходов к определению воли в советской психологии:

1) воля как преодоление препятствия, как усилие;

2) воля как способность;

3) воля как причина, суммарный итог всех причин;

4) воля как желание, согласие (это наиболее распространенная концепция воли в юриспруденции);

5) воля как целенаправленность^14.

Помимо этого рассматривались в литературе и такие аспекты понятия воли, как «воля – власть», «воля – источник человеческой активности», «воля как диктат».

О. С. Иоффе включал волю участников правоотношений в качестве одного из видов объектов правоотношений, как идеологический объект, наряду с юридическим объектом – поведением обязанного лица, и материальным объектом – вещью или иным благом, с которым связано регулируемое правом общественное отношение и на которое направлено поведение участников правоотношений^15.

Ю. Л. Сенина определяет волю (как гражданско-правовую категорию) в качестве «внутреннего психического процесса, результатом которого является совершение юридического действия, регулируемого гражданским правом»16.

Есть в современной науке и позиция, в соответствии с которой воля, как внутренняя психологическая направленность лица на достижение определенного результата, имеет юридическое значение лишь в случае, если она выражена вовне, совершено действие по изъявлению воли^17. Также и Курмашев Н. В. считает, что сугубо психологическое понимание воли не вписывается в систему основных институтов гражданского права. Однако основная причина непригодности для целей гражданского права психологического понятия «воля» заключается в том, что оно носит сугубо субъективный характер, что делает его недоступным для непосредственного восприятия человеком^18.

В сфере гражданского оборота категория воли не может рассматриваться без оценки различий в природе субъектов гражданских правоотношений. Наибольшие сложности вызывают граждане, обладающие всем комплексом психических и физиологических свойств, связанных с содержанием правосубъектности. Применительно к иным субъектам (юридическим лицам и публично-правовым образованиям) использование фикции как приема законодательной техники достаточно облегчает соответствующую оценку.

«Сознание определяет волю индивида, а последняя – его конкретную модель поведения (правомерную или противоправную). Именно поведение индивида является конечным объектом правового регулирования, следовательно, правосознание и воля являются промежуточными объектами, а не средствами воздействия»19.

Нам представляется, что наиболее значимым объектом исследований останется традиционный для юриспруденции вопрос – вопрос о свободе воли. «Старые юристы использовали термины, заимствованные у старых психологов (воля, эмоции, борьба мотивов и др.), но они не становились частью методологического инструментария юридической науки, не воспринимались в качестве необходимых для познания права»20. Сегодня настало время для решения вопроса о месте этих категорий в праве, об их правовом наполнении. Что значит сегодня свобода воли в праве? Это и возможность определять собственное поведение, осознанно выбирать ту или иную организационно-правовую форму экономической деятельности. От личности зависит не только форма создаваемой правовой реальности, но и результативность совершаемых действий. Приведем один пример. За последние годы увеличилось количество споров, связанных с функционированием товариществ собственников жилья. Эти споры занимают заметное место в средствах массовой информации, постоянно являются предметом судебных разбирательств. При этом принимаются попытки найти те или иные недостатки в самом товариществе. Однако насколько эффективны будут любые попытки реформирования существующих правовых моделей? Ответ, скорее всего, должен быть отрицательным. Причины возникновения большинства конфликтов находятся не только в правовом поле, но и в сфере социальной. Они связаны с нежеланием граждан взять на себя ответственность за собственные действия, включиться активно в процесс управления собственным имуществом, преодолев разногласия, пытаться выработать коллективную волю членов ТСЖ в решении текущих и стратегических вопросов^21. Поэтому возникает потребность в создании неких запретных мер, механизмов, ограждающих этих граждан от действий мошенников и лиц, стремящихся реализовать собственные интересы за счет общего имущества. То есть в обществе формируется стремление к появлению какого-то внешнего фактора, который за них решит общие и частные проблемы. Именно в данном контексте мы видим актуальность и практическое значение дальнейших исследований свободы воли.

Свобода воли еще в конце XIX века определялась как решение вопроса о том, насколько свободно человек может поступать согласно своему внутреннему выбору, или этот выбор всегда принимается под воздействием внешнего давления. Зверев Николай Андреевич, монархист, член Государственного совета, под волей понимал «ту способность нашей души, которая проявляется вовне желаниями и воплощением последних в действиях»22. Однако Н. А. Зверев далее в своих лекциях практически не разделяет волю как правовую категорию и волю как нравственное явление. Он настаивает на том, что если человеком в праве будет «двигать» некая непреодолимая сила, то ставить вопрос о добре и зле, ответственности личности просто бессмысленно. Данный аспект понятия «свобода воли» лишен прямой связи с виной, также относящейся к важнейшим правовым категориям. Он более близок к превентивной функции правового воздействия, когда право оказывает воспитательное воздействие, «настраивает» личность на совершение обдуманного, взвешенного действия. Отсутствие этого действия, либо его необдуманность не могут являться основанием для привлечения лица к ответственности. Вместе с тем в отдельных случаях мы наблюдаем постепенное ужесточение правового воздействия на субъекты и в этой сфере. В частности, с учетом последних изменений в ГК РФ ст. 65.2 устанавливает обязанность членов корпоративных организаций (то есть и здесь наш пример с ТСЖ является актуальным) принимать обязательное участие в собраниях^23, так как единожды выраженная воля на участие в организации связывает лицо с дальнейшим существованием этой корпорации.

Но свобода воли – это и проблема выбора добросовестного и недобросовестного поведения. Также и право может быть использовано для целей не только добра, но и зла. Причем в литературе отмечается, что возможность права быть использованным для целей зла заложена в самой природе права. С. Д. Радченко верно отмечает, что из анализа содержания ст. 10 ГК РФ можно сделать вывод о том, что злоупотребление возможно только при осуществлении права. Осуществление права – действие, как правило, волевое. В свою очередь, воля функционирует не сама по себе. Двигателем, приводящим в действие волю, является интерес^24.

На наш взгляд, именно желание и стремление к добросовестному поведению определяет свободу доброй воли участников общественных отношений, хотя и сама проблема добросовестности достаточно сложна. Данная категория является оценочной, зависит от субъективного восприятия. В науке не раз предпринимались попытки определить, выявить некую общую формулу, что понимать под добросовестностью. Заслуживает внимания позиция Е. В. Богдановой. Она под добросовестностью участников договорных отношений понимает «сложившуюся в обществе и признанную законом, обычаем, судебной практикой систему представлений о нравственности поведения субъектов права при приобретении, осуществлении и защите субъективных гражданских прав, а также при исполнении обязанностей. Нравственность поведения участников гражданского оборота оценивается на основе противопоставления категорий добра и зла. Поведение, отражающее представление о добре, следует считать добросовестным. Поведение, отражающее представление о зле, – недобросовестным»25. Несмотря на справедливость данной позиции, есть некоторые сомнения в безупречности этой точки зрения. Далеко не всегда представления о добре и зле совпадают во всех социальных общественных группах.

Необходимо более подробно разобраться и со значением свободы, которое используется в праве. Разброс точек зрений здесь также достаточно большой. Трубецкой Н. Е. считал, что «право предполагает свободу в двояком смысле: во-первых, как свободу нашей воли сознательно избирать то или другое поведение (свобода внутренняя) и, во-вторых, как возможность действовать вовне, преследовать и осуществлять какие-либо цели в мире внешнем (свобода внешняя)»26.

Современные исследователи считают утопическими представления о свободе воли, называя это иллюзиями. Данная «иллюзия ‘’свободы’’ воли и поведения базируется в целом на неучете существующего неосознанного и вынужденного учета несуществующего случайного, под ярлыком которого пытаются скрывать всегда существующую неотвратимость ответственности вследствие тотальной причинно-следственной связи. Сущность последствия принятия идеи свободы воли и поведения в том и заключается, что в умах, воспринявших эту идею субъектов, способны разрушаться причинно-следственные связи между происходящими вокруг индивида жизненными ситуациями»27. Однако такой подход представляется нам не в полной мере объективным. Несомненно, что в трактовке понятия «воли» как правовой категории есть определенный элемент условности, как трактует его Петин И. А. – виртуальность. Также несомненно, что жизненные условия существования одной личности и вся специфика социально-экономического и политического устройства мира вокруг оказывают воздействие на поведение участников общественных правоотношений. И гражданское право особенно «чутко» реагирует на данные обстоятельства. Достаточно вспомнить определение существенного заблуждения при признании сделки недействительной. Причем именно расширение трактовки данной категории в проекте ГК РФ связано с развитием общественных отношений в последние годы, развитием гражданско-правовой активности населения, увеличением числа совершаемых сделок.

Кратенко М. В. определяет свободу как свою волю, простор, возможность действовать по своему усмотрению, без какого-либо стеснения или подчинения чужой воле (…) возможность ничем не связанного выбора, принятия решения независимо ни от кого, ни от каких-либо внешних обстоятельств^28, возможность сделать добровольное и осознанное волеизъявление, адекватно отражающее внутреннюю волю субъекта, обусловленную его потребностями, мотивами^29.

Савиньи в свое время отмечал, что «каждое право существует в виде выражения традиционной, привычной внутренней свободы человека»; и, соответственно, «суть правовых отношений… является областью независимого господства индивидуальной воли»30.

Для международного частного права автономия воли рассматривается как самостоятельный правовой институт, регулирующий возможность сторон гражданского правоотношения самостоятельно выбрать не только применимое национальное право, определяющее их права и обязанности, но и различные правовые системы, а также осуществлять выбор между источниками права в рамках одной правовой системы^31.

Свобода воли подразумевает и возможность лица уклониться от соблюдения некого усредненного стандарта поведения. Так, потребовалось в современной юридической практике уточнять понятие нравственности как критерия ничтожности сделок. И мы выражаем полное согласие с теми авторами, которые считают, что под нравственностью «должно пониматься не любое осуждаемое обществом поведение, а именно наиболее серьезные аморальные деяния, противоречащие принятым в обществе представлениям о моральных устоях»32.

Свобода, как и право в целом, связана не только с отдельной личностью, но и с общественными, социальными связями этой личности. «Свобода заключает в себе два признака – отрицательный и положительный. Это, во-первых, независимость от чужого произвола, а во-вторых, условная возможность самоопределения, то есть возможность положительных действий»33.

Таким образом, можно подвести некоторый итог. Свобода воли в праве проявляется как автономное, независимое поведение участника правоотношения, не зависящее от чужой воли, предполагающее возможность выбора в правомерных средствах достижения собственных потребностей.

Несомненно, не потеряло значение утверждение, что «только воля, выраженная в праве и законодательстве, представляет собой активную, практическую силу, призванную охранять, регулировать и преобразовывать общественные отношения»34. Однако задачей права является и привитие навыков эффективной работы с данной волей. Свобода воли не должна быть самоцелью правового воздействия. Это одновременно и проявление важнейшего демократического начала, и его ограничение. Свобода воли обязывает человека в том числе и к действию. «Внутренняя потребность, определенная посредством юридического мотива, указывает на цель действия, прошедшую через двойной выбор – индивидуальный и общественный. Если сам человек санкционирует мотив, направленный на объект удовлетворения своей потребности, то общество признает юридическую возможность этого удовлетворения, санкционирует соответствующую цель потенциально»35. При этом общество и государство должны требовать от личности осознанного проявления свободы воли, опирающегося в том числе и на внутреннюю нравственную работу, как правило, вне юридического воздействия. Таким образом, формирование воли подчинено общим функциям гражданско-правового регулирования. Не случайно воля и волеизъявление изучаются наиболее детально в теории сделок. Именно в рамках данного правового института ярко проявляется связь действий участников оборота с нормами гражданско-правовой ответственности, функции которой также направлены и на превентивное воспитательное воздействие.

Понятие «свобода воли» фактически выступает как принцип гражданско-правового регулирования. Свобода воли проявляется в свободе договора, необходимости беспрепятственного осуществления гражданских прав как основных начал гражданского законодательства. Не случайно в п. 2 ст. 1 ГК РФ указывается, что граждане (физические лица) и юридические лица приобретают и осуществляют свои гражданские права своей волей в своем интересе. Они свободны в установлении своих прав и обязанностей на основе договора и в определении любых не противоречащих законодательству условий договора.

Принцип автономии воли участников гражданских правоотношений имеет определенные границы, прежде всего с целью устранения возможного произвола. Зачастую интересы субъектов гражданского права нацелены на ущемление прав иных участников или же вступают в противоречие с общественными интересами. В последнем случае волеизъявление будет противоречить интересам государства. Чаще всего подобные формы недобросовестного поведения проявляются при заключении недействительных сделок, злоупотреблении принадлежащими лицу правами. Например, общество «Паритет» обратилось в Арбитражный суд Пермского края с иском к обществам «Стройсервис-С», «Юнионлайт» и «ИТЕЛ» о признании недействительными (ничтожными) притворных сделок, прикрывающих договор дарения и совершенных со злоупотреблением правом: договора купли-продажи от 31.03.2008 между обществом «Паритет» и ООО «Алмаз»; договора уступки права требования от 12.08.2008 между обществом «Алмаз» и ООО «Автотранс»; соглашения об отступном от 20.08.2008 между обществом «Паритет» и обществом «Автотранс»; договора уступки права требования от 27.08.2008 между обществом «Автотранс» и обществом «Стройсервис-С», а также о применении последствий недействительности сделки, обязав общество «Стройсервис-С» возвратить обществу «Паритет» все полученное по соглашению об отступном от 20.08.2008 имущество.

В ходе судебного разбирательства был сделан вывод о том, что договор купли-продажи от 31.03.2008, акт приема-передачи от 31.03.2008, договор уступки права требования от 12.08.2008, акт приема-передачи от 12.08.2008 от имени общества «Алмаз» подписаны неуполномоченным лицом, что свидетельствует о недействительности (ничтожности) указанных сделок (ст. 53, 168 ГК РФ).

Указав, что соглашение об отступном от 20.08.2008 направлено на прекращение несуществующего обязательства, суды также признали недействительным (ничтожным) названное соглашение.

В силу п. 1 ст. 10 Гражданского кодекса Российской Федерации не допускаются действия граждан и юридических лиц, осуществляемые исключительно с намерением причинить вред другому лицу, а также злоупотребление правом в иных формах.

Учитывая обстоятельства заключения указанных сделок, а также отсутствие в материалах дела доказательств отражения данных сделок в бухгалтерской документации ответчиков, непредставление ими подлинных экземпляров договоров, а также принимая во внимание, что отчуждение спорного имущества по явно заниженной цене влечет причинение истцу значительных убытков, суды сделали вывод о недобросовестности ответчиков и наличии в их действиях признаков злоупотребления правом^36.

Однако в последнее время свобода воли ассоциируется в научных исследованиях в большей степени с чем-то неосознанным, неконтролируемым общественным устройством. Отмечается, что «идеи свободы воли и детерминизма поведения не только разные по содержанию, но и противоположные по значению. Соответственно, разные идеи оказывают разное воздействие на психику индивида и его внешнее поведение. Если первая идея отделяет человека от внешнего мира и общества, делая его поведение непознаваемым и неуправляемым, то вторая – восстанавливает психологические закономерности и создает условия для его планового управления^37. Однако для гражданского права подобный подход представляется неприемлемым. Связывая поведение участников общественных отношений с их волевыми действиями, нельзя данные действия и внутренние установки на их формирование (фактическое понятие воли) определять как нечто неуправляемое и непознаваемое. Данный спор представляется возможным разрешить, только определив точное значение данного явления. Изучая те или иные теоретические работы, связанные с нашей темой, можно выявить некоторые различия в подходах к пониманию воли как правового явления. Наиболее детально данный вывод можно проиллюстрировать на примере выводов Г. В. Мальцева. Ученый отмечает, что «в первичном проявлении воля есть целостная, относительно самостоятельная система влечений и предрасположения к влечениям, которые представляют собой неосознанную либо смутно осознаваемую потребность, неопредмеченную, то есть не знающую еще предмета своего удовлетворения»38. Не значит ли данный вывод, что воля может восприниматься именно как общее определение тех чувственных и психических процессов, которые «протекают» в человеке, в том числе не всегда получая внешнее выражение? Нельзя не признать тот факт, что многие внутренние переживания граждан не находят своего внешнего проявления вообще, не говоря уже о каком-то правовом закреплении и правовом выражении этих чувственных явлений. Однако было и более четкое определение понятия воли, которое связывалось с сознательными проявлениями деятельности человека. Мальцев Г. В. отмечает, что «механизм психической регуляции у психологов старых школ неизменно ассоциировался с общим понятием воли. Сознательно регулируемое действие представлялось как волевое действие, направленное на определенную цель, содержащее своего рода программу с выделенными этапами, элементами, осознанными средствами достижения данной цели»39. Возможно, что выделение отдельных элементов формирования воли субъекта и противоречит современным психологическим представлениям о внутренних психических процессах человека. Однако только такое более узкое понимание воли может дать возможность формирования определенного содержания понятия воли в гражданском праве. В рамках гражданско-правового регулирования необходимо четкое понимание и выделение только тех процессов, которые могут оказывать и оказывают влияние на изменение правовой реальности, так как именно «… за намерениями следуют стратегия и программы человеческого поведения, относящиеся к области индивидуальной ответственности»40. «Воля, с одной стороны, продукт сознания, а с другой – практическое действие; воля есть не что иное, как переход от теоретического познания к практической деятельности, благодаря чему устраняется, лишается почвы представление о ней либо как о субъективности, либо только как об объективности»41.

Абова Т. Е. отмечает, что «воля и волеизъявление участников сделки в известной мере ограничены законом и не должны выходить за пределы, им установленные»42. Это утверждение справедливо в целом, но нам представляется, что оно ограничивает диспозитивность гражданско-правового регулирования. Такое представление характерно для постсоветского периода развития гражданско-правового регулирования, но от него необходимо постепенно уходить.

Для понимания содержания категории «воля» нам необходимо определиться с соотношением этого понятия и понятия интереса. Причем соотношение это должно быть проведено в рамках субъективного права, так как только реальные потребности субъекта могут в конечном итоге привести к волеизъявлению, являющемуся основанием возникновения, изменения или прекращения прав и обязанностей в общественных отношениях. Не случайно С. В. Михайлов в исследовании, посвященном категории интереса, указывает: «Проблема соотношения субъективного гражданского права и интереса традиционно формулируется так: входит ли категория интереса в содержание субъективного права?»43. И мнения по этому вопросу разделились. «Поскольку всякий социальный интерес человека объективен, то его недостаточное или неверное осознание может существенно затруднять, тормозить, откладывать на неопределенное время вступление человека в конкретное правоотношение и, следовательно, реализацию субъективного права»44. Данная позиция включает интерес в содержание субъективного права.

Иная позиция – юридически значимый интерес вынесен за пределы субъективных прав и юридических обязанностей. «Режим осуществления субъективного права отделен и не совпадает по фазам с порядком реализации соответствующих данному праву интересов. Субъективное право нередко заключает в себе возможность реализации нескольких интересов, вместе с тем один и тот же интерес может выражаться в ряде субъективных прав»45. Данная точка зрения представляется нам неверной, так как искусственно разграничивает категории, которые в реальной жизни практически слиты воедино. Каким образом можно отделить интерес от его носителя, от самого субъекта? Г. В. Мальцев указывает, что интерес – величина более или менее постоянная, не может быть ограничен по суду или закону; субъективное право, напротив, подвержено изменениям, ущемлениям со стороны чужой воли или в силу судебного решения. Недееспособное лицо не может своими действиями осуществлять собственные субъективные права и юридические обязанности, но оно, тем не менее, является полноценным носителем собственных интересов»46. И эта позиция верна. Но при этом интересы недееспособных субъектов не порождают конкретных правоотношений. Они оказывают опосредованное влияние на субъективное право, проявляясь лишь в поведении опекуна, действующего в интересах недееспособного лица. При этом мы не можем забывать о сложности разграничения интересов самого опекуна с желаемыми интересами подопечного.

«Важно, чтобы субъективное право и интерес действовали вместе и в одном направлении»47. Интерес связан с целью совершаемых участниками правоотношений действий. К. В. Шундиков верно отмечает, что «с одной стороны, цель – субъективный по своей природе феномен, продукт свободной воли индивида… С другой стороны, любая цель несет в себе и момент объективности, который предопределен уже тем, что сознание лишь отражает реальный мир, являясь его частью»48. С. Ю. Филиппова при этом считает, что иное понимание цели высказывалось И. Кантом. Характеризуя цель, И. Кант склонялся к ее объективному характеру, отказывая субъектам в произвольном усмотрении: «Отдельные люди и даже целые народы не думают о том, что, преследуя собственные цели – каждый по своему усмотрению, нередко неразумно и в ущерб другим, – они незаметно для самих себя идут к неведомой им цели природы как за путеводной нитью и содействуют достижению этой цели». На наш взгляд, прямого противоречия в этих двух высказываниях нет.

«Цель – это идеальный (существующий в сознании) образ желаемого для субъекта состояния, процесса или явления, возникающий на основе объективных потребностей и возможностей бытия и являющийся важнейшим условием рациональной человеческой деятельности»49.

Радченко С. Д., исследуя причины и природу злоупотребления правом, также затрагивает понятие интереса. Он отмечает наличие разнообразных трактовок этой категории^50. По словам Р. Иеринга, «интерес в смысле субъективном указывает на чувство зависимости в жизни. Основание, в силу которого меня интересует известная вещь или отношение, лежит в том, что я чувствую в моем существовании и благосостоянии, в моем довольствии и счастье от них свою зависимость. Интерес, следовательно, – это суть жизненные требования в широком смысле». В. М. Хвостов определял интерес как всякую потребность, равно как и благо, к которому лицо стремится для ее удовлетворения. Ю. Б. Фогельсон на основании анализа содержания ст. 929, 931, 932, 939, 1012, 1016, 1022 ГК РФ приходит к выводу, что контексты указанных норм связывают интерес с выгодой или пользой. По мнению Г. Дернбурга, «в своей конечной цели право предназначено служить человеческим потребностям»51.

Осипов О. А., также анализируя мнения различных ученых, приходит к выводу, что в юридической науке под категорией «интересы» понимают ценности, которые могут быть материальными, социальными и духовными, побуждающими субъект вступать в общественные отношения; признанную за субъектом нормами позитивного права необходимость пользования определенным социальным благом, выражающуюся в юридически закрепленной дозволенности субъекта совершать действия, направленные на пользование указанным благом^52. При этом нужно выделить точку зрения А. В. Малько, который полагает, что интерес – это отраженное в объективном праве либо вытекающее из его общего смысла и в определенной степени гарантированное государством простое юридическое дозволение, выражающееся в стремлении субъекта пользоваться конкретным социальным благом^53. Однако такое понимание в теории права интереса противоречит дозволительному началу гражданско-правового регулирования.

Керимов Д. А. считает, что в трактовке термина «интерес» многие авторы неоправданно стремятся представить его в «чистом» виде^54. Но «чистых» явлений нет нигде: ни в природе, ни в обществе. Вряд ли они могут возникнуть в праве. Даже при объективной оценке интереса он связан с какими-то личными, субъективными стремлениями.

Горшунов Д. Н. акцентирует внимание на том, что интерес как явление правовое и в то же время до- и внеправовое существует в качестве одной из ключевых категорий правоведения наряду с категорией «субъективное право» или, в определенных случаях, вместо нее. «Интерес выступает связующим звеном между различного рода благами и субъективными правами»55. Здесь автор связывает, на наш взгляд, интерес с юридическим фактом, что не совсем верно. Иначе придется при оценке возникновения или изменения и прекращения гражданских правоотношений проводить сопоставления относительно того, к достижению каких интересов стремились их носители.

Помимо частных интересов, оказывающих влияние на субъективные права, нельзя забывать и общественные интересы. Керимов Д. А. верно указывал, что «право, законодательство и их реализация обретают динамизм и действенность благодаря воле, в снятом виде содержащей в себе потребности, интересы, цели государства. Именно поэтому воля как психологическая и социально-психологическая категория составляет одну из основных фундаментальных проблем правоведения»56. Необходима определенная согласованность общей и индивидуальной воли, прежде всего при осознании индивидуумом своего интереса и определении законного и добросовестного пути его достижения. Принятие общей цели формирует сознательный выбор добросовестного поведения, учитывающий интересы иных участников правоотношений и общества в целом.

Таким образом, мы не можем признать правильным научный подход, в соответствии с которым определяется, что «поведение субъекта формируется и определяется различными виртуальными идеями, в частности свободы воли и поведения, разделения непонятно по какой границе единого мира на понятия "добра" и "зла" и т. д.»57. Действительно, подобные границы установить и определить достаточно сложно. Однако сделать это необходимо в целях совершенствования правового механизма воздействия на участников общественных отношений.

Недобросовестность в достижении собственных целей становится достаточно очевидной при анализе судебной практики. Так, суды квалифицировали действия истца по установлению высокой платы по коммерческому кредиту как злоупотребление правом и сочли возможным взыскать в его пользу проценты лишь в размере 2000 рублей, в защите принадлежащего ООО «Омрон-Поволжье» права на взыскание оставшейся суммы процентов по коммерческому кредиту отказали на основании ст. 10 ГК РФ^58. Ссылка заявителя жалобы на нарушение принципа свободы договора была признана всеми судебными инстанциями несостоятельной.

Согласно общим положениям гражданского законодательства участники гражданских правоотношений приобретают и осуществляют гражданские права своей волей и в своем интересе. Они свободны в установлении своих прав и обязанностей на основе договора, могут свободно формулировать условия договора, не противоречащие законодательству. Но принцип свободы договора не является безграничным и не исключает разумности и справедливости его условий, как было отмечено в постановлении суда.

Схожее решение вынес в своем постановлении и ФАС Западно-Сибирского округа^59: «Суд сделал обоснованный вывод о том, что закрепление в договоре штрафной неустойки противоречит статье 10 Гражданского кодекса Российской Федерации, так как применение неустойки в двукратном размере и в размере 10 МРОТ ущемляет права и законные интересы абонента и свидетельствует о злоупотреблении правом со стороны энергоснабжающей организации, занимающей доминирующее положение на рынке продажи электрической энергии».

Воля субъекта определяется в научной литературе по-разному. Ойгензихт В. А. считал, что под волей нельзя понимать скрытое от других желание, намерение. «Сам волевой процесс как единый регулятивный процесс представляет собой проявление воли. Волеизъявление – это фиксация этого регулятивного процесса, позволяющая его распознать и оценить; выражение согласия. Оно должно отражать выбор субъектом решения о даче согласия на вступление в сделку»60. Керимов Д. А. указывал, что «двигательной силой любого сознательного действия – безразличного, индивидуального или общественного – является воля. Именно воля есть практический реализатор потребности, интереса, цели, установки»61. Андронатий А. А. определяет волю человека как осознанное, автономное и самодостаточное «намерение»62.

Но воля, как явление психологического порядка, иногда бывает трудно различима. Судебная практика исходит в настоящее время из постулата о том, что выявить действительную волю лица, злоупотребившего правом, возможно при характеристике последствий реализации гражданских прав таким лицом, непосредственно связанных с его последующим поведением. В частности, в постановлении ФАС Восточно-Сибирского округа от 02.06.2011 по делу № А19-12374/10 указано, что «… для установления в действиях граждан и юридических лиц злоупотребления правом необходимо установить их намерения при реализации принадлежащих им гражданских прав, которые направлены на нарушение прав и законных интересов иных участников гражданского оборота или создают такую возможность их нарушения, при этом выявить действительную волю лица, злоупотребившего правом, возможно при характеристике последствий реализации гражданских прав таким лицом, непосредственно связанных с его последующим поведением»63.

Интересным представляется трактовка понятия воли при определении содержания категории «вина» в гражданском праве. Авторы монографии, посвященной этой проблеме, обоснованно считают, что «не только воля правонарушителя определяет вину (скорее, воля является следствием отрицательного отношения к интересам общества). Вина представляет собой сложное явление, основанное на взаимосвязи всех психических процессов, в том числе и волевых. Негативное отношение вызвано эмоциями и чувствами, которые влияют на волю, обусловливают принятие решения, противоречащего интересам общества»64. Правильным представляется и дальнейший вывод о том, что «осознанный выбор противоправного варианта поведения нельзя рассматривать как порок воли. Если у человека была объективная возможность выбирать, какое действие совершить в определенной ситуации, то дефект воли отсутствует. При этом из имеющихся вариантов правомерного и противоправного поведения правонарушитель сознательно и осознанно выбирает второй»65. Данное утверждение означает, что воля сама по себе как психологическое явление не имеет самостоятельного правового значения. Воля может определять как правомерное, так и неправомерное поведение лица. Воля лишь предпосылка тех действий, которые затем получат правовую оценку и подтверждение их правомерности.

Курмашев Н. В., подводя итог проведенному исследованию, сделал следующие выводы:

1. Воля как элемент правовой конструкции сделки и психологическая категория «воля», под которой традиционно понимаются намерения или желания участников сделки, не являются тождественными понятиями.

2. Воля в ее сугубо психологическом понимании не может являться элементом правовой конструкции юридической сделки, поскольку при таком подходе разрушается логичность и стройность многих основополагающих институтов гражданского права.

3. Только понимание воли как правового понятия жизнеспособно как с точки зрения теоретического осмысления юридической сделки, так и с точки зрения интересов гражданского оборота^66.

На наш взгляд, требуется внесение дополнительных характеристик для понимания сути «воля» как явления, имеющего существенное значение для определения содержания действий субъектов права, имеющих юридическое значение.

Воля как правовая категория, несомненно, не должна отождествляться с ее психологическим пониманием. Вместе с тем и полностью обособить правовое содержание этой категории от психологической характеристики действий личности невозможно. Применяя норму о признании гражданина недееспособным, мы осознаем неправовое значение состояния лица, когда он не может руководить своими действиями либо не осознает их значения. Это состояние может характеризоваться психологическими, медицинскими терминами. Кроме того, представляется нецелесообразным рассмотрение воли лишь как элемента правовой конструкции сделки. В результате содержание и значение данного термина «обедняется», привязывается к конкретному (пусть и значимому) правовому институту. Однако оценка воли необходима и при характеристике действий субъектов, совершаемых вне обязательственных правоотношений. Например, при реализации правомочий владения и пользования обладателями вещных прав. Также требуется единообразие в трактовке данного термина при определении дееспособности гражданина и разграничении ее на виды, выявлении пределов правоспособности юридических лиц и публично-правовых образований.

1.2. Соотношение воли и волеизъявления в гражданском праве

Воля достаточно редко рассматривается в гражданском праве как самостоятельное явление. Связано это с необходимостью ее выражения вовне, как для определения законности выбранного варианта поведения и решения той или иной проблемы, так и для выяснения непосредственных намерений лица. Поэтому в большинстве случаев принято увязывать эти две категории – волю и волеизъявление^67. Наиболее разработанной данная проблематика представлена в теории сделок. К одному из традиционных условий действительности сделки принято относить соответствие у субъекта внутренней воли и волеизъявления.

В российской цивилистике проблема приоритета воли или волеизъявления в сделке исследовалась достаточно глубоко, в результате чего были сформулированы три позиции. Согласно первой, при расхождении между волей и волеизъявлением при условии, что воля распознаваема и сделка вообще может быть признана состоявшейся, предпочтение должно быть отдано воле, а не волеизъявлению (Н. В. Рабинович, В. П. Шахматов). Согласно второй, в силу того что сделка есть действие, то, как правило, юридические последствия связываются именно с волеизъявлением, благодаря чему и достигается устойчивость сделок и гражданского оборота в целом (И. Б. Новицкий, С. В. Занковская). Согласно третьей позиции воля и волеизъявление одинаково важны, ибо закон ориентирует на единство воли и волеизъявления как обязательное условие действительности сделки (М. М. Агарков. О. С. Иоффе, О. А. Красавчиков)68. Действующее законодательство при решении вопросов о действительности или недействительности сделок в определенных случаях отдает приоритет действительной воле субъекта, а не его волеизъявлению^69.

Кратенко М. В. верно отмечает, что в российском законодательстве получил закрепление последний из указанных подходов. Несоответствие волеизъявления внутренней воле субъекта может служить основанием для признания сделки недействительной (ст. 170, 178, 179 ГК РФ и проч.). В то же время при толковании условий договора суд в первую очередь принимает во внимание буквальное значение содержащихся в нем слов и выражений, и только в случае их неясности общая воля сторон договора выявляется посредством анализа предшествовавших договору переговоров, установившейся во взаимоотношениях сторон практики, последующего поведения сторон (ст. 431 ГК РФ)70. Скрупулезное выяснение всех внутренних мотивов поведения лица присутствует далеко не во всех актах правоприменения. В судебном разбирательстве в большей степени определяется правомерность совершаемых действий и письменных источников, то есть приоритет отдается, на наш взгляд, оценке волеизъявления. Сферой, где происходит непосредственная оценка соответствия воли и волеизъявления и где первому уделяется сознательно повышенное внимание, является нотариат. И это не случайное явление. В литературе подчеркивается, что концептуальной функцией нотариуса романо-германской системы права является проверка соответствия воли лица его волеизъявлению^71. Тем не менее каких-либо четких процедур и требований, которые позволили бы разграничить фактическую оценку воли и волеизъявления участников гражданских правоотношений, не существует. Это свидетельствует о потребности выработки научных подходов, то есть выявления таких различий на доктринальном уровне.

Следует поддержать мнение Курмашева Н. В. о методологическом значении выводов О. А. Красавчикова для проведения исследований в интересующей нас области. О. А. Красавчиков выделил несколько важных тезисов:

1) воля и волеизъявление соотносятся между собой по модели «диалектического соотношения содержания и формы»;

2) нельзя отождествлять волю и волеизъявление;

3) «только беря в единстве волю и ее изъявление – действие, мы сможем прийти к правильным выводам о рассматриваемом поведении. Учет конкретной обстановки при анализе фактов даст возможность выяснить из объективного явления – действия – явление субъективного порядка – волю лица. Установление этих сторон единства позволит вскрыть причины противоречия между формой и содержанием. Анализ этих причин и открывает путь для правильной юридической оценки поведения личности в данных условиях»;

4) «единство воли и ее изъявления – основа для правовой оценки поведения субъекта и признания этого поведения имеющим юридическое значение»;

5) «в дальнейшем под действием мы будем понимать указанное единство – единство воли и ее изъявления»72.

Таким образом, логическая модель взаимодействия воли и волеизъявления как элементов юридической сделки (имеющего психологическое содержание), по мысли О. А. Красавчикова, выглядела следующим образом: содержание («воля») облекается в форму («волеизъявление»), в результате чего возникает «действие», с которым связываются правовые последствия^73. На наш взгляд, необходимость установления требования о соответствии воли и волеизъявления и рассмотрения их в единстве отвечает потребностям гражданского оборота. Однако помимо действия этого общего принципа будет возникать множество «пограничных» ситуаций, где исключение из правила и будет являться конкретным правилом.

Поэтому Н. В. Курмашев прав, когда считает, что в цивилистике борьба идет не между волеизъявлением и волей – фактически борьба происходит между принципом приоритета формализованного волеизъявления и возможностью признания правового значения за иными, неформализованными видами волеизъявления^74. На наш взгляд, мы встречаемся здесь с проявлением тех ситуаций, когда действие принципа соответствия воли и волеизъявления нарушается. Однако далеко не во всех случаях такое несоответствие может иметь своим последствием признание недействительности совершаемых лицом действий. Помимо ошибки, мотивов тех или иных поступков, не имеющих правового содержания, но оказывающих влияние на соответствие воли и волеизъявления лица, возможно последующее принятие субъектом полученного результата, даже если он оказался противен его первоначальной воле (например, п. 2 ст. 172 ГК РФ).

Определение воли и волеизъявления лица, оценка их соответствия друг другу осуществляется в различных ситуациях: при квалификации договора, при оценке действительности сделки, адвокатом, нотариусом, иными лицами с целью удостоверения истинного намерения лица. Эти намерения могут быть связаны и с выбором формы и способа защиты нарушенного права, и даже с оценкой последствий применения, например, виндикационного иска. Субъект может отказаться от защиты нарушенного права, воспользовавшись диспозитивностью гражданско-правового регулирования.

Соответствие между волеизъявлением субъекта и его внутренней волей имеет место тогда, когда субъект имеет правильное представление о совершаемом им действии и достигаемом ею результате (при обычных условиях), при этом его желание совершить данное действие, чаще всего сделку, является добровольным и серьезным.

Направленность большинства исследований в части определения воли именно на сделки не случайна. Как правило, совершение сделки напрямую затрагивает интересы иных лиц. Иные же проявления воли, напротив, в основном ориентированы и вызывают последствия для самого субъекта волеизъявления.

В последнее время разгорелся спор относительно роли нотариата в современной России. Не вдаваясь в дискуссию по этому поводу, так как она выходит за пределы нашего исследования, можно отметить следующее. Деятельность нотариуса представляется крайне сложной с точки зрения соотношения значимости совершаемого им действия и времени, которое он в состоянии затратить на его выполнение. Для проведения той же оценки соответствия воли и волеизъявлений после совершения самой сделки у суда или иного лица (например, налогового инспектора) появляется возможность оценки всей совокупности совершаемых фактических и юридических действий. Особо отмечается, что пороки воли носят скрытый характер. Судить о несоответствии волеизъявления внутренней воле субъектов можно по косвенным признакам: поведению сторон в период до и после совершения сделки (включая переговоры по условиям сделки, совершение реальных действий по ее исполнению), наличию или отсутствию какого-либо экономического смысла (разумных мотивов) в передаче имущества или финансовых средств, наличию притязаний третьих лиц в отношении имущества, являющегося предметом сделки, и проч.75 Таким образом, после того как сама сделка совершена, появляется больше возможностей провести соотношение истинности намерений воли и волеизъявления лица, ее осуществившего. Что же касается нотариуса, то там такая возможность отсутствует. Вместе с тем закон связывает именно с его профессиональной оценкой подтверждение истинности намерений, в точном соответствии с предполагаемой формой волеизъявления. Сами нотариусы отмечают, что выполняют очень важную образовательную функцию – «на пути выявления истинных намерений лица, дальнейшего «перевода» нотариусом с «житейского языка» на юридический лицо видит, как его изначальное волеизъявление приобретает более правильный, юридически корректный характер, точно отражающий волю»76.

В деятельности нотариуса отражается вся сложность оценки воли субъекта с позиции гражданского права, требующей не только выявления намерений и желаний лица, но и выяснения его право-и дееспособности.

Таким образом, несмотря на двуединство воли и волеизъявления, во многих случаях они подвергаются самостоятельной оценке. Воля имеет определяющее значение для выяснения намерений лица. Однако эту волю необходимо донести до остальных участников правоотношения. Даже при совершении односторонних сделок, вызывающих последствия у самого субъекта (п. 2 ст. 154 ГК РФ), волеизъявление требуется как основание возникновения, изменения и прекращения гражданских правоотношений.

В соответствии с традиционными подходами в цивилистике выделяются следующие формы волеизъявления:

– устная форма;

– письменная форма;

– в виде «молчания»;

– путем совершения конклюдентных действий.

В российском законодательстве форма волеизъявления не закреплена. В ГК РФ есть общая норма о форме сделок, которая в целом повторяет вышеназванные варианты волеизъявления. В соответствии со ст. 158 ГК РФ сделки совершаются в устной и письменной форме (простой или нотариальной). При этом в п. 2 данной статьи указано, что «сделка, которая может быть совершена устно, считается совершенной и в том случае, когда из поведения лица явствует его воля совершить сделку». То есть речь идет о конклюдентных действиях как форме волеизъявления лица. Далее в п. 3 ст. 158 ГК РФ указано, что «молчание признается выражением воли совершить сделку в случаях, предусмотренных законом или соглашением сторон».

В Германском гражданском уложении, в отличие от российского Гражданского кодекса, уделено достаточное внимание волеизъявлению, которому посвящена целая глава. Более того, в ГГУ параграф 133 предписывает, что при толковании волеизъявления необходимо следовать действительной воле, не придерживаясь буквального смысла содержания. По мнению В. Урукова, «эта формулировка направлена против использования юридических ловушек, попыток обмануть контрагента. (К сожалению, это не учитывалось авторами проекта ГК РФ, вследствие чего мы имеем текст ст. 421 ГК.) Как представляется, германский опыт целесообразно использовать и в нашем гражданском праве, дополнив в ГК РФ нормы о воле, волеизъявлении (понятие, толкование и т. п.)»77.

Значимость соответствующих норм сложно переоценить. Как показывает проведенное исследование, российские авторы лишь начинают подходить к восприятию волеизъявления как некой относительно самостоятельной категории. Не случайно было замечено, что «на протяжении более чем 100 лет сделки и волеизъявление использовались как тождественные понятия»78. На сегодняшний день волеизъявление нужно рассматривать как более широкое явление, связывающее волю лица с правовыми последствиями субъективного порядка. Л. Чантурия сформулировал наиболее удачное определение волеизъявления, указав следующее: «Чтобы воля приняла характер волеизъявления, имеющего правовые последствия, внешне выражающий ее акт должен быть добровольным, пригодным в правовом отношении (действительным), должен ставить перед собой цель – правовое последствие – и являться непосредственным основанием достижения этого последствия»79.

Панов А. А. отмечает, что по общему правилу волеизъявление молчанием невозможно. Исключение составляют случаи, когда стороны обговорили, что волеизъявление молчанием приравнивается к волеизъявлению, а также в случаях, когда таковое допускается законом. По общему правилу молчаливое волеизъявление невозможно и в России, однако в качестве исключения допускается акцепт молчанием в том случае, если такая возможность вытекает из закона, обычая делового оборота или из прежних деловых отношений сторон (п. 2 ст. 438 ГК РФ)80. Панов А. А. считает сомнительной идею о признании молчания способом совершения волеизъявления. По его мнению, в большинстве случаев речь идет о предварительном соглашении сторон либо их предыдущих отношениях, что должно трактоваться как предоставление одной из сторон секундарного права отказаться от определенных правовых последствий или определенным образом изменить их^81. Однако данная позиция имеет место при рассмотрении молчания именно как формы сделки. Если же говорить о молчании в рамках специфического вида волеизъявления, то в этом случае оно должно рассматриваться как самостоятельный способ, отличный от иных по своим признакам.

Молчание как форма волеизъявления рассматривается в процессуальных отношениях как одно из значимых нововведений. В частности, ст. 70 АПК РФ была дополнена ч. 3.1^82, в соответствии с которой «… обстоятельства, на которые ссылается сторона в обоснование своих требований или возражений, считаются признанными другой стороной, если они ею прямо не оспорены или несогласие с такими обстоятельствами не вытекает из иных доказательств, обосновывающих представленные возражения относительно существа заявленных требований». Данные способы признания неоспоримости обстоятельств называют «признание-молчание» и «признание-бездействие»83. Юдин А. верно отметил, что «состязательный характер арбитражного процесса имеет значительный и еще в полной мере не реализованный законодателем потенциал, о чем свидетельствует появление новой и в каком-то смысле смелой нормы о признании фактов в форме молчания или их прямого неоспаривания»84.

В качестве некоего итога можно отметить, что в научной литературе последней тенденцией является отказ от трактовки молчания как формы сделки, точки зрения довольно распространенной. Молчание определяют как особую форму волеизъявления^85: «Если продолжить видовую характеристику молчания как способа волеизъявления, его следует отнести к числу отрицательных действий, т. е. бездействий. При этом молчание может проявляться не только относительно устной речи, т. е. заключаться в отсутствии слов, но и относиться к письменной речи». Тем не менее согласиться с таким решением нельзя. Молчание в некоторых случаях признается выражением воли в позитивном понимании. Чантурия Л. Л. приводит в качестве примера дополнительную поставку товара, где молчание поставщика на уровне делового обычая рассматривается как согласие (ч. 1 ст. 335 ГК Грузии)86.

Андронатий А. А. выделяет и такую форму, как совершение волеизъявления посредством представителя^87. Ойгензихт В. А. считает, что при представительстве можно говорить о выполнении или о совмещении воль^88.

Панов А. А. выделил три функции волеизъявления.

• волеизъявление исполняет функцию объективации внутренней воли, т. е. ее проявления вовне;

• волеизъявление порождает правовые последствия соответствующего волевого акта;

• волеизъявление выполняет функцию фиксации содержания внутренней воли.

Некоторые авторы считают сообщение внутренней воли вовне единственной функцией волеизъявления. Такого мнения придерживался, например, Ф. К. Савиньи, считавший волеизъявление в принципе служебным по отношению к воле. А. Манигк также отмечает, что волеизъявление служит исключительно цели объявления воли контрагенту. Действительно, функция объективации воли является, возможно, наиболее важной функцией, но не единственной^89.

Для возникновения «устойчивого» юридического факта, являющегося безусловным и истинным, необходимо совпадение воли и волеизъявления без каких-либо погрешностей.

Воля субъекта формируется через определенные потребности, следствием чего является формирование определенного интереса. При этом верно, что «роль потребностей как фактора, детерминирующего поведение, чрезвычайно велика, но сама потребность еще не причина поведения, она не может действовать без человека (…) потребность лишь двигателя, источник»90. Лицо может испытывать некую потребность, иметь к чему-либо интерес, желать то или иное материальное благо, даже может совершать действия, определенно указывающие на наличие потребности, но при этом воля не будет окончательно сформирована, а интерес так и окажется нереализованным. Например, гражданин может неделями посещать автосалоны, осматривать новые автомобили, получить консультации, рассчитывать условия кредита и проч., однако по многим субъективным причинам (далеко не исчерпывающимся отсутствием необходимой денежной суммы) так и не реализует свою потребность в приобретении нового автомобиля.

Намерение и желание рассматривается многими исследователями как тождественные понятия, что является верным и на наш взгляд. При этом существует мнение, что желание лица нельзя приравнивать к воле на совершение сделки^91. А. А. Панов опирается на позицию В. А. Ойгензихта^92, который рассматривал волю как психологический регулятивный процесс. Такой процесс условно разделяется на два этапа: этап формирования воли и этап принятия решения.

Панов А. А. отмечает, что первый этап начинается с мотивации, то есть с осознания потребностей, формирования желаний и намерений. Автор указывает, что именно поэтому само намерение не может являться волей лица. Это лишь начальный этап волевого процесса. Далее лицо мотивированно ставит перед собой цель, вырабатывает возможные пути достижения этих целей. Завершается данный этап «борьбой мотивов» и «обсуждением способов достижения цели». Результатом данной деятельности является принятие решения. Такое поэтапное выделение отдельных элементов принятия решения оправданно. Но насколько реальна возможность четкого выделения этих этапов в действительности? Можем ли мы отдельно рассмотреть каждый этап? Подвергнуть оценке и корректировке? Ответ не представляется очевидным. Данный подход может быть использован с позиции оценки воли как психологического феномена.

Ойгензихт В. А. отмечал, что «потребность вызывает внутреннее напряжение, но необходимость следует понимать не только в смысле нужды, но и с учетом ее оценки, осознания. Только в таком качестве она трансформируется в мотив и побуждает к постановке цели»93. «Потребность и интересы детерминируют волевой процесс. Но если потребности – предпосылка интересов, то интересы уже предпосылка деятельности»94. Однако психологическое восприятие процесса формирования воли и выявления потребностей индивида не должно восприниматься упрощенно. Не случайно Мальцев Г. В., рассматривая вопрос о психической регуляции и саморегуляции поведения человека, выделяет следующее: «психическую регуляцию невозможно представить себе только как процесс, развертывающийся в голове индивида под влиянием воздействующих на него раздражителей, потому что этот процесс в значительной мере детерминирован условиями общественной жизни»95. Это означает, что процесс волеобразования связан и с внешним воздействием на личность, испытывающую какие-либо потребности. «В регулятивном аспекте эмоцию можно определить как непосредственное переживание факторов внутренней и внешней среды, затрудняющих либо облегчающих удовлетворение потребности»96. Внешнее воздействие может носить как позитивный, так и негативный характер, определяя волю индивида, модифицируя ее или искажая уже в самом начале процесса ее формирования.

«Воля – психический процесс сознательного управления деятельностью, устраняющей трудности и препятствия на пути реализации поставленной цели»97. Также отождествлял волю с волевым психическим процессом В. А. Ойгензихт^98. Однако сознательность данного процесса далеко не во всех случаях (с позиции субъективной оценки) носит непосредственный характер. Именно внешнее воздействие объективных факторов, которые могут определяться политическими и социально-экономическими условиями, военными действиями и проч., например, состоянием здоровья гражданина и негативным информационным потоком об отрицательных последствиях данного заболевания, – все это может искажать действительное значение такой характеристики формирования воли лица, как «сознательность».

Панов А. А., как и подавляющее большинство исследователей категории «сделка», убежден, что «для целей включения в состав юридической сделки понятие воли должно получить специфическое юридическое наполнение», несмотря на общее признание психологической природы данного явления. Разумеется, нет смысла отрицать, что воля является психологической категорией, как, скажем, вина, и это должно являться отправной точкой любого исследования категории воли.

Выделяется следующая структура волевого действия (стадии)99:

• возникновение побуждения и предварительная постановка цели (целеполагание)

• обсуждение и борьба мотивов

• принятие волевого решения

• исполнение волевого решения

Ойгензихт В. А. отмечал, что «воля сама по себе ничего не решает, решение есть стадия волевого процесса, один из элементов воли (…) волевой процесс – сложный процесс, включающий разные стадии, удельный вес и соотношение которых меняется»100, «действие всегда сопряжено с психическим регулированием, с волевым процессом. При этом сознательный человек отдает отчет в последствиях осуществления цели»101.

Братусь С. Н., уделяя много внимания характеристике процесса формирования субъективных прав, отмечал при этом, что «воля как психологический акт также является предпосылкой субъективного права, но она, находясь в области внутренней регуляции человеческого поведения, не может быть внешней причиной возникновения прав и обязанностей. Воля подключается к осуществлению субъективного права, приводит в движение соответствующее поведение, когда право сформировалось под воздействием причин объективного и субъективного порядка, прежде всего интересов»102. Это высказывание еще раз подтверждает необходимость учета внешних факторов, оказывающих в различных ситуациях определенное воздействие на стадии волевого процесса.

Панов А. А. предложил следующее определение воли: это элемент состава юридической сделки как принятое в результате внутреннего регулятивного процесса решение о совершении соответствующей юридической сделки, выраженное в волеизъявлении^103. Однако решение в настоящее время получило самостоятельную оценку в проекте Гражданского кодекса. И решение не может рассматриваться ни как тождественное понятие воли, ни как элемент сделки. Это самостоятельный юридический факт. К тому же не следует забывать, что Ойгензихт В. А. указывал на ошибочность ограничения воли не только желанием и хотением, но и принятием решения, постановкой цели. «Чтобы от решения перейти к обусловленному действию, нередко требуется еще усилие»104.

Попытки формирования единого определения понятия «воля» наталкиваются на существование различных концепций и теорий, описывающих процесс «согласования воли» – «волевую теорию» (воля как желание)105: теория изъявления, теория доверия, теория оборота. В соответствии с указанными концепциями «даже изъявление, не соответствующее воле изъявляющего, если оно для другой стороны показалось или могло показаться выражением воли изъявляющего, признается достаточным для возникновения сделки»106.

Постоянное обращение к теории сделок для анализа понятий воли определяется тем обстоятельством, что именно данный аспект регулирования общественных отношений был наиболее подробно изучен к настоящему моменту. Причины очевидны. Сделки наиболее часто встречаются среди всех юридических фактов. Именно с ними связано подавляющее число гражданско-правовых последствий. Допускаем, что именно рассмотрение воли и волеизъявления в рамках теории сделок остановило самостоятельное изучение данных категорий.

Одним из главных идеологов введения категорий воли и волеизъявления в теорию сделок следует считать Савиньи. Он рассматривал под волеизъявлениями или юридическими сделками такие «юридические факты, которые являются не просто свободными действиями, но в которых воля действующего лица направлена непосредственно на возникновение или прекращение правоотношений. Три момента необходимо по отдельности принимать здесь во внимание: саму волю, изъявление воли и согласие между волей и волеизъявлением»107. Но для настоящего времени такое разделение явно недостаточно ввиду наличия смешанных форм, когда отдельные несоответствия между волей и волеизъявлением признаются законными.

Основой любого волеизъявления Савиньи считал наличие желания. Волеизъявление может быть либо прямым (ausdrucklich), либо молчаливым (stillschweigend). Воля сама по себе как факт внутреннего мира может распознаваться лишь опосредованно через факт, который может быть осознанно воспринят.

Совпадение воли и волеизъявления не является чем-то случайным, по мнению Савиньи, но представляет собой их естественное отношение друг к другу. Весь правопорядок теперь основывается на достоверности знаков, посредством которых только человек с человеком может вступать в оживленное взаимодействие»108.

По мнению Манигка, А. Савиньи явно подчеркивает здесь, что волеизъявление служит цели объявления внутренней воли другим людям. Волеизъявление служит, таким образом, посредником между одними индивидуумами и другими индивидуумами^109.

Панов А. А. указал, что применительно к цели лица, вступающего в сделку, существует два противоположных подхода. Один из них предполагает, что воля лица направлена на создание именно правовых последствий (Rechtsfolgetheorie). Сторонники другого подхода утверждают, что вполне достаточно, чтобы воля лица была направлена на некое экономическое или социальное последствие (Grundfolgetheorie). Несмотря на то что первая точка зрения (Rechtsfolgetheorie) поддерживается большинством специалистов, нет сомнений в логике аргументов сторонников Grundfolgetheorie. «Они обоснованно утверждают, что большинство участников повседневного экономического обмена не являются юристами, поэтому от них нельзя требовать знания тех юридических последствий, которые вызываются сделкой. А главное, утверждать необходимость представления участниками оборота перед совершением их сделок тех юридических последствий, которые будут этой сделкой порождены, – значит грешить против истины» (…) «Из этого будет логичным сделать вывод, что для порождения сделки достаточно воли, направленной на достижение некоего экономического результата, а сделка возникает в силу указания правопорядка»110.

Данная позиция заслуживает поддержки. Невозможно требовать от всех участников гражданских правоотношений полного понимания юридической стороны совершаемых и желаемых действий. Гражданское право отличается от других отраслей права опорой на интуитивное осознание существующих правовых моделей. Данные модели (например, договор купли-продажи, совершение завещания и т. д.) основываются на определенной житейской логике. Они формировались под длительным воздействием обычаев, то есть многократно повторяемых в течение нескольких поколений действий, принимаемых всем обществом (его большинством) в силу логики, удобства, ориентированности на какие-то общие ценности и правила поведения. Право лишь закрепляет некий усредненный стандарт этого поведения и этих моделей.

Активное участие непрофессиональных субъектов в гражданско-правовых отношениях является источником опасности «взаимной ошибки», когда стороны неверно истолковывают волеизъявление друг друга. И на волю, и на волеизъявление участника оборота может оказывать влияние масса факторов как объективного, так и субъективного порядка. Однозначная оценка в этой ситуации бывает достаточно проблематичной, причем эта проблема характерна и для юридических лиц. Достаточно проанализировать положения Кодекса корпоративного поведения^111. В его преамбуле верно отмечено, что надлежащее корпоративное поведение не может быть обеспечено только нормами законодательства. Очевидно, что законодательство не регулирует, да и не может регулировать все вопросы, возникающие в связи с управлением хозяйственными обществами. Введение должности корпоративного секретаря, например, представляет собой попытку внесения некой дополнительной стабилизации взаимоотношений в обществе, лежащих порой вне пределов юридического воздействия.

Панов А. А. указывает^112, что для немецкой цивилистики характерным является деление волеизъявления на несколько видов:

• волеизъявление, для вступления в силу которого требуется его восприятие соответствующим лицом (empfangsbedurftige Willenserklarung);

• волеизъявления, которое не требует такого восприятия (nichtempfangsbedurftige Willenserklarung).

Несмотря на то что такие типы волеизъявления выделить можно, вряд ли существует практическое значение в их обнаружении. Наличие подобного деления (его легализация, например) может значительно сузить понимание сути данного явления, которое может выходить за пределы какой-либо классификации. Вместе с тем в некоторых случаях законодатель вводит требования о необходимости получения ответа, то есть восприятия волеизъявления, либо, наоборот, вводит презумпцию получения информации без какого-либо подтверждения.

Волеизъявление выполняет также функцию порождения правовых последствий волевого акта. Речь идет о совершении в результате волеизъявления сделки, порождающей, изменяющей или прекращающей правоотношения.

Порождение соответствующих правовых последствий является целью воли на совершение сделки и, следовательно, целью волеизъявления, которым эта воля объективируется^113.

Кроме того, необходимо отметить, что волеизъявление не выполняет исключительно служебную по отношению к воле функцию. Волеизъявление определяет, какие именно правовые последствия наступят. Поскольку воля скрыта от участников оборота, поскольку не существует возможности доказать ее содержание, то только воля, выраженная в волеизъявлении, порождает правовые последствия. И только за такой волей право может признавать какое-либо значение. Иными словами, волеизъявление придает содержанию воли юридическое значение. С этим связана такая функция волеизъявления, как фиксация содержания юридически значимой воли.

Значение этой функции объясняется следующим. Волевой процесс, в рамках которого формируется воля на сделку, есть явление динамичное. Это означает, что под влиянием новой информации или эмоций лицо постоянно оценивает правильность принятого решения. Разумеется, каждой личности свойственны сомнения относительно итогового решения той или иной проблемы. Более того, решение может много раз меняться в ходе процесса формирования воли, в том числе и после того, как решение будет принято и даже сообщено адресату. Однако волеизъявление фиксирует содержание воли в том виде, в котором оно было выражено (в том числе в случае неполного выражения воли). Последующие изменения решения, желания, мотивов по общему правилу не могут являться основаниями для изменения уже выраженной юридически значимой воли. Это объясняется необходимостью защиты интересов других участников оборота, которые полагаются на содержание выраженной воли и на ее неизменность. В тех случаях, когда защита интересов третьих лиц не требуется, лицо может в одностороннем порядке изменить уже принятое решение о совершении сделки^114.

«Поскольку субъективная воля приводится в действие объективным интересом, то весьма показательно, что в научной литературе и судебной практике ситуации, допускающие произвольное, ‘’голое» волеизъявление, не основанное на какой-либо пользе для управомоченного лица, характеризуются как потенциально создающие почву для злоупотребления правом. При этом под произвольным волеизъявлением понимается внешнее проявление воли, направляемое не интересом, а любыми иными побудительными мотивами. На практике это бывает в случаях, когда осуществление или прекращение права какого-либо лица поставлено в зависимость от волеизъявления (согласия) третьего лица, которое по своему усмотрению может как дать такое согласие (изъявить волю), так и отказать в этом»115.

Волеизъявление лица может выражаться и в отсутствии требуемых фактических действий, исходя из сущности регулируемых правоотношений. Так, например, существенное нарушение арендатором условия договора на передачу в аренду городских земель, выразившееся в систематическом невнесении арендной платы, а также оставление без ответа предложения арендодателя добровольно расторгнуть договор являются основанием для удовлетворения требования арендодателя о расторжении договора в судебном порядке^116.

В связи с существующим риском расхождения в восприятии значения волеизъявления разными лицами необходимо коротко обратиться к анализу вопроса о соотношении воли и волеизъявления. Известно, что некоторые ученые приписывают основную роль в возникновении сделки внутренней воле (теория воли), тогда как другие – волеизъявлению (теория изъявления). Кроме того, существуют компромиссные теории, например теория доверия.

Суть указанных теорий обычно описывают следующим образом. На вопрос о том, что действует в случае порока воли, три теории отвечают по-разному:

– либо в любом случае действует то, что действительно соответствует истинной свободной воле лица (теория воли);

– либо в любом случае действует то, что выражено, несмотря на порок воли (теория волеизъявления);

– либо действует то, что выражено по крайней мере тогда, когда адресат волеизъявления доверился содержанию внешнего состава волеизъявления (теория доверия). Последствия данной теории сейчас проявляются в проекте изменений ГК РФ в введении нормы о добросовестности поведения лица, доверившегося информации реестра юридических лиц.

Однако эта традиционная трактовка не совсем точна. На это обращает внимание А. Манигк, который отмечает, что в основе противоречий двух теорий (теории воли и теории волеизъявления) лежит фундаментальное неправильное понимание взглядов друг друга. Предполагаемое противоречие восходит к господствующей среди сторонников теории волеизъявления ошибке, что якобы сторонники теории воли учили, что не изъявление, а именно внутренняя воля позитивно определяет сделочные последствия.

Это, однако, не утверждалось никогда и ни одним автором, включая Ф. К. Савиньи. В нормальном случае не имеет значения, чему отдается приоритет – воле или волеизъявлению. Проблема возникает только в случае расхождения воли и изъявления. В этом случае даже радикальные сторонники теории воли никогда не утверждали, что сделочные последствия будут позитивно определяться внутренней, не выраженной в изъявлении волей стороны. Вопрос всегда стоял только о том, должно ли право с оглядкой на внутреннюю волю поддержать или отменить последствия изъявления. Таким образом, обе теории на самом деле всегда имели общий корень: позитивные правовые последствия волеизъявления могут определяться только изъявлением.

Позиция теории волеизъявления строилась на двух основных постулатах: «I. Единственным имеющим значение элементом состава является изъявление. Из этого делается следующее кажущееся правильным с логической точки зрения, но губительное для теории заключение (принцип). II. Содержание внутренней воли по отношению к волеизъявлению полностью безразлично».

Очевидно, что признание законодательством возможности оспаривать сделку, совершенную под влиянием ошибки, автоматически лишило радикальную теорию волеизъявления почвы для существования.

Ни в одном более-менее развитом правопорядке не представлена теория воли или теория волеизъявления в чистом виде, поскольку «обе теории могут существовать только на основании нежизненных абстракций и никогда не будут санкционированы развитым правопорядком». Под вопросом остается только то, в каком объеме внутренняя воля в составе волеизъявления заслуживает защиты^117.

Сделка в соответствии с положениями ГК может быть односторонней, двусторонней и многосторонней (ст. 154 ГК РФ). Двусторонняя и многосторонняя сделки именуются договорами. Основное отличие договора в необходимости согласования воли каждой из сторон. Пугинский Б. И. в противовес сложившейся трактовке договора как юридического факта, правоотношения и т. п. обосновывает положение, что договор является средством правового регулирования, базирующимся на волевом усмотрении субъектов и свободе договора^118. «Согласованное волеизъявление сторон является фактором, создающим регулятивные возможности для договора»119.

«Договорное регулирование, в отличие от нормативного, рассчитано на максимально полное использование субъективных факторов, то есть волевых решений и инициативных действий граждан и организаций»120.

Условно договор, как и другая гражданско-правовая сделка, состоит из четырех элементов: субъектов, воли и волеизъявления, формы и содержания^121.

В отличие от других элементов, в отсутствие воли не может возникнуть какая-либо сделка (договор), волю нельзя исцелять. Воля, которая не изъявлена, также является причиной отсутствия договора. Она должна быть изъявлена, т. е. о воле лица должны знать окружающие, в первую очередь лица, которые хотели бы установить с ним конкретные гражданско-правовые отношения по поводу какого-либо объекта гражданских прав. Следовательно, воля и волеизъявление являются предпосылкой порождения не только договорного правоотношения и других гражданско-правовых отношений, всегда действует принцип единства воли и волеизъявления (без конкретной воли не может быть ее изъявления, и, наоборот, изъявления воли фактически не может быть в отсутствие конкретной воли при нормальном процессе гражданского оборота).

Следовательно, договор представляет собой соглашение двух договаривающихся воль (кстати, приводимое данное определение из римского права в наших работах почему-то неоднократно вызывало непонятную иронию оппонентов)122.

Таким образом, приходим к выводу о том, что правило, сформулированное в ч. 1 ст. 431 ГК РФ, не отвечает потребностям нормального гражданского оборота, поскольку у сторон по договору нет уверенности в том, что суд правильно даст толкование условиям договора. Оправданно ли это с точки зрения основного принципа гражданского права – «автономии воль»?

Безусловно, нет. Только стороны по договору вправе придать его условиям те значения и выражения, которые они имели в виду при заключении договора^123.

Обоснованным является подход, установленный в ГГУ (§ 133), который гласит: «При толковании волеизъявления должна быть исследована действительная воля и нельзя быть связанным буквальным значением выражения», т. е. в аналогичной ст. 431 ГК РФ в норме ГГУ заложен принцип приоритета воли. Представляется, что приведенная формулировка толкования договора лучше отвечает современным требованиям имущественного оборота. На наш взгляд, имеется насущная потребность в переработке правила ст. 431 ГК РФ. Необходимо заложить в нее иные принципы толкования договора, в противном случае в практике судебных органов будет доминировать принцип «судейского усмотрения», который несовместим с принципом свободы договора. Если руководствоваться нормой ст. 431 ГК РФ, то толкование договора происходит исключительно без учета воль сторон в договоре и только на основании умозаключения конкретного судьи (нелишне напомнить и о том, что процесс умозаключения у участников договора может быть совершенно разным, в зависимости от профессиональной, юридической, образовательной подготовки и т. п.)124.

Воля и волеизъявление сторон являются существенными условиями для любого гражданско-правового договора, в том числе нетипичного (неименованного). В отличие от договоров, предусмотренных гражданским законом, о заключении нетипичного договора можно судить только путем установления наличия совпадения воль договаривающихся сторон^125. Общим ограничением свободы выбора вида заключаемого договора является требование закона к тому, чтобы волеизъявление сторон соответствовало их действительной воле^126. В указанном деле к выводу о наличии признаков злоупотребления позволила прийти совокупность обстоятельств: после заключения договора купли-продажи имущество было передано покупателем в аренду продавцу, арендная плата за непродолжительный период превышает сумму покупной цены, отчужденное имущество было необходимо продавцу для осуществления деятельности. Таким образом, о злоупотреблении правом свидетельствовали экономическая нецелесообразность, явная невыгодность и убыточность для продавца сделки на согласованных сторонами условиях, чем воспользовался покупатель.

Обращает на себя внимание тот факт, что в анализируемом споре в качестве продавца выступало учреждение, т. е. некоммерческая организация, которая не преследует извлечение прибыли в качестве основной цели деятельности (п. 1 ст. 50 ГК РФ). Следовательно, к сделкам коммерческих организаций должны предъявляться еще более строгие требования экономической целесообразности, а потому усматриваются все необходимые основания для применения ст. 10 ГК РФ к явно (заведомо) убыточным сделкам хозяйственных обществ^127.

В нормах Гражданского кодекса предусмотрены виды договора, где полностью игнорируется воля и волеизъявление одной из сторон и преобладает публичный интерес, что влечет неприменение ст. 431 ГК РФ. Так, правилами п. 2 ст. 527 ГК РФ предусмотрено принудительное заключение договора (в отдельном порядке) в связи с поставкой товаров для государственных нужд. Воля поставщика в этом случае полностью игнорируется волей публичной власти, т. е. имеет место отношение подчинения и власти. Такие договоры вряд ли можно отнести к частноправовым, скорее всего их надо назвать частно-публичными договорами. Этот пример является одним из многих, которые подтверждают вторжение публичных норм в частное право. Таким образом, следует констатировать, что российское гражданское право состоит не только из частноправовых институтов, но и из публичных^128. Ершов В. В. отмечает, что в зависимости от сферы правового регулирования возможно выделять межотраслевые принципы российского (в том числе) гражданского права, отраслевые принципы российского гражданского права и принципы отдельных институтов гражданского права^129. Естественно, что межотраслевые принципы могут нести в себе элементы публичного воздействия.

«Теоретически возможна ситуация, когда государство предоставляет право, в осуществлении которого у субъекта не может быть интереса. Но и в этом случае в основе наделения субъекта правом также лежал бы интерес – интерес публичный, отражающий потребность государства в предоставлении субъектам гражданского права возможности осуществлять данные права»130. В англо-американском праве принято выделять так называемые надзорные доктрины (policing doctrines), или надзорные теории (policing theories), суть которых сводится к тому, чтобы определить момент, «когда свобода договора заканчивается и начинается разрешительное правовое регулирование договорных отношений» (Осакве К.). Эти доктрины регламентируют вопросы, связанные с волеизъявлением контрагентов, формой договора и его содержанием, изменением и расторжением договора, оборотоспособностью объектов договора, переменой лиц в договоре. Таким образом, указанные надзорные доктрины охватывают все стадии договорного процесса: от момента заключения договора до прекращения обязательств, возникших из договора^131.

В настоящее время во внутреннем законодательстве большинства государств прочно закрепился принцип, согласно которому контрагенты внешнеэкономической сделки вправе по своему усмотрению определять модель договорных отношений, в том числе и право, регулирующее возникшие обязательства, а также суд или арбитраж, который будет компетентен решать возможные или уже возникшие споры. Речь идет об автономии или свободе воли сторон, которая может выражаться не только в возможности выбора любой правовой системы мира для регламентации прав и обязанностей по договору, но и в регулировании этих отношений, сообразуя их с собственным пониманием права^132.

В российской практике активно используется возможность контрагентов дополнять легальные условия договоров дополнительными требованиями. В большинстве случаев доктрина признает эти требования правомерными, что подтверждается и судебной практикой. Так, по спору об истребовании дополнительных документов предприятием, занимающим доминирующее положение на рынке услуг по утилизации твердых бытовых отходов, на письмо клиента, желающего заключить договор, о необходимости предоставления документов, подтверждающих вид и количество образуемых отходов, судом была подтверждена обоснованность данного требования. Суд не признал указанные требования в качестве отказа в заключении сделки, ущемляющими права контрагента, поскольку соответствующее право истребования названных документов обусловлено наличием установленных предприятию лимитов на размещение бытовых отходов^133.

Воля участников гражданских правоотношений направлена на возникновение, изменение и прекращение гражданских правоотношений не только путем совершения сделки и заключения договора^134. В соответствии со ст. 8 ГК РФ субъективные права и обязанности могут возникать из актов государственных органов и органов местного самоуправления в результате приобретения имущества и проч. В законе перечень не является исчерпывающим. В подп. 9 п. 1 ст. 8 ГК РФ указывается, что иные действия граждан и юридических лиц также являются основанием возникновения гражданских прав и обязанностей. Нельзя же акты органов управления юридическими лицами рассматривать как сделку.

«Юридические последствия выражения воли приобретали интеллектуальный характер, консенсуализм отодвинул на задний план формализм священных ритуалов»135.

Нормы гражданского законодательства закрепляют способы особого волеизъявления при совершении сделок, когда лица действуют не своей волей, используя волю других лиц либо дополняя свою волю волей другого лица. При этом воля и волеизъявление могут не совпадать, волеизъявление может выражать воли двух лиц (основную и дополнительную) и использовать другие сочетания воли и волеизъявления. Совершаемые посредством такого волеизъявления сделки будут считаться полноценными и юридически действительными, поскольку это предусмотрено законом.

К сделкам с особенностями волеизъявления можно отнести, в частности, сделки:

1. Совершаемые при участии малолетних (совершаются законными представителями – родителями, усыновителями, опекуном).

2. Совершаемые с участием недееспособных граждан (совершаются опекуном).

3. Совершаемые представителем дееспособного лица от имени доверителя.

4. Совершаемые с участием несовершеннолетних в возрасте от 14 до 18 лет (совершаются с согласия родителей, усыновителей, попечителей).

5. Совершаемые ограниченно дееспособными гражданами (совершаются с согласия попечителя).

6. Крупные сделки и сделки с заинтересованностью (другие сделки, требующие в соответствии с законодательством согласия/одобрения иных лиц).

7. Договоры в пользу третьего лица.

8. Договоры оказания услуг по содержанию и (или) выполнению работ по ремонту общего имущества в многоквартирном доме при непосредственном управлении многоквартирным домом собственниками помещений в таком доме.

Сделки с особенностями волеизъявления можно разделить на три группы.

К первой группе сделок с особенностями волеизъявления относятся сделки, совершаемые с помощью института представительства – законного и добровольного. Это группа сделок, в которой деятельной является воля иного, чем сторона сделки, лица. При этом есть различные варианты сочетания воли представляемого и представителя.

В добровольном представительстве представитель действует в силу полномочия, выраженного в доверенности. Поэтому при совершении сделки от имени представляемого происходит выражение воли именно доверителя, которая имеет первостепенное и определяющее значение. В то же время и здесь присутствуют особенности волеизъявления.

Совершение сделки через представителя свидетельствует о юридической пассивности воли доверителя. Если доверенность выдана на простое оформление сделки, намерение совершить которую и условия которой конкретно определены в доверенности, представитель минимально выражает собственную волю при совершении сделки от имени доверителя. В случае же выдачи представителю общей доверенности на совершение сделки (сделок) от имени доверителя воля последнего дополняется (конкретизируется) волей представителя, который формирует условия сделки, создавая посредством и своей воли права и обязанности для доверителя. В этом случае пассивная воля доверителя активируется волей представителя, определяемой интересом доверителя.

Вторая группа сделок характеризуется особенностями волеизъявления, связанными с необходимостью получения на сделку согласия (одобрения) иного, чем сторона сделки, лица. При совершении таких сделок происходит сочетание воли основного субъекта – стороны сделки и воли содействующего либо контролирующего лица. Особенностью таких сделок является необходимость получения стороной сделки согласия или одобрения другого лица на совершение сделки. Одного волеизъявления лица, заключающего сделку, недостаточно. Для того чтобы сделка могла быть совершена и не имела порока, позволяющего признать ее недействительной, необходим акт волеизъявления иного, чем сторона сделки, лица.

К третьей разновидности отнесены сделки, в которых согласие (одобрение) одинаково важно как для стороны сделки, так и для лиц, ее контролирующих (одобряющих). Это крупные сделки и сделки с заинтересованностью.

Представленное исследование позволило выявить множество сделок, которые заключаются в отступлении от общего правила совершения сделки – своей волей и в своем интересе. Особенности волеизъявления при заключении сделок не порочат их юридической действительности, однако требуют учета их специфики на практике^136.

1.3. Волеспособность как элемент гражданской правосубъектности

Первоначальной задачей любого научного исследования и залогом его успешной реализации является определение основных направлений научного поиска. Для нас представляется главным определение взаимосвязи категорий «воля» и «волеизъявление» с иными правовыми институтами и понятиями. Где место этим явлениям в праве? Представляется возможным изучить волю и волеизъявление в рамках основного правового института – института правоспособности. «Гражданская правосубъектность материализуется посредством волевых и неволевых действий лиц, обладающих качествами субъектов права, или волевых действий их полномочных представителей, а также за счет событий»137. Волевой характер существенной массы гражданских правоотношений определяется значением воли для существования такой группы юридических фактов, как действия, которые как раз и являются противоположной категорией событиям. Если события с волей лица не связаны, то действия возникают в момент совершения волеизъявления.

Значение волевого характера гражданских правоотношений определено и особенностями метода гражданского права. Не случайно О. А. Красавчиков отмечал, что «гражданская правосубъектность подобно целому ряду иных гражданско-правовых явлений отражает в себе императивные и диспозитивные начала, которые, как известно, пронизывают весь механизм гражданско-правового регулирования общественных отношений»138. Диспозитивность проявляется в том числе и в активном поведении самих участников гражданских правоотношений. Без их прямого желания не могут «заработать» многие правовые конструкции и механизмы. Так, например, вся система вещно-правовой защиты определяется активной волевой деятельностью истца, использующего в зависимости от обстоятельств спора виндикацию, негаторный иск и т. п. Подобным же образом строится разграничение оснований ничтожности и оспоримости сделок. Ничтожные сделки построены на основе императива, для признания таких сделок недействительными по общему правилу не требуется прямого волеизъявления участников оборота. Что же касается оспоримых сделок, то их порок предопределяет необходимость активных действий со стороны указанных в законе лиц. В противном случае, при отсутствии волеизъявления данных субъектов, сделка сохраняет свой действительный характер.

Значимость волеспособности понимается нами как механизм, в рамках которого реализуются конкретные действия, связанные и с формированием внутренней воли, и с ее внешним выражением. Наличие волеспособности как элемента правоспособности (правосубъектности) определяет возможность выработки общих требований к воле и волеизъявлению вне рамок исключительно института сделок. «Правовые отношения, субъективные права и юридические обязанности являются категориями, которые обозначают крупные правовые институты, действующие там, где сходятся, пересекаются, перекрывают друг друга два уровня регулирования жизненных процессов: регулирование посредством интересов (потребностей, стремлений, намерений и т. п.) и посредством юридической нормы»139.

В процессе перехода абстрактного правила поведения, содержащегося в правовой норме, в конкретную модель поведения, очерченную правовым статусом субъекта, правоспособность играет роль проводника между правовой нормой и правовым статусом. Правоспособность выступает связующим звеном между правовой нормой и правовым статусом субъекта^140.

Правоспособность рассматривается как мера возможного поведения, предоставляемая объективным правом лицу, выражает возможность не фактическую, а юридическую^141. Волеспособность является неким переходным свойством, необходимым для того, чтобы эту меру возможного поведения лица трансформировать в реальные действия субъекта, составляющие характеристику дееспособности.

Правоспособность в гражданском законодательстве определена как способность иметь гражданские права и нести обязанности, которая в равной мере признается за всеми гражданами (ст. 17 ГК РФ) и юридическими лицами (ст. 49 ГК РФ).

В отношении юридических лиц термин дееспособность не используется. В соответствии с п. 1 ст. 49 ГК РФ юридическое лицо может иметь гражданские права, соответствующие цели деятельности, предусмотренной в его учредительных документах, и нести связанные с этой деятельностью обязанности. Данный вид правоспособности принято называть специальной правоспособностью юридических лиц. Кроме того, в гражданском праве признается еще один вид правоспособности юридических лиц – универсальная или общая правоспособность. В соответствии с абз. 2 п. 1 ст. 49 ГК РФ «коммерческие организации, за исключением унитарных предприятий и иных видов организаций, предусмотренных законом, могут иметь гражданские права и нести гражданские обязанности, необходимые для осуществления любых видов деятельности, не запрещенных законом». Таким образом, применительно к юридическим лицам понятия правоспособности и дееспособности «сливаются» в единый термин – правоспособность, который в этом контексте должен рассматриваться в широком смысле и может приравниваться к правосубъектности^142.

Оценивая психологическое значение воли, мы обнаруживаем потребность тех или иных действий в их правовой оценке. Мальцев Г. В. точно подчеркивает значение права: «по природе своей право есть нормативный регулятор, его социальное назначение проявляется в регулировании жизненных процессов, то есть в социальной организации порядка, его поддержании, сохранении и защите ради определенных, признанных культурным сообществом целей»143. Если воля связывает потребности и намерения самого лица, собирающегося совершить те или иные действия, то волеизъявление, напротив, доводит эту волю до сведения остальных участников гражданских правоотношений. Волеизъявление становится возможным, только если есть упорядоченная общественная среда, готовая оценить значимость совершаемых действий. Правоспособность создает эту среду, формируя правовые состояния лиц, объединяемых в это сообщество. «Право непрерывно связано, во-первых, с требованием лица, которое является его обладателем и носителем, и, во-вторых, с существованием общества лиц, среди коих лицо, управомоченное осуществлять свое право, к которым оно предъявляет свои требования»144.

Правоспособность определяет возможность признания правопорядком действий лица в качестве проявления его воли и волеизъявления. «Реализация цели требует определенной деятельности, а также средства, с помощью которых цель объективизируется. В деятельности человека, использующего соответствующие средства, субъективный характер цели превращается в объективность – воля «представляет собой процесс перевода субъективной цели в объективность через опосредование деятельности и некоторого средства с объективностью»145. Если субъект ограничен в правах, не является полностью дееспособным, далеко не любое его намерение, даже однозначно объективизированное, будет признаваться законным.

«Проявлению правосубъектности в действиях или событиях как факту непосредственной жизни государство может придавать и придает юридическое значение, если этот факт влечет за собой возникновение, изменение или прекращение юридической «скованности» субъекта и (или) противостоящих ему в правовом плане лиц. Состояние юридической связанности субъектов права определяет вид и меру их возможного или должного поведения в конкретных жизненных ситуациях»146.

Субъективное право возникает только у правоспособного субъекта. Правоспособность характеризует конкретного субъекта права, наделяет его абстрактной способностью к обладанию определенным правовым статусом. Правоспособность является условием для возникновения правового статуса субъекта. Смысл правоспособности состоит не столько в абстрактной способности субъектов обладать правами и обязанностями, сколько в том, что этой способностью наделен каждый субъект, то есть правоспособность показывает равенство всех субъектов в абстрактной способности иметь субъективные права и юридические обязанности^147. Однако Михайлова И. А. указывает на необходимость корректировки понятия правоспособности, данной в ст. 17 ГК РФ, состоящей из перечисления лишь прав, но не устанавливающей каких-либо обязанностей гражданина^148.

Посмотрим, как развивались в России представления о право-и дееспособности участников гражданских правоотношений. Значительное влияние на данный институт отечественного права оказала европейская юриспруденция.

Н. Н. Дебольский^149 к специальным условиям дееспособности относил постепенное развитие социальных классов и бытовых условий. Выделялись такие классы, как холопы (личная правоспособность) (с. 76), кабальное холопство, личный наем и правовые ограничения для лиц, в нем состоящих, правоспособность сельского населения: смерды, крестьяне, городское население, духовенство, князь и служилые люди, иностранцы и иноверцы. Интересный подход в работе Н. Н. Дебольского изложен применительно к дееспособности коллективных единиц и бессубъектных имуществ (глава IV)150. Отмечается, что в древнейшей Руси юридические лица как союзный строй действовали в пределах государства (с. 258–259). Статус юридического лица признавался за церковью и корпорациями. Данный статус не признавался за товариществами на паях. Кроме того, автор отмечает, что конструкция юридического лица в исследуемый период времени не применялась практически и к государству. Из этого можно сделать вывод, что сам Дебольский Н. Н. был сторонником теории публичных юридических лиц. К коллективным единицам отнесены также семья, род, община. Признавалось влияние общины на право-и дееспособность ее членов.

«Гражданская сделка, являясь волеизъявлением, направленным на изменение правоотношения, предполагает активную правовую деятельность со стороны субъекта, другими словами, предполагает его дееспособность»151. Дебольский Н. Н. отмечал, что отсутствие законодательной базы ограничивает возможности исследователя и только сделки и государственные ограничения дееспособности, содержащиеся в индивидуальных актах, дают возможность оценки правового статуса тех или иных участников оборота в древнейший период истории Руси.

Уже в тот период времени признавалось, что «малолетний, расточитель, безумный, оставаясь субъектом права, очевидно, не могут быть субъектами гражданской сделки ввиду дефектов их физической или нравственной природы, лишающих их волеизъявления необходимых для действительности гражданской сделки качеств»152. То есть свойство правосубъектности лица не рассматривается как тождественное явление волеспособности. Дефект волеспособности приводит к изменению правового статуса субъекта. Возраст, который в обычном случае является основным показателем приобретения статуса полностью дееспособного лица, не принимается в расчет. Отмечалось, что «во Франции совершеннолетний, находящийся в хроническом состоянии слабоумия, сумасшедствия или бешенства, подлежит интердикции (…). Интердикция приравнивается к малолетнему как в личном, так и в имущественном отношении»153.

И в настоящее время оценка законности действий лица с точки зрения отсутствия порока субъекта, то есть оценки его дееспособности, также фактически осуществляется через характеристику его волеспособности. Традиция использования наряду с понятием правоспособности в цивилистике и понятия волеспособности берет начало в волевой теории правоспособности, основоположниками которой считают Савиньи и Гельдера. По мнению В. А. Ойгензихта, «интеллектуальный момент дееспособности заключается в возможности осознать свои поступки и их результат; волевой момент – в возможности руководить поступками»154. Таким образом, известный ученый под волеспособностью лица понимал способность правильно направлять свое поведение. «Осуществлять свои права может и лицо, не имеющее волеспособности, но такое осуществление обеспечивается поведением других лиц, которое находится вне регулирования со стороны неволеспособности»155.

Субъекты гражданского права в силу равенства правоспособности равны между собой. Неравенство субъектов обнаруживается в конкретных правоотношениях после того, как абстрактные способности, заключенные в правоспособности, приобретут конкретные очертания в правовом статусе субъектов, или после того, как субъекты станут взаимодействовать друг с другом. По этой причине субъективные права, принадлежащие разным лицам, не совпадают по своему объему именно в процессе осуществления субъективных прав^156. Однако правовой статус определяется конкретными признаками и свойствами субъекта. Здесь обнаруживается различие между отдельными категориями субъектов. Для физических лиц важнейшими свойствами является возраст, состояние психического здоровья и способность к добровольному и свободному волеизъявлению. Последние две характеристики и образуют волеспособность лица. Что касается юридических лиц, то определенное влияние на выявление значимых элементов волеспособности оказывает то или иное понимание сущности юридического лица. В большей степени современное законодательство ориентировано именно на теорию фикции^157. В этом случае волеспособность проявляется в соответствии действий органов юридического лица установленной компетенции. Дефекты волеспособности физических лиц, представляющих собой органы юридического лица, не принимаются во внимание. В частности, «при предъявлении иска ликвидационной комиссией от имени ликвидируемого юридического лица к третьим лицам, имеющим задолженность перед организацией, в интересах которой предъявляется иск, срок исковой давности следует исчислять с того момента, когда о нарушенном праве стало известно обладателю этого права, а не ликвидационной комиссии»158.

В литературе высказана позиция о возможности выделения внешних и внутренних факторов, влияющих на правоспособность юридических лиц. «Внешние условия – это объективная правовая среда (с помощью которой осуществляется правовое регулирование деятельности субъектов права), внутренние – это факторы, которые в первую очередь связаны с волей и волеизъявлением учредителей организации. Учитывая объективный характер права, следует комплексно рассматривать эти факторы»159. В целом, соглашаясь с этой точкой зрения, следует заметить, что роль учредителей связана лишь с определением основных параметров правоспособности организации. Так, например, именно учредители определяют пределы специальной правоспособности некоммерческих организаций. Но при осуществлении волеспособности параметры совершаемых действий и их пределы зависят от органов юридического лица и требований законодательства (а также локальных нормативных актов).

В. А. Ойгензихт выделил два уровня волевых отношений:

– волевые отношения, регулируемые на их установление конкретными людьми, отношения конкретные, между конкретными участниками по «их воле», детерминированные их объективными потребностями;

– отношения, урегулированные правом. В качестве их основного регулятора выступает государственная воля, сочетающаяся с волей участников. Это идеологические волевые отношения – правоотношения^160.

Волеспособность лица проявляется как признанное правопорядком право лица на совершение юридически значимых действий, в том числе являющихся основанием возникновения, изменения и прекращения гражданских правоотношений. Однако сама по себе волеспособность не означает соответствия совершаемого действия закону. Действие, связанное с проявлением воли, должно быть соотнесено с истинной волей субъекта, ее соответствием внешнему волеизъявлению. В научной литературе отмечается, что порок воли при совершении сделок может быть обусловлен отсутствием, неправильным формированием или несоответствием волеизъявлению внутренней воли лица, заключающего сделку. Основания недействительности в этом случае подразделяются на две группы:

1) когда причины пороков воли заключены в самом субъекте сделки;

2) когда порок воли субъекта явился следствием внешнего воздействия на него (со стороны другой стороны в сделке, третьих лиц)161.

Возникает вопрос: во втором случае присутствует волеспособность как элемент правоспособности лица или нет?

Выделяются следующие признаки злоупотребления правом:

1) волевое поведение субъекта, повлекшее причинение ущерба другому лицу либо создание препятствий для реализации прав другого лица;

2) недобросовестное осуществление субъектом своего права;

3) реализация, умышленно либо неумышленно, субъектом своих прав противоправным способом в рамках дозволенного ему законом общего типа поведения;

4) осуществление субъективных гражданских прав в противоречии с целью правонаделения^162.

Злоупотребление правом напрямую связано с волеспособностью лица. Анализ вышеназванных форм злоупотребления показывает, что волеспособность как качество субъекта права не связана с добросовестностью и законностью этих действий. Лицо может стремиться к нарушению прав других участников оборота, желать этого. Однако при отсутствии свойства волеспособности мы не можем применить к этому субъекту мер гражданско-правовой ответственности.

В частности, отмечается, что «Конституция РФ и Гражданский кодекс РФ не указывают на обязанность участников гражданского оборота соблюдать нормы нравственности, говоря об осуществлении гражданских прав. Под нравственностью как критерием ничтожности сделок должно пониматься не любое осуждаемое обществом поведение, а именно наиболее серьезные аморальные деяния, противоречащие принятым в обществе представлениям о моральных устоях, запрет на совершение которых установлен нормами права. Иначе этот критерий превратится в средство злоупотребления правом, т. е. при незначительных безнравственных поступках (нарушение правил приличия, недостойное поведение и т. п.) позволит одной стороне использовать свои правомочия во вред охраняемым законом интересам другой стороны»163.

Глава 2

ВОЛЯ И ВОЛЕИЗЪЯВЛЕНИЕ УЧАСТНИКОВ ГРАЖДАНСКИХ ПРАВООТНОШЕНИЙ

2.1. Формирование воли и волеизъявления граждан (физических лиц)

Граждане (физические лица) составляют значимую категорию участников гражданских правоотношений. Граждане (физические лица) рассматриваются как основные участники общественных отношений, так как и юридические лица, и публично-правовые образования присутствуют в правовой жизни ровно в той мере, в какой это необходимо физическим лицам.

Конституция Российской Федерации декларирует наше государство в качестве правового (ст. 1), одним из основных принципов которого является взаимная ответственность государства и личности^164. Ответственность личности проявляется не только в соблюдении правил поведения, предписанных законом, возмещения причиненного ущерба, но и в активном участии в гражданско-правовых отношениях в той мере, в какой это диктуется свободным волеизъявлением участников оборота, необходимостью сознательного применения существующих частно-правовых институтов.

Подавляющее число теорий, связанных с волеизъявлением, как нами было показано в первой главе настоящего исследования, связаны именно с гражданами как носителями всех свойств волеспособности в целом. Все остальные субъекты гражданского права наделены волеспособностью в силу фикции. Но вместе с тем именно оценка воли граждан представляет собой наибольшее затруднение в реальной жизни.

Наибольшую значимость оценка волеспособности имеет при совершении сделок. Однако и вне данного юридического факта возникает необходимость в оценке воли и волеизъявления гражданина. Особое значение это приобретает в последнее время в связи с введением градации ограниченной дееспособности гражданина, в иных случаях, требующих выявления истинности намерений гражданина, соответствия его воли волеизъявлению.

Учитывая связь правовой оценки действий граждан с их психо-физическими характеристиками, нужно выявить тех лиц, которые в обороте обладают необходимыми полномочиями и возможностями по оценке волеспособности физических лиц. Мы сознательно исключаем из этой категории лиц суд, так как оценка поведения участников оборота судом является признанием какого-либо состояния или факта постфактум, после возникновения спора. Если же рассматривать текущую оценку поведения граждан, то таких уполномоченных субъектов окажется не так много.

Во-первых, подобные полномочия закреплены за нотариусами. Нотариат в Российской Федерации призван обеспечивать в соответствии с Конституцией Российской Федерации защиту прав и законных интересов граждан и юридических лиц путем совершения нотариусами предусмотренных законодательными актами нотариальных действий от имени Российской Федерации^165. В соответствии со ст. 16 Основ нотариус обязан оказывать физическим и юридическим лицам содействие в осуществлении их прав и защите законных интересов, разъяснять им права и обязанности, предупреждать о последствиях совершаемых нотариальных действий, с тем чтобы юридическая неосведомленность не могла быть использована им во вред.

Важнейшей составляющей правозащитной формы деятельности нотариата в литературе рассматривается обеспечение «возможности для выбора нотариусом (компетентным лицом квазинотариальной структуры) того источника права (нормативный правовой акт, судебный прецедент), который применительно к конкретным общественным отношениям обеспечивает максимальные гарантии обеспечения прав, свобод и законных интересов человека и гражданина, являющегося субъектом этих отношений»166.

В оценке волеизъявления граждан участвуют и адвокаты. В соответствии с п. 1 ст. 1 Федерального закона «Об адвокатской деятельности и адвокатуре» адвокатской деятельностью является квалифицированная юридическая помощь, оказываемая на профессиональной основе лицами, получившими статус адвоката в целях защиты прав, свобод и интересов физических и юридических лиц, а также обеспечения доступа к правосудию^167.

Адвокатура и нотариат занимают важное место в гражданском обществе. Иногда их ошибочно относят к правоохранительным органам. Однако более правильно их относить к правозащитным организациям, основной функцией которых является защита законных прав и свобод граждан и юридических лиц^168.

И нотариус, и адвокаты должны при первоначальном обращении гражданина определить истинность его намерений на совершение юридически значимого действия, выяснить, какую конкретно помощь он хочет получить и, самое главное, скорректировать волеизъявление гражданина, если оно не соответствует закону, имеет пороки, которые в дальнейшем могут привести к его оспариванию и проч.

Не случайно отмечается, что консультирование является одним из самых сложных видов адвокатской деятельности. Собственно, данный вид юридической деятельности сложен сам по себе. За достаточно небольшой промежуток времени адвокат должен наладить психологический контакт с доверителем, достоверно узнать у него все обстоятельства дела, разъяснить на понятном ему языке нормы закона и предложить возможные варианты решения правовой проблемы^169. И в отличие от иных субъектов, с которыми могут общаться и нотариусы, и адвокаты (руководители или сотрудники организаций, представители государственных органов и проч.), граждане не имеют профессиональных знаний, могут основываться в своих убеждениях на абсолютно извращенном понимании защиты своих прав. В нашей стране не практикуется длительное взаимодействие членов семьи с одним нотариусом или адвокатом. Это также затрудняет деятельность последних. Понимание сути планируемых гражданами действий во многих случаях объясняется психологическими проблемами, историями развития внутрисемейных правоотношений и проч.

В Концепции развития гражданского законодательства было определено в качестве одной из насущных задач повышение значимости нотариата в сфере фиксации воли и волеизъявления участников оборота. Страна явно нуждается в большей правовой определенности, прозрачности, ясности, понятности и удобстве для участников гражданского оборота. Нотариат является одним из важнейших институтов, который способен обеспечить достижение этих целей^170.

Тем не менее данная задача не только не была достигнута, от нее отказались вполне осознанно, в том числе ссылаясь на неготовность нотариусов к решению обозначенных выше проблем. Вместе с тем проведенный анализ существующей правоприменительной деятельности показывает, что кроме нотариусов практически отсутствует система предварительной профессиональной оценки воли и волеизъявления граждан с учетом всех возможных пороков. Исключение могут составить лишь случаи обращения граждан за помощью к профессиональным юристам при возникновении споров, необходимости обращения в суд.

Все вышеперечисленное свидетельствует о существенных затруднениях граждан в адекватной и профессиональной оценке своих намерений, облекаемых в правовую форму.

У граждан чаще всего возникают следующие проблемы при совершении акта волеизъявления.

1. Гражданин четко осознает собственную потребность, ее законный характер. При этом он не знает, какие юридические формы существуют для того, чтобы данное желание реализовать. Примером могут являться рентные отношения, характер и сущность которых неизвестны большинству граждан, так или иначе стремящихся к решению своих материальных проблем за счет имеющейся у них недвижимости.

2. Гражданин четко осознает собственную потребность, но при этом не воспринимает незаконный характер либо желаемого результата, либо формы реализации данного желания. С целью «ухода» от налога многие стремятся не к заключению договора купли-продажи, а заменяют его иными правовыми механизмами, не соответствующими их воле (притворные сделки). Так, например, в п. 6.4 Концепции развития гражданского законодательства указывалось на то, что судебная практика свидетельствует о широком распространении в гражданском обороте поддельных доверенностей, используемых для неправомерного распоряжения имуществом представляемого, для обращения к должникам представляемого от его имени^171. Справедливо выглядело предложение разработчиков концепции о том, что в целях установления справедливого баланса интересов сторон следовало бы предусмотреть в статье 185 ГК правило о том, что лицо, для представительства перед которым выдана доверенность, вправе отказать в признании полномочий представителя, если доверенность последнего не удостоверена нотариально или в приравненном к нотариальному удостоверению порядке.

3. Гражданин с трудом оценивает собственные желания и цели.

Однако даже научных работ, связанных с этой тематикой, не так много, в том числе и ориентированных непосредственно на практическую работу с гражданами. Обращает внимание статья А. А. Андронатия, который детально описал основные практические действия (осуществляемые методики) нотариуса по выявлению соответствия воли волеизъявлению, пояснив при этом, что данный механизм не служит инструментом проверки дееспособности лица в психическом смысле этого понятия, а служит инструментом по выявлению истинных намерений лица.

Даже беглая оценка алгоритма действий нотариусов заставляет сделать вывод о том, что иные инструменты (в том числе государственная регистрация перехода прав на недвижимое имущество и сделок с ним) не в состоянии заменить и восполнить эту функцию.

В ходе изложения гражданином своей воли нотариусом осуществляются следующие базовые действия:

1. Проводится анализ содержания изначального волеизъявления, в том числе осуществляется проверка юридической корректности и допустимости слов и словосочетаний, используемых гражданином. Нотариус должен отметить, какие именно понятия использует лицо при изложении своей воли, сопровождает ли он эти понятия комментариями относительно их качеств и свойств, и если да, то какими.

2. Проводится анализ документов, с помощью которых лицо поясняет свою волю. Данный анализ проводится в момент обращения лица за правовой помощью, то есть необходимо в краткий период времени оценить – насколько соответствует заявленная воля лица содержанию документов.

3. Проводится анализ (в зависимости от индивидуальной ситуации) предыдущих юридических действий в отношении обсуждаемого предмета проблемы.

4. Контролируется и оценивается сам процесс высказывания намерений. Оценке подлежит тон речи, аргументация, жесты лица и проч.

5. Выявляется «финальное положение вещей», конечный объем прав и обязанностей, которых желает достигнуть лицо.

6. Выявляется и анализируется реакция лица на разъяснение нотариусом смысла запрашиваемого действия, последствий реализации намерений.

7. При участии в совершении нотариального действия/нотариального акта двух и более лиц выявляется единство позиций, аналогичность намерений каждого из лиц в отношении рассматриваемого вопроса.

Нотариус должен оценить вопросы, которые задает гражданин в ходе разъяснения последним уже объявленных лицом намерений и проч.172

Таким образом, следует усиливать роль нотариата в стране^173. Не следует вопросы профессиональной подготовки, коррумпированности, высоких тарифов и проч. смешивать со значением того или иного правового института.

Задачей правопорядка является правовая квалификация действий субъектов. Если действие субъекта свидетельствует о наличии у него воли на использование соответствующей модели поведения, т. е. установление определенного правоотношения, такое действие должно квалифицироваться как волеизъявление, порождающее соответствующие правоотношения, т. е. как сделка. В этом смысле действительно достаточно, чтобы на основании действия лица можно было обнаружить волю на установление такого правоотношения, пусть даже сформулированную в самом общем виде^174.

Умаляя значение нотариата, законодатель не создал адекватной замены данного механизма с позиции защиты интересов граждан, так как система Росреестра функцию определения воли и волеизъявления участников оборота в полной мере взять на себя не в состоянии.

Используя идеальные конструкции, предусмотренные в гражданском законодательстве, все граждане наделены равной правоспособностью, приобретая дееспособность по мере взросления. И лишь в отдельных критических случаях, например, неспособности в силу психического заболевания руководить собственными действиями, они лишены данного качества. Как нами было выявлено в первой главе, волеспособность рассматривается в рамках дееспособности граждан.

Согласно ст. 21 ГК РФ дееспособностью признается способность гражданина своими действиями приобретать и осуществлять гражданские права, создавать для себя гражданские обязанности и исполнять их. Таким образом, под дееспособностью понимается именно активная поведенческая деятельность, направленная на изменение правовой среды. Граждане как участники оборота не могут рассматриваться в отрыве от их психофизических характеристик, социального положения, рода занятий и проч.

В зависимости от возраста и психического состояния дееспособность граждан может быть подразделена на виды: полная, частичная, ограниченная. Данные вопросы подробно урегулированы нормами ГК РФ. По общему правилу, полная дееспособность приобретается гражданином в момент совершеннолетия, то есть по достижении 18-летнего возраста. Исключение из этого правила связано с эмансипацией (ст. 28 ГК РФ) и приобретением полной дееспособности в случае заключения брака несовершеннолетним.

Эмансипацией, согласно ст. 28 ГК РФ, является объявление несовершеннолетнего полностью дееспособным, если он работает по трудовому договору, в том числе по контракту, или с согласия родителей, усыновителей или попечителя занимается предпринимательской деятельностью. При наличии согласия родителей (или иных законных представителей) решение об эмансипации принимается органом опеки и попечительства, при отсутствии такого согласия решение выносит суд.

Частичная дееспособность в соответствии со ст. 28 ГК РФ признается за малолетними гражданами в возрасте от 6 до 14 лет. Они вправе самостоятельно совершать:

1) мелкие бытовые сделки;

2) сделки, направленные на безвозмездное получение выгоды, не требующие нотариального удостоверения либо государственной регистрации;

3) сделки по распоряжению средствами, предоставленными законным представителем или с согласия последнего третьим лицом для определенной цели или для свободного распоряжения.

Все остальные сделки за несовершеннолетних, не достигших 14 лет, могут совершать от их имени только их родители, усыновители или опекуны.

Неполной дееспособностью наделены несовершеннолетние граждане в возрасте от 14 до 18 лет. В соответствии со ст. 26 ГК РФ они совершают сделки с письменного согласия своих законных представителей, за исключением следующих действий, которые несовершеннолетний вправе совершать самостоятельно:

1) распоряжаться своим заработком, стипендией и иными доходами;

2) осуществлять права автора произведений науки, литературы или искусства, изобретения или иного охраняемого законом результата своей интеллектуальной деятельности;

3) в соответствии с законом вносить вклады в кредитные учреждения и распоряжаться ими;

4) совершать действия, предусмотренные в отношении малолетних (п. 2 ст. 28 ГК РФ).

Вместе с тем в последнее время все явственнее ощущается недостаток данных видов дееспособности, в том числе в силу невозможности отразить все аспекты волеспособности граждан как участников правоотношений в сфере частного права. «Свободная воля многообразно преломляется в процессе осуществления права то в виде выбора возможных вариантов поведения, то в виде свободного принятия или непринятия фактов, влияющих на развитие правоотношения, то в виде определения границ требований или самоограничения притязаний, если это диктуется собственными интересами»175.

Будучи совершеннолетними лицами (в формальном смысле, с момента достижения указанного в законе возраста), наделенными общей дееспособностью, некоторые граждане далеко не в полной мере осознают юридическую сторону совершаемых и желаемых действий, обладают достаточной степенью профессиональных знаний и необходимым опытом. Граждане не только реализуют принадлежащие им права в своих личных интересах, но и применяют свои способности, будучи участниками экономических образований в форме договорных объединений или юридических лиц. В этой связи большое значение имеет характеристика лица как субъекта, способного к ведению дел. Однако данное понятие не имеет легального закрепления в российском праве. Оно встречается в отдельных нормах, посвященных оценке, как правило, управленческих функций.

В частности, данное положение есть в ст. 72 ГК РФ. В соответствии с п. 2 ст. 72 ГК РФ полномочия на ведение дел участника полного товарищества могут быть прекращены судом при обнаружившейся неспособности к разумному ведению дел. Предметом судебного рассмотрения стал спор между ОАО «Нижнекамскнефтехим» и ООО «Инвестиционная компания АйБиЭйч», являвшихся полными товарищами в коммандитном товариществе «Нижнекамскнефтехим и компания». Суд подтвердил, что участники полного товарищества имеют право требовать в судебном порядке исключения кого-либо из участников товарищества, если на это есть серьезные основания: грубое нарушение участником своих обязанностей или обнаружившаяся неспособность к разумному ведению дел^176.

При этом в суде, естественно, не получил оценки факт самой возможности разумного ведения дел юридическим лицом. На наш взгляд, полными товарищами в хозяйственных товариществах не могут быть юридические лица. Это форма организации дел индивидуальных предпринимателей. В этом случае положения ст. 72 ГК РФ не будут являться нелогичными. Собственно говоря, анализ российского законодательства и судебной практики подтверждает вывод о том, что характеристика «неспособность к ведению дел» может относиться либо к физическим лицам или индивидуальным предпринимателям, либо к должностным лицам органов управления юридических лиц. Именно в данном направлении развивается гражданское законодательство^177. Так, в соответствии с п. 3 ст. 121.2 ГК РФ по решению высшего органа ассоциации (союза) полномочия органов ассоциации (союза) могут быть досрочно прекращены в случаях грубого нарушения ими своих обязанностей, обнаружившейся неспособности к ведению дел или при наличии иных серьезных оснований. Прекращаются полномочия конкретно избранных лиц, что ведет к необходимости проведения внеочередной процедуры избрания.

Констатация факта неспособности к ведению дел применима и к деятельности арбитражных управляющих. В частности, была рассмотрена жалоба на ненадлежащее исполнении обязанностей конкурсным управляющим ООО «СИЛВЕР-А» и о применении к нему наказания в виде дисквалификации, отстранения от исполнения обязанностей конкурсного управляющего^178. Основанием для предъявления подобных требований стало и указание на проявленную конкурсным управляющим неспособность к ведению дел.

Необходимо обратить внимание на мотивировочную часть решения арбитражного суда. В ней было указано, что основанием для отстранения конкурсного управляющего стало установление факта неисполнения или ненадлежащего исполнения возложенных на него обязанностей и наличие причинно-следственной связи между ненадлежащими действиями конкурсного управляющего, нарушением прав конкурсного кредитора и причинением (возможным причинением) убытков должнику и конкурсным кредиторам.

В каких случаях возможно предъявление требований по отстранению конкурсного управляющего? Оно должно применяться в тех случаях, когда конкурсный управляющий показал свою неспособность к надлежащему ведению конкурсного производства, что проявляется в ненадлежащем исполнении обязанностей конкурсного управляющего. Фактическими обстоятельствами в этом случае могут являться допущенные конкурсным управляющим нарушения. Эти нарушения могут стать основанием для его отстранения только в том случае, если существуют обоснованные сомнения в дальнейшем надлежащем ведении им конкурсного производства. Не имеет значения, возникли такие сомнения в связи с недобросовестным предшествующим поведением конкурсного управляющего либо в связи с нарушениями, допущенными им в силу неготовности к надлежащему ведению конкурсного производства (недостаточного опыта управляющего, специфики конкурсного производства и т. п.). Из изложенного также следует, что не могут служить основанием для отстранения конкурсного управляющего нарушения, не приводящие к возникновению сомнений в дальнейшем надлежащем ведении им дел.

Таким образом, неспособность к ведению дел связывается в данном случае с наличием оснований и условий гражданско-правовой ответственности лица. Это не столько констатация фактов умений или способностей, сколько установление реальных обстоятельств, приводящих к негативному экономическому результату. Этот вывод подтверждается положениями и в обзоре Президиума ВАС РФ споров, связанных с отстранением конкурсных управляющих^179. В п. 7 обзора определено, что при рассмотрении ходатайств лиц, участвующих в деле, об отстранении конкурсного управляющего должно быть установлено, повлекло либо могло ли повлечь допущенное им нарушение причинение убытков должнику или его кредиторам. Но если подобное ходатайство исходит от собрания кредиторов, то отсутствие убытков для должника или кредиторов таким обязательным условием не является (п. 9 обзора). Достаточно самого факта допущенных нарушений. Связана такая позиция в том числе и с ролью собрания кредиторов в процессе несостоятельности (банкротства) юридического лица, которое выступает волеобразующим органом^180.

Возвращаясь к гражданам, следует отметить, что ограничение и лишение дееспособности и, соответственно, волеспособности проявляется при установлении судом фактов, свидетельствующих о неспособности гражданина к осуществлению своих гражданских прав и исполнению обязанностей.

Ограничение дееспособности допускается при установлении фактов пристрастия гражданина к азартным играм, злоупотребления спиртными или наркотическими средствами, что ставит его семью в тяжелое материальное положение. Данная норма не так давно была изменена. Закон включил в ее содержание пристрастие к азартным играм^181, что ранее отсутствовало в ст. 30 ГК РФ. Предложения об этом законодательном введении вносились на протяжении многих лет. На наш взгляд, нецелесообразно пытаться перечислить в норме права все возможные виды злоупотреблений граждан, которые связаны с ослаблением его волеспособности. Более верным представляется иной подход, который уже реализован законодателем, но применительно к дееспособности несовершеннолетних. В соответствии с п. 4 ст. 26 ГК РФ при наличии достаточных оснований суд по ходатайству родителей, усыновителей или попечителя либо органа опеки и попечительства может ограничить или лишить несовершеннолетнего в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет права самостоятельно распоряжаться своим заработком, стипендией или иными доходами. Фактически содержание данной нормы охватывает ситуацию признания недостаточной степени зрелости подростка в распоряжении собственными денежными средствами, то есть несформированную волеспособность. Однако в случае злоупотребления спиртными напитками, наркотическими средствами, пагубного увлечения азартными играми волеспособность гражданина фактически утрачивается, деформируется в результате воздействий не столько внешних раздражителей, сколько отсутствующих внутренних установок, сдерживающих в обычном состоянии недопустимые действия лица.

Ограничение дееспособности гражданина является основанием для установления над ним попечительства. В одном из дел, предметом рассмотрения которого явились и нормы о попечительстве, Европейский суд по правам человека отметил, что «специальные процессуальные гарантии могут доказывать, что они призваны для защиты интересов лиц, которые ввиду их пониженных умственных способностей не полностью способны осуществлять действия в своих интересах»182. Во многом именно деятельность данной судебной инстанции способствовала расширению степени градации ограниченной правоспособности в Российской Федерации.

Не случайно в самом тексте анализируемого решения суда также были затронуты теоретические вопросы правосубъектности. По мнению судьи Ж.-П. Коста, «дееспособность физических лиц подняла, как можно было бы ожидать, не только вопросы юридической классификации, но и вопросы фактов». Согласно праву Франции, как оно в настоящее время устанавливает, существуют лица, чья дееспособность находится, в принципе, вне сомнения, другие лица, чья недееспособность бесспорна (неэмансипированные несовершеннолетние, совершеннолетние в соответствии с решениями об установлении опеки), и иные лица, как, например, находящиеся под попечительством, что является своего рода промежуточным статусом. Что касается последнего, то выдающийся правовед Карбоннье (Carbonnier) говорил о полунедееспособности, или, в равной степени, о полудееспособности^183. Вот эти грани полудееспособности должны быть четко закреплены и в российском гражданском законодательстве. Во многом они определены степенью поражения волеспособности гражданина.

Одним из существенных пробелов законодательного регулирования выступает отсутствие эффективных механизмов защиты прав граждан, страдающих онкологическими заболеваниями^184. Поздняя диагностика онкологических заболеваний, выявление рака 4 степени свидетельствуют о неблагоприятном прогнозе. Как правило, лишь небольшая часть пациентов, начинающих борьбу с онкологическим заболеванием, готова сразу же серьезно и рассудительно подойти к решению вопроса о составлении завещания. Однако по прошествии некоторого времени оказывается, что эти лица фактически лишены возможности выразить свою волю в части определения судьбы имущества после смерти. Нотариусы не готовы взять на себя ответственность удостоверить волеизъявление подобных граждан, зная о приеме ими сильнодействующих препаратов, ввиду возможности последующих сомнений в объективности совершаемых действий. По действующему законодательству нотариусы отвечают всем своим имуществом. В описываемом нами случае опасность оспаривания сделки наследниками достаточно высока. Зачастую нотариус отказывается совершать какое-либо действие, лишь узнав о тяжелой болезни гражданина, не оценивая реально его состояние. При этом юридически (формально) онкологические больные продолжают оставаться полностью дееспособными гражданами.

Достаточная скоротечность ситуации, описываемой нами, является той причиной, которая не дает возможности широко обсуждать указанную выше проблему. Тем не менее подобное пренебрежение волеизъявлением граждан, обладающих полной дееспособностью, ставит под сомнение значимость провозглашаемых прав. «Ценность правоспособности как субъективного права заключается в реализации заложенных в ней возможностей»185. Если это право не обеспечено защитой, оно становится «декларативным»186.

Если подводить промежуточный итог описываемой ситуации, обнаруживается недостаток общего регулирования содержания дееспособности в правовой системе России, а также отсутствие специальных средств реагирования на состояние лиц последних стадий заболеваний раком.

В соответствии с законодательством социальная защищенность граждан в случае утраты здоровья обеспечивается путем установления и реализации правовых, экономических, организационных, медико-социальных и других мер, гарантирующих социальное обеспечение, в том числе за счет средств обязательного социального страхования, определения потребности гражданина в социальной защите в соответствии с законодательством Российской Федерации, в реабилитации и уходе в случае заболевания (состояния), установления временной нетрудоспособности, инвалидности или в иных определенных законодательством Российской Федерации случаях^187. Тем не менее указанный комплекс мер не решает проблемы признания объективности сделанного волеизъявления гражданином в период интенсивного лечения онкологического заболевания.

Актуальность данного вопроса не может быть поставлена под сомнение. Гражданин, находящийся на пороге смерти, зачастую испытывая сильные физические и психические страдания, оказывается неспособным реализовать принадлежащие ему права. Данные права относятся к конституционным и объявлены высшей ценностью правового государства. Соблюдение и защита прав граждан является обязанностью государства. Но действия лиц, находящихся в том числе и под воздействием сильнодействующих медицинских препаратов, могут быть поставлены под сомнение не только нотариусом, свидетельствующим составление завещания, но и в дальнейшем оспорены заинтересованными лицами.

П. 1 ст. 177 ГК РФ устанавливает, что сделка, совершенная гражданином, дееспособным, но находящимся в момент ее совершения в состоянии, когда он не мог понимать значение своих действий или руководить ими, может быть признана судом недействительной. При этом был ли наследодатель способен понимать значение своих действий, фактически должно определяться в каждом конкретном случае на основании установления и исследования фактических обстоятельств дела^188. Таким образом, государство стоит на страже интересов общества, препятствуя создаваемыми правовыми механизмами участию в обороте психически нездоровых лиц. Но, с другой стороны, должны вырабатываться и специфические условия для надлежащего удостоверения волеизъявления лиц, находящихся в тяжелой жизненной ситуации.

Указанный период (лечение онкологического заболевания) не относится к условиям, ограничивающим в соответствии с законом дееспособность лица. При возникновении желания составить завещание, совершить договор дарения имущества и проч. гражданин может осуществить свое намерение на общих основаниях. На него также распространяется действие ст. 13 о соблюдении врачебной тайны Закона об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации. В соответствии с данной нормой сведения о факте обращения гражданина за оказанием медицинской помощи, состоянии его здоровья и диагнозе, иные сведения, полученные при его медицинском обследовании и лечении, составляют врачебную тайну. Разглашение данных сведений не допускается.

Таким образом, может возникнуть два варианта проблемы в связи с волеизъявлением гражданина, страдающего от онкологического заболевания. Первая ситуация связана с раскрытием информации нотариусу о его болезни, в том числе с целью объяснения плохого самочувствия, внешнего вида и проч. Практика показывает, что нотариусы отказываются в этом случае от удостоверения совершаемых сделок в связи с невозможностью однозначной оценки намерений данного лица. Вторая ситуация может возникнуть в случае, если нотариус удостоверит сделку, не получив информации о болезни гражданина. Впоследствии есть все основания предполагать возможное оспаривание заинтересованными лицами данных действий и удовлетворение данного требования. Многие онкологические больные вынуждены принимать сильнодействующие лекарственные препараты для блокирования выраженного болевого синдрома. Довольно значительная часть подобных препаратов входит в состав перечня наркотических средств, психотропных веществ и их прекурсоров, подлежащих контролю в Российской Федерации^189. К препарату из списка II относится, например, морфин, являющийся опиоидным анальгетиком. В соответствии с инструкцией установлено, что данное лекарственное средство оказывает выраженное анальгезирующее действие. Понижая возбудимость болевых центров, морфин оказывает противошоковое действие. В высоких дозах данный препарат вызывает снотворный эффект. К побочным действиям со стороны центральной нервной системы относят седативное или возбуждающее действие (особенно у пожилых пациентов), делирий, галлюцинации, повышение внутричерепного давления с вероятностью последующего нарушения мозгового кровообращения^190. Сами больные и их родственники могут с большой долей вероятности определить четкость в формулировании намерений больного, его истинное желание. Но насколько нотариус в состоянии оценить их доводы? Всегда ли лечащий врач готов подтвердить психическое состояние пациента и можно ли принимать такое подтверждение в качестве доказательства? Эти вопросы в настоящее время оказываются без ответов. Нужно заметить, что обращение к нотариусу для решения вопросов о судьбе имущества многие из пациентов принимают на самой последней стадии. Однако и в этом случае многие из них полностью отдают отчет о своем состоянии, о галлюцинациях и о соответствии высказанных пожеланий о распоряжении имуществом на случай смерти своим истинным желаниям. Вместе с тем отсутствуют какие-либо правовые механизмы легализации их воли, защиты действий нотариусов от возможного оспаривания в будущем.

Таким образом, требуется разработка специального механизма оценки дееспособности гражданина при поражении волеспособности в случае приема сильнодействующих медицинских препаратов, иного состояния временного характера, свидетельствующего о возможном пороке волеспособности. Оценка дееспособности должна осуществляться нотариусом при участии экспертов, обладающих специальными познаниями о психофизиологическом состоянии гражданина.

В последнее время в научной литературе был обоснованно поставлен вопрос о неоправданном расхождении в определении психического состояния лица в различных отраслевых правовых системах, что и породило определенный дефицит в применении адекватных нормативных средств разрешения правовой ситуации^191. При этом авторы ставят вопрос о необходимости включения в реестр цивилистических терминов конструкции, используемой уголовно-правовой наукой, а именно – неполной меры осознания фактического характера и общественной опасности своих действий^192. Таким образом, предлагается включить в сферу гражданско-правового регулирования некую промежуточную стадию от полной дееспособности к признанию лица недееспособным. Данная промежуточная стадия определена психическим состоянием лица, чьи возможности осознания совершаемых действий могут быть поставлены под сомнение.

Многие из онкологических больных признаются инвалидами. В соответствии с Конвенцией о правах инвалидов, принятой 13 декабря 2006 года резолюцией 61/106 Генеральной Ассамблеи ООН, инвалидами являются лица с устойчивыми физическими, психическими, интеллектуальными или сенсорными нарушениями. Указанные нарушения при взаимодействии с различными барьерами могут мешать их полному и эффективному участию в жизни общества наравне с другими (статья 1), налагает на государства-участники обязательства по принятию мер, связанных с реализацией правоспособности, которые предусматривали бы надлежащие и эффективные гарантии предотвращения злоупотреблений в соответствии с международным правом прав человека и ориентировались на уважение прав, воли и предпочтений лица, были бы свободны от конфликта интересов и неуместного влияния, соразмерны обстоятельствам этого лица и подстроены под них, применялись в течение как можно меньшего срока, регулярно проверялись компетентным, независимым и беспристрастным органом или судебной инстанцией и обеспечивались указанными гарантиями соразмерно тому, в какой степени ими затрагиваются права и интересы данного лица (пункт 4 статьи 12)193.

Конституционный Суд Российской Федерации признал, что надлежащее состояние психического здоровья человека – одно из необходимых условий функционирования личности в качестве полноценного представителя человеческого общества. Лица, страдающие психическим расстройством, неминуемо оказываются исключенными из системы общественных связей, поскольку не могут надлежащим образом участвовать в социальных отношениях, а потому данная категория лиц нуждается в повышенной правовой и социальной защите^194. Именно активная позиция высшего судебного органа страны привела к изменению гражданского законодательства РФ. В положения Гражданского кодекса РФ включена норма, в соответствии с которой на лиц, страдающих психическим расстройством, но способных понимать значение своих действий, распространяются нормы об ограниченной дееспособности. Цель изменений состояла в установлении дифференцированного подхода к определению последствий наличия у гражданина нарушения психических функций и их влияния на объем дееспособности.

На основании Федерального закона от 30.12.2012 № 302-ФЗ «О внесении изменений в главы 1, 2, 3 и 4 части первой Гражданского кодекса Российской Федерации» пункт 3 ст. 29 ГК РФ изложен в следующей редакции: «При развитии способности гражданина, который был признан недееспособным, понимать значение своих действий или руководить ими лишь при помощи других лиц суд признает такого гражданина ограниченно дееспособным…». То есть законодатель углубил дифференциацию дееспособности лишь в отношении лиц, страдающих психическими заболеваниями. В большинстве случаев онкологические заболевания не относятся к данной категории пациентов.

На уровне закона достаточно сложно прописать четко все характеристики неадекватного поведения лица. Это сделано для достаточно тяжелых случаев в ст. 29 Закона Российской Федерации от 2 июля 1992 года № 3185-1 «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании». В соответствии с данной нормой лицо, страдающее психическим расстройством, может быть госпитализировано в психиатрический стационар без его согласия или без согласия его законного представителя до постановления судьи, если его обследование или лечение возможны только в стационарных условиях, а психическое расстройство является тяжелым и обусловливает: а) его непосредственную опасность для себя или окружающих; б) его беспомощность, т. е. неспособность самостоятельно удовлетворять основные жизненные потребности; в) существенный вред его здоровью вследствие ухудшения психического состояния, если лицо будет оставлено без психиатрической помощи^195. Однако даже наличие достаточно четких определений подобного состояния не снимает проблемы субъективной оценки данных условий, что многими расценивается как нарушение прав граждан^196.

Отдельные из указанных проявлений могут присутствовать у онкологических больных, могут вовсе отсутствовать, могут носить временный характер. Однако родственники, сам больной и нотариус во многих случаях оказываются в неразрешимой ситуации, когда отсутствует возможность выполнить последнюю волю гражданина. Представляется необходимым предусмотреть особый порядок удостоверения волеизъявления для больных, находящихся под воздействием сильнодействующих медицинских препаратов, с привлечением медицинских работников. Главной задачей является установление объективной вменяемости гражданина, осознание сделанных распоряжений. Наличие специального порядка удостоверения волеизъявления данной категории лиц снимет проблему возможности последующего оспаривания совершенной сделки заинтересованными лицами.

Ойгензихт В. А. верно отмечал, что «в ряде случаев волевых расстройств нельзя говорить исключительно о пороке воли, их сопровождает и аномалия в сознании, но не всякие психические заболевания могут привести к выводу о невменяемости. Значит, имеется медицинский критерий при отсутствии критерия психологического»197. На основании данного умозаключения мы можем более четко определить все пороки, оказывающие воздействие на формирование волеспособности гражданина:

1) порок воли психологический – неспособность в силу психологического развития стремиться к выполнению возложенных на гражданина общественных, семейных функций, неспособность преодолевать фобии (пристрастия);

2) порок волеизъявления психологический – отсутствие необходимых знаний, навыков к четкому выражению собственных намерений и желаний, в том числе связанный и с негативным воздействием на гражданина (угроза, насилие);

3) порок воли и волеизъявления как аномалия сознания, возникающий в связи с заболеванием либо воздействием сильнодействующих препаратов;

4) порок волеизъявления как следствие ошибки, недоразумения, заблуждения.

«Установление в законе конкретного возраста частичной и полной дееспособности, а также деликтоспособности отнюдь не означает, что именно с этого возраста возникает волеспособность лица – способность направлять, регулировать свое поведение»198. Отмечается, что возрастная граница определена законодателем не только с учетом психологических факторов, но и факторов экономического порядка^199.

Наличие заболевания, влекущего психическое расстройство, в силу которого лицо не может понимать значение своих действий или руководить ими, может являться основанием для признания гражданина недееспособным. Такое признание в соответствии со ст. 29 ГК РФ осуществляется в судебном порядке.

Признание лица недееспособным основывается на двух критериях – интеллектуальном и волевом. Интеллектуальный критерий связан с установлением невозможности отдавать отчет в своих действиях. Волевой критерий – невозможность руководить своими действиями.

Акцентирование нами внимания на наследственную правоспособность гражданина обусловлено следующими причинами. Совершение сделок, реализация гражданских прав через институт представителя, осуществление прав собственника и проч., несомненно, является важнейшими правами гражданина, определяющими его правовой статус. Однако формирование гражданского правосознания и повышение гражданской активности населения во многом проявляется через механизмы наследственного правопреемства. Действия участников наследственных правоотношений разделены временным интервалом. Совершение гражданином сделки – составление завещания – определяет его свободу волеизъявления при решении вопроса о судьбе имущества после собственной смерти. Гражданину предстоит решение многих достаточно сложных вопросов, связанных с реализацией собственной воли, и решение вопросов о судьбе не только имущества, но и иных лиц, находящихся у него на попечении. Учитывая социальный характер гражданско-правового регулирования, создаются механизмы, ограничивающие свободу воли граждан, ориентированные на защиту интересов семейных, общественных, но не личных.

Наследники также помимо приобретения прав связаны соблюдением ряда принципиальных обязанностей, нацеленных также на достижение социальной справедливости в большей степени, чем на решение вопросов получения личной выгоды.

Наследственное право, по нашему мнению, во многом формирует сознание граждан на активное выражение собственных потребностей и желаний как собственников.

Распорядительный характер завещания является наиболее типичным примером волевой односторонней сделки. Принцип свободы завещания признается и в современной юридической науке, следовательно, является доктринальным принципом. Свобода завещания включает в себя чрезвычайно широкий круг правомочий наследодателя. Каждая из них, в свою очередь, играет важную роль в возникновении, функционировании и развитии наследственных правоотношений. Принцип свободы завещания заключается в том, что наследодатель сам решает, как составить завещание и составлять ли его вообще. Именно наследодатель определяет круг своих наследников, среди которых он может назвать не только своих близких и родственников, но и любое постороннее физическое или юридическое лицо или государство. Выражение и содержание воли наследодателя полностью зависит от него самого. Наследнику, в свою очередь, предоставлено право принять наследство или отказаться от него. Мы считаем, что это положение является главным принципом наследственного права.

Свобода выбора есть не только у наследодателя, но и у наследников, которые могут принять наследство, а могут и отказаться от него по различным мотивам. Причем если наследники ни прямо, ни косвенно не выразят желания принять наследство, то считается, что они от него отказались. Воля наследников при этом должна выражаться свободно, без всякого давления извне.

Проведенное нами исследование показывает близость российского наследственного права конструкциям и идеям, заложенным в немецкое гражданское право. Завещание по российскому законодательству является актом распоряжения своим имуществом, то есть такой юридической сделкой, совершая которую завещатель определяет, кому и какое его имущество перейдет на праве собственности в случае его смерти^200. В Германии под завещанием также понимается имеющее характер сделки распоряжение по поводу своего имущества, которое вступает в силу после смерти завещателя.201 При этом по своему содержанию в обеих странах завещание не сводится к назначению наследника или наследников, которые после смерти завещателя смогут получить принадлежавшее ему имущество. Такое понимание завещания – это, на наш взгляд, достаточно узкое понимание данной сделки: завещатель может определить судьбу своего имущества после собственной смерти как непосредственно при помощи назначения субъекта, к которому перейдут его права и обязанности, так и используя иные представленные ему законом возможности, изучению и сопоставлению которых посвящена вторая глава настоящей работы. В этой связи справедливо замечание, сделанное Д. К. Дрониковым: «Существенным признаком завещания является не назначение наследников, а распоряжение имуществом в чью-либо пользу на случай смерти»202.

Как в России, так и в Германии в завещании в дополнение к имущественным могут содержаться также распоряжения личного неимущественного характера, что не нашло отражения в российском и германском законодательстве, однако активно поддерживается в литературе^203. Такие поручения, напрямую не имеющие отношения к распоряжению имуществом, но связанные с проблемами, возникающими после смерти гражданина, носят сугубо доверительный характер, а возможность их принудительного исполнения остается за рамками правового регулирования.

Таким образом, по своей природе завещание не может исчерпываться вопросами неимущественного характера, оно всегда должно быть связано с распоряжением имуществом завещателя. Это еще раз подтверждает нашу идею и влияние института наследования на формирование волеспособности гражданина как частного собственника.

Завещание является сделкой, которая везде и всегда может быть совершена только физическим лицом – живым дееспособным человеком (natürliche Person), поскольку субъектом, совершающим завещание, всегда является лицо, после смерти которого эти права и обязанности будут существовать и осуществляться. Поэтому наиболее правильным представляется употребление термина «физическое лицо» вместо довольно часто встречающегося в отечественных определениях завещания термина «гражданин», поскольку указание на то, что завещание может быть совершено исключительно гражданином как лицом, обладающим гражданством определенного государства, не является точным. На самом деле завещания при определенных условиях могут быть совершены и иностранцами, и лицами без гражданства, поскольку, как правило, этим лицам в области наследственного права предоставляется национальный режим.

В то время как почти все гражданско-правовые сделки в России и Германии могут совершаться как непосредственно тем лицом, которое в дальнейшем приобретает определенные права и обязанности по этим сделкам, так и его надлежащим образом уполномоченным представителем, ГК РФ (п. 3 ст. 1119) и ГГУ (§ 2064–2065) предусматривают исключение из общего правила, указывая на то, что завещание может быть совершено только лично завещателем. Никто другой не в состоянии и не вправе повлиять на действительность этой сделки. Помимо специфики самого распоряжения на случай смерти это связано и с необходимостью сохранения тайны завещания, а также обеспечением полного соответствия содержания волеизъявления лица его истинной воле и ее четкого и полного отражения в соответствующих положениях завещания – документа^204.

В дополнение к принципу, согласно которому никто не имеет права повлиять на последнюю волю лица, в § 2302 ГГУ также специально установлено, что договор, по которому лицо обязуется совершить или не совершить распоряжение на случай смерти, отменить или не отменить его, является ничтожным. В России такой договор также не будет иметь юридической силы, поскольку сделки, по которым лицо отказывается от принадлежащего ему права (в данном случае – единоличного права самостоятельно определить порядок наследования своего имущества), по общему правилу не прекращают этого права (ст. 9 ГК РФ).

Завещание, порождающее соответствующие права и обязанности, вступает в свою силу только после смерти завещателя, поэтому и относится к разряду срочных сделок – сделок, «в которых определен либо момент вступления сделки в действие, либо момент ее прекращения, либо оба указанных момента»205. В то же время срок вступления завещания в силу заранее точно не определен, этот момент времени только подразумевается, поскольку связан со смертью наследодателя – событием, конкретную дату которого определить невозможно. Так, О. С. Иоффе отмечал: «По отношению к завещанию смерть наследодателя выступает в качестве срока, определенного не календарной датой, а событием, причем срока отлагательного, с наступлением которого возникают предуказанные завещанием юридические последствия»206.

В России завещание является односторонней сделкой, то есть для совершения завещания и его последующей действительности необходимо наличие волеизъявления только одной стороны (лица) – самого завещателя. Согласие тех лиц, права и обязанности которых создаст завещание в будущем, при этом не требуется, так как эти права и обязанности появятся только после смерти завещателя и только в том случае, если завещатель не отменит или не изменит свое завещание. Пункт 5 ст. 1118 ГК РФ особо указывает на то, что «завещание является односторонней сделкой, которая создает права и обязанности после открытия наследства», к которым, например, относятся право на принятие наследства наследниками, назначенными завещателем, обязанность для конкретного нотариуса (по месту открытия наследства) обеспечить наследование имущества наследодателя в соответствии с завещанием.

Односторонний характер завещания проявляется также в возможности завещателя в любое время отменить сделанное им завещание или изменить его положения способами, указанными в законе. Для этого, как и для совершения завещания, не требуется согласие какого-либо третьего лица. Кроме того, завещатель после совершения завещания сохраняет за собой полное право без каких-либо ограничений распоряжаться всем принадлежащим ему имуществом, в том числе завещанным^207.

В Германии физическое лицо также может составить одностороннее завещание, которое по своему характеру будет сопоставлено с завещанием в России и иметь те же черты и те же последствия. Как и в России, такое завещание в Германии может быть в любой момент изменено или отменено завещателем (§ 2253 ГГУ). Однако, помимо этого, ГГУ предоставляет право законным супругам, а также (с августа 2001 года) лицам, зарегистрированным в качестве сожителей (Lebenspartner), совершить совместное завещание (gemeinschaftliche Testament), в котором одновременно указываются завещательные распоряжения двух составивших его лиц. Такое завещание не подразумевает, что воля одного лица (супруга, сожителя) здесь становится в зависимости от воли второго супруга (сожителя), распоряжения авторов завещания должны быть четко согласованы, так как это все же не двусторонний договор, а только одновременное совершение завещания двумя лицами. Тем не менее на практике достаточно распространенным является так называемое Берлинское завещание (Berliner Testament), в котором супруги взаимно указывают друг друга в качестве наследников, а также устанавливают лиц, которые унаследуют имущество после смерти обоих^208.

Значимые последствия использования формы совместного завещания заключаются, на наш взгляд, в том, что в определенных случаях при жизни одного супруга другой супруг не может путем одностороннего завещательного распоряжения отменить свое прежнее распоряжение, а после смерти одного из супругов второй может изменить свое прежнее распоряжение только в случае отказа от оставленного ему по совместному завещанию наследства (§ 2271 ГГУ).

Отечественная наука всегда указывала на недопустимость применения достаточно распространенной не только в Германии, но и в других западноевропейских странах конструкции общих завещаний супругов в связи с тем, что в советском и российском гражданском праве завещание всегда понималось исключительно как личная и односторонняя сделка. Совместное завещание, напротив, подвергает сомнению безусловное право завещателя в любое время в одностороннем порядке отменить или изменить свою «последнюю волю» и принцип тайны завещания, а потому, как мне думается, недопустимо, исходя из неотъемлемых признаков завещания в Российской Федерации.

В современной цивилистике с полным основанием отмечается, что множественность лиц на стороне завещателя среди прочего неизбежно породит немало практических трудностей, в частности невозможность изменить свое распоряжение о судьбе имущества на случай смерти^209.

П. С. Никитюк даже ввел в своей монографии понятие единоличности завещания, подчеркивая невозможность и неприемлемость общих завещаний двух и более лиц^210.

На сегодня данное правило четко определено в законе: «В завещании могут содержаться распоряжения только одного гражданина. Совершение завещания двумя или более гражданами не допускается» (п. 4 ст. 1118 ГК РФ)211. При этом нормы немецкого наследственного законодательства о совместных завещаниях супругов предоставляют жителям этой страны разнообразие путей определения порядка наследования их имущества, но ничто не мешает гражданину Германии, состоящему в браке, сделать иной выбор и составить одностороннее завещание.

Одним из дискуссионных вопросов в отечественной цивилистической литературе, посвященной проблемам наследственного права, всегда являлся вопрос об элементах условности в завещании. Под условностью завещания в данном случае понимается возможность завещателя устанавливать в тексте завещания определенные условия для его реализации после открытия наследства, то есть условия перехода принадлежащего ему имущества к назначенным наследникам и отказополучателям.

Среди ряда известных российских правоведов, таких как В. И. Серебровский, М. Ю. Барщевский, превалирует точка зрения, согласно которой установление в завещании условий наследования имущества завещателя после его смерти является вполне допустимым явлением, не нарушает основных признаков завещания и в целом соответствует природе этой гражданско-правовой сделки^212. К таким условиям, указываемым обычно в литературе, относят условия достижения определенного возраста наследником, получение наследником образования, прекращение ведения паразитического образа жизни и многие другие. При этом, как справедливо отмечал М. В. Гордон, речь может идти лишь об установлении в завещании определенных условий за известными исключениями (например, незаконными должны признаваться всякие условия, ограничивающие в той или иной мере правоспособность лица), но никак не условий отменительных, то есть тех, с которыми связывается прекращение права собственности наследника на конкретное имущество^213.

Отмечая приемлемость условных положений в завещании, необходимо обратить, на наш взгляд, особое внимание на большое количество проблемных вопросов, возникающих на практике при попытке исполнения «условных» завещаний. Вот основные из них:

• вопрос о принадлежности имущества, которое по завещанию должно перейти к конкретному наследнику на конкретном условии, если такое условие не наступает в течение значительного срока после открытия наследства;

• вопрос о том, как следует расценивать некоторые условия в завещании, которые впоследствии могут быть признаны неисполнимыми или же если о наличии/отсутствии их исполнения судить будет довольно сложно нотариусу ввиду самого характера таких условий;

• вопрос о правомерности некоторых условий, которые завещатель может указать в своем завещании, когда те не противоречат прямо основам гражданского законодательства (например, принципу невозможности ограничения правоспособности лица посредством совершения гражданско-правовой сделки, принципу невозможности совершения сделок, противоречащих основам правопорядка и нравственности), однако по своему характеру свидетельствуют о том, что вряд ли могут быть выполнены наследником;

М. Ю. Барщевский справедливо указал на невозможность совершения завещаний с отлагательным условием, когда такое завещание сделано в пользу государства. Ситуация, когда лицо завещает имущество вместе с определенными требованиями к государству, прямо нарушает принцип суверенитета государственной власти, что недопустимо, несмотря на принцип свободы завещательных распоряжений, и не должно допускаться на практике^214.

Со времени принятия части третьей Гражданского кодекса РФ прошло достаточно времени, но вопрос об условности завещания все еще остается дискуссионным^215.

По указанным причинам представляется необходимым отражение в законодательстве четкой позиции относительно условных завещаний.

В то же время п. 3 Правил совершения завещательных распоряжений правами на денежные средства в банках (утверждены постановлением Правительства РФ от 27 мая 2002 года № 351^216) говорит о возможности гражданина предусмотреть в завещательном распоряжении своих прав на денежные средства в банках условия выдачи вклада (например, выплата лицу, которому завещан вклад, определенных сумм в установленные вкладчиком сроки, выдача лицу после достижения им определенного возраста и т. п.). По всей видимости, данное правило в большей степени все же связано с существованием срочных вкладов, нежели попыткой создать необходимую законодательную базу для совершения условных завещаний. Хотя, как нам представляется, уже давно можно говорить о том, что сложившиеся в обществе отношения требуют наличия подобных установлений, позволяющих четко определить границы возможностей лица по составлению завещательных распоряжений с условиями перехода его имущества.

В отличие от законодательства РФ, в Германии, что касается ситуации с правовым регулированием завещаний, существует – и это надо подчеркнуть – институт особых завещаний, в которых завещатель назначает так называемых предварительных и последующих наследников (§ 2100–2146 ГГУ). Нормы этого института, на наш взгляд, являются одним из вариантов решения проблемы условных завещаний, устанавливая, что наследодатель, пожелавший передать имущество определенному лицу под каким-либо условием, завещает свое имущество предварительному наследнику, который владеет и пользуется этим имуществом с определенными, указанными в законе ограничениями и только до момента наступления условия, указанного в завещании, а с наступлением такого условия имущество передается последующему наследнику, который и становится полноправным его собственником.

Эффективность действия законодательства в правовом государстве, каковым декларировала себя Российская Федерация в ст. 1 своей Конституции, зависит во многом от воплощения в отраслевом законодательстве положений, вытекающих из основных прав человека и гражданина.

Для решения данной проблемы требуется в самое ближайшее время провести в ГК РФ регламентацию условных завещаний. Необходимо установить, какого рода условия перехода имущества вправе указать гражданин в своем завещании, каким сроком ограничивается время наступления таких условий, а также указать лицо, которое будет управлять наследственным имуществом в целях его передачи наследнику через определенное время. Для разработки этих норм предлагаем привлечь существующие в Германии правила назначения первоначальных и последующих наследников с учетом принципов отечественного наследственного права, согласно которым наследник является полноправным собственником и его права не могут быть ограничены завещателем в его завещании.

Если законодательно будут разрешены данные проблемы, то наследование по завещанию в России выйдет на новую ступень своего развития, поскольку допущение условных завещаний – это в любом случае расширение прав завещателя, означающее, что в данном государстве воля завещателя имеет приоритет перед интересами наследников.

Специфика завещания заключается прежде всего в том, что эта сделка не создает каких-либо прав и обязанностей для самого завещателя, однако влечет значительные последствия для лиц, указанных в ней. Таким образом, способность составить действительное завещание нельзя рассматривать как составляющую общей гражданской дееспособности (то есть способности гражданина своими действиями приобретать для себя гражданские права и обязанности и осуществлять их), что, на наш взгляд, совершенно справедливо отмечается в литературе^217.

Вышеуказанная особенность завещания как сделки, направленной на создание прав и обязанностей третьих лиц, наряду с сугубо личным его характером обусловила появление и распространение в отечественной юридической литературе понятия особой завещательной правосубъектности. Под последней обычно подразумевают правовую категорию, обозначающую «как право, так и способность лица своими действиями определить на случай смерти судьбу своих прав и обязанностей, которые могут переходить по праву наследования, сделать другие распоряжения посмертного характера»218. Завещательная правосубъектность также основывается на волеспособности лица, что будет продемонстрировано далее.

В законодательстве России отражается подход (п. 2 ст. 1118 ГК РФ), согласно которому завещательная правосубъектность принадлежит лицу, обладающему в совокупности общегражданской право-и дееспособностью в полном объеме. Но, в отличие от распространенного в гражданском праве разрыва во времени между приобретением той и другой, завещательная право-и дееспособность появляются у лица одновременно ввиду их неразрывной связи и невозможности реализации одной при отсутствии другой. Это и позволяет еще раз убедиться в отсутствии необходимости употребления понятий завещательной право-и дееспособности и в необходимости единого, объединяющего понятия, охватывающего эти две составляющие правового положения лица, могущего быть завещателем.

В наследственном праве Германии также имеется особое понятие способности к составлению завещания (Testierfächigkeit), отличное от общего понятия дееспособности как способности своими действиями приобретать права и обязанности в основном по двусторонним сделкам (Geschäftsfächigkeit, Handlungsfächigkeit), а завещательная правосубъектность регулируется здесь как нормами общей части ГГУ о дееспособности, так и специальными нормами раздела ГГУ о наследственных правоотношениях^219.

С другой стороны, чрезвычайно важным для завещателя обстоятельством, влияющим на действительность его завещания, является и правовой статус лиц, права и обязанности которых создаст в будущем эта сделка. В Германии, например, существует специальное понятие способности стать наследником по завещанию (Erbfächigkeit), аналога которому нет ни в отечественном законодательстве, ни в отечественной литературе.

На наш взгляд, для систематизации исследования имеет смысл при определении субъектов завещания использовать обобщающие для законодательства обеих исследуемых стран понятия, применявшиеся еще в римском праве. В том случае, когда речь идет о способности физического лица самостоятельно совершить завещание как гражданско-правовую сделку, которая создает права и обязанности для указанных завещанием лиц, то есть о способности быть завещателем, допустимо использование понятия активной завещательной правосубъектности (testamenti factio activа). Рассматривая же способность быть призванным к наследованию по завещанию (а такая способность всегда существенным образом влияет на объем свободы завещания), используется понятие пассивной завещательной правосубъектности (testamenti factio passivа), которая в общем плане отличается от активной завещательной правосубъектности тем, что включение в ст. 1118 ГК РФ категории полной гражданской дееспособности не является необходимым условием ее возникновения.

При этом, как отмечается в научной литературе, пассивную завещательную правосубъектность нельзя рассматривать как синоним правоспособности, а активную – как простую сумму право-и дееспособности лица. Эти категории включают в себя также иные требования норм институтов наследственного права, касающихся способности гражданина стать субъектом данного правоотношения, которые зачастую выявляются лишь при детальном анализе законодательного материала^220.

В советское время гражданские кодексы не содержали специальных норм, указывающих на условия возникновения у граждан активной завещательной правосубъектности. Это привело, как представляется, к тому, что основой определения статуса лица, имеющего возможность составить завещание, стало толкование норм общей части Гражданского кодекса РСФСР 1964 года о дееспособности граждан^221. Одна группа ученых разделяла точку зрения, согласно которой завещание могло быть составлено исключительно полностью дееспособным гражданином^222. Другие исследователи говорили о необходимости расширительного толкования прав, предоставленных частично дееспособным несовершеннолетним и лицам, которые были ограничены в дееспособности судом по причине злоупотребления алкоголем или наркотическими веществами^223. Последняя точка зрения получила широкое распространение в литературе, и, на наш взгляд, в принципе достаточно аргументированными представляются взгляды юристов, считающих целесообразным пересмотр «устаревшего» законодательного положения в пользу указанных категорий лиц.

Вопрос об изменениях в этой области до сих пор не потерял своей актуальности. В настоящее время часть третья ГК РФ содержит одну общую норму, устанавливающую круг лиц, обладающих активной завещательной правосубъектностью («Завещание может быть совершено гражданином, обладающим в момент совершения завещания дееспособностью в полном объеме» – п. 2 ст. 1118 ГК РФ), не предусматривающую каких бы то ни было исключений из общего правила; таким образом, законодатель фактически рассматривает как потенциальных завещателей лишь полностью дееспособных лиц, несмотря на отмеченные особенности завещания как гражданско-правовой сделки, и «невключаемость» понятия активной завещательной правоспособности в понятие общей гражданской дееспособности. Необходимость оценки оправданности такого подхода ввиду, как представляется, явных противоречий, которые порождает данная норма, обусловливает необходимость подробного рассмотрения положений ГК РФ о дееспособности граждан и отчасти обращения к дискуссиям, которые имели место в научной цивилистической литературе второй половины ХХ века.

Так, большинство правоведов, основываясь на законодательстве советского периода, приходили к выводу о том, что частично дееспособные не обладают правом завещания^224. Иное мнение высказывали З. И. Мозжухина и М. Ю. Барщевский, которые считали, что можно было бы предоставить несовершеннолетнему право завещать имущество, приобретенное как своим трудом и заработной платой, так и авторским вознаграждением, а в отношении имущества, полученного иным путем, несовершеннолетние не должны обладать правом завещания^225. Некоторые юристы отстаивают точку зрения, согласно которой лица, в судебном порядке признанные ограниченно дееспособными, не имеют права завещать^226. Из этих же позиций исходит нотариальная практика.

Однако существуют и другие точки зрения. Так, согласно мнению Т. Д. Чепиги, этой категории лиц должно быть предоставлено право делать завещательные распоряжения. Исходить при этом необходимо из следующего:

1) лицо, злоупотребляющее спиртными напитками или наркотическими веществами, не лишается законом полностью гражданской дееспособности, но лишь ограничивается в ней;

2) цель назначения попечительства над указанным лицом заключается в том, чтобы не допустить такого использования гражданином своего имущества, которое идет во вред ему самому, его семье и которое по своим целям является антиобщественным использованием имущества;

3) завещание осуществляется после смерти наследодателя и при его жизни не может быть средством использования имущества в целях злоупотребления спиртными напитками и наркотическими средствами^227.

Это, на наш взгляд, верная позиция, поскольку распоряжение имуществом на случай смерти не может способствовать расходованию имущества в антисоциальных и антиобщественных целях. Когда с просьбой об удостоверении завещания обращается лицо хотя и дееспособное, но находящееся в таком состоянии, когда оно не может понимать значения своих действий или не может руководить ими (например, в нетрезвом состоянии), нотариус вправе отказать в удостоверении завещания, разъяснив, что это не лишает гражданина права вновь обратиться к нотариусу с такой же просьбой после того, как отпадут обстоятельства, послужившие мотивом к отказу^228.

Теперь, когда закон исключил любую возможность несовершеннолетних, обладающих лишь частичной дееспособностью, составить завещательные распоряжения, следует полагать, что положения ст. 26 ГК РФ о правах несовершеннолетних от 14 до 18 лет самостоятельно распоряжаться своим заработком, стипендией и иными доходами, а также самостоятельно осуществлять авторские права, вносить вклады в кредитные учреждения и распоряжаться ими, не включают возможности завещать данные имущественные права. В то же время что представляет собой завещание, если не распоряжение правами? Распоряжение, будучи одним из правомочий, составляющих право собственности, может проявляться в различных формах, в том числе в форме совершения сделок, исполняемых при жизни лица или же тех, которые создают права и обязанности после его смерти. На наш взгляд, ст. 26 ГК РФ фактически закрепила возможность частично дееспособных несовершеннолетних лиц осуществлять все правомочия собственника по распоряжению, поэтому было бы несправедливо делать лишние ограничения при толковании данной нормы права. Однако именно это ограничение осуществила ст. 1118 ГК РФ, заставив понимать под распоряжением несовершеннолетних по смыслу ст. 26 ГК РФ иное понятие, нежели распоряжение полноправного собственника, как оно понимается в общем виде в гражданском праве. Оправданно ли это? Рассмотрим основные аргументы, которые были высказаны в пользу этого подхода в правовых исследованиях.

1. У несовершеннолетних подростков от 14 до 18 лет, как правило, еще нет полной сознательности к существу совершаемых завещательных распоряжений^229.

Нельзя не согласиться с тем, что физическое и психическое состояние несовершеннолетних характеризуется неустойчивостью и обусловливает в большинстве случаев принятие ими непродуманных «эмоциональных» решений, влечет подверженность подростка влиянию со стороны окружающих. В то же время необходимо признать, что лица, которые вступают в брак, не достигнув 18-летнего возраста и приобретая полную гражданскую дееспособность, по тем же причинам могут быть неадекватны в отношении составляемых ими завещательных распоряжений. Тем не менее закон предписывает придерживаться чисто формального критерия и допускает активную завещательную правосубъектность этой категории лиц. Логику законодателя, как представляется, в этом проследить не удается.

2. Нет практической необходимости в таком законодательном допущении, поскольку «в деятельности нотариальных органов фактически нет случаев обращения несовершеннолетних за удостоверением завещаний»230.

Осуществлять или не осуществлять принадлежащее ему право – это полностью прерогатива субъекта, который данным правом обладает. Принцип «достаточно редкого обращения» субъектов гражданского оборота к определенному виду сделки не может означать необходимость исключения из ГК РФ норм, посвященных ей. Завещание же – это сделка абсолютно особого свойства, стремиться совершить которую несовершеннолетние могут только в исключительных, крайних случаях, ведь в молодом возрасте при обычных условиях люди не задумываются о возможном скором наступлении смерти. Именно в силу специфической природы завещания, в силу того, насколько важным является учет воли собственника при переходе его имущества к другим лицам, необходимо признать, что закон неоправданно лишает несовершеннолетних, попавших в ситуацию, грозящую смертью, возможности указать, кому после их смерти должны перейти, например, имущественные права автора произведения, представляющие собой зачастую весьма важный элемент духовной жизни.

3. У нотариуса практически нет возможности установить источник средств формирования имущества, которое пожелает завещать несовершеннолетний, а это прямо влияет на действительность такой сделки, так как иным, кроме созданного своим трудом имущества, лица от 14 до 18 лет самостоятельно распоряжаться не могут^231.

Во-первых, эти сложности могут возникнуть только у нотариуса, который будет выдавать свидетельство о праве на наследство после смерти несовершеннолетнего лица, поскольку нотариус, удостоверяющий завещание, не имеет права потребовать от завещателя предъявления ему доказательств обладания тем имуществом, которое последний собирается завещать. Однако и данный вопрос представляется вполне разрешимым. В настоящее время большое количество организаций при выплате заработной платы, а также преимущественное большинство учебных заведений при выплате стипендий пользуются системой оплаты через уполномоченные банки при помощи пластиковых банковских карт. При этой системе каждому физическому лицу, имеющему право на получение средств от организации, открывается отдельный счет в банке согласно договору, в котором участвуют банк, организация и данное лицо. Такой счет обычно предусмотрен исключительно для перечисления организацией зарплаты или стипендии, а лицо – получатель средств имеет доступ к информации о состоянии счета, а также снимает с него денежные средства, пользуясь банковской пластиковой картой, но при этом ни он сам, ни третьи лица не могут пополнять данный счет, предназначенный для вполне конкретных целей. В такой ситуации весьма несложным, как представляется, оказывается вопрос об установлении источника средств, находящихся на счете несовершеннолетнего.

Помимо лишения несовершеннолетних лиц права стать завещателями заработанного ими имущества п. 2 ст. 1118 ГК РФ также поставил точку в вопросе о возможности завещаний лиц, которые ограничены в дееспособности судом по причине злоупотребления алкоголем и наркотическими веществами. В данном случае законодатель одним росчерком пера отбросил в сторону существующие в литературе аргументы в пользу необходимости предоставления указанным лицам возможности совершать завещательные распоряжения. В литературе неоднократно отмечалось^232, что лицо, злоупотребляющее спиртными напитками или наркотическими веществами, не лишается законом гражданской дееспособности, а лишь ограничивается в ней, и при этом ограничивается с определенной целью. Целью назначения попечительства над лицом в указанных случаях является предотвращение такого использования гражданином своего имущества, которое ставит в тяжелое материальное положение его семью.

В связи с этим среди правоведов^233 преобладает мнение, согласно которому желающий растратить денежные средства на алкоголь и наркотики не пойдет в нотариальную контору совершать завещание, реализуемое только после смерти завещателя, поскольку эта сделка никак не поможет ему добыть те средства, в зависимости от которых он находится. А значит, не может быть и речи о контроле со стороны попечителя в отношении содержания завещания ограниченно дееспособных, а также о категорическом лишении указанных лиц активной завещательной правосубъектности, и соответствующая норма закона может быть оценена, по моему мнению, исключительно как ошибка, исправить которую необходимо в самое ближайшее время.

Вышеобозначенная общая позиция законодателя не представляется столь уж противоречивой, и, на наш взгляд, в отказе зависимым от алкоголя и наркотиков гражданам в активной завещательной правосубъектности присутствует должная логика. Зачастую может возникнуть ситуация, при которой зависимое от вредных веществ лицо подпадает под влияние конкретного человека, имеющего возможность и желание за определенные услуги предоставить алкоголь или наркотики в распоряжение «больного». В этом случае оформление последним неосознанного завещания на достаточно ценное имущество при стремлении удовлетворить свои потребности может послужить «платой» за предоставление необходимых такому лицу средств и не являться завещанием в строгом смысле этого слова. Безусловно, последствием совершения данной сделки будет применение к ней правил о мнимых сделках, сделках, совершенных гражданином, не способным понимать значение своих действий или руководить ими, либо о сделках, совершенных под влиянием обмана, насилия, угрозы и т. п. в зависимости от конкретного случая. Но поскольку вопрос о недействительности завещания может быть поставлен только после открытия наследства^234 (что означает большие сложности при установлении действительной воли завещателя по прошествии значительного времени), эти нормы о недействительности сделок не вполне смогут защитить в сложившейся ситуации права родственников и заинтересованных в наследственном имуществе лиц. Следовательно, толкование ограниченной дееспособности страдающих зависимостью от алкоголя или наркотических средств граждан как безусловной предпосылки невозможности совершения ими завещаний представляется вполне допустимым.

Несмотря на то что в Германии также применяется принцип прямой зависимости способности совершать завещание от общей дееспособности лица (физические лица приобретают здесь активную завещательную правосубъектность с приобретением полной дееспособности при достижении 18-летнего возраста – § 2229 ГГУ), ситуация, как представляется, лишь на первый взгляд напоминает российскую.

Во-первых, к общему правилу прилагается одно значимое исключение: несовершеннолетние лица, достигшие 16 лет, также обладают активной завещательной правосубъектностью, но в ограниченном объеме. Так, в Германии согласно § 2232–2233 ГГУ лицо, достигшее 16 лет, может совершить завещание только в форме публичного акта^235. Признавая тот факт, что существующий уровень общественных отношений и исключительность завещания как такового диктуют необходимость предоставления прав несовершеннолетним по распоряжению принадлежащим им имуществом на случай смерти, немецкий законодатель все же не стал уравнивать в завещательных правах несовершеннолетних со взрослыми дееспособными лицами. Лица от 16 до 18 лет имеют право составить завещание исключительно в нотариальной форме. Такие существующие по законодательству Германии варианты форм завещаний, как собственноручное завещание или чрезвычайное завещание, в данном случае неприменимы, поэтому нотариус способен при личной беседе с несовершеннолетним выяснить причины совершения завещания, суть воли завещателя и разъяснить последствия такого акта, чтобы предупредить совершение непродуманных имущественных распоряжений, явившихся результатом, например, минутного порыва, как это часто бывает с подростками.

Личный характер завещания исключает необходимость какого-либо согласия родителей на оформление в Германии завещаний лицами от 16 до 18 лет. Родители таких завещателей могут быть даже не поставлены в известность о подобном решении их ребенка.

Другая особенность активной завещательной правосубъектности в Германии заключается в том, что с 1 января 1992 года из ГГУ были исключены нормы об ограничении дееспособности, когда вследствие психического расстройства, алкоголизма или наркотической зависимости лицо судом лишается общей дееспособности и может совершать сделки только с согласия законного опекуна (см. аналогичные нормы в ст. 29–30 ГК РФ)236. Теперь лица, над которыми установлено опекунство ввиду определенной болезни, не считаются в Германии автоматически лишившимися своего права составить действительное завещание. Как раз наоборот, те лица, которые станут ссылаться на неспособность данного больного составить правильное суждение о характере и последствиях своего юридического действия, должны будут доказывать факт наличия у лица, находящегося под опекой, особого психического расстройства, препятствующего совершить завещание или любую другую сделку, которое является единственным основанием лишения данного лица активной завещательной правосубъектности. Для установления подобного факта в судебном процессе требуется письменное медицинское заключение специалиста-невропатолога, наблюдавшего лицо, чья способность к составлению завещания подвергается сомнению.

В то же время необходимо отметить, что:

1) наряду с волеизъявлениями недееспособных граждан § 105 ГГУ считает ничтожными волеизъявления граждан, совершенные в болезненном состоянии временного расстройства психической деятельности. В последнем случае ситуация аналогична лицам, находящимся под опекой, и бремя доказывания недееспособности лица ложится на тех лиц, которые ставят данный вопрос в суде, например, при оспаривании завещания;

2) практика судов в Германии идет по пути признания завещания лиц, страдающих тяжелым психическим заболеванием, действительными в определенных исключительных случаях, если они были совершены в так называемый «момент просветления сознания» (Lichte Augenblicke или Lucida intervalla)237.

Таким образом, в Германии действует принцип, согласно которому наиболее важным критерием для вынесения решения о действительности конкретного завещания лица является психическое состояние завещателя непосредственно перед и после совершения данного завещания.

Вопрос об определении тех прав и обязанностей завещателя, порядок перехода которых после своей смерти он вправе указать в завещании, напрямую связан с понятием наследственной массы (наследство), то есть совокупности тех прав и обязанностей, которые в принципе, согласно действующему законодательству, могут переходить от умершего лица к его наследникам. По своему составу наследство не совпадает со всей совокупностью прав и обязанностей наследодателя, это только «определенная часть гражданских прав и обязанностей, принадлежавших умершему гражданину, непосредственно переходящих к правопреемникам по нормам наследственного оправа как единое целое»238. Завещатель, таким образом, ограничен в своей свободе тем, что не может установить порядок перехода тех своих прав и обязанностей, которые в силу своей природы или установлений законодательства не включаются в состав наследства. Если же по каким-либо причинам такие положения в завещании все же имеют место, то они в будущем просто окажутся недействительными.

Общим для России и Германии основным принципом перехода прав и обязанностей наследодателя, от которого отталкивается законодатель при установлении норм, а судья – при их толковании и разрешении наследственных споров, является принцип, согласно которому:

1) по наследству переходят имущественные права и обязанности, кроме неразрывно связанных с личностью наследодателя;

2) по наследству не переходят личные неимущественные права наследодателя и иные нематериальные блага.

Так, ст. 1112 ГК РФ предусматривает, что «в состав наследства входят принадлежавшие наследодателю на день открытия наследства вещи, иное имущество, в том числе имущественные права и обязанности», предлагая в данном случае толковать понятие имущество широко, как принадлежавшие наследодателю имущественные права и обязанности. Такое же толкование придается § 1922 ГГУ, указывающему на то, что со смертью лица его имущество (наследство) как целое переходит к его наследникам. В немецкой литературе^239 с учетом судебной практики признаются переходящими по наследству: право собственности (в том числе имущество, переданное в доверительное управление), право владения, как особое вещное право, доли участия в юридических лицах, носящее по большей мере имущественно-правовой характер, фирма (аналог наследования предприятия в России). Наследуемыми в ФРГ являются также и имущественные права требования (долги) наследодателя.

Исключениями из презумпции перехода по наследству имущественных прав и обязанностей в обеих странах всегда являются такие имущественные права и обязанности, которые тесно связаны с личностью наследодателя в том числе:

– право на алименты;

– право на возмещение вреда, причиненного жизни или здоровью гражданина;

– нематериальные блага, а также права и обязанности, переход которых в порядке наследования не допускается законодательством (ст. 1112 ГК РФ). Например, в соответствии со ст. 1185 ГК РФ государственные награды, которых был удостоен наследодатель и на которые распространяется законодательство о государственных наградах Российской Федерации, не входят в состав наследства;

– права и обязанности, вытекающие из трудового договора;

– право на получение пенсий и пособий, размер и характер которых прямо зависит от личности того, кому эти выплаты предоставляются, и другие подобные права^240.

Что касается личных неимущественных прав, то в Германии в определенных случаях на основании предписания закона или с учетом содержания и цели существования того или иного нематериального блага допускается защита наследниками от различного рода посягательств некоторых личных неимущественных прав умершего, в том числе в области авторского права^241. В ГК РФ же в настоящий момент содержатся противоречащие друг другу нормы: ст. 1112 категорично устанавливает, что «не входят в состав наследства личные неимущественные и другие нематериальные права», в то время как п. 1 ст. 150 предусматривает возможность, когда «в случаях и в порядке, предусмотренных законом, личные неимущественные права и другие нематериальные блага, принадлежащие умершему, могут осуществляться и защищаться другими лицами, в том числе наследниками правообладателя». В связи с такими противоречиями законодательства в литературе^242 были предприняты попытки обоснования возможности наследования некоторых личных неимущественных прав и не вполне корректной формулировки ст. 1112 ГК РФ.

Основное внимание в этой связи уделяется тому факту, что сами по себе личные неимущественные права неодинаковы по своей природе и характер их связей с личностью наследодателя различен. Так, существуют личные неимущественные права, теснейшим образом связанные с лицом, ими обладающим, существование которых в отрыве от лица немыслимо. Например, таковы все виды прав и обязанностей по семейному законодательству. Но наравне с ними существует также и другая группа личных неимущественных прав. Например, по защите авторских прав умершего, которые не перестают существовать после смерти лица и вполне могут осуществляться его наследниками, а потому такие права, которые, как правило, тесно связаны с имущественными правами, могут переходить по наследству^243.

Воля наследодателя защищена законом. В частности, на это направлен правовой механизм признания граждан недостойными наследниками. В постановлении Пленума Верховного суда РФ подчеркивается, что в соответствии с п. 1 ст. 1117 ГК РФ недостойным наследником считается лицо, совершавшее противоправные действия, направленные против наследодателя, кого-либо из его наследников или против осуществления последней воли наследодателя, выраженной в завещании (подделка завещания, его уничтожение или хищение и проч.)244.

Главное, что необходимо отметить, – это то, что судебная практика по наследственным делам и в России, и в Германии опережает в определенном смысле теоретические разработки, расширяя границы понимания наследственного имущества, к которому на современном этапе относит уже не только субъективные права и юридические обязанности наследодателя, как было указано выше.

«Завещание есть акт односторонней воли, в коем соглашение невозможно, и лицо, в пользу коего сделано условное завещание, нисколько не участвует своею волей ни в назначении, ни в условиях, с коим оно связано»245. Расширение прав наследования, как нами было показано, усиливает волевую характеристику правомерного поведения лица. Не случайно отмечается, что завещание является результатом инициативного осмысленного процесса по определению судьбы имущества^246.

Таким образом, понимание процесса формирования воли и волеизъявления гражданина как субъекта права оценивается нами исходя из психофизических особенностей данных лиц. Оценивая действия граждан, нельзя не обращать внимания на сложные процессы волеобразования, которые связаны с возможностью порока развития представлений о правовых явлениях, последствия совершения гражданами тех или иных действий.

2.2. Юридические лица: проблемы формирования воли и волеизъявления

Современное право знает большое число субъектов общественных отношений. В рамках гражданско-правового регулирования выделяются граждане, юридические лица и публично-правовые образования. И если интересы граждан, мотивация определяются их психофизическими свойствами, то в отношении иных субъектов возникает необходимость формализации источника возникновения и дальнейшего волеизъявления их интересов в обороте. Нельзя в сфере гражданского права пытаться свести все к потребностям человека. Современный мир достаточно сложное образование, и человек занимает в нем значимое место. Однако «система устойчивых потребностей социальных общностей людей не является непосредственной причиной их деятельности. Между потребностями и действиями находится длинный ряд опосредующих социально-психологических звеньев, объективных и субъективных факторов, условий и обстоятельств, которые в своей совокупности и определяют конкретное направление, характер и специфику той или иной человеческой деятельности»247. Именно такая специфика проявляется в существовании юридических лиц, искусственных образований, порожденных прежде всего потребностями оборота.

Ойгензихт В. А. волю юридического лица обозначал через понятие «коллективная воля», хотя и указывал: «воля связана с человеком»248.

Чтобы понять, как формируется воля юридического лица, есть ли в процессе волеизъявления организаций отличия от физических лиц, необходимо определиться, что же представляет собой это понятие.

Определение юридического лица дано в ст. 48 ГК РФ. Это организация, которая имеет в собственности, хозяйственном ведении или оперативном управлении обособленное имущество и отвечает по своим обязательствам этим имуществом, может от своего имени приобретать и осуществлять имущественные и личные неимущественные права, нести обязанности, быть истцом и ответчиком в суде.

Однако само по себе данное определение не позволяет понять природу этого явления. Ответ ученые пытались дать через различные теории, раскрывающие сущность юридического лица. Все теории условно делятся на две группы – фикционные и реалистические. Теории, относящиеся к фикционному направлению, трактуют юридическое лицо как некое условное допущение, признаваемое правом, а теории, признающие реальное существование юридических лиц, понимают их либо в техническом смысле, либо в смысле явления объективной реальности, видя в них «социальную индивидуальность»249.

Рассматривая научные воззрения классиков отечественной цивилистики, нужно учитывать те исторические условия, в которых формировались их идеи. Соответственно, советский период развития науки гражданского права обладает определенной спецификой, которую нельзя не учесть. Поэтому нельзя полностью согласиться с идеей Н. В. Курмашева о том, что В. А. Ойгензихт, стремясь «заретушировать» системное противоречие, предлагал понимать под волей юридического лица не желание, а регулятивный психический процесс. Сам автор считает очевидным, что подобный подход, основанный на понимании воли юридического лица как психического процесса, не может считаться удовлетворительным ввиду искусственности юридического лица как субъекта права^250. Однако этот вывод основывается на современном подходе к определению сущности юридического лица, когда фикция является наиболее поддерживаемой теорией.

Серова О. А. считает недопустимым увязывание понимания сущности юридического лица через отождествление с человеком^251. И данный подход нами поддерживается. Тот анализ, что был проведен в предыдущем параграфе, убедительно доказывает существенные отличия физических лиц (граждан) от всех иных субъектов права.

Мозолин В. П. рассматривает юридическое лицо в рамках факторно-нормативной теории как суммы его понятия (признаков статики), сущности (структуры органов управления и лиц, правомочных принимать решения от его имени, – динамика) и программно-научного обоснования организации и деятельности юридического лица (его теорий)252. Не пытаясь оспорить эти положения, хотелось бы отметить, что форма выражения волеизъявления юридического лица связывается практически единогласно в науке гражданского права с органами юридического лица. Могилевский С. Д. отмечает, что «используя органы для выражения своей воли вовне, не следует упускать из виду и другой аспект сущностного понимания органов юридического лица. (…) Во-первых, орган юридического лица должен быть каким-то образом оформлен, дабы с абсолютной точностью в нем усматривался именно инструмент юридического лица, и во-вторых, наряду с выражением воли вовне органы эту волю реализуют, осуществляя конкретные юридически значимые действия»253. Козлова Н. В. также указывает, что «конструкция юридического лица предполагает наличие механизма, позволяющего принимать решения, которыми юридическое лицо будет руководствоваться в своей деятельности, т. е. формировать волю юридического лица»254. Однако, в отличие от большинства авторов, утверждающих, что воля юридического лица формируется посредством его органов и выражается в решениях, принимаемых такими органами, Козлова Н. В. отмечает, что «на процесс волеобразования юридического лица оказывает влияние воля людей, которые обладают правом определять направления деятельности юридического лица»255. Автор опирается и на позицию С. Н. Братуся, который считал, что если в гражданском обороте юридические лица выступают от своего имени, то это не означает, что формирование их воли является автономным процессом, происходящим независимо от воли людей. Право интересуется не психологическим процессом образования воли, а ее объективным выражением, результатом и содержанием, получающим объективное и независимое по отношению к изъявителю воли существование и развитие^256.

Таким образом, можно выделить два основных подхода к определению зависимости воли юридического лица от воли физических лиц, составляющих или входящих в эту организации.

Первая позиция представлена словами Н. В. Козловой о том, что «… специфика корпоративного представительства состоит в том, что физические лица, составляющие органы юридического лица, во внутренних, корпоративных отношениях являются самостоятельными субъектами, проявляющими собственную волю, тогда как во внешних отношениях между юридическим лицом и третьими лицами действия корпоративного представителя считаются действиями самого представляемого юридического лица, воля которого формируется этими представителями, но не сводится к их воле»257.

Вторая позиция противоположна. Большинство исследователей сходятся во мнении, что «… юридическое лицо обладает собственной волей, которая не может быть сведена ни к воле отдельного индивида, ни к сумме воль членов трудового коллектива. Генератором такой воли выступает социальный индивид, воля которого посредством преломления через компоненты конструкции юридического лица трансформируется в волю юридического лица, имеющую качественно иной характер и природу»258. Но непосредственно в нормативных актах определить этого «социального индивида» чрезвычайно сложно. Законодатель по этой причине вынужден был использовать несколько абстрагированный подход и представить юридическое лицо в обороте через самостоятельную правовую категорию – органы юридического лица. На наш взгляд, определение сущности органов юридического лица следует истории развития научных концепций, определяющих природу самого юридического лица. Главным является то практическое значение, которое законодатель уделяет органам юридического лица. В соответствии со ст. 53 Гражданского кодекса РФ через свои органы юридическое лицо приобретает гражданские права и принимает на себя гражданские обязанности. Причем к органам юридического лица предъявляются требования, сопоставимые с деятельностью физических лиц: действовать добросовестно и разумно (п. 3 ст. 53 ГК РФ).

Считается, что в гражданском законодательстве уже нашли закрепление необходимые условия нормального функционирования субъектов рыночных отношений (таких, например, как равенство правового положения участников, свобода принятия решений, ответственность за них), обеспечивающих справедливость во взаимоотношениях товаровладельцев^259. Однако в реальной практике встречается массовое нарушение интересов юридических лиц деятельностью их органов, которые, пользуясь своим правовым положением, приобретают значимые материальные блага.

Анализ существующей правоприменительной и судебной практики показывает, что решение данной проблемы достаточно сложное, не зависит исключительно от наличия или отсутствия нормы в тексте закона. В большей степени, на наш взгляд, формирование положительной динамики в разрешении подобных конфликтов или их предотвращении играют в настоящее время высшие судебные инстанции.

В качестве примера необходимо привести следующие судебные решения. Акционерное общество – участник общества с ограниченной ответственностью – обратилось в арбитражный суд с требованием об исключении из общества гражданина К. Истец обосновывал свое требование тем, что ответчик, на которого были возложены полномочия единоличного исполнительного органа общества, совершил ряд сделок по отчуждению недвижимого имущества общества по заниженной цене, что причинило значительный вред обществу и существенно затруднило его деятельность^260.

Такая преамбула к разбирательству является типичной картиной современной корпоративной практики. Однако в данной ситуации помимо требования добросовестности поведения единоличного исполнительного органа добавляется аналогичное требование к участнику общества как к лицу, на которое возлагаются определенные обязательства самим фактом создания (участия) юридического лица.

В рассматриваемом нами примере решением суда первой инстанции требование удовлетворено. При этом суд принял во внимание, что решением арбитражного суда по другому делу сделки купли-продажи недвижимости общества были признаны недействительными как заключенные с нарушением порядка одобрения крупных сделок (ст. 46 Закона об обществах с ограниченной ответственностью).

Суд апелляционной инстанции, отменяя решение суда первой инстанции, указал, что совершение участником действий, противоречащих интересам общества, при выполнении функций исполнительного органа не является основанием для исключения его из общества. В таком случае лицо несет ответственность по правилам, предусмотренным п. 3 ст. 53 ГК РФ и ст. 44 Закона об обществах с ограниченной ответственностью. Суд также отметил, что применение меры в виде исключения участника общества возможно только с целью устранения препятствий в деятельности общества, создаваемых действиями такого участника при осуществлении своих прав. В рассматриваемом же деле исключение участника из общества не приведет к достижению данной цели, так как препятствия деятельности общества созданы ответчиком путем осуществления функций единоличного исполнительного органа, следовательно, устранение таких препятствий возможно посредством досрочного прекращения полномочий ответчика в качестве единоличного исполнительного органа. При этом исключение ответчика из общества при сохранении его полномочий в качестве единоличного исполнительного органа не позволяет защитить интересы общества.

Как мы видим, возникла коллизия применения двух норм. С одной стороны, решение апелляционной инстанции продиктовано нежеланием рассмотреть ситуацию комплексно. Был выбран более легкий путь – определение «роли» лица в гражданском обороте и разрешение ситуации исходя из данной роли. Однако суд кассационной инстанции отменил постановление суда апелляционной инстанции по причине неправильного толкования ст. 10 Закона об обществах с ограниченной ответственностью, указав, что совершение участником действий, заведомо противоречащих интересам общества, при выполнении функций исполнительного органа общества может являться основанием для исключения такого участника из общества, если эти действия причинили обществу значительный вред и (или) сделали невозможной деятельность общества либо существенно ее затруднили. В рассматриваемом деле действия участника по отчуждению недвижимого имущества общества привели к невозможности осуществления им деятельности, поскольку были проданы производственные корпуса, что фактически исключает продолжение основной производственной деятельности общества^261.

Еще одним примером позитивного воздействия решений высших судебных инстанций на существующие проблемы корпоративной практики является постановление Президиума ВАС РФ от 6 марта 2012 г. № 12505/11^262. Основанием для судебного разбирательства стала также типичная для современной России ситуация – уменьшение активов юридического лица за счет недобросовестных действий единоличного органа управления. Положительное рассмотрение спора стало возможным лишь благодаря изменению распределения бремени доказывания, которое осуществил Президиум ВАС РФ.

Истец, ЗАО «Дорога» в обоснование иска ссылалось на то, что сделки по уступке прав на доли в уставном капитале общества «СИГМА-ИНВЕСТ», заключенные Семененко Г. П. и его матерью, компанией «Fraxinius Holdings Limited», компанией «Baylight Holdings Limited», обществом «Интеркон Профи» и Путиловским заводом, являются взаимосвязанными.

В подтверждение этого общество «Дорога» представило доказательства того, что упомянутые сделки совершены последовательно за короткий промежуток времени (ноябрь – декабрь 2008 года), они имеют один объект (доля в размере 65,927 процента уставного капитала общества «СИГМА-ИНВЕСТ»), в результате их исполнения право собственности на данный объект перешло от Семененко Г. П. и аффилированного ему лица к Путиловскому заводу, который косвенно контролировался тем же Семененко Г. П. как единоличным исполнительным органом единственного участника Путиловского завода.

Таким образом, истец представил достаточно серьезные доказательства и привел убедительные аргументы в пользу того, что указанные сделки обладали признаками взаимосвязанных, преследующих единую цель – переход титула собственника от Семененко Г. П. и его матери к подконтрольному Семененко Г. П. Путиловскому заводу.

При названных обстоятельствах в силу статьи 65 Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации именно на Семененко Г. П. перешло бремя доказывания обратного.

Закон об акционерных обществах требует, чтобы генеральный директор такого общества при осуществлении своих прав и исполнении обязанностей действовал разумно (пункт 1 статьи 71).

Это означает, что он, как лицо, которому акционеры доверили руководство текущей деятельностью общества, должен совершать действия, ожидаемые в аналогичной ситуации при аналогичных обстоятельствах от хорошего руководителя (пункт 3.1.1 главы 4 Кодекса корпоративного поведения, являющегося приложением к распоряжению Федеральной комиссии по рынку ценных бумаг от 04.04.2002 № 421/р).

Поскольку совершались взаимосвязанные сделки, в которые вовлечено имущество, находившееся в собственности самого генерального директора основного общества и его матери, хороший руководитель основного общества в подобной ситуации должен был проявить поведение разумно-внимательного лица, от него обоснованно следовало ожидать повышенного контроля ко всем условиям договора, по которому данное имущество приобреталось дочерним обществом.

Поэтому, даже если согласиться с тем, что Семененко Г. П. в момент совершения Путиловским заводом сделки по приобретению доли в размере 65,927 процента уставного капитала общества «СИГМА-ИНВЕСТ» не располагал информацией об условиях такого приобретения, его поведение (непринятие им мер к получению информации, в том числе о цене приобретения) следовало квалифицировать как намеренное неисполнение обязанностей генерального директора Кировского завода и сознательное пренебрежение ими, то есть как виновное бездействие.

Президиум считает, что и вопрос о том, соблюдал ли Семененко Г. П. обязанность действовать добросовестно, разрешен судами неверно.

В гражданском законодательстве закреплена презумпция добросовестности участников гражданских правоотношений (пункт 3 статьи 10 Гражданского кодекса Российской Федерации). Данное правило распространяется и на руководителей хозяйственных обществ и товариществ, то есть предполагается, что они при принятии деловых решений, в том числе рискованных, действуют в интересах общества и его акционеров (участников).

Между тем в рассматриваемом случае взаимосвязанные сделки привели к тому, что право собственности перешло от Семененко Г. П. и его матери к подконтрольному Семененко Г. П. Путиловскому заводу.

Таким образом, упомянутые сделки совершены в условиях потенциального конфликта интересов, то есть при наличии серьезных сомнений по поводу того, что Семененко Г. П. руководствовался исключительно интересами основного и дочернего обществ.

В сходной ситуации вероятного конфликта интересов ожидаемым поведением абстрактного хорошего генерального директора, названного в пункте 3.1.1 главы 4 Кодекса корпоративного поведения, являлось бы раскрытие акционерам информации об условиях взаимосвязанных сделок.

Однако Семененко Г. П. не сделал этого ни в период совершения сделок, ни в ходе судебного разбирательства.

Указанные обстоятельства, в свою очередь, не позволяют применить к ответчику презумпцию добросовестности и переносят на него бремя доказывания: именно Семененко Г. П., действующему с потенциальным конфликтом интересов, надлежало доказать то, что приобретение имущества Путиловским заводом со стопроцентным участием в его уставном капитале Кировского завода совершено в интересах этих юридических лиц, а не для извлечения самим Семененко Г. П. и его матерью частной финансовой либо иной выгоды.

Рассматриваемые примеры могут свидетельствовать о важнейшей роли высших судебных инстанций, выполняющих роль арбитра в решении корпоративных споров. Подобная деятельность должна привести к формированию устойчивого, однозначного понимания сущности и содержания важнейших оценочных понятий гражданского права, к которым, несомненно, относится и категория добросовестности. Добросовестность органов юридического лица устанавливается в гражданском законодательстве как принцип. Однако в реальной практике добиться исполнения этих норм достаточно затруднительно. Противоречие заложено в самой природе юридического лица. Будучи фиктивным субъектом, в обороте оно представлено через органы управления, то есть через физических лиц.

Основой создания акционерного общества является волеизъявление учредителя. При этом необходимо отметить, что волеизъявление – это проявление воли учредителя, и только единство воли и волеизъявления может служить основанием для совершения действий, лежащих в основе юридического факта – появления нового субъекта права^263. Это действительно так. Но в дальнейшем воля учредителя может быть значительно ограничена полномочиями органов управления организацией. В каких-то случаях это устанавливается непосредственно в законе. Например, применительно к фонду устанавливаются специальные основания и порядок изменения устава и ликвидации фонда. В частности, если сохранение устава в неизменном виде влечет последствия, которые невозможно было предвидеть при учреждении фонда, а возможность изменения устава в нем не предусмотрена, либо устав не изменяется уполномоченными лицами, право внесения изменений принадлежит суду по заявлению органов фонда или органа, уполномоченного осуществлять надзор за его деятельностью (п. 1 ст. 119 ГК РФ). Таким образом, мы видим, что воля учредителя определяет начало деятельности этого юридического лица, основные параметры функционирования, но на дальнейший процесс формирования и изъявления воли организации вовне не влияет.

В корпоративных организациях все гораздо сложнее. Здесь необходимо добиться баланса интересов разных групп участников и самого юридического лица. Следует обратить внимание, что в процессе реализации корпоративного интереса неизбежно возникает вопрос о правомерности (законности) действий отдельных участников, посредством которых достигается цель. При этом нередко возникает конфликт интересов, в процессе разрешения которого каждая сторона обосновывает законность своих интересов и отстаивает свое право на их реализацию^264. Не случайно О. А. Серова вводит категорию «тип управления» юридическим лицом^265. По ее мнению, деление организаций на товарищества, корпорации или унитарные организации определяет структуру управления. В случае с товариществами организационные структуры представлены в простейших формах, для корпораций, наоборот, характерно стремление к созданию многоуровневой системы коллегиальных органов управления, позволяющих отразить волеизъявление большинства участников (общее собрание), в унитарных организациях управление основывается на принципах единоначалия.

Таким образом, не вызывает каких-либо сомнений положение, закрепленное в доктрине гражданского права, что процесс волеобразования и волеизъявления юридического лица несет в себе отражение сложной социально-правовой природы данного субъекта^266.

Панов А. А. (вслед за Курмашевым Н. В.) отмечает, что одним из наиболее существенных недостатков психологического понимания воли считается неспособность такого подхода объяснить механизм формирования сделочной воли юридического лица. Ясно, что желание может быть только у человека, поскольку оно представляет собой явление психологического порядка, формируется в рамках психики индивида. У юридического лица не может быть ни внутреннего психического мира, ни желаний. Попытки объяснить волю юридического лица через волю его органов являются не совсем убедительными, поскольку не объясняют феномен формирования воли юридического лица коллективными органами управления^267. Однако причина теоретического затруднения в данном вопросе нам представляется заложенной в самом ограничении восприятия юридического лица исключительное через лиц физических. Все процессы воспринимаются лишь сугубо через категории психофизического порядка. Но если мы признаем юридическое лицо фикцией или будем использовать категорию аналогии^268, то почему на процесс принятия решения – формирования воли и ее волеизъявления – нельзя использовать данный прием?

Одна из причин – поддержка реалистических направлений в определении сущности юридического лица. В частности, В. А. Ойгензихт считал, что «формирование воли юридического лица – сложный процесс. Совершая определенные действия, вступая в сделки, исполняя их, коллектив, коллективное образование тем самым проявляет свою волю. Но их воля является и волей людей, составляющих эту организацию, коллектива, в том числе и руководителей»269. В данном выводе прослеживается прямая связь с концепциями юридического лица, выдвинутыми в советский период развития гражданского права, теорией коллектива прежде всего.

Панов А. А. видит выход в рассмотрении воли как принятого в результате определенного регулятивного процесса решения, выраженного вовне посредством волеизъявления, тогда и проблема объяснения природы воли юридического лица достаточно просто решается. Автор считает, что в этом случае процесс принятия решения о совершении сделки будет проходить не в психике субъекта (как в случае с физическим лицом), а при осуществлении соответствующим органом управления своих функций с соблюдением установленного для таких решений порядка их принятия^270. Однако природа человека и юридического лица принципиально отлична. Поэтому для гражданина необходимо считаться с психофизическими процессами формирования его воли и выражения ее вовне. В диссертационном исследовании О. А. Серовой обосновано, что «истинная природа юридического лица может быть определена через анализ тех функций, реализация которых и становится основной задачей данной конструкции (…). Функцией юридического лица в гражданском праве является создание правового механизма объединения лиц (капиталов) или конструкции выраженного вовне целеполагания учредителя, связанного с выделением определенного имущества»271. Естественно, что и органы юридического лица выполняют предназначенную им функцию. «Воля каждого, регуляционная функция способны повлиять на регуляционную функцию других»272.

Представляется интересным и с практической, и с теоретической точки зрения посмотреть на специфику формирования ими собственной воли и ее дальнейшего волеизъявления, то есть «донесения» до иных участников товарно-денежных отношений.

Ойгензихт В. А. подметил важную особенность формирования воли в корпоративных организациях, хотя в его работе речь о выделении корпорации и не шла. Он отмечает, что «при трансформации в волю коллектива сам этот процесс и его конкретное воплощение подчиняются особым законам (…) воля большинства подчиняет себе волю меньшинства, но на определенном этапе в процессе регуляции может произойти даже отступление от воли большинства. Такое отступление могут совершать и те, кому по воле большинства в свое время доверили ведущие функции в этом процессе, и те, кому доверили выполнение конкретных функций»273. Данная характеристика как нельзя лучше подходит к определению специфики формирования воли корпорации. Несмотря на то что основным делением юридических лиц на корпорации и унитарные организации называют наличие или отсутствие членских отношений, особенности организационной структуры, представляется, что и формирование воли может стать основой для разграничения. Именно в корпорациях идет процесс трансформации интересов всех в волю одного субъекта. Попытки определить субъектов, кто участвует в данном процессе, довольно затруднительны. Это и участники корпорации, и члены органов управления, например совета директоров, и, в определенных случаях, члены трудового коллектива^274. Однако, во избежание споров, признается на формально-юридическом уровне только воля одного субъекта – самого юридического лица. Учитывая сложную организационную структуру корпорации, данный процесс формирования воли увязывается с требованием о закреплении компетенции за всеми органами управления.

В литературе закреплено мнение о том, что независимо от того, вырабатывается ли воля акционерного общества непосредственно самими акционерами на общем собрании либо формирование воли осуществляется другими органами акционерной компании, все равно выражаемая в отношениях с третьими лицами воля акционерного общества есть воля акционеров^275. На наш взгляд, в этом стоит усомниться. В частности, акционерное общество вправе принимать решения (объявлять) о выплате дивидендов (ст. 42 закона об акционерных обществах)276. Данное решение принимается на общем собрании акционеров. Решение большинства в этом случае рассматривается не как воля акционеров, а как воля самого акционерного общества. Хотя Бежан А. В. считает, что подчинение меньшинства большинству в данном случае не связано с тем, что воля большинства – это воля юридического лица (в статье рассматривается процесс образования юридического лица). В конечном счете, по его мнению, становясь участником (акционером) юридического лица, каждое лицо осознает и соглашается с тем, что решения в сообществе участников (акционеров) принимаются большинством голосов, поставленным в зависимость от количества приобретенных акций, а не единогласно^277. Но не этот ли факт фиксируется в решении о создании акционерного общества – факт того, что воля большинства или воля легально избранного органа управления будет рассматриваться как воля самого юридического лица.

Как уже отмечалось выше, Ойгензихт В. А. не соглашался с позицией о решающем значении воли органа юридического лица. По его мнению, воля органа становится волей самого юридического лица потому, что выражает волю коллектива^278. Но этот вывод определяется опорой на представление о природе юридического лица советского периода, когда наибольшее распространение имела теория коллектива. При опоре на теорию фикции представление о формировании воли юридического лица также меняется. В литературе высказана идея, что теории юридического лица основаны на понятии воли. Их различие зависит от того, чье волеизъявление ставится в основу создания юридического лица, будь то государство, трудовой коллектив или иной субъект права^279. Однако нам представляется такой вывод достаточно поспешным, так как он не может быть распространен на все виды юридических лиц. Допустим, применительно к государственным корпорациям это положение будет работать. Но в акционерном обществе складываются более сложные отношения, которые не укладываются в упрощенные схемы. Какое принципиальное отношение может иметь к определению сущности учреждения определение воли его учредителя? Достаточно ясно, что при создании частного учреждения воля исходит от физического лица или юридического. Если это учреждение государственное или муниципальное, то воля на создание учреждения определена решением уполномоченного органа. Далее Ламсков Д. С. оценивает сам характер воли и волеизъявления лиц на создание юридического лица. Он отмечает, что волеизъявление может выражаться в действии. «Данные действия могут лечь в основу юридического факта создания акционерного общества. Воля, выраженная в словах, мыслях и других субъективных формах, не может лечь в основу такого юридического факта. В структуре воли необходимо выделять две ее стороны: активную и пассивную. Пассивная форма – это намерение совершить определенные действия (волеизъявления), определяемые мыслью субъекта права. Активная же форма – это конкретные действия, совершаемые субъектом права, направленные на наступление юридического факта. В основе юридического факта лежит именно волеизъявление»280. Представляется необходимым скорректировать данный вывод. Само волеизъявление, как мы выяснили в первой главе исследования, всегда рассматривается в качестве действия. Даже молчание, которое по своей природе пассивно, может быть выражено и в активной форме. Что же касается процесса образования юридического лица, то законом установлены четкие требования к форме волеизъявления – письменная форма.

Нельзя согласиться и со следующей идеей данного автора. Он считает, что «гражданин-учредитель и юридическое лицо – учредитель – это совершенно несхожие субъекты права. Гражданин-учредитель – это субъект права, который выразил юридически оформленное волеизъявление, что привело к появлению правоотношений с вновь возникшим юридическим лицом, в котором он выступает акционером. Гражданин становится акционером, а не субъектом, осуществляющим предпринимательскую деятельность. Юридическое же лицо, выступая в качестве учредителя, создает «себе подобных»281. Такое различие должно было привести к разграничению процедуры создания юридических лиц, во-первых. А во-вторых, и физическое лицо-учредитель, и юридическое лицо приобретают равнозначный правовой статус – они становятся акционерами либо участниками иной организации. Отличия в объеме их прав зависят, как правило, от размера доли в уставном капитале, если речь идет о корпорации. Если учреждается унитарная организация, то и такие отличия стираются. Если признать правоту утверждения, что «юридическое лицо, участвуя в качестве учредителя, опосредованно выполняет волю его участников, не обладая при этом своей собственной волей»282, то необходимо либо в целом отказаться от признания за юридическим лицом собственной воли, либо каким-то образом ее ранжировать. Но попытки разделить волю юридического лица и волю участников вне рамок общего собрания и решения учредителя, на наш взгляд, абсолютно бесперспективны и нецелесообразны. Заслугой всего периода развития цивилистики является признание самостоятельной правосубъектности юридического лица, которая своим следствием имеет и признание за юридическим лицом собственной и самостоятельной воли.

В качестве подтверждения данного вывода можно привести следующие примеры судебной практики. В одном случае гражданин Сандулаев С. Г. обратился в арбитражный суд с иском к ОАО «Речное пароходство Нефтегаза» о признании недействительным решения общего собрания акционеров. Иск был удовлетворен в связи с тем, что участники общества (аффилированные друг другу) после приобретения более 30 % пакета акций не направили обязательное предложение о выкупе акций (п. 8 ст. 84.2 Закона об акционерных обществах). В связи с этим они голосовали большим количеством акций, чем могли голосовать на самом деле. Это привело к принятию решения, против которого голосовали акционеры, обладавшие фактически большим количеством голосов. В постановлении ВАС указывается, что право на дивиденд как часть чистой прибыли появляется у акционера при наличии чистой прибыли^283. Требования истца были удовлетворены. В другом споре, рассмотренном в тот же день, решение было принято иного характера. Граждане Исаченко Н. В. и Ссылка Л. Н., являясь акционерами ОАО «Труд», обратились с иском о признании недействительным решения годового общего собрания акционеров. На этом собрании было принято решение о дополнительной эмиссии акций. Истцы считали, что это решение привело к значительному сокращению доли принадлежащего им пакета акций и привело к уменьшению объема их прав как владельцев акций на участие в управлении делами общества. Обращаем внимание на это требование, учитывая точку зрения Д. С. Ланскова о том, что граждане-учредители имеют какие-то иные потребности при создании акционерного общества, чем юридические лица – учредители. Этот спор доказывает обратное. При владении голосующими акциями у всех один интерес (помимо возможности получения части прибыли общества) – возможность принимать участие в управлении делами общества. Однако требования истцов не были удовлетворены, так как процедура принятия соответствующего решения, определенная в законе, не была нарушена. Преимущественное право на приобретение части размещенных акций не было ущемлено^284. Таким образом, воля отдельных участников юридических лиц находится в достаточно жестких рамках не только решения большинства, но и требований закона и устава.

Как уже отмечалось, закрепление данной логики в законе потребовало дальнейшего признания в качестве субъекта волеизъявления органы управления юридического лица. Однако их действия рассматриваются правопорядком как действия самого юридического лица, несмотря на все проблемы, возникающие на практике. В частности, Президиум Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации принял довольно обсуждаемое впоследствии постановление от 13 сентября 2011 года № 1795/11 по делу, связанному с заявлением компании «Stena RoRo AB» (Швеция) о пересмотре в порядке надзора судебных актов по иску акционеров ОАО «Балтийский завод» к заводу и компании «Stena RoRo AB» о признании недействительными сделок, заключенных заводом и заведомо убыточных для него.

Высший Арбитражный Суд РФ уточнил, что злоупотребление предоставленными полномочиями руководством одной из сторон сделки не всегда ведет к ничтожности такой сделки в силу ст. 10 и 168 ГК РФ. Для признания такой сделки недействительной необходимо доказать сговор недобросовестно действовавшего руководства с контрагентом по сделке либо осведомленность последнего о таких действиях руководства одной из сторон сделки.

ВАС РФ также указал, что заниженная цена сделки или убыточность сделки для недобросовестно действовавшей стороны также сами по себе не могут являться самостоятельным основанием для признания сделки недействительной, а заключение сделки добросовестным лицом на наиболее выгодных для себя условиях является разумным поведением хозяйствующего субъекта и отклонение цены сделки от среднерыночных цен (даже в несколько раз) само по себе не может быть доказательством злоупотребления или основанием для признания сделки ничтожной.

По мнению экспертов, указанное решение ВАС РФ нельзя назвать шагом на пути защиты добросовестно ведущих себя участников хозяйственной деятельности, поскольку, по сути, позиция Высшего Арбитражного Суда РФ сводится к тому, что риск негативных последствий действий руководства организации должен быть возложен на участников и акционеров самого хозяйственного общества. На практике это приведет к еще большим затруднениям для участников и акционеров хозяйственных обществ в восстановлении их прав, поскольку в настоящее время законодателем предложены малоэффективные способы защиты – взыскание убытков с менеджмента компании и уголовное преследование по ст. 201 УК РФ «Злоупотребление полномочиями»285. Однако именно на акционерах лежит обязанность формирования органов управления компанией. В соответствии с нормами Закона об акционерных обществах к компетенции общего собрания акционеров относится избрание членов совета директоров, образование исполнительного органа общества, если уставом решение данного вопроса не отнесено к компетенции совета директоров (наблюдательного совета) общества (ст. 48 закона). Приобретая статус акционера, субъект должен осознавать не только значимость возможных благ, но и собственные риски. В частности, Конституционный Суд РФ в определении от 24 февраля 2011 г. № 206-О-О, проанализировав представленные материалы, установил, что, отказывая в удовлетворении исковых требований, арбитражные суды исходили из того, что, реализуя право выбора способа использования своего пая (доли), члены трудового коллектива реорганизуемой птицефабрики «Константиновская» добровольно распорядились своим правом собственности на принадлежащие им имущественные паи и земельные доли, передав их в соответствии с действовавшим в тот период законодательством в собственность создаваемого акционерного общества, а именно внеся их в качестве взноса в его уставный капитал, и такое волеизъявление было оформлено протоколом конференции учредителей (участников) общества и принятием его устава.

Таким образом, мы еще раз получили подтверждение исключительно добровольного участия инвесторов в акционерном обществе, в формировании его уставного капитала^286.

Закон дает возможность участникам корпоративных организаций защитить собственные интересы от недобросовестных действий лиц, входящих в состав органов управления компании. В частности, с помощью установления положений устава, отличающихся от правил, закрепленных в законе. И этот подход поддерживается судебной практикой. Так, гражданин Осипов В. Ф. обратился с иском к ООО «ЦЭММ» и Межрайонной инспекции Федеральной налоговой службы с иском о признании недействительным решения общего собрания участников и решения инспекции о государственной регистрации внесения изменений в сведения о юридическом лице. Решением общего собрания участников был избран новый генеральный директор, за которого было отдано 65 % голосов. Однако в п. 9.3 устава общества было предусмотрено требование о единогласном решении по данному вопросу. ВАС подтвердил право учредителей общества в уставе предусмотреть более высокий процент голосов по вопросам повестки дня, в том числе путем указания на единогласное голосование^287.

На наш взгляд, в основе анализа многих практических ситуаций и положений законодательства лежит ошибочное представление о сложном рефлексивном процессе формирования волевого процесса в юридическом лице. Используя фикцию в виде признания волеспособности за органами юридического лица, законодатель избавляет нас от необходимости оценки процесса образования волевого решения «внутри» организации. Законность принимаемого решения определяется не столько соответствием воли и волеизъявления как внутреннего и внешнего процесса его формирования, сколько соответствием принятого решения процедурным требованиям. Требования к одобрению того или иного решения связаны не с переходом воли к иным субъектам, в том числе участникам, а с использованием защитного механизма. Поэтому нам представляется ошибочной позиция, в соответствии с которой устанавливается, что «в основе одобрения крупной сделки и сделки, в совершении которой имеется заинтересованность, лежит однонаправленность волеизъявлений участников хозяйственного общества или членов совета директоров, совершающих путем голосования односторонние сделки. Совершение данных сделок в рамках функционирования соответствующего коллегиального органа управления хозяйственного общества приводит к трансформации волеизъявлений указанных лиц в волю самого юридического лица»288. Во-первых, нельзя противопоставлять здесь участников и членов совета директоров. Одобрение исходит от органов, в том числе от общего собрания участников, которое невозможно отождествить с участниками. Воля одного участника проявляется при подаче соответствующих заявлений. Например, реализация права на подачу заявления об исключении участника из общества в соответствии с требованиями ст. 10 Закона об обществах с ограниченной ответственностью^289. Решение об одобрении крупной сделки принимается общим собранием участников общества в соответствии с п. 3 ст. 46 Закона об обществах с ограниченной ответственностью. Но если в обществе сформирован совет директоров (наблюдательный совет), то принятие решений об одобрении крупных сделок, связанных с приобретением, отчуждением или возможностью отчуждения обществом прямо либо косвенно имущества, стоимость которого составляет от двадцати пяти до пятидесяти процентов стоимости имущества общества, может быть отнесено уставом общества к компетенции совета директоров (наблюдательного совета) общества (п. 4 ст. 46 закона).

В соответствии с п. 3 ст. 79 Закона об акционерных обществах решение об одобрении крупной сделки, предметом которой является имущество, стоимость которого составляет более 50 процентов балансовой стоимости активов общества, принимается общим собранием акционеров большинством в три четверти голосов акционеров – владельцев голосующих акций, принимающих участие в общем собрании акционеров. То есть в законе не оговорено даже требование к вынесению единогласного решения общим собранием участников. Соответственно, считать этот акт выражением воли участников, которую затем нужно будет трансформировать в волю самого общества, не имеет смысла. Требования закона о порядке совершения крупных сделок являются способом защиты интересов участников юридического лица и его самого, однако весь процесс волеобразования и в этом случае также исходит от самого юридического лица.

Попытки отделить решения органов управления от воли самого юридического лица лишь усилят, на наш взгляд, стремление к недобросовестным действиям со стороны либо участников, либо представителей органов управления. Желание «перенести» бремя ответственности на иной субъект будет лишь увеличивать число судебных разбирательств. Кроме того, сложно определить на практике, чьи интересы преследовали те или иные незаконные действия юридических лиц, особенно в случаях, когда затрагиваются публичные интересы. Если истцом выступает участник хозяйственного общества, можно так или иначе обозначить, чьи интересы «лежали» в основе нарушений закона. Однако, когда на стороне истца публично-правовое образование или уполномоченный государственный орган, определить истинного виновного невозможно. Именно поэтому механизм признаний субъектом формирования воли и ее изъявления вовне за органами юридического лица является самым продуктивным и действенным механизмом защиты интересов и самого юридического лица, и его участников (если это корпорация), и общества в целом. В частности, в качестве подтверждения можно привести решение, вынесенное ФАС Уральского округа по делу № А60-1108/07^290, по спору, связанному с применением аутсорсинга. Суд установил, что примененный обществом механизм гражданско-правовых отношений создает лишь видимость предоставления персонала сторонними организациями.

Указанные обстоятельства свидетельствуют о недобросовестном характере действий налогоплательщика, создании обществом искусственной ситуации, не имеющей реальной деловой цели, направленной исключительно на получение необоснованной налоговой выгоды в виде неуплаты ЕСН в бюджет, что в силу ст. 10 Гражданского кодекса Российской Федерации расценивается как злоупотребление правом и исключает судебную защиту.

«При этом о недобросовестности налогоплательщиков может свидетельствовать ситуация, когда с помощью инструментов, используемых в гражданско-правовых отношениях, создаются схемы незаконного обогащения за счет бюджетных средств, что может привести к нарушению публичных интересов в сфере налогообложения и нарушению конституционных прав и свобод других налогоплательщиков. Оценка же добросовестности налогоплательщика предполагает оценку заключенных им сделок, их действительности, особенно в тех случаях, когда они не имеют разумной деловой цели. Заключенные сделки должны не только формально не противоречить законодательству, но и не вступать в противоречие с общими запретами недопустимости недобросовестного осуществления прав налогоплательщиком^291.

Таким образом, понимание сущности воли и волеизъявления юридического лица определяется позицией исследователя относительно определения правовой природы юридического лица. Оставаясь на позиции реалистических теорий сущности юридического лица процесс воли и волеизъявления организаций может рассматриваться как некий регулятивный процесс. Однако наиболее точно специфику волеспособности юридических лиц отражает использование фикции.

Используя фикцию в виде признания волеспособности за органами юридического лица, исключается необходимость оценки процесса образования волевого решения «внутри» организации. Законность принимаемого решения определяется не столько соответствием воли и волеизъявления как внутреннего и внешнего процесса его формирования, сколько соответствием принятого решения процедурным требованиям.

2.3. Формирование воли и волеизъявления публично-правовыми образованиями как участниками гражданско-правовых отношений

По мнению В. А. Ойгензихта, все общественные отношения, регулируемые правом, являются волевыми. Право воздействует на общественные отношения через волю их участников^292. Таким образом, и участие публично-правовых образований в гражданско-правовых отношениях имеет волевую природу.

В Российской Федерации к публично-правовым образованиям относятся государство в лице самой Российской Федерации и субъектов Российской Федерации и муниципальные образования. В соответствии с Конституцией РФ к отдельным субъектам относятся республики, края, области, города федерального подчинения, автономная область, автономные округа (ч. 1 ст. 65 Конституции РФ). Городские и сельские поселения и другие муниципальные образования осуществляют функции местного самоуправления (ст. 131 Конституции РФ) и не могут считаться государственными образованиями. Органы местного самоуправления не входят в систему органов государственной власти. Но они обладают известными властными полномочиями, т. е. функциями публичной власти. Поэтому как муниципальные, так и государственные образования охватываются общим понятием публично-правовых образований^293.

Само понятие «публично-правовое образование» не предусмотрено в гражданском законодательстве, оно было закреплено Федеральным законом от 26.04.2007 № 63-ФЗ «О внесении изменений в Бюджетный кодекс Российской Федерации в части регулирования бюджетного процесса и приведении в соответствие с бюджетным законодательством Российской Федерации отдельных законодательных актов Российской Федерации»294. В соответствии со ст. 6 Бюджетного кодекса Российской Федерации под публично-правовым образованием следует понимать Российскую Федерацию, субъект Российской Федерации, муниципальное образование.

Однако нет оснований не использовать это обобщающее понятие для анализа особенностей участия данных образований в гражданских правоотношениях.

Правила об участии Российской Федерации, субъектов Российской Федерации и муниципальных образований в отношениях, регулируемых гражданским законодательством, содержатся в главе 5 ГК РФ, получившей аналогичное название.

Публично-правовые образования выступают в отношениях, регулируемых гражданским законодательством, на равных началах с иными участниками этих отношений – гражданами и юридическими лицами. К указанным субъектам гражданского права применяются нормы, определяющие участие юридических лиц в отношениях, регулируемых гражданским законодательством, если иное не вытекает из закона или особенностей данных субъектов. Голубцов В. Г. верно указал, что таким образом государство приравнено к юридическому лицу, но не названо им^295.

Государство не выступает в качестве единого субъекта гражданских правоотношений, а, напротив, характеризуется множественностью субъектов. «В соответствии с Конституцией Российской Федерации и гл. 5 действующего ГК РФ рассматривать государство только как единый и неделимый субъект ни в публичном, ни в гражданском праве при таких обстоятельствах нельзя»296.

Публично-правовые образования являются прежде всего институтами публичного права и, как политические организации, обладают рядом признаков, определяющих особенности и сущность их участия в гражданских правоотношениях. Так, особенности правового положения всякого государства обусловлены наличием у него политической власти и государственного суверенитета, в силу которых оно само регулирует различные, в том числе имущественные, отношения, устанавливая в качестве общеобязательных как правила поведения для всех участников, так и порядок разбирательства их возможных споров.

Главным признаком государства является его суверенитет. В соответствии со ст. 2 Устава ООН государству отводится право устанавливать свой политический статус и осуществлять свое экономическое, социальное и культурное развитие, устанавливать отношения с другими нациями и народами^297.

Главной проблемой определения сущности процесса волеизъявления публично-правовых образований является сложный состав. «…общая государственная воля отнюдь не является простой совокупностью индивидуальных волевых действий представителей этой общности»298. Нет здесь и четко обозначенных субъектов волеизъявления, как это сформулировано в отношении органов юридического лица.

Публично-правовые образования осуществляют основную деятельность в рамках публичного права и только для решения публичных (общегосударственных, региональных и местных) вопросов вступают в гражданский оборот^299 в качестве субъектов гражданского права. Так, по мнению В. Звекова, «Российская Федерация, ее субъекты: республики, края, области, города федерального значения, автономная область, автономные округа, а также городские, сельские поселения и другие муниципальные образования являются не только субъектами конституционного права Российской Федерации, но и субъектами гражданского права, выступая в отношениях, регулируемых гражданским законодательством (ст. 124 ГК РФ)»300. Условием вступления публично-правовых образований в гражданский оборот служит наделение их соответствующей правоспособностью гражданско-правовыми нормативными актами. О. Н. Садиков считает очевидным, «что государственные образования должны обладать гражданской правоспособностью во всех сферах имущественного оборота, представляющих для них интерес, кроме тех, которые связаны с физиологическими качествами граждан (физических лиц)»301. Таким образом, как утверждает Е. Б. Крылова, «гражданско-правовая правоспособность публично-правовых образований базируется на двух началах»302.

Публично-правовые образования как субъекты гражданского права – это специальные участники регулируемых гражданским правом отношений, приравненные в гражданско-правовом отношении к юридическим лицам.

Гражданская правосубъектность публично-правовых образований призвана обеспечивать исполнение ими своих политических задач, для чего изучаемым субъектам может понадобиться весь арсенал средств участия в гражданско-правовых отношениях. Однако гражданско-правовая деятельность публично-правовых образований в любом случае является проявлением их публичных функций, хотя и осуществляется путем вступления в гражданские правоотношения имущественно равных и самостоятельных субъектов.

Публично-правовые образования, являясь обладателями публичной власти, сами устанавливают свой объем правоспособности, создают правовой (имущественный) статус, т. е. определяют те гражданские права, носителями которых они могут быть, а также условия и порядок возникновения и осуществления этих прав. Однако публично-правовые образования могут иметь лишь те гражданские права и обязанности, которые соответствуют цели их существования – осуществлению публично-правовых полномочий.

Такие существенные особенности рассматриваемых субъектов, как общая (универсальная^303) правоспособность публично-правовых образований, возникновение и прекращение на основе публичных актов, преследование публичных интересов в своей деятельности и обладание публичной властью, порождают напряженную научную полемику относительно правовой природы участия публично-правовых образований в гражданском обороте^304.

По общему правилу, универсальная правоспособность публично-правовых образований закрепляется нормами публичного права – Конституцией РФ, конституциями республик в составе РФ, уставами других субъектов РФ, уставами муниципальных образований и принятыми в соответствии с ними правовыми актами.

Не вдаваясь в полемику по вопросу данной правоспособности, лишь отметим, что в современной юридической литературе существуют различные мнения относительно характера гражданской правоспособности публично-правовых образований и вследствие этого присутствует множество различных вариантов ее наименования. Эти варианты можно подразделить на две основные позиции. Согласно первой, гражданская правосубъектность публично-правовых образований характеризуется как универсальная или общая. Второй, и преобладающей в науке на настоящий момент, является точка зрения о специальном^305 (исключительно специальном) и (или) целевом^306 или же функциональном^307, а также специально функциональном^308 характере правосубъектности государства и иных публично-правовых образований. Однако сторонники данных концепций правоспособности публично-правовых образований при безусловной научной ценности их позиции не учитывают то весьма существенное обстоятельство, что в действующем законодательстве не установлены функции либо задачи участия публично-правовых образований в гражданском обороте.

Венедиктов А. В. отмечал, что «каждый социалистический орган, в непосредственном оперативном управлении которого находится то или иное государственное имущество, обладает административной правоспособностью, в то время как гражданской правоспособностью обладает лишь часть этих госорганов. Мы предложили применять термин «юридическое лицо» исключительно к госорганам, обладающим гражданской правоспособностью, чтобы избежать смешения круга госорганов, обладающих только административной правоспособностью, с кругом госорганов, обладающих той или иной правоспособностью»309.

А. С. Левчук, как и многие другие ученые, признает, что «и в отличие от гражданской правоспособности коммерческих организаций, и в отличие от гражданской правоспособности организаций некоммерческих гражданская правоспособность Российской Федерации может быть изменена самим ее носителем»310. На основании подп. «о» ст. 71 Конституции РФ гражданское законодательство находится в ведении Российской Федерации. В силу политической власти и государственного суверенитета государство само регулирует различные, в том числе имущественные, отношения, устанавливая в качестве общеобязательных как правила поведения для всех участников, так и порядок разбирательства их возможных споров.

Поскольку же надстройка воздействует на экономику посредством государства, дискуссия о специфике экономического развития той или иной страны сводится в основном к вопросу о роли государства в экономике. Государство – только «ночной сторож» чужой собственности или регулятор экономической жизни^311.

Попытка определить участие публично-правовых образований в отношениях, регулируемых гражданским законодательством, как «функциональную» правоспособность основана на том, что эти субъекты участвуют в обороте исключительно в случае реализации их функций^312. Данное предложение достаточно обосновано, на наш взгляд.

Государство, как особый субъект правоотношений, выполняет различные функции. С учетом признания в Конституции РФ строительства социально ориентированной экономики предпринимательского типа Российская Федерация в частно-правовой сфере призвана выполнять прежде всего социальные функции.

Выполнение этой функции осуществляется в различных формах – как напрямую, при непосредственном участии публично-правового образования в гражданских правоотношениях, так и опосредованно, через создаваемые юридические лица. Вторая форма признана предпочтительной, что показывает и введение типов государственных и муниципальных учреждений, и указание в проекте изменений ГК РФ на введение новой организационно-правовой формы – публичной компании.

«Особенность государства, в отличие от всех других социальных организаций, состоит в том, что оно воплощает всеобщую волю всех своих граждан, и с этой точки зрения оно призвано выражать, защищать и реализовывать интересы всего общества»313.

В начале 90-х годов XX века закрепилось мнение о том, что государственный сектор в экономике стремительно сокращается^314. Однако уже к началу 2000-х годов этот процесс не только приостановился, но и качественно видоизменился после включения в систему юридических лиц государственных корпораций. Данная организационно-правовая форма подверглась во многом обоснованной критике в научной литературе, анализ которой выходит за пределы нашего исследования. Тем не менее хотелось бы напомнить, что «законодательство, будучи государственной волей, всегда отражает достигнутый уровень общественного развития, ни отменить который, ни перескочить через который оно не в состоянии»315. После принятия изменений ГК РФ мы должны перейти на некий обновленный уровень развития общественных отношений. Тем не менее представляется, что формы и способы участия публично-правовых образований в гражданских правоотношениях еще не полностью сформированы.

Российская Федерация как собственник владеет, пользуется и распоряжается значительными по объему и стоимости материальными благами. Это имущество в большинстве случаев используется в гражданском обороте. Несмотря на продолжение приватизационных процессов в стране, многие объекты осознанно остаются в собственности Российской Федерации. В частности, в 2010 году были внесены изменения в Закон о приватизации государственного и муниципального имущества, в соответствии с которым данный закон не распространяется на отношения, связанные с отчуждением федерального имущества, необходимого для достижения целей создания условий привлечения инвестиций, стимулирования развития фондового рынка, модернизации и технологического развития экономики^316. То есть в наиболее значимых сферах государство остается в большей степени контролировать все ситуационные изменения. Именно усиление роли государства в последнее десятилетие в России активизировало исследования о сущности такой категории, как «юридические лица публичного права».

Вопрос о понятии, видах данных юридических лиц остается дискуссионным. В. Е. Чиркин и государство определяет как юридическое лицо публичного права. Он рассматривает его в качестве публично-правового образования суверенной государственной власти, создателя модели правопорядка в обществе, выступающего в правовых отношениях через свои органы и должностных лиц как представитель всего народа, осуществляющего арбитражно-регулятивную роль в целях выполнения общих дел и в социально-политических отношениях, являющегося источником права на легальное принуждение и несущего публично-правовую ответственность, которая может трансформироваться в материальную с правом регрессного иска к соответствующим органам и должностным лицам^317.

Таким образом, если подвести итог, то форма опосредованного участия публично-правовых образований в гражданских правоотношениях связана с созданием юридического лица. Процесс волеизъявления в этом случае определяется установленной компетенцией образования и уполномоченного органа по принятию решения о создании юридического лица. После государственной регистрации нового субъекта права публично-правовое образование лишь сохраняет за собой права участия (если это корпорация) или иные права, установленные законом. Одним из основных ограничений воли нового субъекта права является установление специальной правоспособности этого юридического лица.

Иной случай – непосредственное участие публично-правового образования в отношениях, регулируемых гражданским законодательством.

Непосредственное участие государства в гражданских правоотношениях реализуется путем вступления в гражданский оборот органов государственной власти и местного самоуправления, выступающих в данных отношениях не в качестве юридических лиц, а в качестве представителя государства или иного публично-правового образования, которое становится носителем соответствующих субъективных прав и обязанностей.

При непосредственном участии публично-правовых образований в отношениях, регулируемых гражданским законодательством, возникает достаточно большое количество спорных ситуаций, в том числе в отношении установления конкретного лица, наделенного полномочиями выступать от имени конкретного публично-правового образования^318. Не имеет однозначной оценки возможность Российской Федерации, субъекта Российской Федерации или муниципального образования участвовать в непосредственном осуществлении предпринимательской деятельности. С точки зрения Г. Д. Отнюковой, государство непосредственно само, от своего имени, предпринимательской деятельностью не занимается. Указанная деятельность является формой регулирования создания и развития рыночных отношений, основанных на конкуренции (приватизация); поддержки предпринимательства; косвенного воздействия на ценообразование^319.

Другая позиция заключается в том, что государство в лице уполномоченных органов может выступать в качестве полноценного субъекта предпринимательской деятельности, поскольку в данном случае наличествует главный характеризирующий признак предпринимательской деятельности – систематическое получение прибыли.

С. Э. Жилинский выделяет три направления предпринимательской деятельности государства и муниципальных образований:

а) участие в предпринимательстве через создаваемые коммерческие и некоммерческие организации (например, унитарные предприятия);

б) участие в делах приватизированного государственного и муниципального имущества;

в) занятие предпринимательской деятельностью непосредственно самих органов государства и местного самоуправления.

Далее он пишет: «Государственные и муниципальные органы осуществляют предпринимательство наряду с выполнением других функций. По общему правилу, такого рода деятельность им не запрещена»320. Действительно, в законе нет общего запрета на осуществление государственными и муниципальными органами от имени государства предпринимательской деятельности. Но отсутствие общего нормативно-правового запрета еще далеко не означает, что та или иная деятельность разрешена в полном объеме и без каких-либо ограничений. Государство и муниципальные образования хотя и являются субъектами гражданского и предпринимательского права, но все-таки особыми субъектами. Для их правового статуса характерно наличие специальной правосубъектности и специальных прав и обязанностей, связанных с обеспечением публичных интересов. Конечно, в законодательстве можно найти примеры участия государства и муниципальных образований в предпринимательской деятельности (выпуск и размещение государственных и муниципальных ценных бумаг, заключение и исполнение соглашений о разделе продукции, заключение и исполнение концессионных соглашений), но занятие такой предпринимательской деятельностью подчинено публичным функциям, целям и задачам государства и муниципальных образований.

Вывод о невозможности публичных образований заниматься предпринимательской деятельностью вытекает из положений Конституции РФ. Так, в определении Конституционного Суда РФ от 1 октября 1998 г. № 145-О «По запросу Законодательного Собрания Нижегородской области о проверке конституционности части первой статьи 6 Кодекса РСФСР об административных правонарушениях» сформулирована следующая правовая позиция: «По смыслу Конституции Российской Федерации (статья 34, часть 1) одно и то же лицо не может совмещать властную деятельность в сфере государственного и муниципального управления и предпринимательскую деятельность, направленную на систематическое получение прибыли»321. В определении также отмечается, что конституционные нормы предопределяют специальный характер правоспособности публично-правовых образований: Российская Федерация, ее субъекты, муниципальные образования участвуют в гражданских правоотношениях как субъекты со специальной правоспособностью, которая в силу их публично-правовой природы не совпадает с правоспособностью других субъектов гражданского права – граждан и юридических лиц. Поэтому они (публичные образования) не могут, по мнению Конституционного Суда РФ, выступать и в качестве доверительных управляющих, поскольку такая деятельность предполагает получение вознаграждения, представление отчетов учредителю доверительного управления (ст. 1018 и 1023 ГК), что противоречит публично правовой природе этих образований.

Федеральный закон от 26 июля 2006 г. № 135-ФЗ «О защите конкуренции» (п. 3 ст. 15) запрещает совмещение функций федеральных органов исполнительной власти субъектов Федерации, органов местного самоуправления с функциями хозяйствующих субъектов, а также наделение хозяйствующих субъектов функциями и правами указанных органов^322. Исключение составляют полномочия некоторых государственных корпораций, в пределах, установленных законом.

Таким образом, процесс выражения правоспособности публично-правовых образований вовне состоит в закреплении определенной компетенции за государственными и муниципальными органами^323.

В соответствии с положениями ст. 125 ГК РФ от имени публично-правового образования своими действиями могут приобретать и осуществлять имущественные и личные неимущественные права и обязанности органы государственной власти в рамках их компетенции, установленной актами, определяющими правовой статус этих органов.

Однако впоследствии широкое распространение получила практика признания за органами государственной власти и местного самоуправления статуса юридического лица. Но четкие основания для отнесения того или иного органа публично-правового образования к юридическим лицам во всех случаях его участия в отношениях, регулируемых гражданским законодательством, отсутствуют, что не раз подчеркивалось в научной литературе^324.

1. Следует более четко отразить в ГК, что органы публичной власти, заключающие сделки в интересах публично-правового образования и при осуществлении своих властных полномочий, создают права и обязанности по данной сделке у публично-правового образования в целом, независимо от того, имеют ли данные органы власти статус юридического лица.

2. В перспективе следует исходить из того, что органы публичной власти (министерства, ведомства, федеральные службы и агентства и их территориальные управления и подразделения и т. п.) не должны признаваться юридическими лицами частного права, ибо наделение их таким гражданско-правовым (имущественно-правовым) статусом не соответствует ни задачам и целям их деятельности, ни их юридической природе.

Необходимые хозяйственные функции по обеспечению их деятельности могут и должны нести их соответствующие подразделения (управления делами, финансово-хозяйственные отделы и т. п.), которые в этих целях должны приобретать гражданско-правовой статус юридических лиц – государственных или муниципальных учреждений. Последние ни в каких случаях не смогут выступать в гражданском обороте от имени публично-правового образования в целом, что снимет практически значимую проблему разграничения участия в гражданских правоотношениях публично-правовых образований и их органов как юридических лиц.

В целом такое развитие законодательства можно приветствовать. Несмотря на комплексный характер многих юридических институтов, разграничение частных и публичных сфер должно осуществляться. «Публичное право – сфера общих, государственных интересов (…). Здесь юридический приоритет имеет воля органов государственной власти, регулирование централизованно строится на началах субординации, то есть по принципу ‘’власть-подчинение’’, дисциплины, ответственности нижестоящего лица перед вышестоящим. Частное право – сфера частных, индивидуальных и групповых интересов. Юридический приоритет принадлежит воле частных лиц, регулирование носит децентрализованный характер, строится на началах координации, то есть по принципу юридического равенства, несоподчиненности, автономии»325. В этих словах известного ученого подчеркивается существенное отличие воли публично-правового образования от иных участников общественных отношений. Эта воля никогда не определяет частные интересы. «Властное начало» изначально присуще процессу волеобразования и волеизъявления публично-правовых образований. Государство самостоятельно определяет «правила игры» и для иных участников оборота. Например, для государственных корпораций и компаний изначально были предусмотрены иные условия, чем для остальных организационно-правовых форм некоммерческих организаций.

Ойгензихт В. А. не случайно использует понятие «государственная воля». «Воля выражается в законе и не как желание, точнее – не только и не просто как желание. Государственная воля выступает, воплощается, выражается в праве как результат регулятивного целенаправленного процесса. С целью регулирования в соответствующем направлении общественных отношений, с целью установления определенного поведения членов общества воля возводится в регулирующий эти отношения, это поведение закон. Воля выражается в законе»326. Так, например, из всех вузов страны только за Московским государственным университетом имени М. В. Ломоносова и Санкт-Петербургским государственным университетом закреплен мораторий федерального статуса всего принадлежащего им имущества и запрет на его приватизацию^327.

Данная характеристика «государственной воли» имеет и свои негативные последствия. Многие исследователи обосновывают неправомерность проведенной в 90-е годы XX века приватизации в России на средства производства. Считается, что государство имело и реализовало свое детерминированное и мотивированное стремление собственника избавиться от наиболее ликвидного доходообразующего имущества без сколько-нибудь значимого встречного удовлетворения^328. Для частных субъектов это порождает неблагоприятные последствия в виде реституции (в ее разных формах). В отношении государства как публичного субъекта применить негативные последствия общество не в состоянии.

Одним из ярких примеров особенностей формирования государственной воли может являться процесс принятия изменений к ГК РФ. Процесс подготовки концептуальной основы предлагаемых изменений, сам проект не является однозначно той нормой, которая в конечном итоге будет определять правовое положение всех участников оборота и самого государства. «Сам по себе закон свою особую волю не имеет, он выражает волю законодателя, государственную волю. Эта воля, возведенная в закон, может отличаться от вариантов решения, которые были отвергнуты в ходе волевого процесса нормотворчества»329.

Таким образом, «государственная воля не заключается только в регулировании правообразования (…) это и регулирование действий по реализации права»330.

Деятельность публично-правовых образований может приводить к изменению гражданско-правовых отношений вне зависимости от воли сторон договора, согласованных ранее условий. При этом такой порядок, как правило, определяется изменением законодательства. В частности, предусмотренное договором аренды правомерное изменение арендной платы или сроков ее уплаты арендодателем в одностороннем порядке в связи с изменением законодательства, изданием правовых актов органов местного самоуправления, регулирующих арендные отношения, путем направления расчета арендной платы заказным письмом с уведомлением о вручении является основанием для взыскания задолженности по арендным платежам^331.

Субъекты Российской Федерации, несмотря на ограниченный объем компетенции в сравнении с Российской Федерацией, вправе создавать некие механизмы правового регулирования экономических отношений, которые отсутствуют на федеральном уровне.

Учитывая потребности в привлечении дополнительных средств для реализации социально значимых и приоритетных инвестиционных проектов, во многих регионах Российской Федерации были приняты законодательные акты, устанавливающие принципы и порядок реализации принципов государственно-частного партнерства. Так, например, целями участия Калининградской области в проектах государственно-частного партнерства является повышение уровня доступности и качества услуг, предоставляемых потребителям услуг с использованием объектов социальной и инженерной инфраструктуры, а также обеспечение эффективности использования имущества, находящегося в государственной собственности Калининградской области, за счет привлечения частных инвестиций в создание, реконструкцию, модернизацию и (или) эксплуатацию объектов социальной и инженерной инфраструктуры (ст. 1 закона)332.

Как уже отмечалось, согласно п. 1 ст. 125 ГК РФ от имени Российской Федерации и субъектов Российской Федерации могут своими действиями приобретать и осуществлять имущественные и личные неимущественные права и обязанности, выступать в суде органы государственной власти в рамках их компетенции, установленной актами, определяющими статус этих органов. В силу п. 2 этой же статьи от имени муниципальных образований своими действиями могут приобретать и осуществлять права и обязанности органы местного самоуправления в рамках их компетенции, установленной актами, определяющими статус этих органов. Но в результате их действий участниками гражданских правоотношений становятся именно публично-правовые образования в целом, а не органы их исполнительной или законодательной власти, либо органы местного самоуправления.

«Государственная воля обладает специфическими особенностями, которые состоят в том, что она, во-первых, является волей государственно организованной социальной общности или (в лучшем случае) народа в целом и официально провозглашается от имени государства (или его органов); во-вторых, всегда имеет строго установленные государством формы выражения, определяющие степень юридической силы правовых актов, изданных различными государственными органами; в-третьих, ее осуществление обеспечивается рядом специальных государственных мероприятий, а также – в случае нарушения законов – принудительной силой государственного механизма»333.

Российская Федерация, субъекты Российской Федерации (публично-правовые образования) являются специальными участниками регулируемых гражданским правом отношений, приравненными к юридическим лицам. Двойственность правового статуса проявляется в наличии двух форм участия публично-правовых образований в гражданских правоотношениях.

Опосредованная форма участия публично-правовых образований в гражданских правоотношениях связана с созданием юридического лица. Процесс волеизъявления в этом случае определяется установленной компетенцией образования и уполномоченного органа по принятию решения о создании юридического лица. После государственной регистрации нового субъекта права публично-правовое образование лишь сохраняет за собой права участия (если это корпорация) или иные права, установленные законом. Одним из основных ограничений воли нового субъекта права является установление специальной (или исключительной) правоспособности данного юридического лица.

Непосредственное участие государства в гражданских правоотношениях реализуется путем вступления в гражданский оборот органов государственной власти и местного самоуправления, выступающих в данных отношениях в качестве представителя государства или иного публично-правового образования, которое становится носителем соответствующих субъективных прав и обязанностей. При осуществлении данной формы участия проявляется государственная воля как результат целенаправленного процесса выражения публичной функции в частноправовых отношениях.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Проблема свободы воли является краеугольной темой многих правовых исследований. Гражданское право является основой частноправового регулирования в обществе. Несмотря на универсальность многих правовых конструкций гражданского права, нельзя не признать его зависимость от происходящих в обществе изменений, экономических и социальных преобразований. Данные изменения отражаются не только в тексте нормативных актов. Меняется правосознание граждан, появляются новые договорные модели, изменяются виды юридических лиц и т. п. Но самое главное, что за последние годы увеличилась активность граждан и юридических лиц во всех сферах частного права. Это требует оценки не только применительно к конкретным сферам правового регулирования, но и в целом на уровне осознания процессов формирования намерений о вступлении в гражданский оборот, изменения существующих правоотношений и выражения данного намерения, этой воли вовне.

Воля и волеизъявление как категории гражданского права связаны с методом юридического равенства сторон. «Через понимание воли люди постигали природную и социальную сущность человека, им казалось, что от воли, по крайней мере в области индивидуального поведения, зависит все. Отсюда происходит вечно актуальная и вечно спорная проблема свободы воли, которой занимаются теология, философия, юриспруденция»334. Свобода воли участников гражданских правоотношений имеет внешние ограничения. Но необходимо осуществлять и превентивную, воспитательную деятельность в отношении субъектов гражданского права по формированию внутреннего «закона», «доброй совести», что будет являться сдерживающим фактором достижения целей недобросовестными действиями, ущемления прав иных субъектов, злоупотребления собственными правами.

Волеспособность физических лиц как субъектов гражданского права подвержена воздействию психического и физического развития гражданина. Гражданский кодекс Российской Федерации содержал традиционную систему регламентации специфики дееспособности физических лиц в зависимости от возраста и психического состояния. Однако современное развитие общества требует появления и дополнительных градаций дееспособности, учитывающей отдельные пороки волеспособности. Требуется введение специальных механизмов оценки волеспособности гражданина, соотношения воле и предполагаемого волеизъявления. Существенную роль в данном механизме мог бы играть нотариат. В деятельности нотариуса отражается вся сложность оценки воли субъекта с позиции гражданского права, требующей не только выявления намерений и желаний лица, но и выяснения его право-и дееспособности. Умаляя значение нотариата, законодатель не создал адекватной замены данного механизма с позиции защиты интересов граждан.

В последнее время все ярче проявляется тенденция повышения роли молчания как формы волеизъявления в связи с повышением гражданско-правовой активности участников оборота. Не случайно были внесены соответствующие изменения в гражданско-процессуальное законодательство. Использование молчания как формы волеизъявления о признании фактов (прямое неоспаривание) также объясняется развитием состязательности арбитражного процесса, повышением значимости активной деятельности участников оборота.

В проведенном исследовании обоснована роль фикции как приема, характеризующего процесс формирования воли и ее последующего волеизъявления юридическими лицами и публично-правовыми образованиями (при участии последних в отношениях, регулируемых гражданским законодательством). Иной подход деформирует представление о волеспособности данных субъектов, не позволяет решать практические вопросы по установлению лиц, ответственных за то или иное решение, возможности привлечения к ответственности субъектов, участников корпоративных правоотношений.

В настоящее время увеличивается количество случаев привлечения лиц к ответственности за недобросовестное ведение дел и отстранения руководителей организации, если выявлена их неспособность к ведению дел.

Выявив различия в формировании воли у различных участников гражданских правоотношений, ее волеизъявлении, были получены и обоснованы общие принципы данного процесса. «Задача правового исследования в том, в частности, и состоит, чтобы обнаруживать тот именно уровень общности отдельных явлений, который определяет их сущность; в том, чтобы на соответствующем уровне обобщения устанавливать те основные средства и черты отдельных явлений (все богатство особенного и единичного), которые характеризуют их общую сущность»335.

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ ИСТОЧНИКОВ

Монографии, учебники

1. Антимонов Б. С., Граве К. А. Советское наследственное право. М. 1955.

2. Барщевский М. Ю. Если открылось наследство. М. 1989.

3. Беляев П. И. Анализ некоторых пунктов древнерусского завещания. М. 1987.

4. Бергманн В. Введение к пониманию германского Гражданского уложения // Гражданское уложение Германии – Deutsches Buergerliches Gesetzbuch mit Einfuehrungsgesetz: Ввод. закон к Гражд. уложению / пер. с нем. [В. Бергманн, введ., сост.]; науч. ред. А. Л. Маковский и др. 3-е изд., доп. М. 2008. Доступ из СПС «КонсультантПлюс».

5. Веберс Я. Р. Правосубъектность граждан в советском гражданском и семейном праве. Рига, 1976.

6. Венедиктов А. В. Избранные труды по гражданскому праву: в 2 т. Т. II. М.: Статут, 2004. 557 с.

7. Волкова М. А. Гражданское право. Ч. 1. Учебный курс (учеб. – метод. комплекс). М.: Московский институт экономики, менеджмента и права, 2009.

8. Дебольский Н. Н. Гражданская дееспособность по русскому праву до конца XVII века. СПб., 1903.

9. Голубцов В. Г. Публично-правовые субъекты в гражданском праве. Опыт комплексного исследования: монография. Пермь, 2008.

10. Голубцов В. Г. Сочетание публичных и частных начал в регулировании вещных отношений с участием государства. СПб.: Издательство Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2005. 249 с.

11. Гордон М. В. Наследование по закону и по завещанию. М. 1967.

12. Горшунов Д. Н. Интерес в частном праве: вопросы теории. Монография. Казань, 2005. 176 с.

13. Гражданское право: в 4 т. Общая часть: учебник. Т. 1. 3-е изд., перераб. и доп. / под ред. Е. А. Суханова. М.: Волтерс Клувер, 2008.

14. Гражданское право Российской Федерации: учебник / под ред. О. Н. Садикова. М. 2006.

15. Гражданское право: учебник. Ч. 1 / отв. ред. В. П. Мозолин, А. И. Масляев. М.: Юристъ, 2005.

16. Гражданское право. Т. 1: учебник / под ред. А. П. Сергеева, Ю. К. Толстого. М. 2002.

17. Гражданское право: в 3 т. Т. 1 / под ред. А. П. Сергеева, Ю. К. Толстого. М. 2008.

18. Гримаев С. П. Наследственное право: учеб. пособие. М. 2008.

19. Гришаев С. П. Наследственное право: учеб. пособие. М. 2002.

20. Гущин В. В., Дмитриев Ю. А. Наследственное право и процесс: учебник. М. 2005.

21. Дроников Д. К. Наследование по завещанию в советском праве. Киев, 1957.

22. Жалинский А. Э., Рерихт А. Введение в немецкое право. М. 2001.

23. Зайцева Т. И., Крашенинников П. В. Наследственное право. Комментарий законодательства и практика его применения. 6-е изд., перераб. и доп. Статут, 2009. [Электронный ресурс]. Доступ из СПС «КонсультантПлюс».

24. Иоффе О. С. Советское гражданское право: Курс лекций. Л., 1965. Ч. 3.

25. Иоффе О. С. Советское гражданское право. Л., 1958.

26. Керимов Д. А. Методология права (предмет, функции, проблемы философии права). М.: Аванта+, 2001. 560 с.

27. Кузнецова Е. П. Наследование по завещанию. Дипломная работа СПбГУ. Кафедра гражданского права юридического факультета СПбГУ, 1997.

28. Козлова Н. В. Правосубъектность юридического лица. М.: Статут, 2005. 476 с.

29. Комментарий к части третьей Гражданского кодекса Российской Федерации / под ред. А. Л. Маковского, Е. А. Суханова. М. 2002.

30. Комментарий к Гражданскому кодексу Российской Федерации (постатейный). Часть третья / под общей ред. А. П. Сергеева. М. 2005.

31. Корецкий А. Д. Теоретико-правовые основы учения о договоре. СПб.: Издательство «Юридический центр Пресс», 2011. 211 с.

32. Корпоративное право: Актуальные проблемы теории и практики / под общ. ред. В. А. Белова. М.: Юрайт, 2009. 678 с.

33. Красавчиков О. А. Категории науки гражданского права. Избранные труды. Т. 2. М.: Статут, 2005. 494 с.

34. Кратенко М. В. Злоупотребление свободой договора: частноправовые и публично-правовые аспекты: Монография. М.: Волтерс Клувер, 2010. 208 с.

35. Малько А. В., Шундиков К. В. Цели и средства в праве и правовой политике. Саратов, 2003. 296 с.

36. Мальцев Г. В. Социальные основания права. М.: Норма, 2007. 800 с.

37. Михайлов С. В. Категория интереса в российском гражданском праве. М.: Статут, 2002. 205 с.

38. Михайлова И. А. Гражданская правосубъектность физических лиц: проблемы законодательства, теории и практики. М.: ИГ Юрист, 2006. 328 с.

39. Могилевский С. Д. Органы управления хозяйственными обществами: правовой аспект: Монография. М.: Дело, 2001. 360 с.

40. Мозжухина З. И. Наследование по завещанию в СССР. М. 1955.

41. Мусарский С. В. Обзор судебной практики применения норм о запрете злоупотребления правом (ст. 10 ГК РФ) (полный анализ всей судебной практики за 1995–2011 годы) // СПС «КонсультантПлюс». 2011.

42. Нерсесов Н. О. Избранные труды по представительству и ценным бумагам в гражданском праве. М.: Статут, 1998. 286 с.

43. Нерсесянц В. С. Философия права: учебник для вузов. М.: Издательская группа ИНФРА-М – НОРМА, 1997. 652 с.

44. Никитюк П. С. Наследственное право и наследственный процесс: проблемы теории и практики. Кишинев, 1973.

45. Ойгензихт В. А. Воля и волеизъявление (очерки теории, философии и психологии права). Душанбе, «Даниш», 1983. 256 с.

46. Пашенцев Д. А., Гарамита В. В. Вина в гражданском праве: монография. М.: ЮРКОМПАНИ, 2010. 143 с.

47. Победоносцев К. П. Курс гражданского права / под ред. В. А. Томсинова. Т. 2. М.: Издательство «Зерцало», 2003. 656 с.

48. Поссе Е. А. Советское гражданское право / под ред. В. Т. Смирнова. Л., 1982.

49. Радченко С. Д. Злоупотребление правом в гражданском праве России. М.: Волтерс Клувер, 2010. 224 с.

50. Серебровский В. И. Наследственное право. М. 1948.

51. Серова О. А. Теоретико-методологические и практические проблемы классификации юридических лиц современного гражданского права России. М. 2011.

52. Сычев О. М. Принцип неприкосновенности воли завещателя и ее тайны // СПС «КонсультантПлюс. Версия: Проф».

53. Толстой Ю. К. Наследственное право. М. 1999.

54. Филиппова С. Ю. Частноправовые средства организации и достижения правовых целей. М.: Статут, 2011. 320 с.

55. Чантурия Л. Л. Введение в общую часть гражданского права (сравнительно-правовое исследование с учетом некоторых особенностей постсоветского права). М.: Статут, 2006. 349 с.

56. Эйдинова Э. Б. Наследование по закону и по завещанию. М. 1985.

57. Яковлев В. Ф. Гражданско-правовой метод регулирования общественных отношений. М.: Статут, 2006. 240 с.

Научные статьи

1. Абова Т. Е. Сделки в российском гражданском праве. Признание их недействительными // Избранные труды. Гражданский и арбитражный процесс. Гражданское и хозяйственное право. М.: Статут, 2007. 1134 с.

2. Андронатий А. А. Воля и волеизъявление в системе нотариата. Практический аспект // Нотариус. 2006. № 6.

3. Бежан А. В. К вопросу о воле участников акционерного общества // Адвокат. 2008. № 6.

4. Белоножкин А. Ю. К вопросу о понятии субъективного гражданского права // Российская юстиция. 2011. № 11. С. 16–18.

5. Богданов Е. В. Гражданское право России как регулятор экономических отношений // Законодательство и экономика. 2012. № 1. С. 29–36.

6. Буркова А. Ю. Протокол о намерениях в международной практике: юридическая сила // Право и экономика. 2010. № 11. С. 20–23.

7. Васильева Е. Н. Гражданская правоспособность государства // Субъекты гражданского права / отв. ред. Т. Е. Абова. М. 2000.

8. Винницкий А. В. Сделки купли-продажи имущества по явно заниженной цене: злоупотребление правом или дарение? // Цивилист. 2011. № 3. С. 46–50.

9. Виниченко Ю. В., Никитина Ю. Д. О значении молчания в российском гражданском праве // Налоги. 2010. № 12. С. 20–24.

10. Воробьева Е. А. Правовое регулирование сделок, требующих согласия (одобрения) третьих лиц // Журнал российского права. 2012. № 3. С. 113–122.

11. Горовенко В. В. Недобросовестное поведение и злоупотребление правом: соотношение понятий // Российский юридический журнал. 2011. № 4. С. 173–178.

12. Данилов И. А. Сделки с пороками воли, вызванными внешним воздействием на сторону сделки // Юрист. 2011. № 2. С. 36–40.

13. Данилов И. А. Недействительность сделок с пороками воли, причины которых заключены в самом субъекте сделки // Юридический мир. 2011. № 5. С. 40–42.

14. Данилов И. А. Недействительность антисоциальных сделок // Юридический мир. 2011. № 4. С. 36–38.

15. Ермолова Н. А., Камышанский В. П. Условные завещания: за и против // Наследственное право. 2011. № 3.

16. Ершов В. В. Классификация принципов российского гражданского права // Российская юстиция. 2009. № 4.

17. Звеков В. Участие Российской Федерации, субъектов РФ, муниципальных образований в отношениях, регулируемых гражданским законодательством // Хозяйство и право. 1998. № 5. С. 13–19.

18. Зейгер М. В., Шейфер М. С., Юдин А. В. «Неполная мера» дееспособности в гражданском праве: юридический, медицинский и психологический аспект (постановка проблемы) // Юридическая психология. 2012. № 3.

19. Козлова Н. В. Гражданско-правовой статус органов юридического лица // Хозяйство и право. 2004. № 8.

20. Косихин Д. Бизнес и власть: в поисках компромисса // ЭЖ-Юрист. 2011. № 50. С. 1, 4–5.

21. Костин А. В. Интерес публично-территориальных образований в гражданском праве (начало) // Законодательство. 2002. № 3.

22. Костылева Н., Костылев В. М. К вопросу об определении понятия наследства // СПС «КонсультантПлюс».

23. Крылова Е. Б. Природа гражданской правосубъектности публично-правовых образований // Юридический мир. 2010. № 4. С. 54–58.

24. Кузнецов В. В. О свободе воли при формировании уставного капитала акционерного общества (по материалам определения Конституционного Суда РФ от 24 февраля 2011 г. № 206-О-О) // Цивилист. 2011. № 4. С. 47–50.

25. Курмашев Н. В. Учение о воле в юридической сделке в советской и современной российской цивилистической науке // Вестник гражданского права. 2007. № 1.

26. Кутафин О. Е. Российская Федерация, ее субъекты и муниципальные образования как субъекты гражданского права // Журнал российского права. 2007. № 1.

27. Ламсков Д. С. Волеизъявление учредителя – юридического лица как основа создания акционерного общества: миф или реальность? // Юрист. 2009. № 7. С. 20–23.

28. Лановая Г. М. Механизм действия гражданского права: сущность и современные особенности // История государства и права. 2011. № 16. С. 10–13.

29. Макарова Е. Первое собрание кредиторов в деле о банкротстве // Корпоративный юрист. 2009. № 4.

30. Малая Т. Н. Пределы свободы волеизъявления завещателя по распоряжению земельным участком // Экологическое право. 2006. № 4.

31. Малкин О. Ю. Автономия воли в коллизионном регулировании наследственных отношений // Гражданское право. 2006. № 4.

32. Манигк А. Развитие и критика учения о волеизъявлении // Вестник гражданского права. 2008. № 4. С. 192–215; 2009. № 1. С. 224–250; № 2. С. 231–260; № 3. С. 235–253.

33. Мезрин Б. Н. Место гражданской правосубъектности в механизме правового регулирования/Антология уральской цивилистики. 1925–1989: Сборник статей. М.: Статут, 2001. С. 183–190.

34. Михайлова И. А. Правосубъектность физических лиц: некоторые направления дальнейшего совершенствования российского гражданского законодательства // Гражданское право. 2009. № 1.

35. Мозолин В. П., Петровичева Ю. В. Факторно-нормативная теория как основа организации и деятельности юридических лиц в российском праве // Юридический мир. 2001. № 9.

36. Николюкин С. В. К вопросу об особенностях применения коллизионных норм в международном коммерческом арбитраже // Гражданин и право. 2008. № 6. С. 69–74.

37. Николюкин С. В. Автономия воли сторон и особенности права, применимого к частноправовым отношениям, осложненным иностранным элементом // Нотариус. 2008. № 6.

38. Новая практика признания сделки недействительной вследствие злоупотребления правом/Юридическая фирма «Гольцблат БЛП». Практика по разрешению споров. Информационное письмо № 282 // СПС «КонсультантПлюс».

39. Осипов А. А. Интерес как гражданско-правовая категория, опосредующая возникновение, изменение и/или прекращение правоотношений // Гражданское право. 2010. № 2. С. 7–12.

40. Панов А. А. К вопросу о категориях воли, волеизъявления и порока воли в теории юридической сделки // Вестник гражданского права. 2011. № 1. С. 52–81.

41. Петин И. А. Значение идей свободы воли, поведения и детерминизма в уголовном праве: психологические аспекты // Адвокатская практика. 2011. № 2. С. 33–36.

42. Пшеницын О. Нотариат России на защите прав и законных интересов // ЭЖ-Юрист. 2013. № 6. С. 2.

43. Пятков Д. В. О гражданской правосубъектности Российской Федерации, ее субъектов и муниципальных образований / Ежегодник российского права. М. 2000.

44. Рябцева Г. К. Условные завещания в современном российском наследственном праве // Наследственное право. 2012. № 2.

45. Рыжов А. Создание системы помощи собственникам помещений в реализации их полномочий по управлению многоквартирными домами // Жилищное право. 2011. № 10. С. 43–50.

46. Серова О. А., Политова И. П. К проблеме фактического ограничения прав лиц, страдающих онкологическими заболеваниями // Наследственное право. 2013. № 3.

47. Серова О. А. Защита прав членов товарищества собственников жилья // Бизнес в законе. 2009. № 4.

48. Серова О. А. Типы управления юридическим лицом: к постановке вопроса // Юрист. 2006. № 2. С. 22–25.

49. Соловьева С. В. Некоммерческие юридические лица: конфликты внутренние и внешние // Журнал российского права. 2013. № 1. С. 39–52.

50. Степанов Д. И. Вопросы методологии цивилистической доктрины/Актуальные проблемы гражданского права. Вып. 6 / под ред. О. Ю. Шилохвоста. М.: Издательство НОРМА, 2003. С. 1–32.

51. Сычев О. М. Принцип неприкосновенности воли завещателя и ее тайны // СПС «КонсультантПлюс. Версия: Проф».

52. Тарасова А. Правовая квалификация модели управления многоквартирными домами в жилищном законодательстве РФ // Жилищное право. 2011. № 9. С. 69–100.

53. Тарасова А. Е. Сделки с особенностями волеизъявления // Журнал российского права. 2008. № 4.

54. Токарева М. В. Взаимная ответственность государства и личности как объект гражданско-правового регулирования // Российский судья. 2010. № 12.

55. Уруков В. Н. Воля и волеизъявление – существенные условия гражданско-правового договора // Налоги. 2010. № 27. С. 25–30.

56. Фатина Н. Г. Об участии нотариуса в корпоративных правоотношениях в свете изменений Гражданского кодекса РФ и других нормативных актов // http://notfatina.ru/index.php/to-colleagues/88-uchastie-notariusa-v-korporativnih-otnosheniyah

57. Халиков Ф. Ну сумасшедший, что возьмешь? // ЭЖ-Юрист. 2012. № 41. С. 7.

58. Храмцов К. В. Обеспечение свободы завещания наследодателя // Российская юстиция. 1999. № 11.

59. Чепига Т. Д. К вопросу о праве завещать // Вестник МГУ. Серия X. «Право». 1965. № 2.

60. Чернышов Г. О выбытии имущества из владения собственника помимо его воли // ЭЖ-Юрист. 2006. № 26.

61. Шагиев Б. В. Нотариат и адвокатура как правозащитные органы России // Нотариус. 2012. № 5. С. 7–9.

62. Юдин А. Молчание – знак согласия? // ЭЖ-Юрист. 2010. № 41. С. 5.

63. Bürgerliches Gesetzbuch. Mit Gesetzt zur Regelung des Rechts der Allgemeinen Geschäftsbedingungen. Hrsg. Von Othmar Fauernig. Erl. Von Christian Berger. 9, neubearb. Aufl. München: Beck, 1999.

64. Justus v. Mens, Testament, Erbschaft, Schenkung. München: Bassermann, 2002.

65. Leipold Dieter. Erbrecht: Grundzüge mit Fällen und Kontrollfragen / von Dieter Leipold. 13 Aufl. Tübingen: Mohr Siebeck, 2000 (Mohr-Lehrbuch).

66. Palandt, Bürgerliches Gesetzbuch. § 2 neubearbeitete Auflage, C. H. Beck´sche Verlagsbuchandlung. München, 1993.

67. Schlüter Wilfreid. Erbrechte. Studienbuch / von Wilfreid Schlüter. 12, völlig. Aufl. D. Von Horst Bartholomeyczk begr. Werkes. München: Beck, 1986.

Диссертации, авторефераты диссертаций

1. Барщевский М. Ю. Правовое регулирование наследования по завещанию в СССР: автореф. дис… канд. юрид. наук. М. 1984.

2. Богданова Е. Е. Добросовестность участников гражданских отношений и проблемы защиты их субъективных гражданских прав: автореф. дис. … д-ра юрид. наук. М. 2010. 50 с.

3. Казанцев М. Ф. Концепция гражданско-правового договорного регулирования: автореф. дис. … д-ра юрид. наук. Екатеринбург, 2008. 42 с.

4. Касаев И. Г. Ответственность лиц, имеющих возможность определять действия юридического лица: на примере хозяйственных обществ. Дисс. … канд. юрид. наук. М. 2005. 227 с.

5. Левчук А. С. Гражданская правосубъектность Российской Федерации: вопросы теории и практики: автореф. дис. … канд. юрид. наук. М. 2006.

6. Пушкарев И. П. Порядок одобрения органами управления хозяйственных обществ крупных сделок и сделок, в совершении которых имеется заинтересованность. Дис. … канд. юрид. наук. Челябинск, 2009. 209 с.

7. Рыжова В. А. Институт правоспособности юридических лиц. Правовой статус органов управления акционерных обществ. Дис. … канд. юрид. наук. М. 2006. 158 с.

8. Сенина Ю. Л. Категория воли в гражданском праве России: в аспекте гражданско-правовой сделки. Дис. … канд. юрид. наук. Томск, 2006. 203 с.

9. Сидоров В. Н. Правосубъектность некоммерческих организаций. Дис. … канд. юрид. наук. М. 2006. 185 с.

10. Слугин А. А. Гражданская правосубъектность юридических лиц. Дис. … канд. юрид. наук. М. 2003. 176 с.

11. Смирнова М. Г. Социальные притязания в праве: автореф. Дис. … д-ра юрид. наук. СПб., 2011. 43 с.

12. Чепига Т. Д. Наследование по завещанию в советском гражданском праве: автореф. Дис… канд. юрид. наук. М. 1965.

Примечания

1 Федеральный закон от 07.05.2013 № 100-ФЗ «О внесении изменений в подразделы 4 и 5 раздела I части первой и статью 1153 части третьей Гражданского кодекса Российской Федерации» // Собрание законодательства РФ. 2013. № 19. Ст. 2327.

2 Пашенцев Д. А., Гарамита В. В. Вина в гражданском праве: Монография. М.: ЮРКОМПАНИ, 2010. 143 с.

3 Лихачев Б. Т. Социология воспитания и образования. М., 2010.

4 См.: Гражданское право: учебник / под ред. А. Г. Калпина, А. И. Масляева. 2-е изд., изм. и доп. М.: Юристъ, 2000. Часть первая. Гл. I (автор гл. – В. В. Долинская). Цит. по: Кузнецов В. В. О свободе воли при формировании уставного капитала акционерного общества (по материалам определения Конституционного Суда РФ от 24 февраля 2011 г. № 206-О-О) // Цивилист. 2011. № 4. С. 48.

5 Яковлев В. Ф. Гражданско-правовой метод регулирования общественных отношений. М., 2006. С. 93.

6 Там же.

7 Корпоративное право: Актуальные проблемы теории и практики / под общ. редакцией В. А. Белова. М., 2009. С. 160.

8 Керимов Д. А. Методология права (предмет, функции, проблемы философии права). М., 2001. С. 399.

9 Курмашев Н. В. Учение о воле в юридической сделке в советской и современной российской цивилистической науке // Вестник гражданского права. 2007. № 1.

10 Ойгензихт В. А. Воля и волеизъявление (очерки теории, философии и психологии права). Душанбе, 1983. С. 24.

11 Нерсесянц В. С. Философия права. Учебник для вузов. М., 1997. С. 23.

12 Степанов Д. И. Вопросы методологии цивилистической доктрины/Актуальные проблемы гражданского права. Вып. 6 / под ред. О. Ю. Шилохвоста. М.: Издательство НОРМА, 2003. С. 20.

13 Там же. С. 1.

14 Ойгензихт В. А. Воля и волеизъявление (очерки теории, философии и психологии права). Душанбе, 1983. С. 10–13.

15 Иоффе О. С. Советское гражданское право. Л., 1958. С. 167–172.

16 Сенина Ю. Л. Цит. соч. С. 7.

17 Гражданское право: учебник. Ч. 1 / отв. ред. В. П. Мозолин, А. И. Масляев. М.: Юристъ, 2005.

18 Курмашев Н. В. Учение о воле в юридической сделке в советской и современной российской цивилистической науке // Вестник гражданского права. 2007. № 1.

19 Корецкий А. Д. Теоретико-правовые основы учения о договоре. СПб., 2011. С. 93–94.

20 Мальцев Г. В. Социальные основания права. М.: Норма, 2007. С. 123.

21 См., напр.: Серова О. А. Защита прав членов товарищества собственников жилья // Бизнес в законе. 2009. № 4; Рыжов А. Создание системы помощи собственникам помещений в реализации их полномочий по управлению многоквартирными домами // Жилищное право. 2011. № 10; Соловьева С. В. Некоммерческие юридические лица: конфликты внутренние и внешние // Журнал российского права. 2013. № 1.

22 Зверев Н. А. Свобода воли и право. М., 1898. С. 1.

23 Федеральный закон от 05.05.2014 № 99-ФЗ «О внесении изменений в части первую, вторую, третью и четвертую Гражданского кодекса Российской Федерации, а также отдельные законодательные акты Российской Федерации» // СПС «КонсультантПлюс. Версия: Проф».

24 Радченко С. Д. Злоупотребление правом в гражданском праве России. М.: Волтерс Клувер, 2010. С. 39.

25 Богданова Е. Е. Добросовестность участников гражданских отношений и проблемы защиты их субъективных гражданских прав. Автореферат дис. … д-ра юрид. наук. М., 2010. С. 10.

26 Трубецкой Е. Н. Энциклопедия права. М., 1908. С. 6.

27 Петин И. А. Значение идей свободы воли, поведения и детерминизма в уголовном праве: психологические аспекты // Адвокатская практика. 2011. № 2. С. 33–36.

28 Алексеев С. С. Философия права. М., 1998. С. 84.

29 Кратенко М. В. Злоупотребление свободой договора: частноправовые и публично-правовые аспекты: монография. М.: Волтерс Клувер, 2010. 208 с.

30 Savigny. System des heutigen romischem Rechts. 1945. Цит. по: Ламсков Д. С. Волеизъявление учредителя – юридического лица как основа создания акционерного общества: миф или реальность? // Юрист. 2009. № 7. С. 20–23.

31 Николюкин С. В. К вопросу об особенностях применения коллизионных норм в международном коммерческом арбитраже // Гражданин и право. 2008. № 6. С. 69–74.

32 Данилов И. А. Недействительность антисоциальных сделок // Юридический мир. 2011. № 4. С. 38.

33 Трубецкой Е. Н. Энциклопедия права. М., 1908. С. 8.

34 Керимов Д. А. Цит. соч. С. 418.

35 Мальцев Г. В. Социальные основания права. М.: Норма, 2007. С. 241.

36 Постановление ФАС Уральского округа от 23.09.2011 № Ф09–5258/11 по делу № А50-7932/2010 // СПС «КонсультантПлюс. Версия: Проф».

37 Петин И. А. Значение идей свободы воли, поведения и детерминизма в уголовном праве: психологические аспекты // Адвокатская практика. 2011. № 2. С. 33–36.

38 Мальцев Г. В. Цит. соч. С. 194–195.

39 Там же. С. 192.

40 Там же. С. 196.

41 Керимов Д. А. Цит. соч. С. 419.

42 Абова Т. Е. Сделки в российском гражданском праве. Признание их недействительными/Избранные труды. Гражданский и арбитражный процесс. Гражданское и хозяйственное право. М., 2007. С. 941.

43 Михайлов С. В. Категория интереса в российском гражданском праве. М., 2002. С. 82.

44 Мальцев Г. В. Цит. соч. С. 351.

45 Там же. С. 352.

46 Там же. С. 352.

47 Там же. С. 353.

48 Цит. по: Филиппова С. Ю. Частноправовые средства организации и достижения правовых целей. М.: Статут, 2011.

49 Малько А. В., Шундиков К. В. Цели и средства в праве и правовой политике. Саратов, 2003. С. 15.

50 Радченко С. Д. Цит. соч.

51 Там же.

52 Осипов А. А. Интерес как гражданско-правовая категория, опосредующая возникновение, изменение и/или прекращение правоотношений // Гражданское право. 2010. № 2. С. 7–12.

53 Малько А. В. Проблемы законных интересов // Проблемы теории государства и права / под ред. М. Н. Марченко. М., 2002. С. 375.

54 Керимов Д. А. Цит. соч. С. 410.

55 Горшунов Д. Н. Интерес в частном праве: вопросы теории. Казань, 2005. С. 69.

56 Керимов Д. А. Цит. соч. С. 414.

57 Петин И. А. Значение идей свободы воли, поведения и детерминизма в уголовном праве: психологические аспекты // Адвокатская практика. 2011. № 2. С. 33–36.

58 Постановление ФАС Волго-Вятского округа от 26.09.2006 по делу № А43-3769/2006-23-60 // СПС «КонсультантПлюс. Версия: Проф».

59 Постановление ФАС Западно-Сибирского округа от 21.08.2006 № Ф04-5345/2006 (25568-А02–39) по делу № А02-160/2006 // СПС «КонсультантПлюс. Версия: Проф».

60 Ойгензихт В. А. Цит. соч. С. 121.

61 Керимов Д. А. Цит. соч. С. 417–418.

62 Андронатий А. А. Воля и волеизъявление в системе нотариата. Практический аспект // Нотариус. 2006. № 6.

63 Более подробно см.: Мусарский С. В. Обзор судебной практики применения норм о запрете злоупотребления правом (ст. 10 ГК РФ) (полный анализ всей судебной практики за 1995–2011 годы) // СПС «КонсультантПлюс». 2011.

64 Пашенцев Д. А., Гарамита В. В. Вина в гражданском праве: монография. М., 2010.

65 Там же.

66 Курмашев Н. В. Учение о воле в юридической сделке в советской и современной российской цивилистической науке // Вестник гражданского права. 2007. № 1.

67 В. А. Ойгензихт отмечал, что для юридической оценки воля и волеизъявление должны рассматриваться в определенном единстве. Ойгензихт В. А. Цит. соч. С. 144.

68 Более подробный анализ см.: Хейфец Ф. С. Недействительность сделок по российскому гражданскому праву. 2-е изд., доп. М., 2001. С. 8–9.

69 Гражданское право: в 4 т. Общая часть: учебник. Т. 1. 3-е изд., перераб. и доп. / под ред. Е. А. Суханова). М.: Волтерс Клувер, 2008.

70 Кратенко М. В. Злоупотребление свободой договора: частноправовые и публично-правовые аспекты: монография. М.: Волтерс Клувер, 2010.

71 Андронатий А. А. Воля и волеизъявление в системе нотариата. Практический аспект // Нотариус. 2006. № 6.

72 Курмашев Н. В. Цит. соч.

73 Курмашев Н. В. Цит. соч.

74 Там же.

75 Кратенко М. В. Цит. соч..

76 Андронатий А. А. Цит. соч.

77 Уруков В. Н. Воля и волеизъявление – существенные условия гражданско-правового договора // Налоги. 2010. № 27. С. 28.

78 Чантурия Л. Л. Введение в общую часть гражданского права (сравнительно-правовое исследование с учетом некоторых особенностей постсоветского права). М., 2006. С. 248.

79 Там же. С. 250.

80 Панов А. А. К вопросу о категориях воли, волеизъявления и порока воли в теории юридической сделки // Вестник гражданского права. 2011. № 1. С. 52–81.

81 Там же.

82 Федеральный закон от 27.07.2010 № 228-ФЗ «О внесении изменений в Арбитражный процессуальный кодекс Российской Федерации» // Российская газета. № 169. 02.08.2010.

83 Юдин А. Молчание – знак согласия? // ЭЖ-Юрист. 2010. № 41. С. 5.

84 Там же.

85 Виниченко Ю. В., Никитина Ю. Д. О значении молчания в российском гражданском праве // Налоги. 2010. № 12. С. 22.

86 Чантурия Л. Цит. соч. С. 260.

87 Андронатий А. А. Цит. соч.

88 Ойгензихт В. А. Цит. соч. С. 122.

89 Панов А. А. Цит. соч. С. 52–81.

90 Ойгензихт В. А. Цит соч. С. 26.

91 Панов А. А. Цит. соч. С. 52–81.

92 Ойгензихт В. А. Цит. соч. С. 16.

93 Там же. С. 26–27.

94 Ойгензихт В. А. Цит. соч. С. 35.

95 Мальцев Г. В. Социальные основания права. М.: Норма, 2007. С. 127.

96 Там же. С. 132.

97 Там же. С. 201.

98 Ойгензихт В. А. Цит. соч. С. 16.

99 Мальцев Г. В. Цит. соч. С. 197.

100 Ойгензихт В. А. Цит. соч. С. 16.

101 Там же. С. 23.

102 Позиция С. Н. Братуся. Цит. по: Мальцев Г. В. Цит. соч. С. 347.

103 Панов А. А. Цит. соч.1. С. 52–81.

104 Ойгензихт В. А.Цит. соч. С. 23.

105 Но В. А. Ойгензихт отмечает, что только изъявленная воля (желание) во внешний мир свидетельствует о юридической сделке. Ойгензихт В. А. Цит. соч. С. 119.

106 Там же. С. 119.

107 Savigny. System d. heut. Rom. R. 3, 98 f. (1840). Цит. здесь и далее по: Манигк А. Развитие и критика учения о волеизъявлении // Вестник гражданского права. 2008. № 4. С. 198–199.

108 Savigny. System d. heut. Rom. R. 3, 98 f. (1840). P. 258.

109 Манигк А. Развитие и критика учения о волеизъявлении // Вестник гражданского права. 2008. № 4. С. 198–199.

110 Панов А. А. Цит. соч. С. 52–81.

111 Распоряжение ФКЦБ РФ от 04.04.2002 № 421/р «О рекомендации к применению Кодекса корпоративного поведения» (вместе с «Кодексом корпоративного поведения» от 05.04.2002) // Вестник ФКЦБ России. 2002. № 4.

112 Панов А. А. Цит. соч.

113 Там же. С. 52–81.

114 Панов А. А. Цит. соч. С. 52–81.

115 Радченко С. Д. Злоупотребление правом в гражданском праве России. М.: Волтерс Клувер, 2010.

116 Постановление Тринадцатого арбитражного апелляционного суда от 08.02.2011 по делу № А21-6148/2010 // СПС «КонсультантПлюс».

117 Панов А. А. Цит. соч. С. 52–81.

118 Пугинский Б. И. Теория и практика договорного регулирования. М., 2008.

119 Там же. С. 52.

120 Там же. С. 56.

121 Уруков В. Н. Воля и волеизъявление – существенные условия гражданско-правового договора // Налоги. 2010. № 27. С. 25.

122 Там же. С. 26.

123 Уруков В. Н. Цит. соч. С. 27.

124 Уруков В. Н. Цит. соч. С. 27–28.

125 Там же. С. 25.

126 Кратенко М. В. Злоупотребление свободой договора: частноправовые и публично-правовые аспекты: монография. М.: Волтерс Клувер, 2010. 208 с.

127 Винницкий А. В. Сделки купли-продажи имущества по явно заниженной цене: злоупотребление правом или дарение? // Цивилист. 2011. № 3. С. 47.

128 Уруков В. Н. Цит. соч. С. 30.

129 Ершов В. В. Классификация принципов российского гражданского права // Российская юстиция. 2009. № 4.

130 Радченко С. Д. Цит. соч.

131 Кратенко М. В. Цит. соч.

132 Николюкин С. В. Автономия воли сторон и особенности права, применимого к частноправовым отношениям, осложненным иностранным элементом // Нотариус. 2008. № 6.

133 Постановление Тринадцатого арбитражного апелляционного суда от 07.06.2012 по делу № А21-9749/2011 // СПС «КонсультантПлюс».

134 По мнению В. А. Ойгензихта «проблему воли необходимо рассматривать не только в сделке, но и в юридическом действии». Ойгензихт В. А. Цит. соч. С. 144.

135 Ойгензихт В. А. Цит. соч. С. 120.

136 Тарасова А. Е. Сделки с особенностями волеизъявления // Журнал российского права. 2008. № 4.

137 Мезрин Б. Н. Место гражданской правосубъектности в механизме правового регулирования/Антология уральской цивилистики. 1925–1989: сборник статей. М.: Статут, 2001. С. 190.

138 Красавчиков О. А. Категории науки гражданского права. Избранные труды. Т. 2. М., 2005. С. 40.

139 Мальцев Г. В. Цит. соч. С. 353.

140 Белоножкин А. Ю. К вопросу о понятии субъективного гражданского права // Российская юстиция. 2011. № 11. С. 16–18.

141 Братусь С. Н. О соотношении гражданской правоспособности и субъективных гражданских прав // Советское государство и право. 1949. № 8. С. 34.

142 См.: Козлова Н. В. Правосубъектность юридического лица. М., 2005; Серова О. А. Теоретико-методологические и практические проблемы классификации юридических лиц современного гражданского права России. М., 2011. С. 193–195.

143 Мальцев Г. В. Цит. соч. С. 5.

144 Трубецкой Е. Н. Энциклопедия права. М., 1908. С. 4.

145 Гегель Г. В. Ф. Соч. Т. VII. С. 51, 53. Цит. по: Керимов Д. А. Методология права (предмет, функции, проблемы философии права). М., 2001. С. 293.

146 Мезрин Б. Н. Место гражданской правосубъектности в механизме правового регулирования/Антология уральской цивилистики. 1925–1989: сборник статей. М.: Статут, 2001. С. 190.

147 Белоножкин А. Ю. Цит. соч. С. 16–18.

148 Михайлова И. А. Правосубъектность физических лиц: некоторые направления дальнейшего совершенствования российского гражданского законодательства // Гражданское право. 2009. № 1.

149 Дебольский Н. Н. Гражданская дееспособность по русскому праву до конца XVII века. СПб., 1903.

15 °Cам Н.Н Дебольский, однако, отмечает, что в России за бессубъектным имуществом дееспособность не признавалась.

151 Дебольский Н. Н. Цит. соч. С. 1.

152 Там же. С. 1.

153 Брун М. И. Право и дееспособность физического лица в конфликтном праве. М., 1915. С. 54.

154 Ойгензихт В. А. Цит. соч. С. 97.

155 Там же. С. 97.

156 Белоножкин А. Ю. Цит. соч. С. 16–18.

157 См.: Серова О. А. Теоретико-методологические и практические проблемы классификации юридических лиц современного гражданского права России. М., 2011.

158 Постановление Пленума ВС РФ и Пленума ВАС РФ от 12.11.2001 и 15.11.2001 № 15/18 «О некоторых вопросах, связанных с применением норм Гражданского кодекса Российской Федерации об исковой давности» // Вестник ВАС РФ. 2002. № 1.

159 Рыжова В. А. Институт правоспособности юридических лиц. Правовой статус органов управления акционерных обществ. Дис. … канд. юрид. наук. М., 2006. 158 с.

160 Ойгензихт В. А. Цит. соч. С. 117.

161 Данилов И. А. Недействительность сделок с пороками воли, причины которых заключены в самом субъекте сделки // Юридический мир. 2011. № 5. С. 40–42.

162 Горовенко В. В. Недобросовестное поведение и злоупотребление правом: соотношение понятий // Российский юридический журнал. 2011. № 4. С. 173–178.

163 Данилов И. А. Цит. соч. С. 36–38.

164 Токарева М. В. Взаимная ответственность государства и личности как объект гражданско-правового регулирования // Российский судья. 2010. № 12.

165 Основы законодательства Российской Федерации о нотариате (утв. ВС РФ 11.02.1993 № 4462-1) (ред. от 29.12.2014) // Российская газета. № 49. 13.03.1993.

166 Ралько В. В. Сущность и содержание правовой деятельности нотариата в современных правовых системах и семьях // Бюллетень нотариальной практики. 2009. № 6. С. 2–46.

167 Федеральный закон от 31.05.2002 № 63-ФЗ (ред. от 02.07.2013) «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российской Федерации» // Российская газета. № 100. 2002.

168 Шагиев Б. В. Нотариат и адвокатура как правозащитные органы России // Нотариус. 2012. № 5. С. 7.

169 Миттельман К. Г. Применение НЛП в консультационной деятельности адвоката // Адвокатская практика. 2011. № 1. С. 7.

170 Пшеницын О. Нотариат России на защите прав и законных интересов // ЭЖ-Юрист. 2013. № 6. С. 2.

171 Концепция развития гражданского законодательства РФ. М., 2009.

172 Андронатий А. А. Воля и волеизъявление в системе нотариата. Практический аспект // Нотариус. 2006. № 6.

173 Об этом много писали в научных журналах, высказывались на различных мероприятиях и сами нотариусы. См., напр., Фатина Н. Г. Об участии нотариуса в корпоративных правоотношениях в свете изменений Гражданского кодекса РФ и других нормативных актов // http://notfatina.ru/index.php/to-colleagues/88-uchastie-notariusa-v-korporativnih-otnosheniyah (дата обращения – 17.04.2013 г.)

174 Панов А. А. К вопросу о категориях воли, волеизъявления и порока воли в теории юридической сделки // Вестник гражданского права. 2011. № 1. С. 52–81.

175 Мальцев Г. В. Цит. соч. С. 350–351.

176 Постановление ФАС Московского округа от 10.03.2004 по делу № ГК-А40/1144-04.

177 Федеральный закон РФ от 11.02.2013 № 8-ФЗ «О внесении изменений в часть первую Гражданского кодекса Российской Федерации и Федеральный закон «О некоммерческих организациях» // СЗ РФ. 2013. № 7. Ст. 609.

178 Постановление Девятого арбитражного апелляционного суда от 18.02.2013 № 09 АП-41187/2012 по делу № А40-119905/11-70-388 Б // http://base.consultant.ru (дата обращения – 03.05.2013).

179 Информационное письмо ВАС РФ от 22.05.2012 № 150 «Об утверждении Обзора практики рассмотрения арбитражными судами споров, связанных с отстранением конкурсных управляющих» // www.arbitr.ru

180 Федеральный закон от 26.10.2002 № 127-ФЗ (ред. от 29.12.2012, с изм. от 30.12.2012) «О несостоятельности (банкротстве)» // Российская газета. № 209–210. 2002. Также см.: Макарова Е. Первое собрание кредиторов в деле о банкротстве // Корпоративный юрист. 2009. № 4.

181 Федеральный закон РФ от 30.12.2012 «О внесении изменений в главы 1, 2, 3 и 4 части первой Гражданского кодекса Российской Федерации» // www.pravo.ru

182 Постановление Европейского суда по правам человека от 30.01.2001 по делу Воделль (Vaudelle) против Франции по жалобе № 35683/97 // http://rrpoi.narod.ru/echr/another_2/vaudelle.htm (дата обращения – 10.05.2013).

183 Совпадающее мнение судьи Ж.-П. Коста к постановлению Европейского суда по правам человека от 30.01.2001 по делу Воделль (Vaudelle) против Франции по жалобе № 35683/97 // http://rrpoi.narod.ru/echr/another_2/vaudelle.htm (дата обращения – 10.05.2013).

184 Более подробно об этом см.: Серова О. А., Политова И. П. К проблеме фактического ограничения прав лиц, страдающих онкологическими заболеваниями // Наследственное право. 2013. № 3.

185 Сулейманова С. А. Проблемы гражданско-правового статуса граждан/Проблемы современной цивилистики: Сборник статей, посвященных памяти профессора С. М. Корнеева / отв. ред. Е. А. Суханов и М. В. Телюкина. М.: Статут, 2013. С. 68.

186 Грибанов В. П. Осуществление и защита гражданских прав. М., 2000. Цит. по Сулейманова С. А. Проблемы гражданско-правового статуса граждан.

187 Ст. 8 Федерального закона от 21.11.2011 № 323-ФЗ (ред. от 25.06.2012) «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации» // Российская газета. № 263. 23.11.2011.

188 См., напр., определение Конституционного Суда Российской Федерации от 11.05.2012 № 718-О.

189 Ст. 2 Федерального закона от 08.01.1998 № 3-ФЗ (ред. от 01.03.2012) «О наркотических средствах и психотропных веществах» // Российская газета. № 7. 15.01.1998.

190 http://health.mail.ru/drug/morphine/

191 Зейгер М. В., Шейфер М. С., Юдин А. В. «Неполная мера» дееспособности в гражданском праве: юридический, медицинский и психологический аспект (постановка проблемы) // Юридическая психология. 2012. № 3. С. 2.

192 Там же.

193 Из постановления Конституционного Суда Российской Федерации от 27.02.2009 № 4-П; постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 27.06.2012 № 15-П «По делу о проверке конституционности пунктов 1 и 2 статьи 29, пункта 2 статьи 31 и статьи 32 Гражданского кодекса Российской Федерации в связи с жалобой гражданки И. Б. Деловой»; определение Конституционного Суда Российской Федерации от 19.01.2011 № 114-О-П.

194 Определение Конституционного Суда РФ от 05.03.2009 № 544-О-П «По жалобе гражданки Хорошавцевой Надежды Николаевны на нарушение ее конституционных прав рядом положений Закона Российской Федерации «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании» и Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации» // Вестник Конституционного Суда РФ. № 5. 2009.

195 www.pravo.ru

196 См.: Определение Конституционного Суда РФ от 05.03.2009 № 544-О-П «По жалобе гражданки Хорошавцевой Надежды Николаевны на нарушение ее конституционных прав рядом положений Закона Российской Федерации «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании» и Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации» // Вестник Конституционного Суда РФ. 2009. № 5; Халиков Ф. Ну сумасшедший, что возьмешь? // ЭЖ-Юрист. 2012. № 41. С. 7.

197 Ойгензихт В. А. Цит. соч. С. 99.

198 Там же. С. 105.

199 Там же. С. 105–106.

200 Зайцева Т. И., Крашенинников П. В. Наследственное право. Комментарий законодательства и практика его применения. 6-е изд., перераб. и доп. Статут, 2009. [Электронный ресурс]. Доступ из СПС «КонсультантПлюс».

201 Leipold D. Erbrecht: Grundzüge mit Fällen und Kontrollfragen/von Dieter Leipold. 13 Aufl. Tübingen: Mohr Siebeck, 2000 (Mohr-Lehrbuch). S. 82.

202 Дроников Д. К. Наследование по завещанию в советском праве. Киев, 1957. С. 13.

203 См., напр.: Никитюк П. С. Наследственное право и наследственный процесс: проблемы теории и практики. Кишинев, 1973. С. 36; Justus v. Mens, Testament, Erbschaft, Schenkung. München: Bassermann, 2002. S. 235.

204 Leipold D. Op cit. S. 94.

205 Гражданское право: в 3 т… Т. 1 / под ред. А. П. Сергеева, Ю. К. Толстого. М., 2008. С. 248.

206 Иоффе О. С. Советское гражданское право: Курс лекций. Л., 1965. Часть 3. С. 309.

207 Гордон М. В. Наследование по закону и по завещанию. М., 1967. С. 37.

208 См.: Бергманн В. Введение к пониманию германского Гражданского уложения // Гражданское уложение Германии – Deutsches Buergerliches Gesetzbuch mit Einfuehrungsgesetz: Ввод. закон к Гражд. уложению / пер. с нем. [В. Бергманн, введ., сост.]; науч. ред. А. Л. Маковский и др. 3-е изд., доп. М., 2008. Доступ из СПС «КонсультантПлюс».

209 См.: Комментарий к части третьей Гражданского кодекса Российской Федерации / под ред. А. Л. Маковского, Е. А. Суханова. С. 80 (автор комментария данной нормы – К. Б. Ярошенко); Комментарий к Гражданскому кодексу Российской Федерации (постатейный). Часть третья / под общей ред. А. П. Сергеева. С. 26–27 (автор комментария нормы – Ю. К. Толстой).

210 Никитюк П. С. Наследственное право и наследственный процесс: проблемы теории и практики. Кишинев, 1973. С. 114.

211 Истории известны примеры допущения коллективных завещаний. Скажем, в древнерусском государстве мужу и жене было разрешено распорядиться в одном завещательном акте своими долями земельного участка, находившегося в их совладении (см.: Беляев П. И. Анализ некоторых пунктов древнерусского завещания. М., 1987. С. 17).

212 Гришаев С. П. Наследственное право: Учебное пособие. М., 2002. С. 31.

213 Гордон М. В. Наследование по закону и завещанию. М., 1967. С. 73.

214 Барщевский М. Ю. Правовое регулирование наследования по завещанию в СССР. Автореф. дис… канд. юрид. наук М., 1984. С. 12.

215 См.: Рябцева Г. К. Условные завещания в современном российском наследственном праве // Наследственное право. 2012. № 2; Ермолова Н. А., Камышанский В. П. Условные завещания: за и против // Наследственное право. 2011. № 3.

216 Собрание законодательства Российской Федерации. 2002. № 22. Ст. 2097.

217 См., напр.: Никитюк П. С. Наследственное право и наследственный процесс: проблемы теории и практики. Кишинев, 1973. С. 119; Гримаев С. П. Наследственное право: Учебное пособие. М., 2008. С. 43.

218 Никитюк П. С. Указ. соч. С. 118.

219 См.: Германское Гражданское уложение 1896 г. по состоянию на 19 февраля 2007 г. // Информация с сайта <http://www.gesetze-im-internet.de/bundesrecht/bfrg/gesamt.pdf>.

220 Веберс Я. Р. Правосубъектность граждан в советском гражданском и семейном праве. Рига, 1976. С. 27.

221 Гражданский кодекс РСФСР от 11 июня 1964 г. // Ведомости Верховного Совета РСФСР. 1964. № 24. Ст. 406 (утратил силу).

222 Серебровский В. И. Наследственное право. М., 1948. С. 32.

223 См., напр.: Чепига Т. Д. Наследование по завещанию в советском гражданском праве: автореф. дис… канд. юрид. наук М., 1965. С. 7.

224 См., напр.: Гордон М. В. Наследование по закону и по завещанию. М., 1967. С. 49; Чепига Т. Д. К вопросу о праве завещать // Вестник МГУ. Сер. X. «Право». 1965. № 2. С. 48.

225 См.: Барщевский М. Ю. Если открылось наследство. М., 1989. С. 67–68; Мозжухина З. И. Наследование по завещанию в СССР. М., 1955. С. 24.

226 См., напр.: Поссе Е. А. Советское гражданское право / под ред. В. Т. Смирнова. Л., 1982. С. 418.

227 Чепига Т. Д. К вопросу о праве завещать. С. 51.

228 См.: Эйдинова Э. Б. Наследование по закону и по завещанию. М., 1985. С. 41–42.

229 Никитюк П. С. Наследственное право и наследственный процесс: проблемы теории и практики. Кишинев, 1973. С. 120.

23 °Cм.: Гущин В. В., Дмитриев Ю. А. Наследственное право и процесс: учебник. М., 2005. С. 27.

231 Кузнецова Е. П. Наследование по завещанию. Дипломная работа СПбГУ. Кафедра гражданского права юридического факультета СПбГУ, 1997.

232 Барщевский М. Ю. Правовое регулирование наследования по завещанию в СССР: автореф. дис… канд. юрид. наук. М., 1984. С. 9; Чепига Г. Д. К вопросу о праве завещать. С. 51.

233 См. напр., Никитюк П. С. Наследственное право и наследственный процесс: проблемы теории и практики. Кишинев, 1973. С. 122.

234 Храмцов К. В. Обеспечение свободы завещания наследодателя // Российская юстиция. 1999. № 11.

235 См.: Германское Гражданское уложение 1896 г. по состоянию на 19 февраля 2007 г. // Информация с сайта <http://www.gesetze-im-internet.de/bundesrecht/bfrg/gesamt.pdf>.

236 См.: Жалинский А. Э., Рерихт А. Введение в немецкое право. М., 2001. С. 300.

237 Schlüter Wilfreid. Erbrechte. Studienbuch / von Wilfreid Schlüter. 12, völlig. Aufl. D. Von Horst Bartholomeyczk begr. Werkes. München: Beck, 1986. S. 100.

238 Антимонов Б. С., Граве К. А. Советское наследственное право. М., 1955. С. 71.

239 Schlüter Wilfreid. Op cit. S. 35–36.

240 Palandt, Bürgerliches Gesetzbuch. § 2 neubearbeitete Auflage, C. H. Beck´sche Verlagsbuchandlung. München, 1993. S. 1821.

241 Bürgerliches Gesetzbuch. Mit Gesetzt zur Regelung des Rechts der Allgemeinen Geschäftsbedingungen. Hrsg. Von Othmar Fauernig. Erl. Von Christian Berger. 9, neubearb. Aufl. München: Beck, 1999. S. 1518.

242 См.: Костылева Н., Костылев В. М. К вопросу об определении понятия наследства. М., 2008, № 2. // СПС «КонсультантПлюс».

243 Толстой Ю. К. Наследственное право. М., 1999. С. 11–12.

244 Пункт 19 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 29.05.2012 № 9 «О судебной практике по делам о наследовании».

245 Победоносцев К. П. Курс гражданского права / под ред. В. А. Томсинова. Т. 2. М., 2003. С. 555.

246 Сычев О. М. Принцип неприкосновенности воли завещателя и ее тайны // СПС «КонсультантПлюс. Версия: Проф».

247 Керимов Д. А. Цит. соч. С. 401.

248 Ойгензихт В. А. Цит. соч. С. 151.

249 Гражданское право: учебник. Часть 1 / отв. ред. В. П. Мозолин, А. И. Масляев. М.: Юристъ, 2005.

250 Курмашев Н. В. Цит. соч.

251 См.: Серова О. А. Теоретико-методологические и практические проблемы классификации юридических лиц современного гражданского права России. М., 2011. С. 54–67.

252 Мозолин В. П., Петровичева Ю. В. Факторно-нормативная теория как основа организации и деятельности юридических лиц в российском праве // Юридический мир. 2001. № 9.

253 Могилевский С. Д. Органы управления хозяйственными обществами: правовой аспект. М., 2001. С. 104.

254 Козлова Н. В. Правосубъектность юридического лица. М., 2005. С. 375.

255 Там же. С. 375–376.

256 Цит. по: Козлова Н. В. Правосубъектность юридического лица. С. 376.

257 Козлова Н. В. Гражданско-правовой статус органов юридического лица // Хозяйство и право. 2004. № 8. С. 49–50.

258 Голованов А. К. Категориальная и субстративная сущность юридического лица. Дис. … канд. юрид. наук. М., 2010.

259 Слугин А. А. Гражданская правосубъектность юридических лиц. Дис. … канд. юрид. наук. М., 2003.

260 Информационное письмо Президиума ВАС РФ от 24.05.2012 г. «Обзор практики рассмотрения арбитражными судами споров, связанных с исключением участника из общества с ограниченной ответственностью» № 151 // Право. ru

261 Информационное письмо Президиума ВАС РФ от 24.05.2012 «Обзор практики рассмотрения арбитражными судами споров, связанных с исключением участника из общества с ограниченной ответственностью» № 151 // Право. ru

262 Вестник ВАС РФ. 2012. № 6.

263 Ламсков Д. С. Волеизъявление учредителя – юридического лица как основа создания акционерного общества: миф или реальность? // Юрист. 2009. № 7. С. 20–23.

264 Осипов А. А. Интерес как гражданско-правовая категория, опосредующая возникновение, изменение и/или прекращение правоотношений // Гражданское право. 2010. № 2. С. 7–12.

265 Серова О. А. Типы управления юридическим лицом: к постановке вопроса // Юрист. 2006. № 2. С. 22–25.

266 Голованов А. К. Категориальная и субстративная сущность юридического лица. Дис. … канд. юрид. наук. М., 2010. 183 с.

267 Панов А. А. К вопросу о категориях воли, волеизъявления и порока воли в теории юридической сделки // Вестник гражданского права. 2011. № 1. С. 52–81.

268 Ссылка на Козлову Н. В.

269 Ойгензихт В. А. Цит. соч. С. 153.

270 Панов А. А. Указ. соч.

271 Серова О. А. Дис. … д-р юрид. наук. М., 2011. С. 59.

272 Ойгензихт В. А. Цит. соч. С. 153.

273 Ойгензихт В. А. Цит. соч. С. 153.

274 «Коллективная воля складывается не только из воль отдельных членов коллектива или отдельных групп, выполняющих свой функции, но определяется и взаимным влиянием членов групп, коллектива друг на друга». Ойгензихт В. А. Цит. соч. С. 156.

275 Бежан А. В. К вопросу о воле участников акционерного общества // Адвокат. 2008. № 6.

276 Федеральный закон «Об акционерных обществах» от 26 декабря 1995 г. № 208-ФЗ (в ред. от 18.07.2011 № 228-ФЗ) // pravo.ru

277 Бежан А. В. Цит. соч. № 6.

278 Ойгензихт В. А. Цит. соч. С. 157.

279 Ламсков Д. С. Цит. соч. С. 20–23.

280 Там же.

281 Там же.

282 Ламсков Д. С. Цит. соч. С. 20–23.

283 Постановление Президиума ВАС РФ от 30.10.2012 № 7709/12 // Вестник ВАС РФ. 2013. № 2.

284 Постановление Президиума ВАС РФ от 30.10.2012 № 6936/12 // Вестник ВАС РФ. 2013. № 2.

285 Новая практика признания сделки недействительной вследствие злоупотребления правом / Юридическая фирма «Гольцблат БЛП». Практика по разрешению споров. Информационное письмо № 282 // СПС «КонсультантПлюс».

286 Кузнецов В. В. О свободе воли при формировании уставного капитала акционерного общества (по материалам определения Конституционного Суда РФ от 24 февраля 2011 г. № 206-О-О) // Цивилист. 2011. № 4. С. 50.

287 Постановление Президиума ВАС РФ от 23.10.2012 № 6530/12 // Вестник ВАС РФ. 2013. № 2.

288 Пушкарев И. П. Порядок одобрения органами управления хозяйственных обществ крупных сделок и сделок. в совершении которых имеется заинтересованность. Дис. … канд. юрид. наук. Челябинск, 2009.

289 Федеральный закон от 08.02.1998 № 14-ФЗ (ред. от 29.12.2012) «Об обществах с ограниченной ответственностью» // Российская газета. № 30. 1998.

290 Постановление ФАС Уральского округа от 13.11.2007 № Ф09-9256/07-С2.

291 Постановление ФАС Уральского округа от 05.03.2007 № Ф09-399/07-С2 по делу № А71-2585/06.

292 Ойгензихт В. А. Цит. соч. С. 113.

293 См.: Волкова М. А. Гражданское право. Ч. 1. Учебный курс (учеб. – метод. комплекс). М.: Московский институт экономики, менеджмента и права, 2009. С 19.

294 Российская газета. № 91. 28.04.2007.

295 Голубцов В. Г. Сочетание публичных и частных начал в регулировании вещных отношений с участием государства. СПб., 2005. С. 93.

296 Там же. С. 95–96.

297 Устав Организации Объединенных Наций // http://www.un.org (дата обращения: 24.08.2012).

298 Керимов Д. А. Цит. соч. С. 428.

299 См.: Пятков Д. В. О гражданской правосубъектности Российской Федерации, ее субъектов и муниципальных образований/Ежегодник российского права. М., 2000. С. 21.

300 Звеков В. Участие Российской Федерации, субъектов РФ, муниципальных образований в отношениях, регулируемых гражданским законодательством // Хозяйство и право. 1998. № 5. С. 13–19.

301 См.: Гражданское право Российской Федерации: учебник / под ред. О. Н. Садикова. М., 2006. С. 142.

302 Крылова Е. Б. Природа гражданской правосубъектности публично-правовых образований // Юридический мир. 2010. № 4. С. 54–58.

303 Савин В. И., Медолазов К. Л. К вопросу о соотношении норм конституционного и гражданского права в российском законодательстве // Конституционное и муниципальное право. 2005. № 1. С 17.

304 См.: Крылова Е. Б. Интерес публично-правовых образований в гражданском праве // Юридический мир. 2010. № 3. С. 52–54.

305 Левчук А. С. Гражданская правосубъектность Российской Федерации: вопросы теории и практики: автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 2006. С. 11.

306 См.: Гражданское право. Т. 1: учебник / под ред. А. П. Сергеева, Ю. К. Толстого. М., 2002. С. 221–222; Кутафин О. Е. Российская Федерация, ее субъекты и муниципальные образования как субъекты гражданского права // Журнал российского права. 2007. № 1. С. 47 и др.

307 См.: Голубцов В. Т. Публично-правовые субъекты в гражданском праве. Опыт комплексного исследования: Монография. Пермь, 2008. С. 87, 122 и др.

308 См.: Васильева Е. Н. Гражданская правоспособность государства // Субъекты гражданского права / отв. ред. Т. Е. Абова. М., 2000. С. 55.

309 Венедиктов А. В. Избранные труды по гражданскому праву. Т. II. М., 2004. С. 376.

310 Левчук А. С. Гражданская правосубъектность Российской Федерации: вопросы теории и практики: автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 2006. С. 12.

311 Богданов Е. В. Гражданское право России как регулятор экономических отношений // Законодательство и экономика. 2012. № 1. С. 29–36.

312 Голубцов В. Т. Публично-правовые субъекты в гражданском праве… С. 87, 122.

313 Шамхалов Ф. Государство и экономика. Власть и бизнес. М., 2005. С. 9.

314 Толстой Ю. К. Каким быть гражданскому законодательству // Правоведение. 1990. № 5. С. 65.

315 Керимов Д. А. Цит. соч. С. 218.

316 Федеральный закон от 31.05.2010 № 106-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон «О приватизации государственного и муниципального имущества» // Российская газета. № 121. 2010.

317 Чиркин В. Е. Юридическое лицо публичного права. М.: НОРМА, 2007. С. 46.

318 См., напр.: Определение ВАС РФ от 14.03.2013 № ВАС-2124/13 по делу № А50-865/2012 // СПС «КонсультантПлюс. Версия: Проф».

319 Российское предпринимательское право: учебник / под ред. И. В. Ершовой, Г. Д. Отнюковой. М., 2006. С. 177.

320 Жилинский С. Э. Правовая основа предпринимательской деятельности (предпринимательское право). Курс лекций. М., 1998. С. 270–275.

321 Вестник Конституционного Суда РФ. 1999. № 1.

322 Российская газета. 2006. № 162.

323 Костин А. В. Интерес публично-территориальных образований в гражданском праве (начало) // Законодательство. 2002. № 3. С. 22.

324 См.: Крылова Е. Б. Органы публично-правовых образований: проблемы юридической персонификации в гражданских правоотношениях // Государственная власть и местное самоуправление. 2010. № 5. С. 8–12.

325 Алексеев С. С. Теория права. М., 1993. С. 108.

326 Ойгензихт В. А. Цит. соч. С. 83; «особую специфику имеет волевой регуляционный процесс в правоотношениях власти и подчинения». Цит. соч. С. 149.

327 Федеральный закон от 7 мая 2013 г. № 84-ФЗ «О внесении изменений в статью 5 Федерального закона «О Московском государственном университете имени М. В. Ломоносова и Санкт-Петербургском государственном университете» // СПС «КонсультантПлюс. Версия: Проф».

328 Панкратов В. А. Проблема квалификации воли государства как стороны приватизационной сделки // Правовые вопросы недвижимости. 2008. № 2.

329 Ойгензихт В. А. Цит. соч. С. 88–89.

330 Там же. С. 90–91.

331 Постановление Тринадцатого арбитражного апелляционного суда от 05.03.2010 по делу № А21-5296/2009 // СПС «КонсультантПлюс».

332 Закон Калининградской области от 30 декабря 2010 г. № 536 «Об участии Калининградской области в проектах государственно-частного партнерства» // СПС «КонсультантПлюс».

333 Керимов Д. А. Цит. соч. С. 428.

334 Мальцев Г. В. Социальные основания права. М.: Норма, 2007. С. 192.

335 Керимов Д. А. Методология права (предмет, функции, проблемы философии права). М., 2001. С. 208.

Table of Contents

И. П. Политова Воля и волеизъявление Монография

Введение

Глава 1 ВОЛЯ И ВОЛЕИЗЪЯВЛЕНИЕ КАК ГРАЖДАНСКО-ПРАВОВЫЕ КАТЕГОРИИ

Глава 2 ВОЛЯ И ВОЛЕИЗЪЯВЛЕНИЕ УЧАСТНИКОВ ГРАЖДАНСКИХ ПРАВООТНОШЕНИЙ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ ИСТОЧНИКОВ

Примечания