Annotation

«Как это работает в России» – первая книга о российских достижениях в бизнесе.

Это книга о людях, для которых «успех» – это не просто слово. Они привыкли добиваться цели любой ценой, а цели устанавливать сами, будь то бизнес, личная жизнь или спорт. Дмитрий Соколов-Митрич записал семь историй о лидерстве и спорте семи бизнесменов, которые никогда не останавливаются на достигнутом.

- Дмитрий Соколов-Митрич

- Предисловие Криса Маккормака

- Достижения в спорте

- Достижения в бизнесе

- Алексей Панферов

- Достижения в бизнесе

- Достижения в спорте

- Выход из сил

- Шаболовка, 37

- Кредитно-денежная политика

- Кожаные куртки

- Трудовая книжка

- Первый миллион

- На три буквы

- Дешевые понты

- Туризм для денег

- Сначала был живот

- Тяжелое похмелье

- Изобретение велосипеда

- Болезнь железная

- Болезнь реальная

- Очень хороший год

- Издевательство над человеком

- Почему аборигены не ели Кука

- Проклятие

- Великое отступление

- Все по фигу!

- Сурки и бобры

- Матрешка с зубами

- Дмитрий Москалев

- Достижения в бизнесе

- Достижения в спорте

- Выход из сил

- Устройство человека

- 1000+1=1000

- Купить Билла

- Разговор с товарищем Сталиным

- Случай на экзамене

- Разговор с товарищем Высоцким

- Мак-Кинли

- Для тех, кому за тридцать

- Опыты с реальностью

- Сила слова

- Операция «Репутация»

- Соло

- Сын

- Нельзя

- Можно

- Гора родила

- Прикладное молчание

- Мингма и Пенба

- Блеф

- Леонид Богуславский

- Достижения в бизнесе

- Достижения в спорте

- Выход из сил

- Теория и практика разбитых окон

- Марафон одиночества

- Немного антисемитизма

- Русские алгоритмы

- Elevator Pitch

- Бархатная эволюция

- Березовский

- Активы и пассивы

- Прыжок лягушки

- Нефть, газ и подводные мины

- Третье ухо

- Четвертая жизнь

- Ловушка для кайфа

- Цель. План. Жопа

- Красота и страшная сила

- Первый финиш

- Первый подиум

- Первый полный Айронмен

- Кона

- Перелом

- Еще перелом

- Злые мальчишки

- Эдуард Безуглов

- Достижения в бизнесе

- Достижения в спорте

- Выход из сил

- Дедовщина

- Бегство

- Новая кугульта

- Ставрополь

- Москва

- Победа над Германией

- Проктология и революция

- Киманыч

- Врачебная тайна

- Случай на дежурстве

- Краткий курс спортивной медицины

- Скандалы и интриги

- Довлатов, Тургенев, Достоевский

- Фабио Капелло

- «Хочу тело, как у Брэда Питта»

- Марафон

- Искусство мелочей

- Ради чего я бегаю

- Ради галочки

- Перенастройка судьбы

- Айдын Рахимбаев

- Достижения в бизнесе

- Достижения в спорте

- Выход из сил

- Протестантская этика

- Общага

- Эксплуатация трудящихся

- Операция «Акселерация»

- БУМ!

- Простыня. Веник. Тапочки

- Камень на камень, кирпич на кирпич

- Белое солнце пустыни

- Зубами щелк!

- Висит груша

- Красная кнопка

- Снова бум!

- Первый старт

- Вынос мозга

- Второй старт

- Штурман

- Третий старт

- Состояние «Дакара»

- Майкл Коглин

- Достижения в бизнесе

- Достижения в спорте

- Выход из сил

- С чего начинается родина

- Джоки и гики

- Резкий старт

- Один пишем, три в уме

- Уголовное дело

- Второе рождение

- Хуже не бывает

- Контрольный в голову

- Гражданин негативный и гражданин позитивный

- Ультрамен первый. Истерику прекратить

- Пост и молитва

- Гонка выздоровления

- Ультрамен второй. Остаться в живых

- Нежелезный человек

- Ультрамен третий. Игры разума

- Леонид Новицкий

- Достижения в бизнесе

- Достижения в спорте

- Выход из сил

- Большой взрыв

- Отрочество, юность

- Дымовая завеса

- Талончики на газ

- «Росагролизинг»

- Дышите глубже, проезжаем Сочи

- Не езда, а ерзанье

- Лошадиное бессилие

- Смерть пописать отпустила

- Руки из жопы

- Сжатые зубы

- Глиссирование

- Кубок мира

- Песочница

- Приключения чайников

- Затяжные роды

- От автора

Дмитрий Соколов-Митрич

Мы здесь, чтобы победить: семь историй о лидерстве в бизнесе и спорте

© Соколов-Митрич Д., текст, 2016

© ООО Издательство «Э», 2016

* * *

Предисловие Криса Маккормака

Достижения в спорте

Триатлет с наибольшим количеством наград в истории триатлона. Четырехкратный чемпион мира в этом виде спорта. Пятнадцать побед в соревнованиях Ironman. Двукратный чемпион мира в соревнованиях Ironman. Чемпион мировой серии международного союза триатлона ITU в 1997, 1998 и 1999 годах. Владел мировым рекордом Ironman 7:52:13. Член спортивного Зала славы, посвященного соревнованиям на выносливость.

Достижения в бизнесе

Председатель MINC Group. Главный советник по вопросам спорта и здоровья королевской семьи Бахрейна. Генеральный директор курсов развития выносливости «MaccaX». Автор мирового бестселлера «Я здесь, чтобы победить».

«Великие свершения происходят с теми людьми, кто делает все возможное, чтобы эти свершения с ними могли произойти»

Эти слова произнес отец, когда узнал о моем решении оставить работу фондового менеджера и в 22 года начать жизнь заново. За плечами у меня была учеба в Австралийском университете, степень магистра по бухгалтерскому учету и несколько лет заурядной карьеры фондового менеджера, которая давала достаток, но не приносила удовлетворения. Все это я решил оставить ради детской мечты – стать профессиональным спортсменом.

Идти за этой мечтой до сих пор мешало избыточное чувство ответственности, которое неизбежно возникает у любого, кто идет проторенной дорогой корпоративной жизни. Австралийцы – немногочисленная нация, всего лишь 20 миллионов человек, живущих в большой стране на самом краю мира. Я думаю, что именно желание представлять из себя нечто большее, чем обычный человек с нормальной жизнью, питало мою идею двигаться вперед. Тогда я и понятия не имел, что это решение изменит мою жизнь навсегда. Я уволился с работы в марте 1995 года и продал все свое имущество, чтобы купить билет в Европу. Билет в неизвестность! Билет без каких-либо гарантий на успех!

Было бы большим преувеличением утверждать, что мой отец полностью поддерживал мой выбор. Думаю, как и большинство родителей, он хотел, чтобы я предпочел привычный путь, гарантирующий стабильность. Рассуждения о том, как стать самым лучшим в какой-то области, были за пределами его реальности. Беседы с ним на эту тему уходили в сторону и заканчивались советами быть как все. Я всегда считал, что мой отец предпочитал не рисковать. Я думал, что он вполне счастлив быть тем, кто он есть, и у него не было желания желать чего-либо еще. Как же я ошибался!

В тот момент я не понимал, что он уже многого достиг. Именно незрелость идей подростка зачастую является стимулом изменить свою жизнь, но эта же незрелость может стать катализатором ошибки и неудачи. Этот факт более всего волновал моего отца, и любое решение, которое я принимал, сопровождалось советом, который должен был помочь мне увидеть проблему с разных сторон. Но мое решение сделать спортивную карьеру было сильнее осторожности и жизненного опыта. Я приготовился вступить на тропу, ведущую к самым вершинам успеха.

Я очень хорошо помню свой разговор с отцом за день до отъезда из Австралии. Совет, который он дал мне, напрямую относится к моей собственной дальнейшей жизни и к историям успеха, о которых вы узнаете из этой книги. Когда я сказал отцу, что покидаю Австралию, чтобы продолжить карьеру в качестве профессионального спортсмена, он посмотрел мне в глаза и произнес:

«Сын, ты можешь стать только тем человеком, которым ты стремишься стать».

Тот молодой человек, который покинул берега Австралии в 1995 году, стал триатлетом самого высокого уровня. Мое желание быть лучше изо дня в день вело меня от цели к цели в попытке завоевать всевозможные награды. Именно эти слова отца я постоянно повторял себе неделя за неделей. Этот совет эмоционально захватил меня настолько, что позволил достичь невиданных высот.

Когда человек ставит перед собой цель пройти испытание на выносливость, социальные или экономические границы для него больше не существуют. Мы одинаковы во многих отношениях. Гонки Ironman или любые соревнования на выносливость требуют от человека полной сосредоточенности на достижении высот, максимальной умственной и физической отдачи. На этом пути человек остается один на один сам с собой и должен быть честен. Это реальность в чистом виде. Время, когда он может по-настоящему оценить свой характер.

Это и есть то, что объединяет и связывает всех людей, которые когда-либо решили сделать первый шаг для достижения своих целей в гонке на выносливость. То, что, на мой взгляд, является причиной растущей из года в год популярности триатлона. Обычные люди могут делать необыкновенные вещи, и их достижения поистине невероятны. Каждый человек, который ставит перед собой цель успешно участвовать в гонке Ironman или в любых соревнованиях на выносливость, требует от себя гораздо больших достижений и умений, чем у него есть на данный момент. Человек, который осмелится бросить такой вызов самому себе, в итоге достигнет даже большего, чем ожидал. Участие в подобных гонках – это честный и чистый опыт, который помогает каждому во время соревнования найти свой ответ на вопросы разного порядка, это реальная победа, которую испытывает каждый.

Гонки на выносливость – это не коллективный успех. Здесь не важны ни ваши достижения на последней тренировке, ни то, насколько успешна ваша фирма. Теперь вся ваша жизнь построена вокруг бросаемых себе самому вызовов. На этой арене физических испытаний любая попытка облечь этот опыт в слова и донести их до того, кто никогда не принимал участия в подобных соревнованиях, была бы неполной и несправедливой. Если ваша жизнь наполнена заботой о здоровье и вы ставите перед собой цели победить в гонках, то ваши личные амбиции не только наполняют вашу жизнь смыслом, но и вознаграждают вас больше, чем что бы то ни было.

Эта книга наполнена рассказами удивительных людей, которые так же, как и все мы, постоянно поднимают свою планку в жизни, ставят себе новые задачи и отвечают на свои вопросы через участие в невероятных испытаниях. Многие из этих людей являются одними из самых успешных бизнесменов, и в конечном счете все они благодаря соревнованиям растут и как предприниматели, и как спортсмены. Их образ мыслей, который позволил им достичь огромных успехов в бизнесе, был задействован в различных сферах, что и привело их в итоге к новым целям и успехам.

Истории каждого героя этой книги показывают, что цели достигаются и жизнь наполняется смыслом только через веру в себя и приверженность делу. Успех – это не случайность. Это тяжелая работа, настойчивость, мужество менять и меняться, жертвенность и больше всего – любовь к тому, чем вы на данный момент заняты. Именно эти качества ведут вас в нужном направлении. Каждая из этих историй дает базу – некий срез мыслей, приводящих к успеху. Что является наиболее очевидным, так это то, что все мы можем мыслить подобным образом, если у нас найдется достаточно мужества, чтобы неотступно следовать своим желаниям. Если вы начнете делать то, что нужно, потом то, что возможно, то затем вдруг вы сможете сделать то, что считали ранее невозможным. Это истинный дар данной книги.

Свою жизнь профессионального атлета я начал с весьма скромных действий. В итоге я вырос в спортсмена, который добился многочисленных наград, и продолжал поднимать свою планку. Мои стремления изменились, и главным стал сам путь к достижению целей. Мои победы кажутся прямой дорогой к успеху, но все не так просто. Победы в более 250 соревнованиях за всю мою карьеру, получение титула чемпиона мира пять раз и шесть медалей в разных мировых чемпионатах – все это достигалось шаг за шагом, гонка за гонкой. Только когда вы оглядываетесь назад, на себя, заработавшего все эти звания, вы уже можете назвать это карьерой. Из всего своего опыта спортсмена, который находился на вершине мирового спорта, а также из рассказов людей в этой книге я вынес один простой факт: мы не сможем стать теми, кем мы должны быть или хотим быть, оставаясь теми, кто мы есть. Именно поставленные перед собой цели делают жизнь интересной, а достижение этих целей привносит в нее смысл. Каждый герой этой книги доказывает, что «самый лучший способ заняться чем-либо – это прекратить говорить об этом и просто начать действовать».

То, что вы делаете сегодня, может изменить все ваши последующие дни. Следуй за мечтой!

Макка

Алексей Панферов

«В борьбе сильного и выносливого всегда побеждает выносливый»

Достижения в бизнесе

Управляющий партнер New Russia Growth – компании прямых инвестиций с активами на 500 млн долларов.

Достижения в спорте

13 раз финишировал на дистанции Ironman (лучший результат 9 часов 33 минуты). Стал первым представителем России, преодолевшим дистанцию Ultraman (результат 25 часов 45 минут). Показал 13-й результат в ультра-трейл гонке HochkonigMan (99 километров с набором высоты 5600 метров).

Выход из сил

18 мая 2013 года во время соревнований Ironman Lanzarote на Канарских островах кто-то выключил солнце. Впереди было еще 30 километров марафона, а у меня вдруг резко село зрение. Все вокруг померкло, были видны только контуры крупных объектов.

Я сбавил темп и какое-то время продолжал движение почти вслепую. Вскоре меня нагнал мой друг Артем Ситников. Следующие два часа мы бежали рядом.

Вообще-то правила этих соревнований запрещают участникам помогать друг другу – за это можно схлопотать красную карточку и сойти с дистанции. Но, рискуя собственным результатом, Артем пренебрег правилами. Он помогал мне входить в повороты, предупреждал о препятствиях и постоянно морально поддерживал. Наше общение было очень похоже на разговор капризного ребенка и мудрого родителя. Ребенок все время ноет: «А если я не дойду? Если в пути пропаду?» А родитель его успокаивает: «Да тут делать-то нечего. Больше разговоров».

Перед самым финишем солнце снова включили – зрение пришло в норму. В тот день я завершил гонку с результатом 12 часов 11 минут. Это был мой девятый Ironman и далеко не лучший показатель. Но только в гостинице я осознал, что сегодня едва не потерял зрение. Ведь когда речь идет о таких запредельных нагрузках, игра с собственным организмом становится похожа на лотерею: никто не знает, как он поведет себя в критический момент.

В жизни бывают чрезвычайные ситуации, когда поступаешь глупо. Потом анализируешь свое поведение и приходишь в ужас: «Боже, что я творил! Я больше никогда так не поступлю!» Но снова наступает момент, когда необходимо напряжение всех сил, и здравомыслие вновь отступает. Ты говоришь себе: «Ну и что!» – и опять ведешь себя безрассудно. Наверное, это что-то, заложенное природой. Инстинкт, который в некоторых ситуациях помогает выжить. Наша жизнь – она ведь устроена точно так же. Можно всегда оставаться в зоне комфорта, но если хочешь чего-то добиться – приходится из этой зоны выходить через стресс, боль и страдания. Любое движение вперед – это испытание на выносливость. Ironman – просто упрощенная модель.

Шаболовка, 37

Я родился и вырос в Москве совсем рядом со знаменитой Шуховской телебашней. Миллионы советских школьников присылали туда тонны писем, а я был абсолютно равнодушен к этому сооружению. Гораздо больше меня интересовала обычная хоккейная коробка, которая располагалась в соседнем дворе. В нашем доме жила научная интеллигенция, а рядом – работники завода «Красный пролетарий». Такое соседство рождало немало подростковых конфликтов и драк, поэтому право выйти на лед нужно было еще завоевать.

В 6 лет к увлечению хоккеем прибавился настольный теннис. Выбор был сделан исключительно по территориальному признаку – это была ближайшая к дому спортивная секция. Вскоре пошли выезды на соревнования в другие города и первые неприятные сюрпризы. На сборах была сильная дедовщина, прямо как в армии, вплоть до избиений и унижений. Меня от всего этого спасал Леня Меламед, который с тех пор успел стать крупным предпринимателем, руководителем МТС, АФК Система, Роснано и еще много чего. А тогда он был моим куратором-наставником. Здоровый такой дядька, взрослый уже. Я с ним делился родительскими посылками, а он меня оберегал от дедовщины. Мы играли на всесоюзном уровне, даже заняли однажды первое место в командном чемпионате Москвы. Но в индивидуальном формате я не блистал. Есть такой синдром – «чемпион тренировок», он у меня всегда был выражен в полной мере. Я очень нервничал во время соревнований. А в настольном теннисе нервы – это главное. Если ты работаешь на трясуне – то проигрываешь начинающим.

У меня была типичная советская семья физиков-математиков – убежденных коммунистов, честных трудяг. Дедушка – ректор Московского государственного текстильного института, бабушка – начальник отдела образования Октябрьского района, мама работала в НИИ прикладной математики имени Келдыша при АН СССР, все очень успешные и статусные. Но особым материальным благополучием в нашем доме никогда не пахло. Ни дач, ни машин, ни привилегий мы не знали, самым роскошным предметом интерьера было пианино. На отдых ездили в лучшем случае в Сочи по путевке экономкласса: деревянные домики, удобства на улице, постель, керосинка, а холодильник перли на своем горбу со склада. Неудивительно, что в середине 80-х, когда в стране появились первые бизнес-возможности, я не смог остаться в стороне. Уже будучи в последнем классе школы, я начал потихоньку фарцевать и втайне от родителей зарабатывал больше, чем все члены семьи вместе взятые. Но в эту сферу жизни влекла не столько жажда наживы, сколько любопытство.

Одна из схем обогащения выглядела так. В гостиницу «Белград» югославы привозили товар, который можно было закупать и официально развозить по комиссионкам. Главное – соблюдать установленные лимиты: на один паспорт магазин принимал не больше десятка вещей одного артикула. Подряжаешь на это друзей, знакомых – и вперед. Самый ходовой товар – гавайские рубашки, вареные джинсы и электронные часы (мы их называли «семечками»). Себестоимость этих часов у югославов 25–30 рублей. Мы покупали их у старшего бригады по 35–40 рублей. Цена в комиссионном магазине уже 65 рублей. Минус 10 процентов, которую брало себе государство. Итого 25 рублей с каждой «семечки» прилипало.

Но даже фарца учебе не мешала. Школу я закончил с четырьмя четверками. Самое смешное, что одна из них по физкультуре – подвела дисциплина. По профильным предметам я был на хорошем счету, мне прочили мехмат МГУ, но в результате я оказался в МИРЭА, Московском институте радиотехники, электроники и автоматики. В те времена я совершенно не заморачивался насчет выбора вуза. Пришли большие перемены, и уже тогда было понятно, что жить придется в какой-то совсем другой реальности. Главное – получить высшее образование, а какое именно – было уже без разницы, никакого прикладного значения это не имело.

Кредитно-денежная политика

Среди миллионов бессмысленных аббревиатур на планете Земля есть и такая: АМ-2–87. А – это факультет кибернетики, М – отделение медицинской аппаратуры, 2 – номер группы, 87 – год поступления. В группе АМ-2–87 старостой никто быть не хотел. Я был единственным, кто согласился.

Главной должностной обязанностью старосты была необходимость каждый месяц вовремя выбивать для своих студентов стипендию. В те времена это были еще не символические, а вполне реальные деньги: 55 рублей – обыкновенная стипендия, 78 – рублей повышенная. Для сравнения: взрослый библиотекарь со стажем зарабатывал рублей 90, инженер – 140, заслуженная учительская пенсия была 120–130 рублей. Но чтобы получить эти деньги, нужно было отстоять несколько часов в очереди к окошечку, в котором сидела тетушка известной любому советскому человеку породы: «Вас много, а я одна!» И тогда я сделал одногруппникам предложение, от которого они не смогли отказаться.

Я сказал: «Ок, я готов стать старостой. Вы всегда будете получать стипендию вовремя, ни минуты не простояв в очереди. В качестве ответной любезности я прошу лишь перетерпеть первый месяц. То есть я вам один раз задержу выплату денег, зато потом все пять лет вы будете их получать вовремя и без очереди». Фактически я предложил им выдать мне беспроцентный кредит в размере месячного бюджета всей группы. Они согласились, и таким образом мне удалось существенно увеличить объем закупок электронных часов, гавайских рубашек и прочих комиссионных товаров. Спустя много лет я узнал, что точно такая же схема «кредитования» в то время приходила в головы очень многим будущим крупным бизнесменам.

Кожаные куртки

Как я стал предпринимателем? Очень просто.

20 мая 1991 года Верховный Совет СССР принял закон, который кардинальным образом упростил порядок выезда граждан страны за рубеж. Теперь съездить за кордон мог практически любой советский человек. В считаные недели государство получило новую отрасль экономики – челночный бизнес.

В один прекрасный день я тоже запрыгнул в поезд «Москва – Варшава». У меня даже денег на обратный билет с собой не было. Я знал только, что в Польшу надо везти часы «Полет», ложки-вилки, утюги, электроинструменты и вообще – все железное и тяжелое. В Варшаве и Кракове тогда уже вовсю работали рынки-стадионы, где все это моментально продавалось за местную валюту – злотые. Потом на эти злотые нужно было купить доллары, привести их в Москву, умудриться обменять по курсу один к четырем, закупить утюги-дрели – и снова в Варшаву.

Вскоре я нагулял оборот и стал возить товар в оба конца. Из Польши в Москву в моих баулах поехали пуховики, шмотки, жвачки и прочие диковинки капиталистического мира. На первых порах это еще нельзя было назвать бизнесом. К тому времени я женился, у нас с Татьяной родился сын, надо было кормить семью. Но очень скоро стало понятно, что один я уже не справляюсь, пора собирать команду. Так у меня появились компаньоны – друзья детства с Шаболовки.

Тем временем на рынках страны стали появляться первые рэкетиры – ребята в спортивных костюмах и кожанках. Потом они начали заходить в офисы. Первая наша попытка решить проблемы с безопасностью через знакомых оказалась неудачной – один очень нехороший человек навел на нас бандитов-беспредельщиков, пришлось выдержать в своей квартире многодневную осаду. Не помогли даже связи Татьяны, у которой папа был полковником милиции. Государственные органы в тот момент уже не решали ничего, весь хозяйственный арбитраж был в руках криминальных структур.

Выбраться из этой передряги удалось при помощи людей из солнцевской группировки. К тому времени бандиты потихоньку стали делиться на тех, кто умел работать только паяльниками-утюгами, и тех, кто уже научился дружить с головой. Криминалитет второго типа очень быстро смекнул, что банальный рэкет много денег не приносит, с предпринимателями нужно дружить, помогать им развиваться, выстраивать совместные проекты. Что бы сейчас ни говорили про солнцевскую преступную группировку, для своего времени это были, если так можно выразиться, очень передовые бандиты. Умные, вменяемые, бизнесово ориентированные ребята. У них по отношению к нам был чисто предпринимательский подход: вы занимаетесь бизнесом, мы предоставляем безопасность и вместе зарабатываем. Решим любые ваши проблемы по первому требованию.

У нас появились новые направления деятельности: Турция, Арабские Эмираты, Южная Корея. У каждой страны была своя специализация: кроссовки, кожаные куртки, компьютеры, бытовая техника. Мы были в авангарде этого процесса, через три года у нас уже все было отстроено по уму. Мне теперь не надо было мотаться с партией товара за границу: в каждой стране у нас были свои поставщики, они отгружали заранее оплаченный груз, в Москве его встречали наши партнеры и развозили по торговым точкам, которые предоставляла наша крыша. Триста процентов прибыли можно было заработать за пару месяцев.

Сегодня все ругают девяностые, называют их лихими, а по-моему, офигенное время было, драйвовое. Большие возможности, сумасшедшие карьеры, не каждому поколению так везет. Я тогда вполне соответствовал своей эпохе, был из тех, кто мог спросить: «Если такой умный, почему такой бедный?» Но вместе с тем подступало тогда и чувство какого-то беспокойства. Безотказная интуиция подсказывала: долго так продолжаться не может, пора меняться.

Трудовая книжка

Из челноков в банковский бизнес меня затащил мой друг Антон Большаков. Это человек с такой трудовой книжкой, каких, наверное, в России теперь уже долго не будет. Вот ее краткое содержание всего за шесть лет с 1989 по 1995 годы: слесарь-сборщик третьего разряда, шофер-водитель в «Интуристе», кассир-операционист в «Альфа-банке», старший дилер отдела финансовых операций, зампред правления банка «Зенит».

Сегодня Антон – крупный предприниматель и контролирующий акционер банка «Веста». А когда он уходил из шоферов в банковские служащие, его коллеги по гаражу над ним смеялись: «Вот дурак! Куда ты идешь? Здесь-то ты всегда на хлеб с маслом заработаешь. А там банк какой-то, голая зарплата. Эх, молодежь!»

Когда мы пришли к своим солнцевским «кровельщикам» и заявили, что уходим из бизнеса, нам пришлось выслушивать похожие речи: «Да вы что, да вы куда? Да там вы будете на дядю работать, а здесь сами себе хозяева. Хотите, магазин вам купим? Хотите, целый рынок в управление дадим? Только работайте! Нет, не хотите? Ну, хорошо, тогда с вас мзда за полгода вперед и счастливого жизненного пути. Решите вернуться – всегда пожалуйста».

Когда мы с моими друзьями делили челночный капитал, у каждого на руках оказалось по восемьдесят тысяч долларов. Огромные по тем временам деньги, но нам уже было понятно, что это потолок, а новые времена открывают новые возможности. Тот же Антон Большаков тогда уже работал в «Альфа-банке» младшим трейдером и получил свой первый честно заработанный бонус в сто тысяч долларов. На меня это произвело впечатление, я решил, что пора получать серьезное экономическое образование и подал документы в Московский институт международного бизнеса. Сам Антон меня отговаривал: все равно никто в наших вузах ничего про экономику не понимает, только время потеряешь. В каком-то смысле он был прав. Будущими банкирами впоследствии стали те, кто понятия не имел, что такое учетная запись и депозитный сертификат – дерзость и напор были важнее. Тем не менее все очень быстро учились на практике, а кто имел хоть какое-то экономическое образование – учились быстрее других.

Первый миллион

На стажировку я пришел в «Альфу» в отдел ценных бумаг. Это был совершенно новый мир, в котором мне было интересно всё. Что такое ГКО и вообще ценная бумага? Как происходит торговля – ты просто на кнопки нажимаешь или прямо как в кино кричишь и руками машешь? В чем романтика профессии? Мы были первопроходцами, мы быстро напитывались знаниями и амбициями. Поэтому ничего удивительного, что вскоре несколько сотрудников «Альфы» решили отпочковаться и под конкретного клиента – «Татнефть» – создать собственный бизнес.

Так появился банк «Зенит», в котором я оказался в числе первых шести сотрудников. Заниматься приходилось всем, вплоть до мелких хозяйственных вопросов, работали круглосуточно, без выходных. Нормальных ресторанов тогда еще не было, обедать ездили к какой-то бабушке на «Юго-Западную», оттуда устраивали гонки на машинах – кто быстрее вернется в офис. Моя карьера развивалась стремительно, вскоре я уже был членом правления, ответственным за весь инвестиционный блок. Вот только на уровне доходов это почти никак не отражалось.

В любом банке основной кусок пирога делится наверху. Если ты не входишь в число избранных, ты всегда аутсайдер. Почему я не попал в этот круг? Наверное, посчитали слишком молодым. Все эти семь лет я честно, по-пионерски работал за сравнительно небольшие деньги, набирался опыта. У меня нет претензий к этим людям, они аккуратно выполняли по отношению ко мне наши договорные обязательства. Но и естественный ход вещей было не остановить.

Однажды мы проводили большую сделку, и я познакомился с Владимиром Рашевским, вторым человеком в МДМ-банке. Он сказал: «Мне нужен сотрудник, который возглавит работу с инвестициями». Так я оказался в МДМе. За первые же три месяца я там заработал столько же, сколько за семь лет работы в «Зените».

Жалею ли я о потерянном времени? Я не считаю его потерянным. Как сказал Конфуций, учитель приходит, когда созрел ученик. Есть люди, у которых этот момент не наступает никогда. Я знаю вечных челночников, вечных трейдеров – им там удобно, они не готовы проверять себя на прочность, не хотят выходить из зоны комфорта. Ведь это огромный стресс. В МДМ-банке мне пришлось общаться с топовыми клиентами, крупнейшими предпринимателями и политиками нашей страны. Разговор с умным человеком, с гроссмейстером, который гораздо лучше тебя понимает происходящее, – это не просто «здрасьте», это то, в чем надо как-то выживать. Твой собеседник залезает тебе в мозг. А когда тебе залезают в мозг, это больно. И если ты остановишься, эта боль тебя добьет, а если продолжишь движение – сделает сильнее.

На три буквы

История МДМ-банка началась еще в 1991 году, когда его будущий основатель Андрей Мельниченко, студент физфака МГУ, открыл на Октябрьской площади самый большой в столице обменник. Вскоре обменников у него стало несколько – в Москве, Питере, Новосибирске. А в 1993 году вышел закон, запрещающий заниматься валютно-денежными операциями без банковской лицензии. Пришлось ее оформлять. Так появился банк «Московский деловой мир».

До конца девяностых МДМ скромно просидел во втором эшелоне: приватизационные схемы, залоговые аукционы, государственные финансовые потоки – список упущенных возможностей мог бы расти и дальше. Звездный час этой организации наступил после кризиса 1998-го. В этот момент стали рушиться гиганты типа Инком-банка, СБС-Агро, банка «Империал». Мельниченко вовремя сориентировался, перехватил ряд крупнейших клиентов и вырвался в лидеры. А пока фондовый рынок пребывал в коматозном состоянии, новая финансовая группа успела сколотить промышленную – купила пакеты акций Трубной металлургической компании, Еврохима, СУЭКа. Это был уже бизнес нового поколения и успех нового типа. Абсолютно рыночными методами компания добилась того, что еще совсем недавно можно было сделать лишь методом большого хапка.

Первые два года работы в МДМе – это было лучшее время в моей жизни. В этой компании действовала гениальная модель управления, основанная на полном доверии и предпринимательской культуре. Зачем ставить человека в рамки постоянного контроля? В этих рамках он перестает быть эффективным. Надо просто делегировать ему достаточные полномочия, договориться о разделении прибыли – и никогда этих договоренностей не рушить. Зарплата? Какая зарплата? Зарплата – это издержка. Вместе заработаем денег – поделимся. В результате ты работаешь внутри чужого бизнеса фактически как предприниматель. Неудивительно, что МДМ стал кузницей кадров, из него впоследствии вышло много успешных бизнесменов, инвесторов, менеджеров.

В довольно скучном банковском деле инвестиционный блок – это, пожалуй, самый интересный участок работы. Он состоит из нескольких направлений. Самое простое – это трейдинг, покупка-продажа всего, что блестит: акций, валют, облигаций. Более интересная вещь – корпоративные финансы, вывод компаний на финансовые рынки. Клиент получает средства на развитие, банк – процент от сделки, и все довольны.

Но по мере того как мы работали с перспективными компаниями и наблюдали за их дальнейшим стремительным ростом, мы стали понимать, что результат наших усилий гораздо ценнее той комиссии, которую мы за это получаем. Что такое 0,5–2,0 процента от сделки при грядущем росте капитализации компании в два-три раза? Нам стало интересно хотя бы часть комиссии получать в виде акций. Но это уже не банковская деятельность. Это уже фондовая деятельность.

Так у нас органично возникла идея собственного бизнеса – создать фонд прямых инвестиций, где МДМ-банку принадлежал бы контрольный пакет акций, а нам как менеджерам – блокирующий пакет. Мы получили согласие руководства и стали активно работать в этом направлении. Но когда уже почти все было готово, ключевые акционеры МДМа решили разделить активы. Андрей Мельниченко вышел из бизнеса, взяв себе пакеты акций принадлежащих банку промышленных предприятий, а его партнер Сергей Попов, наоборот, решил сосредоточиться на финансах. Банку наше рискованное начинание оказалось попросту не нужным. И тогда мы решили, что оно нужно лично нам. Так появился фонд NRG – New Russia Growth.

Дешевые понты

Ученик снова созрел, и учитель снова пришел. Но созревание произошло не вдруг, оно формировалось все эти годы – медленно и неотвратимо. Первый серьезный звоночек прозвенел еще в 2005-м. На другом конце линии был мой старый приятель Олег Тиньков, который собирался привлекать еврооблигации для финансирования Tinkoff Credit Systems.

– Ну что, МДМ будет выпускать мои облигации или нет? – с места в карьер начал Олег.

Я в ответ вальяжно промурчал, что его проект пока еще рейтингом не вышел, поэтому если МДМ за это и возьмется, то за комиссию раза в три больше стандартной.

– Слышь, ты! – жестко оборвал Тиньков, в котором в этот момент проснулся обыкновенный кузбасский пацан. – Вот ты когда станешь предпринимателем, тогда и будешь так со мной разговаривать. А пока ты наемный работник, то есть вообще не в моей категории. За что я тебе должен платить? За то, что ты на «Феррари» ездишь?

Стыдно признаться, но я тогда и правда ездил на «Феррари». Я чувствовал себя неимоверно крутым инвестбанкиром, весь мир был у моих ног, крыша уже потихоньку шуршала шифером. Мой «Феррари» в 2003 году был одиннадцатый в Москве. Но скоро на меня пролился холодный душ – и очень вовремя.

Однажды позвонили журналисты из одного гламурного издания и предложили сделать статью про меня и мой крутой автомобиль. Причем совершенно бесплатно. Я согласился. Мы целый день ездили по Москве, они меня снимали в разных позах и ракурсах. Когда мой руководитель увидел публикацию, он сказал: «Ну ты козел!» Я был в шоке: «Как козел?! Это же пиар для нашей компании!» – «Слушай, как свои бабки потратить – твое личное дело, не путай эти хотелки с бизнесом. И вообще «Феррари» – не предмет для гордости. Скорее наоборот».

Это был хороший урок. Но сейчас я понимаю: чтобы выйти на новый уровень, мне надо было все это пережить. И «Феррари» пережить, и 150 подчиненных, и 35 секретарей, и полный кабинет подарков на день рождения. Я ведь тогда на Тинькова страшно обиделся, но потом постоянно вспоминал его слова, они меня прямо выжигали изнутри. Я вдруг понял, что мне было гораздо более драйвово во времена челночества, когда я имел непосредственный контакт с тем, что делаю. Настало время снова выходить из сил, иначе – деградация.

Туризм для денег

Это был 2006 год, лучшее время для старта инвестиционного бизнеса. Впереди были два самых благополучных года в новейшей истории России. Деньги у инвесторов лезли буквально из ушей, а знаний о том, как и во что их вкладывать, не хватало. Поэтому эти люди шли к нам.

Что такое инвестиционный бизнес? С известной долей упрощения можно сказать, что это турбизнес для инвестиций. Отправляясь в незнакомый регион мира, вы, конечно, можете сами купить авиабилеты, забронировать отель, понять, как работает общественный транспорт, изучить местный язык, культуру и список достопримечательностей, которые стоит посмотреть. Потратите уйму времени, и еще не факт, что таким образом сэкономите. Гораздо надежней обратиться к услугам туристической компании, которая предложит тур под ключ.

Инвестиционные фонды – это те же туроператоры, только клиентами тут являются крупные инвесторы, например, зарубежные. Они хотят вкладываться в Россию, но не обладают достаточным опытом и знаниями на местном рынке. Поэтому прибегают к услугам местных фондов с хорошей репутацией. Нашим крупнейшим партнером стал Европейский банк реконструкции и развития (ЕБРР). Когда такой системообразующий гигант мировой экономики доверяет тебе свои финансы, это хороший маркер – рядом готовы положить деньги десятки других крупных игроков. Если честно, я сам сегодня ни за что не доверил бы свой капитал таким людям, какими мы были тогда. Но на тот момент команда NRG была одной из немногих на рынке, кто умел генерировать избыточную денежную массу в интересные сделки. Нам верили, и мы старались это доверие оправдать.

Однажды я рассказывал одному человеку, далекому от экономики, о том, как совершаются сделки. Он слушал, слушал, а потом сказал: «Такое ощущение, что ты рассказываешь о том, как заключаются браки».

И он был не далек от истины.

Сделка должна быть красивая, гармоничная, интересная. В идеале от этой работы ты получаешь прежде всего эстетическое удовольствие. Гармония сделки – это когда все ее участники оказываются в выигрыше, никто не чувствует себя обделенным. Вот встретились два, три, четыре одиночества, у каждого есть какая-то потребность. Стороны сели, поговорили, друг другу помогли, и каждый на этом заработал, реализовал какой-то свой важный замысел.

Но это «сели, поговорили» чаще всего растягивается на месяцы, а то и годы. Каждая сделка – отдельная жизнь. Я уже знаю все этапы этого процесса. Сначала люди изучают друг друга. Ты учишься у него, он учится у тебя, вы мысленно проживаете свое совместное будущее умом и сердцем. Потом возникают болезненные явления, появляются нарывы, мы уже ждем, когда их прорвет, мы уже знаем, что этот этап тоже нужно пройти. Дальше идет откат назад, начинается сближение с другой стороны – и вот, наконец, сделка выкристаллизовывается, расцветает, получается красота.

Если сравнить экономику с процессом обмена веществ, то инвестиционный бизнес – это легкие, которые качают в организм кислород. В случае с сегодняшней Россией – эти легкие прокурены, хрипят, но все-таки дышат. Сейчас мы работаем против тренда: все хотят деньги из страны выводить, а мы пытаемся их возвращать. Задача непростая, но интересная. Недостаток ресурсов заставляет быть еще ближе к реальному сектору, и это хорошо, это правильно. Я уверен, что в двух-, трехлетней перспективе наша экономика вернет утраченные позиции, мы войдем в новый виток роста. И на этом кризисе выиграют оптимисты – те, кто мыслит глобально, но действует локально и верит в перспективы своей страны.

А в «Феррари» я очень скоро наигрался и продал его в том же году. Не очень удобная машина: посадочных мест всего два, бензина жрет много, а разогнаться как следует все равно негде. Дал объявление, через пять минут позвонил какой-то грузин: «Где моя ласточка?!» В тот же день приехал, купил, а на прощание сказал: «Ты сегодня смотри в окно, я буду весь день по набережной кататься, туда-сюда, туда-сюда». И ведь действительно катался. Удивительный человек.

Сначала был живот

В жизни каждого человека обязательно наступает момент, когда он на собственном опыте убеждается, что здоровье все-таки существует. Первые 10–15 лет мужской карьеры – это, как правило, горючая смесь неумеренного трудоголизма и умеренного алкоголизма. Если по истечении этого времени ничего в своей жизни не поменять, то в следующие 10–15 лет пропорции зеркально меняются – умеренный трудоголизм сожительствует с неумеренным алкоголизмом. Если и после этого ничего не изменить, то остается лишь походкой хромой утки доковылять до пенсии и торжественно встретить возраст дожития.

На протяжении всего челночества и семи лет в банке «Зенит» я совсем отдалился от спорта. Пил не то чтобы много, но вся жизнь так или иначе вращалась вокруг алкоголя. Даже если за вечер выпиваешь полбутылки вина, но делаешь это системно, – жизнь приобретает определенный цвет, запах и вкус. Постепенно этот вкус стал надоедать. Организм начал посылать недвусмысленные сигналы: «Мужик, ты чего?!»

Первое «ты чего?!» прозвучало в 2000 году. Тогда после долгого перерыва я вышел с друзьями на поле погонять мяч. Первый же рывок в атаке закончился плачевно: в глазах потемнело, пришлось сесть на траву и схватиться за голову: «Это что же такое? Я, лучший спортсмен в классе, всего за десять лет все растерял?!»

В том же году к нам в гости однажды нагрянули друзья, которых мы с Татьяной сто лет не видели. Хорошо посидели, выпили, а потом разведка донесла их впечатления: «У Лехи появился животик». Животик? У меня животик?! Посмотрел в зеркало – да, действительно, над трусами что-то такое висит.

Посрамленное мужское самолюбие требовало срочной инъекции эндорфинов. Первое, что пришло в голову, – та самая хоккейная коробка на Донской улице, вокруг которой прошло все мое детство. Недолго думая, я создал при МДМ-банке хоккейную команду, и мы с коллегами стали 2–3 раза в неделю ездить в Лужники. Тренировал нас знаменитый советский хоккеист Сергей Бабинов. Когда команда достигла определенного уровня, мы стали делать выезды в Татарстан, Омск, Ригу – играли с предпринимателями, чиновниками, партнерами по бизнесу.

Импульсивные нагрузки, которые давал хоккей, помогали быть в тонусе, но лишний вес не исчезал. Третий удар по моему самолюбию был нанесен в 2003 году. После очередной презентации перед потенциальными клиентами ко мне подошел старый знакомый: «Слушай, я тебя не сразу узнал». – «Почему?» – «Ну… у тебя… это… лицо немного изменилось. Шире стало раза в полтора».

Я вдруг понял, что начинаю себя ненавидеть. Нет, я не был жирдяем, не страдал одышкой, мой вес превышал норму всего на десять килограммов. Но я по натуре перфекционист, поэтому мне и этого хватило. Последней каплей стала поездка в Кейптаун в 2004 году. Там с нами работал гид, который каждый год бегает «Марафон двух океанов» – пятьдесят три километра по горам. А я тогда и пяти не мог пробежать! В этот момент я решил: «Все! Хоккей убираем на второй план. Нужно заниматься спортом на выносливость. Где тут у вас можно кроссовки купить?»

Тяжелое похмелье

Мои друзья шутят: если уж Панферов за что-то берется, то умри все живое. У меня и правда всегда была репутация зачинщика, который осваивает что-то новое, а потом увлекает за собой всех остальных. Впрочем, первой жертвой своего нового увлечения чуть не стал я сам. Я начал бегать с маниакальным упорством. Простая идея – воспользоваться услугами профессионального тренера и как-то систематизировать свои занятия – почему-то пришла мне в голову не сразу. Результат такой беспечности не заставил себя долго ждать.

Прихожу я однажды после тренировки в банк, сажусь за стол – и не смог понять, что со мной происходит. В сердце аритмия, в теле невесомость, я начинаю куда-то проваливаться, меня накрывает паническая атака, кажется, что прямо сейчас я умру. Слава богу, в этот момент в кабинет зашел мой друг Витя Жидков – он схватил меня под мышку и потащил в медицинский кабинет.

Там меня откачали, но я так и не понял, что это результат перетренированности, и продолжил заниматься в том же духе. Похожие состояния стали повторяться, меня увозили на «Скорой», делали капельницу, кровь из ноздрей хлестала фонтаном. Так продолжалось до тех пор, пока я не загнал себя окончательно.

Из этого состояния пришлось выходить несколько лет. Врачи диагностировали вегетососудистую дистонию на фоне срыва функционирования адаптивных процессов организма, прописали курс транквилизаторов. Хотели даже на пару недель в психоневрологическую клинику положить. Слава богу, нашлись специалисты, которые вытащили меня из этого состояния без применения жестких психотропных препаратов. Стало наконец очевидно, что пора найти хорошего наставника, который будет правильно распределять нагрузки. Так в моей жизни появился Дэвид Вордэн из Солт-Лейк-Сити, известный в Америке тренер по триатлону.

Как ни странно, своему успеху Дэвид во многом обязан стране, которая когда-то называлась СССР. Те методики, которые он мне предложил, были разработаны у нас еще в 70-е годы для советской олимпийской сборной. Это так называемая теория периодизации. Ее суть очень проста: нагрузки должны быть не линейными, а периодическими. В целом надо следовать возрастающему тренду, но по принципу «три шага вперед, один назад». Ты даешь организму мощнейшую нагрузку, он заходит в красную зону, где еще никогда не бывал, но потом надо немного отступить, чтобы он адаптировался. Правильное сочетание отдыха и усилий как раз и дает необходимый рост физической формы. Это, кстати, актуально и для умственной деятельности! Как мы в институте готовимся к сессии? Если зубришь до утра перед самым экзаменом, то приходишь – дурак дураком. А если вечером отложишь учебник и хорошенько выспишься, то наутро вдруг выяснится, что ты все знаешь. Неудивительно. Ведь мозг – та же мышца.

Изобретение велосипеда

Под присмотром Дэвида Вордэна мой организм стал понемногу приходить в норму, вот только появилась другая проблема. Просто так бегать становилось скучно, начался естественный кризис мотивации. Ради чего продолжать занятия? Куда расти? Профессионалом все равно уже не стать, а бег ради бега – неинтересно.

И тут на горизонте снова появился Олег Тиньков. Когда-то, еще в юношеские годы, он был мастером спорта по велогонкам и теперь переживал рецидив этого увлечения на фоне кризиса среднего возраста. Олег нам сказал: «Ребята, а чего это вы по уши погрязли в этом беге, ездить на велосипеде ведь гораздо интересней!» Моя супруга Татьяна идею поддержала: «Прокатимся по Европе! Надоели эти автомобильные путешествия. Один винный погреб, другой винный погреб. Только задницы себе нажираем да ссоримся постоянно».

В общем, решили попробовать. Вместе с женами полетели во Францию и проехали за три дня двести семьдесят километров вдоль реки Луары. Там очень красивые замки, балдежная природа, старинные города, в которых со времен д’Артаньяна не изменилось ничего – только автомобили пришли на смену лошадям. А главное – когда едешь по стране на велосипеде, чувствуешь ее кожей, и это не сравнится ни с автомобилем, ни с мотоциклом. Ты всегда в тонусе, все твои друзья на позитиве, у местных жителей к велопутешественникам тоже исключительно доброжелательное отношение. Нас это ужасно зацепило. С тех пор такие дружеские покатушки стали регулярными, по одной-две в год, в результате чего мы объездили всю Европу.

И тут у нас в New Russia Grouth появился Павел Назаров, которого мы взяли с американского рынка, где он работал на Уолмарт. Павел уже занимался триатлоном и сказал: «Ребята, а чего вы тормозите? Вы ведь уже бегаете, ездите на велосипедах, остается только добавить плавание – и можно попробовать замахнуться на Ironman».

Я очень хорошо помню этот разговор, он состоялся в ресторане «Луч» на Пироговской улице, где мы обедали в компании Андрея Добрынина и Вити Жидкова. Павел нам рассказывал про «железную» дистанцию, и для нас это звучало просто как космос. Мы сидели ошарашенные и думали вслух: «Нет, ну Ironman – это, конечно, нереально, чего тут говорить. Но в каком-то более простом формате триатлон вещь интересная, надо попробовать».

Следующим потрясением стала поездка к Дэвиду Вордэну в Солт-Лейк-Сити.

– Тренировки просто ради тренировок – такая схема не работает, – сказал мне Дэвид. – Я вижу, ты увлекающийся человек, у тебя должна быть мотивация, цель.

– Ну… может быть, цель… это Ironman, – робко ответил я и морально приготовился к снисходительной усмешке. – Может, через пару-тройку лет я смогу его сделать?

Снисходительная усмешка действительно последовала, но совсем по другому поводу.

– Через пару-тройку лет?! Да ты с ума сошел! Давай планировать на ближайшее лето.

Космос оказался намного ближе. Я почувствовал себя Гагариным, которому только что сообщили дату его будущего полета.

В мае того же года мы с Андреем Добрыниным и Витей Жидковым попробовали в Италии короткий триатлон, так называемую олимпийскую дистанцию: 1500 метров заплыв – 40 км велосипед – 10 км бег. Я пришел предпоследним. Но меня это только подстегнуло. Стало понятно, что Ironman при правильном, системном подходе – вещь абсолютно реальная, никак не связанная с риском для жизни. Загнать себя до инфаркта можно, конечно, и на десяти километрах. Но только если не слушать свой организм.

А организм говорит вот что. У нашего тела есть всего два источника энергии – углеводы и жиры. Углеводов без дополнительного питания хватит всего лишь на час-полтора, дальше неизбежен коллапс – и это никак не зависит ни от физической подготовки, ни от силы воли. Это просто химическая реакция: как только у тебя заканчивается гликоген в крови, мышцы перестают работать, и даже психика рушится – резко портится настроение, все сразу предстает в черном цвете. А вот жира в любом, даже самом худом человеке хватит на много марафонов подряд. Но работает эта батарейка только в аэробном режиме, то есть в определенных пульсовых зонах – относительно медленных. Поэтому главная задача тренировок на длинные дистанции – разгонять процесс метаболизма. Нужно много работать в низких пульсовых зонах, связанных с переработкой жира, постепенно повышая анаэробный порог.

Болезнь железная

Выносливость – удивительное явление природы. Большинство людей уверены, что это величина, производная от силы. Чем сильнее организм, тем он выносливей. Это не так, и тому есть масса подтверждений. Вот, например, простой вопрос: кто сильней – человек или лошадь? Конечно, лошадь. Значит ли это, что лошадь выносливей человека? Жители валлийской деревни Лланвртид точно знают, что нет.

Однажды дождливым ноябрьским вечером 1979 года в местном пабе вспыхнул спор между Гордоном Грином, хозяином питейного заведения, и Глином Джоунсом, лучшим охотником в здешних краях. Грин утверждал, что на длинной дистанции человек в состоянии обогнать лошадь. Джоунс категорически возражал. С тех пор в Лланвртиде каждый год проходит 35-километровый забег, в котором соревнуются бегуны и всадники. В этих соревнованиях происходит невероятное: двуногие регулярно приходят к финишу быстрее четвероногих, а дважды в истории забегов даже были случаи победы людей над животными в общем зачете. В 2004 году марафонец из Бедфорда Хью Лобб оставил позади всех участвующих в забеге сорок семь всадников, финишировав с результатом 2:05. Еще через три года его достижение повторил немец Флориан Холзингер. А хозяин местного паба не только выиграл спор, но и озолотился благодаря ежегодному притоку туристов, которые хотят собственными глазами увидеть это чудо природы.

Свой первый полный Ironman я проплыл, проехал и пробежал 1 августа 2010 года в немецком Регенсбурге. На старте мечтал сделать дистанцию за двенадцать часов. Результат на финише – 10:45.

С чем можно сравнить ощущения этой победы? Вспомните день своего поступления в вуз. Вы идете к доске объявлений, где вывешены имена тех, кто сдал все экзамены. Водите пальцем по строчкам, и вдруг – да, все совпадает, и имя, и фамилия, и отчество. Вы поступили! Вы не зря готовились столько лет! А теперь увеличьте это ощущение на порядок – и это будет сопоставимо с тем, что чувствует человек, когда пересекает финишную черту и слышит свое имя вместе с фразой «You are an Ironman!».

То, что стало происходить со мной после первых побед, некоторые триатлеты-любители называют «болезнью железного человека». Стиль жизни, в котором все подчинено главной задаче – улучшить свои показатели на самой трудной дистанции в мире, – захватывает, как наркотик. Ты начинаешь жить от соревнования до соревнования. Тебя влечет туда сама атмосфера. Вокруг куча позитивных людей. Среди них много точно таких же, как ты, – предпринимателей, достигших успеха благодаря своей жизненной выносливости, марафонской философии, умению ставить и решать задачи на грани возможного. Тут есть даже люди, которые сделали Ironman 100 раз и более. Наука преодоления этой дистанции стала библией их жизни, и ты начинаешь равняться на них.

Когда ты в очередной раз бежишь заключительный марафон, кажется, что даже этот асфальт, который в любой момент может ударить тебе в голову, несет какое-то тайное знание, недоступное тем, кто здесь не бывал, кто не рисковал, кто сам себя не испытал. Иногда это приводит к деструктивным последствиям: люди настолько погружаются в триатлон, настолько вживаются в роль супермена, что теряют бизнес, семью и здоровье. «Если ты до сих пор не развелся с женой, значит, недостаточно хорошо тренируешься», – гласит расхожая «железная» мудрость. Я бы к этому добавил: «А еще это значит, что твоей жене хватило обыкновенной житейской мудрости». Мне в этом смысле повезло. Татьяна к моему увлечению всегда относилась снисходительно и философски: «Когда у мужчины кризис среднего возраста, он обычно начинает либо пить, либо гулять, либо и то и другое. Так что я считаю, что мне еще повезло».

Но эйфория этих гонок неразрывно связана с переживаниями и нервными срывами. Помните, я говорил, что еще в детстве был чемпионом тренировок? В какой-то степени этот синдром меня преследует до сих пор. Уже за сутки до старта, как только я ставлю велосипед в транзитную зону, начинается сильнейший нервяк. Я мечтаю хоть раз выспаться накануне дистанции, но ничего не могу с собой поделать – утром встаю абсолютно разбитый. Тренер меня успокаивает: одна ночь ничего не решает. И он прав: как только звучит выстрел стартового пистолета, наступает мгновенное пробуждение, мир радикально меняется. Ты и дистанция – больше ничего нет.

С этого момента пошла романтика гонки, бесконечный разговор мозга с телом. Мозг говорит: «Спокойно, не гони, будь мудрым, сейчас тебе хорошо, но ведь потом будет очень-очень плохо». А тело не слушается, тело зачем-то уже на этапе заплыва делает совершенно бессмысленный рывок, тело находится в плену инстинкта доминирования. Кругом люди, они тоже стремятся вперед, значит, надо их обогнать. Гонка убирает из головы все лишнее, модель жизни сводится к простейшей цели – выжить и победить. В какой-то момент организм начинает бунтовать: «Ну сколько мне еще терпеть?!» А мозг отвечает: «Сдаться всегда успеешь. А ты попробуй не останавливаться».

И в таком состоянии приходится находиться часами.

Это похоже на синдром раздвоения личности. Как будто ты уже не один, а вас двое. Твой организм – это отдельное существо. Хитрая ленивая сволочь, которая все время норовит прикинуться беспомощным. Но другого организма у тебя нет, поэтому приходится как-то договариваться. Его и перегружать нельзя, иначе сломается, но и недогружать нельзя, а то начинает наглеть. Малейшее послабление – и тело тут же парализует от боли и усталости.

Но иногда оно преподносит тебе приятные сюрпризы: ты уже умираешь, кажется, что все, больше терпеть нельзя, и вдруг – как будто поменяли батарейку – ты побежал дальше без всякого напряга. За определенной гранью ты сам для себя становишься непредсказуем. Мой тренер Давид Вордэн говорит: «Это терра инкогнита. Никто не знает, что там с тобой может случиться». У современных самолетов есть предельный угол атаки, дальше которого штурвал не повернется ни при каких обстоятельствах. У человеческого мозга такого предохранителя нет. Бывают на «железной» дистанции и летальные исходы. Но в моем случае все оказалось с точностью до наоборот. «Железный человек» спас мне жизнь.

Болезнь реальная

Приговоры к высшей мере наказания в большинстве нормальных стран суды уже давно не выносят. Но есть фразы, которые по смыслу идентичны. И одна из них звучит так: «У вас рак».

Диагноз мне поставили в России. Обычно все жалуются на отечественную медицину, а у меня вышло наоборот: накануне я обследовался в Дюссельдорфе, и немецкие врачи ничего не обнаружили. Впрочем, это была ошибка не медицинская, а бюрократическая. Просто проверка на онкологию в этой клинике по умолчанию включала в себя почему-то лишь анализ крови. Рак почки, который обнаружили у меня по возвращении в Москву, находился в состоянии капсулы. Его можно было выявить лишь точечным исследованием внутренних органов.

Диаметр опухоли превышал одиннадцать сантиметров. Это означало, что онкология в организме развивалась как минимум семь лет – по полтора сантиметра в год. Опухоль съела всю почку, вросла в вену и могла прорваться в любой момент. Врачи сказали, что если бы не триатлон, это давно бы случилось и метастазы разошлись бы по всему организму.

При чем здесь триатлон? Дело в том, что прочность оболочки опухоли зависит в том числе от концентрации в организме вещества под названием креатинфосфокеназ (КФК). У меня его содержание было в три раза больше, чем у нормального человека. Это естественная реакция организма на продолжительные нагрузки. Избыток КФК позволял почечной капсуле быть очень мощной. И это не говоря уже о том, что если бы не занятия спортом, я бы вообще не стал проходить это обследование – меня обязали его сделать перед сложным сезоном соревнований.

Жить от диагноза до операции – все равно что гулять с часовой бомбой в кармане, не зная, на какое время она заведена. Если опухоль вросла в вену – страшно чихнуть лишний раз. Поэтому я уже в среду вылетел в Женеву. Утром в четверг меня там обследовали, диагноз подтвердили, но по глупым швейцарским законам пациент обязан три дня подумать – готов он ложиться под нож или нет. Как будто у онкобольного есть выбор. Административный барьер удалось преодолеть: я заверил врачей, что свой диагноз узнал еще во вторник в Москве и уже хорошенько все обдумал. Доктора Шевалье этот ответ устроил: он тут же отменил все свои приемы и назначил операцию на следующее же утро.

Очень хороший год

Знаете, для книги это звучит, наверное, недостаточно героически, но если честно, на спорт мне в тот момент было наплевать. Вернусь я в триатлон или не вернусь – вопрос десятый. Главная цель – выжить, на этот раз уже по-настоящему. Я в тот момент думал о том, чего не успел сделать. В спорте-то я как раз успел много. Меня больше огорчало, что я мало уделял внимания семье, детям. Особенно младшему сыну.

Но после удачной операции мысли о спорте снова стали настойчиво стучаться в мозг. Уже на третий день я с капельницей в руках ходил по лестнице вверх-вниз, чем изрядно пугал других пациентов. А на четвертый день, не выпуская ее из рук, крутил педали на велотренажере.

Ко мне стали каждый день приезжать друзья. Мы гуляли по набережной Женевского озера, кругом бегали толпы людей, и я чувствовал себя словно безногий инвалид. Ужасно хотелось бежать вместе с ними. Результат уже был не важен – просто бежать. Я испытывал к окружающим прямо какую-то звериную ревность. Потом специально вернулся в Женеву, чтобы бегать по этой набережной. Я понял, что смысл жизни – это очень просто. Движение, полноценность, возможность быть сильным.

Врачи не рекомендовали мне серьезных нагрузок в течение трех месяцев после операции, но уже на одиннадцатый день я проехал на велосипеде шестьдесят километров. В ответ на беспокойство жены доктор Шевалье сказал: «Лучше не мешайте. Я бы на его месте, конечно, так не делал, но ваш муж устроен по-другому. У человека все находится в голове – как он чувствует, так пусть и будет».

Но операция – это только начало борьбы с раком. В течение трех лет возможен рецидив, и если он случается, то болезнь, как правило, принимает гораздо более тяжелую форму. На каждое обследование я шел как на плаху. Когда врач выходил из кабинета и говорил: «Алексей, ты чистый», – у меня в очередной раз падала гора с плеч, как будто экзамены сдал по сопромату. Я в полной мере ощутил, что жизнь – очень хрупкая вещь и может оборваться в любую минуту. Но как ни странно, этот испуг добавил мне спокойствия и рассудительности. Я стал меньше суетиться, больше времени проводил с семьей, не так фанатично занимался спортом. Вдруг эти три года последние? Надо ведь успеть и для других пожить, не только для себя. Я и правда как будто заново родился: новые мысли, новые ценности, новые эмоции. Все-таки здорово быть ребенком в сорок лет. Очень хороший получился год.

Издевательство над человеком

Оказывается, лев больше не царь зверей. Управу на него давным-давно нашли буры, европейские колонизаторы Южной Африки. Они вывели собаку породы родезийский риджбек, ее еще называют африканской львиной гончей. Две чистокровные представительницы этого знатного рода, Тори и Лима, встречают меня на пороге моего подмосковного дома каждый день.

Родезийский риджбек – красивая, интеллигентная, уверенная в себе собака с янтарными глазами и шерстью цвета какао. Она очень ценит ласку, фанатично предана своим хозяевам, а в случае грозящей им опасности моментально превращается в чудовище сокрушительной силы. Впрочем, льва она берет не мощью, а измором. Африканские гончие работают попарно, причем, как правило, лучшие охотники – не кобели, а суки. Они выслеживают хищника и удерживают его на месте до прихода охотников, привлекая их внимание громким лаем. Лев пытается вырваться из окружения, но риджбеки искусно от него уворачиваются, тем самым изматывая противника до изнеможения. Еще одна история о том, что в борьбе сильного и выносливого всегда побеждает выносливый.

Но вернемся в Швейцарию. Лечение шло успешно, болезнь потихоньку отступила, жизненный кризис миновал – и у меня, что называется, отлегло. Я стал задумываться о новых дистанциях. Читал литературу, бродил по Интернету и однажды узнал удивительную вещь. Оказывается, Ironman – уже давно не самая крутая триатлонная дистанция. Прогресс не стоит на месте, и еще в 1983 году человечество придумало кое-что похуже.

Ultraman! Плавание 10 км, велосипед 421,1 км и бег 84,3 км – когда я услышал об этом, то снова испытал уже знакомое космическое чувство. Нет, конечно, это нереально, но… может быть, когда-нибудь…

«Железных человечков» в мире уже сотни тысяч. А вот «ультра»… Да, эта гонка разбита на три дня, но испытание все равно убийственное. От сотворения мира до 2013 года лишь 192 представителя рода человеческого финишировали на этой дистанции.

В отличие от «железяки», где помогать друг другу участникам строго-настрого запрещено, на ультрагонке, наоборот, помогать друг другу строго-настрого разрешено. Здесь борются уже не за время, здесь главный результат – это добраться до финиша. И вообще, это уже не одиночная дисциплина, а скорее командный вид спорта. Сделать «ультра» одному так же невозможно, как в одиночку взойти на Эверест. За каждым участником следует его машина сопровождения, пейсеры сменяют друг друга. Напитки, питание, а после промежуточных финишей восстановительные массажи – без всего этого стать ультраменом нереально.

Я очень благодарен всем, кто приехал тогда в Канаду вместе со мной: жене Татьяне, сыну Максиму, друзьям Андрею Добрынину и Тимуру Кибатуллину, тренеру Дэвиду Вордэну, массажисту Давиду Гудзетте. 20 августа 2013 года я стал одним из двадцати девяти homo sapiens, которые снова вышли на старт Ultra. Впрочем, именно по этой причине в том, что мы sapiens, можно было усомниться.

Особенно тяжелым оказался последний день, когда надо было пробежать 84,3 километра. В какой-то момент организм слегка заплутал в терра инкогнита и окончательно потерял чувство голода. Это опасное состояние: можно загнать себя до полного упадка сил. Андрей Добрынин пытался меня кормить принудительно, но я категорически отказывался. В конце концов, ему это удалось, но дело едва не дошло до драки.

Критический момент настал на шестом десятке километров, когда маршрут пошел по горной гравиевой дороге. Там был перманентный ливневый уклон, правая нога каждый раз приземлялась немного ниже левой. На 55 километре эта маленькая проблема аукнулась резкой болью в околоколенной связке. Разогревающая мазь помогла, но ненадолго. Чуть не плача, я уже начинал думать о капитуляции. Но тут вдруг случилось «обыкновенное чудо», описанное еще Харуки Мураками в его культовой книге «О чем я говорю, когда я говорю о беге?».

Организм просто отключил боль. Он исчерпал все свои запасы нытья, он понял, что с этим мудаком по имени Мозг бороться бесполезно, лучше расслабиться и получить удовольствие. Это было похоже на дозу какого-то мощнейшего обезболивающего. Наверное, нечто подобное происходит с человеком, когда ему отрывает руку или ногу, – болевой шок действует вместо анестезии. Жаль только, что одновременно с болью начинает отключаться и сознание. Последние двадцать километров этого забега я помню с трудом.

Говорят, что перед самой смертью у тяжело больных людей вдруг наступает временный приступ хорошего самочувствия. Они начинают всех узнавать, могут даже приподниматься с постели и разговаривать с окружающими. Нечто подобное случилось и со мной. За пару километров до финиша я вдруг заговорил. Услышав мой громкий, завывающий речитатив, местные жители сочувственно улыбались. Они, наверное, думали, что это победная песнь очередного ультрамена, который благодарит Бога, собственный организм, а также маму, папу и первого учителя по физкультуре – за то, что он сегодня не умер. И только мои русские друзья из машины сопровождения угорали со смеху. Потому что они знали, что это мат. Простой русский мат!

На этой последней «горючке» я дотянул до финиша. Результат – 25 часов 45 минут, седьмое место в общем зачете и 196-й финиш на Ultra-дистанции в истории человечества. На церемонии награждения другие участники рассказывали всякие ужасы о том, как они шли к своей сегодняшней победе и какую цену за нее заплатили. Полная перекройка собственной жизни, разрушенные семьи, мертворожденные дети, попытки самоубийств. Один американец в своей пятнадцатиминутной речи сказал, что готовился к сегодняшнему дню долгих двадцать лет. В общем, я понял, что еще легко отделался.

Почему аборигены не ели Кука

После этой победы я чувствовал себя немного странно. С одной стороны, я одолел великую дистанцию, совершил почти невозможное, надежно внес свое имя в историю любительского спорта. С другой, я все никак не мог решить задачу, которую уже давно надо было решить. Я до сих пор так и не смог квалифицироваться на чемпионат мира по триатлону в Коне.

Кона – это город на Большом острове архипелага Гавайи, тот самый, где аборигены убили английского мореплавателя Джеймса Кука. Вот только вопреки расхожему мнению никто Кука не ел, да и вообще трагические события произошли вовсе не из-за кровожадности гаитян, а в результате, что называется, «столкновения культур» – целой цепочки недоразумений и недружественных поступков с обеих сторон. Так или иначе, но останки великого первооткрывателя были отбиты у местных жителей и захоронены в море. А ближайший сподвижник Кука, капитан Чарльз Клерк, который принял командование после его смерти, так и вовсе был похоронен в Петропавловске-Камчатском. Именно туда экспедиция взяла курс, покидая злополучные Гавайские острова. На этот раз смерть наступила, слава богу, всего лишь от туберкулеза, которым Клерк заболел задолго до того, как причалил к окраинам Российской империи.

Кстати, сам Джеймс Кук назвал будущие Гавайи Сэндвичевыми островами – в честь своего начальника и покровителя Джона Монтегю, графа Сэндвича, первого лорда Адмиралтейства. Да, да – благодаря именно этому человеку мы вот уже второй век жуем один из самых вредных продуктов фастфуда. Граф был заядлым картежником, во время игры забывал обо всем на свете, питался всухомятку двухэтажными бутербродами, а дурной пример, как известно, заразителен.

Нынешнее же название Гавайи получили в конце XIX века после их аннексии в пользу Соединенных Штатов Америки. Сегодня это самый южный штат США, и именно здесь в октябре каждого года проходит знаменитый Ironman World Championship. Именно Кона – самая сложная версия трассы Ironman, заветная цель любого «железного человека», Олимп длинного триатлона.

Я много раз пытался завоевать право участвовать в этой гонке, но мне всегда чуть-чуть не хватало. В какой-то момент желание попасть на Кону стало просто маниакальным. Возможно, именно это волнение каждый раз становилось причиной того, что я снова и снова недобирал минуту, пятьдесят секунд, тридцать секунд. Один раз мне не хватило всего одной секунды!

Проклятие

Это случилось в Нью-Йорке. Попасть на гонку было непросто: безумная подписка, рекордная стоимость участия и, честно говоря, не самая лучшая организация самих соревнований.

К месту старта нас буксировали рано утром на пароме – от Манхэттена до дальних окраин Нью-Джерси. Выглядело это очень смешно – как будто везут заключенных или нелегальных мигрантов. С этих площадок мы по очереди ныряли в воду и плыли в вонючей воде Гудзон-ривер, которая не намного чище нашей Москва-реки. При этом еще приходилось постоянно прижиматься к берегу, чтобы не мешать курсирующим туда-сюда многотоннажным кораблям. Радовало лишь быстрое попутное течение, благодаря которому мне удалось поставить личный рекорд по плаванию на четырех километрах. Я проплыл это расстояние за 49 минут при моем стандарте в 1:15. Скорость была такая, что я не успевал отслеживать проплывающие буйки – можно было просто лежать на спине и показать неплохое время. Правда, чтобы вовремя вылезти на сушу, пришлось изрядно побороться с течением, но в отличие от многих других участников заплыва, которых снесло мимо финиша, мне это удалось.

Маршрут велоэтапа был проложен по шоссе в Нью-Джерси – мы ехали в общем потоке, никому не нужные, никому не видные, зрителей ноль. Бежали основную часть марафона тоже где-то на задворках, финишировали в дальней части Центрального парка. Я с тех пор зарекся участвовать в соревнованиях, которые проводятся в крупных городах. Но когда финишировал, был уверен, что на этот-то раз точно прохожу на Кону.

И снова насмешка судьбы, причем на этот раз – в упор. Мне не хватило одной секунды… Всего одной секунды!

Это уже было похоже на какое-то проклятие. Многие мои приятели, которые занялись триатлоном гораздо позже, уже побывали в Коне, а передо мной будто бы выросла какая-то стена. Но что это за стена? Снова дает о себе знать синдром чемпиона тренировок? Или все дело просто в том, что я пока нахожусь в самой конкурентной возрастной группе? А может, надо не биться больше головой об эту стену и на время отступить? Применить все тот же метод периодизации усилий, которому учил меня Дэвид Вордэн, – только на новом витке развития. Сделать шаг назад перед следующими двумя шагами вперед.

Именно так я и поступил.

Великое отступление

Конечно, это не означало, что я отнес кроссовки на помойку и пошел пить пиво. Просто теперь я решил сфокусироваться на других задачах, которые меня тоже давно волновали. Например, выбежать марафон из трех часов.

Мои отношения с марафоном все эти годы тоже были драматичными. Свои первые 42 километра я пробежал летом 2008 года в Москве. Это был еще тот бестолковый период, когда у меня не было тренера. Я не знал даже о том, что на марафонской дистанции нужно питаться. Я понятия не имел, что такое углеводные гели и соляные таблетки. Я уже мог пробежать 30 километров и думал, что лишние 12 – это так, небольшой бонус.

В результате свой первый марафон я пробежал «всухую» – разумеется, он превратился в самый настоящий ад. После финиша анаболическое окно было таким, что полчаса я даже членораздельно разговаривать не мог. Каким-то чудом результат оказался не самый плохой для первого раза – 3 часа 53 минуты. Но следующий мой марафон был уже осмысленным, и время улучшилось радикально – 3:13.

Десять месяцев системных тренировок улучшили результат на 40 минут! Меня это вдохновило и обнадежило. Я подумал: «Боже мой! Я уже преодолел отметку 3:20 – значит, могу квалифицироваться на Бостон. А там еще чуть-чуть, и выбегу марафон из трех часов. Пусть это будет моя ближайшая цель».

Ага! К этой цели мне пришлось идти целых пять лет.

Пример из машиностроения. Добиться от автомобиля разгона от нуля до 100 км/ч за 5 секунд – задача, которая не требует много сил и средств. Обычный трехлитровый двигатель с этим справится. А вот дальше, чтобы машина достигала 100 км/ч за четыре, три, две с половиной секунды, нужно уже потратить несколько миллионов долларов, совершить революцию в строении двигателя, найти новые аэродинамические решения, с боем отвоевывать каждые доли секунды. Чем дальше, тем мощнее сопротивление законов физики, тем сильнее лимитирующий фактор.

Такой же лимитирующий фактор есть и у любого человеческого организма. Когда начинаешь заниматься чем-то новым, сначала у тебя с нуля идет мощный прогресс. Ты быстро растешь, вдохновляешься, сам себе нравишься. Но потом начинается так называемый «эффект плато». И вот тут начинается скучная, упорная, рутинная работа. В какой-то момент ты достигаешь генетического порога, и дальше за каждую минуту результата идет самая настоящая война с самим собой. Свой следующий марафон я пробежал за 3:08, потом 3:07, только в 2014-м на бостонском марафоне я показал время 3:06. Вот так, по минуте в год, я приближался к поставленной цели.

Повторю еще раз: лучше бежит не тот, кто физически сильнее, а тот, у кого организм эффективней потребляет кислород. Именно уровень МПК – максимального потребления кислорода – главный показатель выносливости бегуна. И если ты хочешь расти, ты должен этот показатель постепенно увеличивать, разгоняя метаболизм упорными тренировками.

Я раньше никогда прицельно не готовился к марафону. Во времена увлечения триатлоном бег был лишь одной из дисциплин. Но в 2014 году я решил больше не мучить себя круглый год и стал готовиться к соревнованиям Ironman лишь за 2–3 месяца до старта. В результате у меня сразу же появилось много свободного времени, которое я решил использовать на планомерные занятия бегом.

Перед сезоном 2015 года я полгода тренировался почти в ежедневном режиме. Выглядело это так. Три ключевых тренировки в неделю, две интервальных, с ускорениями, одна силовая – на тренажерах. Плюс 2–2,5 часа длинного комфортного бега в выходной день.

Общий километраж выглядел так. Первая неделя тренировочного сезона – это 60 километров пробега, вторая – 70, третья – 80, и так до ста. Потом делаешь шаг назад – опускаешься до 65 километров и снова растешь до 100–105. И так опять и опять с небольшим повышением – в соответствии все с тем же принципом периодизации. В результате мне удалось за сезон поднять свою норму потребления кислорода с 52 уровня на 55-й – если придерживаться классификации, составленной в культовой для всех бегунов книге «От 800 метров до марафона». Именно по ней я и занимался – строго, планомерно и дотошно.

Когда в 2015 году пришло время отправляться на горный марафон в Триесту, я испытывал лишь легкое волнение. Все мои тесты показывали, что я обязан выбежать марафон из трех часов. Но что значит «обязан»? Биология никогда на 100 процентов не подчиняется математике, вероятность сбоя есть всегда. Организм – это упрямый осел, который может отказать в любой момент, и ничего с этим не поделаешь. Наконец, я могу пробежать хорошо, даже очень хорошо, я могу установить свой личный рекорд, но этим рекордом станет время: три часа и одна секунда. И что тогда?

Но, видимо, на этот раз я настолько системно подошел к подготовке, настолько безупречно следовал всем рекомендациям, что места чудесам и сюрпризам просто не осталось. 2 часа 59 минут и 18 секунд – пусть мой выход из сил оказался минимальным, но главное – цель достигнута, теперь марафон из трех часов – факт моей жизни. Честно говоря, о самой гонке мне даже нечего рассказать. Я просто бежал, и все. Просто сделал все правильно. Оказывается, этого достаточно для победы.

Все по фигу!

После удачного марафона в Триесте я больше не планировал на ближайшее время никаких подвигов. И тут вдруг позвонили друзья и сообщили, что включили меня в число участников гонки HochkonigMan, известной так же как Ultra Trail Austria.

Ultra Trail – это особый формат, сверхдлинная дистанция по пересеченной местности. Отличается от триатлона примерно так же, как «Формула-1» от «Дакара». Бежать приходится в самых разных условиях: асфальт, грунт, грязь, заросли травы до подбородка. На следующий день все ноги в кровь – мозоли, синяки, снесенные ногти. А на австрийской дистанции плюс ко всему еще и 5600 метров перепад высот. И такого сомнительного удовольствия – 99 километров. Вот, думаю, спасибо, удружили.

Честно говоря, я даже почти не готовился к этим соревнованиям. Между марафоном в Триесте и Ultra Trail в Австрии было всего 35 дней – слишком мало для того, чтобы настроиться на принципиально иной вид спорта. Так что я махнул рукой и решил, что пусть это будет чисто туристический опыт: сойду с дистанции – ну и ладно, добегу – отлично. Наверное, это был первый случай в моей жизни, когда я вообще не волновался перед стартом. Как оказалось, лучшее средство от синдрома «чемпиона тренировок» – обыкновенный пофигизм.

Между тем это была самая длинная гонка в моей жизни с точки зрения непрерывного усилия. Я никогда еще не бежал так долго и так много в течение одних суток. Самый длинный мой ежедневный пробег был на канадском Ultraman – 84,3 километра, а самый долгий – в том самом Ланзароте, где я чуть не потерял зрение, 12 часов 11 минут. Теперь же мне предстояло пробежать 99 километров, и максимум, который отводился на это расстояние, – сутки.

Стартовали мы в час ночи. Я чувствовал себя настолько спокойно, что накануне даже смог поспать, чего раньше со мной никогда не бывало. Пришел на старт сонный, первые несколько часов бежал с фонарем на лбу, встретил рассвет в Альпах. До сорокового километра я чувствовал себя вполне комфортно: жары еще нет, силы еще есть, соперников всего человек двести, никакой толкучки, как на «железке», – бежишь себе и бежишь. Но вот поднялось солнце, навигатор в часах пошел на пятый десяток километров, и организм начал удивлять.

Сурки и бобры

С точки зрения биоэнергетики среднестатистический человек – это 2012 килокалорий. Из них в мышцах находится 1500, в печени – 400, а 100 с небольшим – в крови. Все это гликогенное хозяйство жизненно необходимо для нормального функционирования организма – работы мозга, легких, сердца.

2012 килокалорий – это не так уж и много, учитывая, что за один час бега мы расходуем в среднем тысячу. Понимая свою уязвимость, хитрый организм постоянно запасается. Как только он получает излишки углеводов, он тут же выделяет инсулин и превращает их в жир. Все мы, по сути, те же сурки и бобры. У нас хорошая генетическая память, мы подсознательно помним еще те времена, когда люди переживали голодные зимы и скитались в поисках еды месяцами. Поэтому Его Величество Инстинкт Самосохранения требует при любой возможности делать жировые запасы. Они защищают нас от голода, холода, стрессов.

В случае необходимости жир тоже идет в расход. Но это гораздо более плотное топливо, чем мышечный гликоген. В одном грамме белка 4 килокалории, а в одном грамме жира – 9 килокалорий. То есть жир энергетически богаче более чем в два раза. В организме худого человека 150–200 тысяч килокалорий жира, а в организме человека, у которого есть умеренный лишний вес, 350 тысяч килокалорий – это в сотни раз больше, чем в мышцах, печени и крови.

Вот только это топливо похоже на сырые дрова. Чтобы запустить метаболизм жировых кислот, требуется начальная энергия. Как я уже не раз говорил, наш организм – это ленивая скотина, которая в первую очередь потребляет то, что ближе лежит. Зачем ему расщеплять жиры, если в легком доступе у него есть 2012 килокалорий? Именно их он потребляет в первую очередь во время длительных нагрузок и лишь потом запускает свою невидимую руку в жировые закрома. У новичка этот момент наступает не раньше второго часа аэробных нагрузок, у продвинутого атлета с высокой нормой максимального потребления кислорода – минут через двадцать.

С этого момента 50 процентов нужной энергии во время бега поступает из нашей бездонной бочки жира. Но вторые 50 процентов даже опытный атлет все равно получает из углеводов, содержащихся в мышцах, печени и крови – поэтому их нужно регулярно пополнять. При помощи специальных гелей, таблеток и жидкостей, которыми стайер-любитель перед стартом обычно обвешивается, как полевой командир боеприпасами. Фактически питание – это четвертая дисциплина триатлона. Что касается меня, то после первых 75 минут бега каждые 30 минут я принимаю 150 килокалорий энергетического геля. Каждые 20 минут – 3 соляные таблетки. В конце дистанции могу выпить магниевую капсулу, чтобы стресс из мышц убрать. Плюс жидкость – примерно 1 литр в час, в зависимости от погоды. Ее запасы приходится пополнять на каждом контрольном пункте.

Так было и в этот раз на Ultra Trail Austria. Но законы природы, хоть и называются законами, носят для наших организмов исключительно рекомендательный характер. Всегда есть вероятность приятных и неприятных сюрпризов.

На 45 километре организм объявил мне войну на поражение. Впереди было еще больше половины дистанции, а я не мог сделать ни шагу под уклон. Карабкаться вверх – мог, бежать по плоскости – пожалуйста, а вниз – ни в какую! Моментально сводило ноги и отказывали такие мышцы, о существовании которых я раньше даже не подозревал. Я, конечно, слышал от альпинистов, что спускаться с горы гораздо трудней, чем подниматься, но до сих пор как-то не доводилось примерить эту мудрость на себя.

Если бы в этот момент рядом оказался чек-пойнт, я бы, не задумываясь, сошел с дистанции. В тот день из двухсот участников не дошли до финиша шестьдесят, в том числе и мой друг Андрей Добрынин, – так что в этом поступке не было бы ничего зазорного. Но зарегистрировать свое поражение можно лишь в ближайшем населенном пункте, до которого хочешь не хочешь, а надо еще как-то пробарахтаться 15 километров. Беда не приходит одна: вскоре у меня закончилась вода. И тут мне явились ангелы-спасители. Они, правда, почему-то были верхом на горных мотоциклах и говорили по-немецки, но мне было уже все равно. Главное – что они поняли слово wasser. Я залпом выпил полтора литра жидкости – вода к тому же оказалась еще и с изотоником. Судорожные состояния в мышцах ушли, организм получил передышку, адаптировался, поймал какой-то баланс и вдруг…

Если бы эти небесные байкеры сказали мне, что я еще девять часов, почти два марафона подряд, буду бодро бежать по горной местности, я бы счел это издевательством. У меня еще ни разу не было такого случая, чтоб из полного коллапса я выходил в суперактивный режим. Но на этот раз организм меня удивил, как никогда. Из каких-то неведомых глубин он извлек столько сил, что всю вторую половину гонки я пачками обгонял людей, которые явно готовились к этой дистанции гораздо серьезнее меня. Финишировал со временем 16 часов 38 минут 57 секунд. Тринадцатым по счету. Можно было, конечно, кого-нибудь вперед себя пропустить, но я не суеверный.

Матрешка с зубами

Все-таки удивительно, как круто эволюционировало наше бизнес-сообщество всего за двадцать лет. В девяностые и даже в начале нулевых слово «терпение» имело стойкую негативную коннотацию. Боль, страдания, неудобства – это удел дураков. Настоящие пацаны берут от жизни все и никого не спрашивают – даже самих себя. Здоровье не ценность, для хорошего самочувствия всегда есть алкоголь, занятия спортом простительны лишь в качалке – чтобы было чем морду набить, если что.

Теперь все ровно наоборот. Грубые удовольствия – удел маргиналов и неудачников. Ездить на непомерно дорогой машине и носить на руке часы за 200 тысяч долларов – моветон. Раньше тебе не доверяли, если с тобой нельзя нажраться, теперь тебе не доверяют, если у тебя морда опухшая и живот пора на тележке возить. Теперь занятия спортом – особенно на выносливость – хорошо тебя характеризуют в глазах начальства, коллег, партнеров. Появилась даже отдельная категория Ironman-пижонов – тех, кто кое-как вымучивает «железную» дистанцию, тут же разукрашивает свое тело победными татуировками и на полную катушку использует этот факт для карьерного роста.

Когда я в 2010 году первый раз принял участие в гонке Ironman, в России было всего десять человек, которые успешно преодолели эту дистанцию. Сегодня их количество уже исчисляется сотнями, а скоро счет пойдет на тысячи. Команды по триатлону создали топ-менеджеры «Сбербанка», Сколково, ММВБ. У нас в New Russia Grouth тоже появился свой клуб любителей длинных гонок. Называется «Angry boys» – с прикольной зубастой, очень сердитой матрешкой на логотипе. А посвященный триатлону сайт www.trilife.ru, который мы открыли пару лет назад, уже уверенно держит аудиторию в 5 тысяч уникальных посетителей, и их количество постоянно растет.

Нет, для меня это не миссионерство и не жажда лидерства. Просто я люблю делиться с окружающими людьми положительными эмоциями и новыми смыслами. Мне нравится объединять единомышленников, обогащать их знаниями, создавать тусовку вокруг позитивных явлений. Сейчас, например, мы вместе с моим другом, коллегой и выдающимся предпринимателем Леонидом Богуславским пытаемся заземлить Ironman в России.

Выносливость похожа на любовь. Она незаметна, но всепроникающа. Она не зрелищна, но всесильна. Краткосрочные усилия, какими бы мощными они ни были, вспыхивают и гаснут, как искры, а все, что есть на этой планете реального и надежного – великие культуры, великие цивилизации, великие компании, – все создано обыкновенными выносливыми людьми.

Любой человек, который в чем-то достиг успеха, просто ставил себе цели за гранью своих возможностей и системными усилиями достигал их. Слово «системными» здесь ключевое. Знаете, как древние китайцы строили свою Великую стену? Сначала они ставили задачу так: строим отсюда – и вон туда, за горизонт. От такого подхода рабочие в массовом порядке сходили с ума. И их можно понять: сколько ни упирайся рогом – ты всегда в начале пути, твой труд безрезультатен. Тогда древние китайские менеджеры нашли выход: они стали разбивать стройку на этапы, которые застраивались двумя встречными командами рабов. У людей появилась среднесрочная цель – дело пошло веселее. Точно так же и на длинной дистанции – нужно не один раз преодолеть 226 км, а тысячу раз добежать, доехать, доплыть вон до того дерева, поворота, буйка. Чтобы решить задачу, которая лежит за гранью твоих возможностей, нужно разбить ее на множество маленьких побед. Тогда вся твоя жизнь будет состоять из достигнутых целей.

Я слышал мнение, что пробудившийся в России интерес к длинным гонкам – это бегство от несвободы. Люди погружаются в эти увлечения так же, как их отцы и деды в эпоху брежневского застоя уходили в альпинизм, туризм, жизнь километрами, а не квадратными метрами. Версия красивая, но я с ней категорически не согласен. Я-то как раз считаю, что это история не про побег, а наоборот – про наступление. Несмотря ни на что, Россия – это часть глобального мира. Совсем недавно те же увлечения завоевали популярность в Германии, США, Австралии и других передовых странах. Там что – тоже бегут от несвободы? Нет, это просто часть общей культуры выносливости, которая постепенно усваивается человечеством. Любой путь к успеху – не спринт, а марафон. Эта простая истина становится доминантой общественного сознания. Пока успешные люди ее лучше усваивают, поскольку у них уже есть аналогичный опыт в бизнесе. Но чем более популярной эта истина станет, тем больше будет вокруг нас успешных людей.

Дмитрий Москалев

«Свобода – это когда тебе никто ничего не должен, а ты должен всем»

Достижения в бизнесе

Создатель и руководитель группы компаний «МОНТ» – крупнейшего дистрибьютора программного обеспечения на постсоветском пространстве.

Достижения в спорте

Второй человек в России, который взошел на высочайшие вершины всех семи континентов (шесть из них покорены в течение одного года). Три успешных восхождения на гималайские восьмитысячники, включая Эверест. Восемь успешных восхождений на семитысячники. Две лыжные экспедиции к Южному и Северному полюсам.

Выход из сил

Однажды на Эвересте я четыре часа сидел в палатке и разговаривал с собственными ботинками. Это было в штурмовом лагере на высоте 8300 метров. Я был абсолютно уверен, что они живые, мы с ними делаем одно дело, с их мнением нужно считаться. Мои ботинки на меня смотрели и поторапливали: «Шеф, шеф, цигель-цигель, пора идти, ну сколько можно здесь сидеть!» Я им отвечал: «Да, да, конечно, пора. Я вот только сейчас чаю попью, хорошо?» – «Да попей, конечно, мы же без тебя все равно никуда не уйдем, но только, пожалуйста, поскорее!»

Это было на спуске, в тот день я уже сходил на вершину. С 8300 до 8848 поднялся сравнительно быстро – за шесть часов вместо стандартных девяти. Первым вернулся в штурмовой лагерь и решил немного поспать. Проснулся в шесть утра, а вышел из палатки только в десять. Все это время я пытался собраться, хотя все уже было на мне, даже те же ботинки. Это был не сон, это была галлюцинация наяву. Очень опасное состояние, которое на таких высотах случается часто. От недостатка кислорода мозг начинает давать сбои, причем в первую очередь страдает мозжечок, а он как раз отвечает за первичные функции. Появляется нарушение координации, галлюцинации, амнезия. Великий альпинист Рейнхольд Месснер описывал, как в таком же состоянии был абсолютно уверен, что идет в гору не один, а в связке. Он разговаривал со своим мнимым попутчиком и даже делился с ним едой. Иногда эти «сны наяву» приводят к трагическим последствиям. Человек может запросто шагнуть в пропасть – если ему кажется, что там ровная дорога. Мне не раз приходилось выводить людей из этой «горной комы» и тем самым спасать им жизнь.

Но большинство смертей на высокогорье происходят не от того, что люди срываются и разбиваются. Чаще всего они просто садятся на камушек и тихо умирают. Помочь им на такой высоте практически невозможно, случаи спасения единичны. Максимум, что ты можешь для них сделать, – посидеть рядом две минуты. Склоны на подступах к вершине того же Эвереста усеяны мертвыми телами, их там около трехсот, каждый десятый восходитель не возвращается домой. Эвакуировать мертвое тело с такой высоты – очень дорогостоящая операция, не каждому по карману. Если бы не шерпы, которые время от времени сбрасывают мертвые тела в пропасть, расчищая маршруты для коммерческих экспедиций, идти к высочайшей вершине мира пришлось бы в буквальном смысле слова по трупам.

Хотел бы я продолжить тот разговор с ботинками? Нет, пожалуй, не стоит. Хотя… С тех пор я иногда смотрю на них и думаю: «Что-то вы, братцы, недоговариваете…» А они как будто все понимают, но сказать ничего не могут.

Устройство человека

Мое детство прошло в подмосковном Болшево, в военном городке. Я не был бесшабашным подростком, среди друзей у меня всегда была репутация человека, не равнодушного к истине, и мне доверяли роль арбитра в конфликтных ситуациях. Это у меня от мамы. Она мне с детства прививала правильные жизненные установки, читала стихотворение «Если» Редьярда Киплинга, учила высоким целям, поднимала планку амбиций.

Однажды я влюбился в одноклассницу, мне тогда было лет десять. Я мечтал прийти к ней в гости, но никак не мог найти предлог и долго ломал голову. А потом вдруг подумал: а почему я не могу прийти и прямо вот так и сказать: «Здравствуй, я пришел к тебе в гости». Попробовал – оказывается, этот метод отлично работает. Оказывается, прямота и честность – самый эффективный способ добиться своего. Решил попробовать еще раз. В те целомудренные времена на школьных дискотеках нам запрещали выключать свет. Точнее, так: учителя делали вид, что запрещают, а дальше шла такая дурацкая игра, кто кого перехитрит. Как только преподаватель за порог – дети свет выключали, потом учитель приходил и снова его включал, и так до бесконечности. Мне это надоело. Я пришел прямо к директору школы и честно, глядя ей в глаза, попросил разрешения провести в нашем классе дискотеку в темноте. Пообещал, что ничего плохого не случится, под мою ответственность. К удивлению всего класса, директриса разрешила. Наверное, она просто увидела перед собой взрослого человека, а не хитрого ребенка, который хочет ее обмануть.

В школе у меня было два больших увлечения – математика и медицина. На соревнованиях я делал спортивный массаж всей команде, экспериментировал с фитотерапией, а на олимпиадах по математике завоевывал первые места. Поэтому я решил, что это и есть мое призвание, но до сих пор не уверен, что это был правильный выбор. Математика меня привлекала решением логических задач, но со временем я понял, что медицина – это тоже решение логических задач.

Человек – это, пожалуй, самое сложное и совершенное из всего, что нам доступно. Когда я стал интересоваться устройством человеческого организма – биохимией, физиологией, – я поразился, насколько там все совершенно, насколько все продуманно, как гармонично одно из другого вытекает! Один только мозг – это целая вселенная. Многие ученые, которые начинали всерьез этими вопросами заниматься, в конце концов находили ответы на свои вопросы не в науке, а в мистике и богословии. Человеческий разум бессилен перед этой сложностью и совершенством. Что бы там ни говорили светила науки, современный мир ничего не знает о человеке.

1000+1=1000

Я поступил в Московский авиационный институт, который всегда отличался тем, что математика в нем была ближе к реальной жизни. Работа над дипломом могла запросто стать началом хорошей карьеры. В моем случае именно это и произошло. Мой научный руководитель был задействован в создании «Бурана», а дипломная работа имела прямое отношение к этому мегапроекту. То есть уже будучи студентом я участвовал в его создании, а сразу после выпуска попал по распределению в соответствующий «почтовый ящик» – так в те времена называли секретные НИИ. Это был хороший старт для молодого человека.

Напомню, что такое «Буран». Это первый и последний советский орбитальный космический корабль многоразового использования. В мире было всего две попытки такого рода – наша и американская. Но Space Shuttle был пилотируемым, а наш «Буран» полностью работал в беспилотном, автоматическом режиме. Он садился на землю как планер, без двигателей, совершенно бесшумно, самостоятельно выбирая траекторию полета. Это было чудо инженерно-технической мысли.

Люди, которые занимались его разработкой, очень хорошо разбирались в аэродинамике. Они сделали невозможное – заставили летать утюг. Ведь по своим аэродинамическим свойствам «Буран» не был самолетом, он был самым настоящим утюгом. За счет правильной организации всяких закрылков и подкрылков ему удалось придать аэродинамические свойства. Но те же самые люди очень плохо разбирались в вычислительных процессах. А там есть свои особенности. Например, в обыкновенной математике 1000+1=1001, а в вычислительной математике 1+1000=1000. Потому что в обыкновенной математике числовой ряд бесконечен, а в вычислительной он устроен ячейками. Из-за этих мелких неточностей в работе сложных систем могут накапливаться ошибки, которые чреваты серьезными сбоями. Что было бы с «Бураном», если бы не мой скромный вклад? Никто не может сказать точно. Неправильная организация вычислений – это как рулетка. Может, пронесет, а может, и нет, и случится трагедия.

Но вот утюг благополучно слетал в космос, вернулся, а дальнейшие перспективы этого проекта становились все более туманными. Началась перестройка, страна погружалась в кризис, на освоении космоса стали экономить. Вскоре на горизонте появились новые возможности. Видите, у меня на столе стоят советский и американский флажки на одной подставке? Это сувенир времен моей работы в советско-американском предприятии СП «Диалог». Первой структуры, которая начала продавать в СССР импортный софт на русском языке.

Купить Билла

В 1988 году в Колонном зале Дома союзов состоялся семинар, на который из Америки приехал один из вице-президентов компании «Майкрософт». Он подписал с СП «Диалог» договор на локализацию MS-DOS – первого русскоязычного программного продукта. Под это дело у нас был создан отдел дистрибуции, в котором я возглавил службу поддержки пользователей.

Что такое дистрибуция софта – тогда и в мире-то мало кто понимал, а уж в СССР тем более. Помню, как однажды к нам приехал человек из команды Билла Гейтса, и я его попросил делегировать нам кого-нибудь на пару месяцев, чтобы научил этому делу. Ответ был такой: «Если бы мы нашли такого специалиста, мы бы его сначала позвали в наш головной офис, чтобы он нас самих обучил этому делу».

Но в СП «Диалог» проблема дистрибуции отягощалась еще и традиционным советским презрением к потребителю. Наши клиенты платили огромные по тем временам деньги, причем валютой. Они готовы были доплачивать за сервис и дополнительные услуги, но в ответ слышали традиционное «берите что дают и не задавайте глупых вопросов!».

Мне было непонятно, почему люди за свои деньги не могут получить элементарные услуги. Я стал ездить к клиентам сам – сначала бесплатно, потом они начали выписывать счета, но наша бухгалтерия от этих счетов лишь кривилась, для нее это была лишняя работа. В результате мне ничего не осталось, как брать за свою работу наличными. Так я начал зарабатывать первые приличные деньги. Помню, как пришел в валютный магазин «Березка» и потратил немыслимую в те времена сумму – 700 долларов. Купил телевизор JVC, японский зонтик и… десяток яиц. Это был 1990 год. Яйца без очереди можно было уже купить только в магазине для иностранцев.

Когда меня спрашивают: «В какой момент вы почувствовали себя бизнесменом?», – я не понимаю, о чем речь. Мне иногда кажется, что слово «предприниматель» журналисты придумали. Для них формальным признаком является запись в трудовой книжке – наемный ты работник или сам создаешь свое рабочее место. Но на самом деле все намного сложнее. То есть наоборот, гораздо проще.

К тому времени как я занялся бизнесом, я успел поработать на пятидесяти двух работах. Еще в студенческие годы я освоил пятнадцать профессий. Плотник, бетонщик, каменщик, реставратор, монтажник-высотник, оператор ЭВМ, грузчик, продавец, электрик… Я побывал на мясокомбинате, на комбикормовом заводе, на ЗИЛе занимался промышленным альпинизмом, красил в литейном цеху потолки. Но при этом никогда не чувствовал себя наемным работником. Я всегда делал свое дело и в этом смысле занимался бизнесом.

Есть два вида трудовой этики. Первая азиатская: ты начальник – я дурак. Могу копать, могу не копать. За результат не отвечаю. Моя задача – чтобы начальник был доволен. И есть так называемый европейский, или протестантский, подход. Я делаю дело и отвечаю за все, даже если делаю только кусочек. А мой начальник помогает работать мне и моим коллегам. Шкала ответственности здесь строится снизу вверх. А в азиатском подходе – сверху вниз.

Примерно на этой почве в 1990 году в СП «Диалог» возник конфликт, в результате которого уволились одновременно пятнадцать человек, в том числе и я. Позже эти люди создали компанию «Роспрограммимпорт», а меня к тому времени уже позвали в совместное предприятие «Диалога» и МИФИ, которое так и называлось – «Диалог-МИФИ». Его руководители тогда подписали еще одно соглашение о локализации программного продукта – на этот раз с компаниями Symantec и Borland. И им нужен был человек, который хоть что-то понимал в дистрибуции. Мне предстояло самому выстроить в России многоуровневую систему сбыта программного продукта. Это была уже самая настоящая бизнес-задача. И вот тут мне по-настоящему пригодились навыки, которые я к тому времени уже получил благодаря альпинизму.

Разговор с товарищем Сталиным

Организованный советский альпинизм зародился в 1948 году, когда Сталину положили на стол отчет о битве за Кавказ. Из него следовало, что немецкая дивизия «Эдельвейс», которую и дивизией-то назвать нельзя, поскольку она была размером с полк, три года держала почти всю территорию СССР между Черным и Каспийским морями. Три наших армии пытались против нее воевать, но безрезультатно. Причина проста – «Эдельвейс» состоял не просто из солдат, а из профессиональных альпинистов. Свои позиции они оставили сами, по приказу из Берлина, когда немцы не смогли взять Баку и удерживать Кавказ стало бессмысленно.

До 1948 года этот вид спорта в СССР был уделом любителей. После сталинской резолюции в нем появился государственный подход. В советский КЗОТ внесли изменения, у альпинистов появились льготы: гарантированный летний отпуск плюс возможность взять девяносто дней за свой счет. Альпинизм стал военно-прикладным видом спорта, инструкторам заочно присваивали звания. Появилась система горных лагерей, уровень подготовки вырос на порядок.

В моей собственной жизни горы появились раньше бизнеса. У моей жены, тогда еще будущей, ходил в горы отец, которого тренировал Игорь Ерохин, звезда послевоенных лет. Однажды я увидел в институте объявление об отчетно-перевыборном собрании центральной секции альпинизма МАИ. Пришел в секцию – понравилось, решил вернуться уже всерьез.

Специальных тренировочных центров в Москве тогда не было, мы лазали по вековым дубам – у них очень хорошая кора, прочная, фактурная. Затем начались поездки в Крым и на Кавказ. Отдельная дисциплина – добывание снаряжения, которое советская промышленность просто не производила. Для прохождения скальных участков мы использовали азиатские галоши – остроносые, тонкостенные, их еще в шутку называли пуантами. Иностранцы шизели, когда это видели, но с точки зрения прагматики – очень классная и надежная вещь. В них нога становилась защищенной от травм и очень хорошо чувствовала рельеф камня. За этими галошами специально посылали гонцов в южные республики, налаживали деловые связи. А для снежных и ледовых участков новичкам выдавали тяжеленные кованые ботинки с металлическими зубами – так называемые «трикони». Свои первые горы я топтал именно в них. Рюкзаки, куртки, спальники – все это и вовсе шили сами. Покупали списанные парашюты и делали палатки, распарывали парашютные ранцы и шили рюкзаки.

В горы я впервые сходил, когда мне было восемнадцать. Сначала, как и положено, пережил период эйфории. Пару лет был уверен, что мужчина, который не ходит в горы, – вообще не мужчина. Но это быстро прошло.

Случай на экзамене

Однажды в школе инструкторов мы сдавали выпускные экзамены. Председатель комиссии Николай Николаевич Голубев не стал меня пытать по билетам.

– Я в курсе, что ты и так все знаешь. Лучше ответь мне на вопрос: с чего следует начинать занятие?

– Ну, наверное, нужно познакомиться с людьми, найти подход к каждому человеку…

– Ерунда все это! Надо просто построить всех и скомандовать: «Р-равняйсь! Смир-рно!»

Я с тех пор часто вспоминаю этот урок и убеждаюсь, что большинство из нас действительно ждут именно такой команды. Процентов девяносто людей на планете ведомые, независимо от того, чем они занимаются – мытьем полов, разработкой нанотехнологий или переводом с санскрита. Более того, им нравится быть ведомыми, хотя они ни за что себе в этом не признаются. Такая жизнь более проста и менее энергозатратна.

Когда я начал ходить в горы в качестве руководителя команды, альпинизм уже лишился государственной поддержки. Дисциплина ослабла, стало больше дурной самодеятельности. Я начал сталкиваться с подлостью, глупостью, трусостью – оказалось, что в горах этого добра тоже хватает. Причем не только у других, но и у тебя самого. Только там, наверху, всё это не спрячешь – ты весь на виду. Нужно как-то научиться мириться с чужими слабостями и избавляться от своих. Последнее – особенно трудно. Есть люди, которые на этом этапе уходят из альпинизма, но куда уходить? Внизу ведь все то же самое.

Разговор с товарищем Высоцким

Владимир Семенович, конечно, гений, но в своем горном цикле он все-таки перебрал с пафосом. Такие песни хорошо петь на дружеской кухне, а во время настоящего восхождения их лучше из головы выкинуть.

Высоцкий ввел в оборот очень неправильный романтический штамп – «покорить гору». Наслушавшись его песен, в альпинизм ринулось много людей, которым лучше было бы заняться чем-нибудь другим. Настоящие горы такого завоевательского отношения не прощают. Что значит «покорить»? Это девушек покоряют. А когда человек идет на вершину, он покоряет прежде всего себя самого. Ты пришел и ушел, а эти хребты до тебя стояли миллионы лет и после тебя еще столько же простоят. Посмотрите список погибших на любой вершине мира. Там полно людей, которые ее «покоряли» уже второй или третий раз. И что?

Вот прямо этим летом на пике Ленина погиб один мой знакомый, опытный альпинист. Трагедия случилась на голом месте. Четверо человек переходили через рядовую трещину и пренебрегли простейшим правилом. Нужно было растянуться по веревке, чтобы в случае чьего-нибудь падения стать якорем и его удержать. Они этого не сделали, трещина им показалась слишком узкой. Трое перешли, а четвертый провалился и за собой всех утащил. Но даже это еще не привело бы к трагедии, если бы все были в касках – ведь трещина была неглубокая. Этим правилом тоже пренебрегли. В результате трое живы, а Костик погиб – ударился головой о выступ. Нелепая смерть.

Как говорит Норгей Тенсинг, первый человек, побывавший на Эвересте, – к горе нужно относиться с благоговением. Каждое восхождение уникально, даже если ты поднимаешься десятый раз по знакомому маршруту. И вообще, высшая точка – это только полпути. «Весь мир на ладони, ты счастлив и нем» – это тоже романтика для новичков. Опытные альпинисты не откупоривают на вершине шампанское. Вершина – лишь поворотная точка, после которой начинается новая работа – спуск. Работа, кстати, гораздо более тяжелая, чем подъем. Большинство травм и трагедий происходит именно на обратном пути.

Хладнокровие по отношению к вершине и даже способность, если потребуется, вовремя отступить – показатель зрелости альпиниста. Например, знаменитый итальянец Райнхольд Месснер ставит себе в заслугу не то, что он сходил на все восьмитысячники мира (их четырнадцать, между прочим), а то, что он одиннадцать раз возвращался вниз, не дойдя до вершины.

Лично я первый раз принял решение повернуть назад в 1988 году. Это была гора Башха-ауз на Кавказе. Мы сбились с маршрута, погода испортилась, начался дождь, люди стали замерзать, идти дальше было можно, но слишком рискованно. Когда вернулись в лагерь, я боялся показаться на глаза выпускающему, было ужасно стыдно. Сдал ему документы, а он мне в ответ: «Молодцы, что вернулись. Вот если бы вы сходили на эту гору, я бы вам ее не засчитал». – «Почему?!» – «А потому что это значило бы, что у вас нет мозгов!»

Мак-Кинли

Аляска, гора Мак-Кинли, 6194 метра. Холодная, большая, опасная. Несмотря на сравнительно небольшую высоту, у нее стойкая репутация самой скверной горы в мире. Сходить на Мак-Кинли не намного легче, чем на Эверест. С точки зрения воздействия на организм географическая широта Крайнего Севера добавляет ей роста километра на полтора. Плюс адские погодные условия: сила ветра порой измеряется в трехзначных цифрах – 100, 120 метров в секунду. А если во время восхождения температура не опустилась ниже –35, считайте, что вам невероятно повезло.

Статистика восхождений на Мак-Кинли проста и неумолима: каждый пятый восходитель с этой горы не возвращается. 2 процента погибают от срывов, 7 процентов от болезней, 91 процент – в результате плохой погоды. И это с учетом того, что большинство людей идут по самому простому пути, а есть еще и более сложные маршруты. По одному из них мы совершали восхождение с моим другом Юрием Сойфером в 1998 году. Нам оставалось до вершины двести метров высоты – ровное поле, всего ничего. Погода с самого начала была отвратительной, но под конец стала просто невыносимой: дикий холод, ураганный ветер, видимость минимальная. Емкости с водой были спрятаны у нас под одеждой на груди, но даже там они замерзли, вода превратилась в лед и разорвала фляги. Мы повернули назад.

Правда, через год вернулись и все-таки сходили на эту гору, причем по еще более сложному маршруту. Сейчас у меня уже с десяток возвратов. От одного только Эвереста я отворачивал дважды. Почему? Потому что хороший альпинист – живой альпинист. Я бы еще добавил: живой и старый альпинист.

Для тех, кому за тридцать

Есть такой великий человек – Владимир Шатаев, выдающийся восходитель и автор культовой книги «Категория трудности». В ней он называет альпинизм «искусством человеческого поведения». Пожалуй, из всех определений это – самое точное.

Принято считать, что настоящий поэт, художник, музыкант расплачивается за свое искусство жизнью. Возможно, не сразу, но в конечном счете всегда. А теперь представьте себе такую художественную реальность, в которой эта расплата происходила бы мгновенно. Один неверный штрих на холсте – и художник падает замертво. Одно неточное слово – и неминуемая смерть. Эта фантастическая реальность максимально близка к тому, что происходит с человеком в горах.

Альпинизм – это полигон для испытаний оптимальных форм человеческих взаимоотношений. Горы отвечают на все вопросы гораздо быстрей и убедительней. Они выявляют наиболее жизнеспособные нормы морали и нравственности. Каждое удачное восхождение – еще одно доказательство теоремы о том, что наиболее выгодный принцип общежития – это гуманизм. Вообще, это очень интересная тема – что происходит с человеком в горах, как там развивается его личность.

Есть еще один романтический штамп: «Горы затягивают». Это большое преувеличение. По статистике, две трети людей, сходивших в горы в первый раз, больше туда не возвращаются. Еще половина от оставшихся отсеивается после второго раза. То есть всерьез в альпинизме остается лишь процентов десять-пятнадцать из тех, кто туда приходит.

Следующий порог отсева – тридцатилетний рубеж. В этом возрасте с горами завязывают девяносто процентов оставшихся. Зато те, кто преодолевает этот барьер, – они уже ходят до конца жизни. Я знаю, например, человека, который в семьдесят пять лет сходил на четыре восьмитысячника. Я знаю Борю Коршунова – ему восемьдесят один, а он все еще ходит в горы, ждет, когда ему будет восемьдесят четыре, чтобы стать самым старым человеком на Эвересте.

Почему люди уходят в тридцать лет? По совокупности мелких житейских забот. Работа, семья, ответственность – человек уже не так легко идет на риск. Пение у костра, все это бабуинство – оно уходит. Остается главный вопрос: зачем это нужно лично тебе? И если человек не находит ответа, тема гор его больше не интересует.

Меня этот кризис тоже не миновал. Мне было двадцать восемь лет – это был лучший год в моей альпинистской карьере. Нас с друзьями тогда, что называется, перло, мы бегали как заводные, в месяц делали по десять восхождений. А в двадцать девять лет я первый раз по-настоящему разбился. Это случилось на Памире, на пике Александра Блока, 5250 метров. Пролетел тридцать метров, ударился головой о склон – Саша Чесноков в последний момент меня поймал и удержал. Я потерял сознание, вокруг меня на снегу появилось много крови, поэтому сначала все решили, что я погиб. Стали готовить снаряжение, чтобы тело спускать. Но оказалось, что это просто большая ссадина на голове, так что пока они собирали веревки, я очнулся, встал и своими ногами спустился с горы.

Потом в девяносто третьем году на Кавказе я опять улетел, порвал голеностоп. Тогда же погиб один наш знакомый, причем из-за чужого разгильдяйства. Да еще и страна вступила в эпоху перемен. В общем, в тот сезон все мои друзья с горами завязали. Пришлось осваивать соло-технику. Соло – это когда ты идешь в гору один.

Опыты с реальностью

У меня есть такой жизненный инстинкт – если рядом со мной кто-то отказывается от важной и нужной работы, я просто беру и делаю ее сам. Это происходит и в горах, и в обычной жизни. Теперь, спустя двадцать с лишним лет, я называю такой подход «методом оккупации незанятых ниш». Я вообще считаю, что секрет лидерства – в готовности взять все на себя в любой момент. Хороший начальник – это заместитель своих заместителей. Собственно, благодаря этому инстинкту я и оказался в бизнесе. Мне просто пришлось спасать дело, которое, кроме меня, никому оказалось не нужно.

В «Диалоге-МИФИ» я строил дистрибуцию – медленно, но верно и надежно. Я создавал партнерскую сеть, выстраивал отношения не напрямую с клиентами, а с дилерами, которые, в свою очередь, продавали наш продукт клиентам. Если мыслить сиюминутно, мы делились с ними маржой, теряли деньги. Но я смотрел на перспективу и понимал, что, только работая с дилерами, можно захватить большую долю рынка и стать по-настоящему крупной компанией. А руководство мне возражало: «Партнеры нам не нужны, мы без них больше заработаем, связывайся с клиентами напрямую». В мой адрес посыпались упреки и даже подозрения в том, что дилеры что-то платят мне лично за посредничество. В общем, оказалось, что у нас разные взгляды на то, что такое дистрибуция. Надо было срочно спасать начатое дело. Так появилась фирма ТОПС.

Зачем люди идут в бизнес? Большинство – для того, чтобы стать крутыми и богатыми, но эта мотивация не работает. Многие идут в бизнес, чтобы изменить мир – но и это, как правило, ведет к неудаче. Настоящее желание заняться бизнесом – это желание изменить себя. Именно себя. Все остальное – лишь последствия.

Сегодня наша компания совершает около тысячи сделок в день, а когда мы начинали – одну-две в месяц. Нас спасало лишь то, что софт продавался за валюту, и поэтому мы были защищены от инфляции. Продажа одной программы за 300 долларов могла кормить нас несколько месяцев. К тому же конкуренция была минимальной. Как я уже говорил, мы обустраивали нишу, которая мало кому была нужна. В те времена программное обеспечение в России почти все воровали. Но я верил в то, что долго так продолжаться не может: раз в большом внешнем мире подобные компании существуют, значит, и у нас рано или поздно ситуация тоже изменится. Во всяком случае, мне хотелось жить именно в такой реальности, и я стал в ней жить, не дожидаясь, когда она наступит.

Это был 1993 год. Мы были тринадцатым по счету дистрибутором «Майкрософт» в России. В 1994-м нам удалось переехать на восьмое место. Через год – на пятое. Еще через год – на третье. А в 1997-м мы стали крупнейшим дистрибутором ПО в России и эту позицию сохраняем по сей день.

Сила слова

Честно говоря, поначалу я занял малодушную позицию – решил усидеть на двух стульях. Первые полтора года продолжал работать в «Диалоге-МИФИ». Мне тогда казалось, что достаточно осуществлять идейное руководство своей компанией, не перегружая ее личным присутствием. Для непосредственного управления этим бизнесом я стал искать компаньона.

Через цепочку знакомых вышел на человека, которого звали Феликс Гликман. У него к тому времени уже был некоторый бизнес-опыт. Феликс меня с интересом выслушал и согласился взять на себя руководство компанией. Фактически бросился в омут с головой. Ведь у нас не было тогда ничего – ни денег, ни офиса, ни позиций на рынке. Только идея – дистрибуция программного обеспечения. Впрочем, вскоре выяснилось, что и ее Феликс тоже понял по-своему. Фактически он начал строить совсем другой бизнес – то, что вскоре назовут «системной интеграцией». Так постепенно из одного корня стало расти два разных бизнеса.

Первым нашим офисом был диван в одной конторе, куда нас любезно пустили знакомые. Потом Феликс договорился с НИИЛИТМАШ, где когда-то работал завлабом, и нам там разрешили огородить шкафами уголок. Наконец, в том же институте у нас появилась своя комната. Но все это время основную часть усилий по развитию бизнеса тянул на себе мой компаньон. Неудивительно, что в 1993 году он выставил мне вполне справедливый ультиматум: «Либо ты приходишь в компанию по-настоящему и развиваешь ту дистрибуцию, про которую так много говоришь, либо давай расставаться».

Я сильно колебался. К тому времени я уже успел стать серьезным специалистом в своей области, мне стали поступать заманчивые предложения о работе. Например, возглавить дистрибуцию «Compaq» в России. С одной стороны – стабильность и высокий уровень жизни, с другой – всего лишь собственное слово, которое я дал полтора года назад. Но в итоге это слово перевесило.

В горах есть такое правило: если не знаешь, что делать, – делай хоть что-нибудь. Плохой план лучше, чем никакой. Самое опасное – застрять в ситуации безвыходности. На скалах мне приходилось бывать в положении, когда можно принять только ошибочное решение, других нет. Я его принимал – срывался, получал травмы, но поступал правильно. Действие рождает новую реальность, ситуация меняется, ошибки можно будет исправить. Бездействие ничего не рождает.

Операция «Репутация»

Одно из качеств, без которых нечего делать ни в бизнесе, ни в альпинизме, – это умение терпеть. Умение добиваться цели, воздерживаясь от слишком простых решений. А такие искушения возникают постоянно.

В те времена многие компании совмещали системную интеграцию и дистрибуцию. Это давало преимущество на рынке. Занимаясь дистрибуцией, ты получаешь много важной информации о ключевых заказчиках. Если делиться этими сведениями с собственным системным интегратором, то можно помочь ему вовремя влезть в тот или иной проект. Таким образом, ты вступаешь в конкуренцию с собственными дилерами. Надо сказать, что из тех компаний, которые соблазнялись такой практикой ради быстрых доходов, до крупняка никто так и не дорос. А если и дорос, то лишь благодаря тому, что эту практику прекратил.

Но мы с самого начала заняли жесткую позицию: вся наша информация конфиденциальна, мы ею не делимся даже с нашим родным системным интегратором. Мы – независимый дистрибутор, который соблюдает принцип единых правил игры для всех. Феликс этот подход понимал и разделял, но многие сотрудники недоумевали. Почему мы так странно поступали? Что нами руководило? Просто гипотеза о том, что честным быть выгодно. Что рано или поздно эта стратегия себя окупит. Так случилось и на этот раз.

В 1994 году «Майкрософт» начала продавать в России корпоративные лицензии. Поначалу это принесло на рынок смятение: как это так? Мы платим даже не за коробку с программным продуктом, а всего лишь за бумажку? К тому же прежде, чем эту бумажку получить, покупатель должен заполнить формуляр с конфиденциальной информацией. Таким образом, недобросовестные дистрибуторы могли теперь прибрать к рукам весь рынок: отнес эту бумажку своему же системному интегратору, и дело с концом. Дилеры стали роптать: «Дистрибуторы и сейчас-то воруют клиентов, а теперь они и вовсе нас разорят!» Тогда представитель «Майкрософт» сказал: «Нет, мы даем такое право только двум компаниям – 1С и ТОПС». На что все сообщество отреагировало одобрительно: «Так бы сразу и сказали. К этим компаниям у нас претензий нет».

Потихоньку моя часть ТОПСа тоже стала хорошо расти, дистрибуция налаживалась, ни у кого уже не было сомнений, что это надежный и перспективный бизнес. Тем не менее в 2001 году мы с Феликсом решили мирно разойтись. Здесь не было ничего личного – просто наши половинки уже выросли настолько, что стало ясно: теперь это две совершенно разные компании – и по специализации, и по стилю управления, и по взглядам на развитие.

Свойства компаний – отражение свойств людей, которые ими управляют. Я предпочитал двигаться вперед медленно, но верно – как в скалолазании, от одной точки крепления до другой. Феликсу же хотелось быстрого роста, он решил найти инвестора, и я даже помог ему в этом деле – познакомил с Леонидом Богуславским и его RuNet Holding. Так получилась компания ТОПС Би Ай, которая занялась сугубо системной интеграцией. А мы сконцентрировались на дистрибуции и выбрали себе имя МОНТ – тоже четыре буквы и тоже про горы.

Соло

Что такое свобода? Это когда тебе никто ничего не должен, а ты должен всем. Именно с такого мышления начинается любой реальный успех. Люди часто говорят: «Я хочу свободы!» – но в большинстве случаев они имеют в виду формулу ровно обратную: я никому ничего не должен, а мне должны все. Если же этим людям дать попробовать настоящей свободы – они взвоют ровно через минуту.

С 1993-го по 1998 год я ходил в горы в полном одиночестве. Взошел на Монблан, поднялся на Маттерхорн, сходил на Пик МНР маршрутом «Конфетка», это четвертая категория сложности. Один раз сорвался – но сам себя поймал и удержал.

Во время соло-восхождений все риски вырастают многократно. Помощи ждать неоткуда, ты за все отвечаешь сам. В истории соло-альпинизма полно героев, достойных летчика Мересьева, но никому не приходит в голову этим хвастаться. В СССР этот вид восхождений был строго запрещен, своих подвигов никто не афишировал – и эта традиция молчания жива до сих пор.

Соло-восхождения сложны еще и тем, что приходится делать в три раза больше работы. В команде один человек готовит точки страховки, второй организует саму страховку, есть переносчики грузов – все обязанности распределены. Соло-восходитель делает ту же работу один. Проходит вверх участок размером с длину веревки (это сорок-пятьдесят метров, то есть высота шестнадцатиэтажного дома). Закрепляет веревку наверху, спускается вниз, развязывает нижнюю часть и снова поднимается по маршруту. То есть каждый участок он проходит трижды: вверх-вниз-вверх.

Но самое тяжелое в соло-альпинизме – возвращение в лагерь. Приходишь в базовую палатку, а там тебя никто не ждет. Не с кем поделиться радостью, новыми ощущениями, мыслями. Все застывает внутри тебя. Я даже подумать не мог, что человек настолько остро в этом нуждается.

Сын

Самая красивая вершина Тянь-Шаня, а может быть, и всего мира называется Хан-Тенгри. В переводе с тюркского – Повелитель Небес. На самом деле это неправильное название, результат ошибки нашего географа Петра Семенова-Тянь-Шанского. Он увидел эту гору с восточного перевала, был поражен ее красотой и решил, что это и есть самая высокая вершина Тянь-Шаня, про которую ему рассказывали туземцы. За нею он не заметил огромный массив соседнего хребта, расположенный в двадцати километрах южнее. Там и находится настоящий Повелитель Небес, который позже получил название Пик Победы. Его высота 7439 метров, это на 430 метров выше той горы, за которой с легкой руки Семенова-Тянь-Шанского ошибочно закрепилось название Хан-Тенгри. Настоящее же ее имя – Кан-Тоо, что означает Кровавая гора. Это имя она получила благодаря своим мраморным скалам, которые в лучах заходящего солнца дают ярко-розовый отблеск.

Хан-Тенгри

На этой горе погиб мой сын.

Говорят, время лечит. Это неправда. Время не лечит. Прошло уже пятнадцать лет, но болит по-прежнему.

Ивану было восемнадцать лет, он начал ходить в горы за год до гибели, у него был уже третий спортивный разряд. Гора была сложнее его квалификации, но он дошел почти до конца. В какой-то момент стало понятно, что ему и еще одному парню слишком тяжело, я велел им разворачиваться и идти вниз, а сам пошел на вершину. Тот парень развернулся, а мой сын, как оказалось, решил идти дальше. Я это заметил, уже когда стал спускаться. Он, конечно, меня ослушался, но я все равно за него порадовался: молодец, дотерпел. Стал готовить термос, чтобы напоить его чаем и еще раз выйти на вершину вдвоем. Оставалось пройти только купол, это пятнадцать метров высоты, пять-десять минут ходу. Иван помахал мне рукой, начал движение, но тут же потерял сознание и ушел вниз по склону.

После его смерти передо мной встал вопрос: зачем жить, зачем делать бизнес, зачем ходить в горы? Этот вопрос я и сегодня себе регулярно задаю. Каждый раз нахожу ответ и каждый раз начинаю искать его заново.

Люди гибнут. В горах погибло очень много людей. Я знаю других альпинистов, у которых погибли дети, жены, братья, лучшие друзья. Но если я больше не буду ходить в горы, значит, все они погибли зря. Значит, они просто были глупы, а я вот поумнел и ерундой больше не занимаюсь. Это сродни предательству. Если у вас ребенок попал под машину, вы после этого не сядете за руль? Наверное, не в машине дело. Я в горы пошел не из-за сына, это мой выбор и мой способ жизни. И он пошел в горы не из-за отца – это его выбор и его способ жизни. Наверное, после той трагедии для меня все стало еще серьезней – и жизнь, и бизнес, и горы. Да, наверное, именно так.

В переводе с тибетского Джомолунгма означает Хозяйка ветров. Красивое название Эверест появилось совсем недавно – оно присвоено вершине англичанами в честь сэра Джорджа Эвереста, руководителя геодезической службы Британской империи в 1830–1843 годах. Есть у горы еще непальское имя – Сагарматха, что означает Лоб небес.

Штурмовать этот лоб первыми отважились англичане в 1922 году. Эта и следующие пятнадцать попыток, предпринятые альпинистами из других стран, оказались бесплодными, некоторые из них – трагическими. Возможно, вершину удалось бы взять быстрее, если бы не одно обстоятельство: в середине XX века доступ на Джомолунгму со стороны подконтрольного Китаю Тибета был закрыт, а непальские власти разрешали иностранцам лишь одно восхождение в год. Последняя неудачная попытка была предпринята швейцарцами, которые не дотянули до победы всего 348 метров.

Лишь экспедиция 1953 года под предводительством английского полковника Джона Ханта добилась успеха. Из четырехсот ее участников двое восходителей вышли к вершине – новозеландец Эдмунд Хиллари и шерп Норгей Тенцинг. На точке 8848 метров Эдмунд водрузил британский флаг, а Норгей оставил в снегу шоколадки в качестве подношения богам.

Новость о взятии Эвереста приурочили ко дню коронации Елизаветы Второй. Обоих покорителей осыпали почестями – орденами, титулами, славой. В честь Норгея Тенцинга назвали гору на планете Плутон, а Эдмунд Хиллари стал первым новозеландцем, чье изображение появилось на национальной банкноте еще при жизни.

После этого восхождения Джомолунгма стала местом паломничества лучших альпинистов планеты. С тех пор на «крышу мира» проложено уже 18 различных маршрутов – один сложнее другого. Каждая новая группа старалась вписать в историю горы свою новую страницу. В 1963 году американская экспедиция поднялась по Западному ребру и впервые совершила траверс вершины. В 1975 году китайцы поднялись на Эверест с севера. В 1979-м югославы проложили путь по западному гребню. Год спустя добились успеха поляки, двигаясь по южному ребру. В том же году японцы поднялись к вершине по очень трудной северной стене. Советские альпинисты немного припозднились, но в конце концов тоже заявили о себе громко: 4 мая 1982 года они совершили сразу два рекорда. 11 человек поднялись на Джомолунгму неприступным доселе маршрутом – по контрфорсу юго-западной стены. При этом впервые в истории человечества людям удалось выйти на эту вершину в ночное время.

Первое восхождение без кислорода. Первый подъем в одиночку. Первая успешная экспедиция в муссонный период, когда восхождения считаются невозможными. Первая женщина на Эвересте. Список «первых» в той или иной дисциплине пополняется до сих пор, но вместе с профессиональными альпинистами, которые ходят в горы с благоговением, на Эвересте хватает теперь и бестолковых туристов. Только за один 2007 год и лишь на китайском участке горы побывали 40 тысяч человек. В результате сегодня Эверест называют еще и «самой высокогорной помойкой в мире». По подсчетам экологов, каждый посетитель оставляет на горе в среднем 3 килограмма мусора. Найти место для палатки и чистый лед для приготовления воды крайне непросто. Особенно загрязнены Западный цирк и Южное седло. Еще в 70-х годах прошлого века один из журналистов насчитал здесь 300 кислородных баллонов и более 500 баллонов от газа для примусов, после чего сбился со счета. Лишь в 2014 году правительство Непала приняло экстренные меры. Теперь каждый человек, побывавший на горе, обязан вернуться с подарком – не менее 8 килограммов своих и чужих отходов. Но насколько эти меры будут эффективными, покажет время.

Нельзя

Я поднялся на Эверест в 2005 году с третьей попытки. Первые два раза гора меня не пустила. Причем не из-за погодных условий. Подвела собственная физиология.

Мы с друзьями строили на Гималаях свою модель поведения так же, как на Кавказе – да, трудно, но надо просто перетерпеть, и все получится. Эта модель оказалась ошибочной. То, что на пяти тысячах метров – это просто тяжело, на семи-восьми тысячах представляет реальную угрозу для жизни. Во время первой неудачной попытки взойти на Эверест мой друг похудел на десять килограммов и получил инфаркт. Мое сердце оказалось крепче, но я тоже потерял двенадцать кило, причем это вовсе не было похоже на оздоровительное голодание. Когда мы вернулись в гостиницу и подошли к зеркалу, я сам себя испугался – краше в гроб кладут. Видели на кадрах кинохроники людей из освобожденного Освенцима? Примерно то же самое.

Что происходит с человеком в горах на высоте больше 7 тысяч метров? Он начинает умирать. Чем выше – тем стремительней. Это можно сравнить с погружением в воду. Ты можешь нырнуть в эту не совместимую с жизнью среду и продержаться в ней какое-то время, но если не успеешь вовремя вынырнуть – погибнешь.

Главный разрушающий фактор горной болезни – острый недостаток кислорода и сильно пониженное атмосферное давление. В результате происходит кумулятивный эффект: из-за низкого давления кислород хуже усваивается, а из-за большой высоты его еще и в атмосфере не хватает. Газовые баллоны частично решают вторую проблему, но не решают первую. Даже если кислород поступает в достаточном количестве, он не успевает окисляться и усваиваться. На высоте 8000 давление в три раза меньше, чем на уровне моря. А кислород – это еще и отопительная система нашего организма. На фоне гипоксии стремительно развивается переохлаждение, поэтому в горах многие замерзают насмерть даже при не столь уж низких температурах.

Оказавшись в такой агрессивной среде, организм борется за жизнь, как умеет. Кровеносная система активно вырабатывает эритроциты, но в результате изобилия красных кровяных телец происходит загустевание крови, она начинает хуже течь – снова проблемы с кислородом, теперь уже по другой причине. Еще одна беда – плохо усваивается пища, пропадает аппетит. Организм таким образом защищается, ведь он теперь не может окислять и переваривать питательные вещества. Но энергию и строительный материал он все равно где-то должен брать – и он берет их у себя самого. Начинается денатурация собственных белков, попросту говоря – самопоедание. И все бы ничего, если бы таким образом убивались только мышцы. Но организм начинает пожирать еще и сосуды. Как следствие – риск инфарктов и инсультов. И это я еще не коснулся такого распространенного симптома «горняшки», как отек легких и мозга.

Я большой противник соревнований в альпинизме. Я вообще не люблю так называемый «спортивный дух» – когда людей сталкивают лбами, кто быстрее, кто выше, кто сильнее. Я предпочитаю соревноваться с самим собой. Даже в бизнесе твое положение на рынке определяют не конкуренты, его определяешь ты сам – своим умением правильно думать и работать.

Высоцкий снова не прав: «И можно свернуть, обрыв обогнуть, но мы выбираем трудный путь» – это не про нас. Альпинизм – это не спорт высоких достижений, а умение выживать в горах. Когда ты бежишь марафон, твоя задача – бежать быстрее. Когда ты идешь в гору, скорость – последнее, о чем нужно думать. Твои усилия направлены прежде всего на то, чтобы просто сэкономить силы, сохранить ресурс. Идешь вверх – не теряй высоту, идешь вниз – не набирай высоту. У идеи сделать альпинизм олимпийским видом спорта есть как сторонники, так и противники. Я убежден, что тащить в горы спортивные страсти – это по-настоящему аморально. Тут на кону не победа, тут ставка – жизнь.

Можно

Я уже рассказывал, что в школе всерьез увлекался медициной. На Эвересте спустя много лет этот интерес пробудился с новой силой. Я стал экспериментировать в области горной физиологии, потому что только так я мог добиться своей цели – взойти на Эверест.

Человечество почти ничего не знает о человеке. И что самое печальное – даже не хочет знать. Я сразу столкнулся с тем, что исследовательской литературы на эту тему практически нет. Да и откуда ей быть? Для фармацевтических компаний альпинисты – слишком узкий сегмент рынка, здесь нет серьезных доходов. Для исследовательской медицины горная физиология тоже недоступна, ведь исследователь должен быть и практикующим врачом, и ученым, и альпинистом одновременно. Где таких взять?

Тем временем большинство людей, которые идут в горы, подходят к собственному здоровью абсолютно по-дилетантски. В лучшем случае знают методы, но не понимают, как они работают. Зачем-то берут с собой на восхождение травматолога. Как я уже говорил, большинство смертей на больших высотах никакого отношения к травмам не имеют. Что может сделать такой врач, чтобы предотвратить инфаркт? Ничего.

Иногда еще и масскульт вносит свою лепту. Вышел однажды фильм – «Вертикальный предел». Типичный Голливуд – съемки шикарные, но все, что касается матчасти, – плод больной фантазии. В этом фильме главные герои-альпинисты при восхождении активно используют дексаметазон. Якобы для компенсации проблем с высотой. Между тем дексаметазон – это всего лишь сильное мочегонное, которое может пригодиться при экстренной эвакуации человека с отеком легких или мозга. К восхождению он никакого отношения не имеет. Не знаю, фармацевтические компании эту глупость проплатили или просто сценаристам нужно было хоть какое-то лекарство назвать, но только теперь даже опытные спортсмены стали зачем-то брать этот препарат с собой в горы.

В условиях такого медицинского мракобесия пришлось все постигать самому. Я завел оксиметр, много экспериментировал в горных условиях на себе, помогал другим. С того света людей вытаскивал, спасал от инвалидности. В 2003 году на Пике Победы парень с девушкой на семи тысячах получили холодную ночевку без палатки – заработали обморожение конечностей третьей степени. Вообще-то третья степень – это под ампутацию, но я на ходу придумал им терапию, в результате которой они остались целы и невредимы. В другой раз мы встретили в Гималаях группу латышей, у одного из которых на высоте пять с половиной тысяч дико упал кислород – до состояния реанимации. Он шел на восьмитысячник, заплатил большие деньги за экспедицию, причем не свои, а спонсорские, повернуть назад – моральная травма, большие проблемы. Я придумал ему методику восстановления, он пожил некоторое время на промежуточной высоте, восстановился и успешно сходил на гору. Да и сам я, когда в третий раз пошел на Эверест и таки дошел до вершины, потерял уже не двенадцать, а всего лишь пять килограмм. Хотя поднялся в этот раз я на полтора километра выше, чем во время первой неудачной попытки. Друзья потом внизу смотрели и не верили: загорел, постройнел – как будто на курорте побывал.

Разумеется, каких-то чудесных таблеток, которые разом решают все проблемы, нет и быть не может. Все нужные препараты уже давно существуют и стоят копейки, нужно просто научиться правильно их применять. Например, обыкновенный рибоксин, который улучшает усвоение кислорода. Или обыкновенный аспирин, который разжижает кровь. Гипоксен, который улучшает акклиматизацию и восстановление. Плюс правильное распределение дневных нагрузок, грамотное чередование сна и бодрствования. Даже алкоголь в малых дозах – отличный адаптоген, особенно в первые дни восхождения. Но тут ни в коем случае нельзя увлекаться, потому что избыток алкоголя бьет по печени, а ей на больших высотах и так несладко.

Кстати, есть еще один препарат, который очень полезен в горах. «Виагра» называется.

Гора родила

Есть мнение, что женщинам в горах делать нечего – особенно если они идут туда сами по себе, а не в мужской команде. Вопрос сложный, вокруг него много дискуссий, но реальность все-таки на стороне слабого пола. На тот же Монблан первая женщина поднялась всего лишь через 13 лет после первого мужчины. С тех пор счет женским альпинистским достижениям идет на тысячи. Но если говорить о сложнейших высокогорных маршрутах, то тут скептики правы: случаи, когда женщины выходили к вершине без сопровождения мужчин, исключительно редки.

СССР по части эмансипации был впереди планеты всей: на героическом советском пантеоне всегда было место для первых женщин-космонавтов, женщин-летчиц, женщин-альпинисток. В 1974 году на Пик Ленина торжественно снарядили чисто женскую экспедицию – восемь человек под руководством мастера спорта Эльвиры Шатаевой. Эта история обернулась одной из самых громких трагедий в истории восхождений. Команда успешно вышла на вершину, но на обратном пути попала в снежную бурю. Одна участница экспедиции умерла от переохлаждения, остальные морально расклеились, и в результате погибли все. Если бы не излишняя принципиальность, их бы удалось спасти, но из героических побуждений женщины специально дождались момента, когда с горы сошли все мужчины – чтобы никто не мог их даже заподозрить в несамостоятельности.

После этого инцидента началась другая крайность – женский альпинизм в СССР был запрещен полностью. С большим трудом удалось добиться небольших послаблений: в восхождениях до 3-й категории сложности разрешили участвовать двум женщинам на группу, а в более сложных – не более одной женщины на группу. Сегодня все эти ограничения, конечно, сняты, но на сложные маршруты слабый пол все равно берут неохотно. И дело тут даже не столько в самих женщинах, сколько в мужчинах.

Многие руководители групп видят в них источник психологической турбулентности. Не в том смысле, что начнутся какие-то нездоровые страсти (серьезные альпинисты умеют держать себя в руках), а с точки зрения неизбежной моральной двусмысленности положения. Как относиться к женщине в условиях экстремальных нагрузок? Как к слабому полу? Но там, наверху, нет места поблажкам, там нужна стальная дисциплина и максимальный запас прочности для всех. Как к мужчине? Но такой подход рождает в других участниках группы комплекс вины и слабости, а это морально подтачивает общий дух.

У меня на этот счет подход философский. Я вообще считаю, что определение «женщина» и «мужчина» – в известной степени условны. С точки зрения психологии и даже физиологии не бывает стопроцентных женщин и стопроцентных мужчин. В каждом из нас – компот из разных гормонов, любой человек немного мужчина, немного женщина – вопрос только в какой степени.

Но сделаем допущение, что существует некая «настоящая женщина», которая по какой-то причине идет в горы. Зачем она это делает, что ей там нужно? Дежурная шутка на эту тему звучит так: альпинизм – это не школа мужества, альпинизм – это школа замужества. Доля правды в этом есть, представительницы слабого пола порой действительно инстинктивно проявляют интерес к горам, потому что здесь много нормальных мужиков и почти нет конкуренции. Но в то же время я знаю немало женщин, для которых горы ценны сами по себе, они болеют альпинизмом так же серьезно, как я. И в выносливости этим барышням не откажешь, любому мужчине фору дадут. Физиологи, кстати, вообще считают, что женщины лучше мужчин переносят горную болезнь, особенно на ранней стадии беременности, когда организм мобилизует все свои ресурсы. Одна моя знакомая, известная спортсменка, на полном серьезе дожидается очередного декрета, чтобы сходить на Эверест.

Биологически женщины сильнее мужчин, это медицинский факт. Даже мужские Y-хромосомы слабее женских X-хромосом – на больших высотах во время запредельных нагрузок они гибнут первыми. Из этого, кстати, следует, что в результате зачатия во время экспедиции или сразу после нее больше вероятность появления на свет девочек, нежели мальчиков. Мои наблюдения эту гипотезу подтверждают. Хотя экспериментировать в этой области не рекомендую. Там, наверху, вообще как-то не до этого. Очень редкое состояние – можется, но не хочется. Из двух фундаментальных инстинктов – самосохранения и продолжения рода – первый все-таки сильней.

Но «Виагру» альпинисты берут с собой не поэтому. «Виагра» вообще-то разрабатывалась как сердечно-сосудистый препарат. Она улучшает кровоснабжение тканей, а временное повышение потенции – всего лишь побочный эффект, который маркетологи решили позиционировать как основной. Так что можно сказать, что альпинисты – единственные в мире, кто использует «Виагру» по прямому назначению.

Прикладное молчание

Есть ли в горах место мистике? Если бы ее совсем не было, наверное, людей бы туда так не тянуло. Альпинисты народ не суеверный, они верят не в случайности, а в закономерности. Такая закономерность есть и у меня. Каждый раз, когда я иду на гору, я молюсь. Молюсь горе. Прошу, чтобы она меня пустила. Есть ли у этой молитвы текст? Нет, текста нет. Важно не то, какие слова ты несешь с собой в гору. Важно, какие мысли ты с собой несешь. Опытные альпинисты знают, что со временем люди начинают понимать друг друга с полувзгляда, а иногда и вовсе без какого-либо контакта. Затылками. Через воздух. Наверное, там, наверху, есть какая-то особая коммуникационная сеть, и очень важно своим присутствием ее не запачкать.

Однажды на высоте 7900 мы сидели в палатке с альпинистом Дильмурадом Тиллаходжаевым. Это удивительный человек, я его очень уважаю. Он работал топ-менеджером «Кока-колы» в Узбекистане, потом создал собственный бизнес, теперь много ходит в горы, при этом даже на восьми тысячах пять раз в день совершает намаз. Мы сидели с ним в палатке и разговаривали. Точнее – сипели и пищали, потому что на восьми тысячах от обезвоживания связки пересыхают. Но еще больше мы просто молчали. Там, на высоте, остаются лишь те мысли, которые лучше всего передаются через молчание.

Интересно наблюдать за тем, как по-разному преломляются в горах разные культуры, как проявляется национальный менталитет и характер. Кто вообще ходит в горы больше всех? Считается, что самая путешествующая нация в мире – это американцы. Но они путешествуют в основном по Америке. Вторая страна путешественников – это Германия. И хотя горный туризм зародился во Франции, немцы сегодня в нем самые активные. Начинаешь смотреть историю восхождений на ту или иную гору – первые фамилии, как правило, немецкие. Француз на многое способен ради куража, но умение терпеть – это не его качество. Немцы же по психологии солдаты, а в горах это большое преимущество. Порядок, физическая подготовка, дисциплина – всего этого у них не отнять.

Но если принимать во внимание не количество восхождений, а качество выполненных задач, то тут на высоте три страны – Россия, Япония и Словения. Представители этих народов не просто восходят на те или иные вершины. Они решают в альпинизме какую-нибудь мировую проблему. Принимают вызов, идут маршрутами, которыми еще никто не ходил, выполняют задачи, которые до сих пор считались невыполнимыми.

Есть такая международная награда – «Золотой ледоруб». Это «нобель» в альпинизме, его вручали всего восемнадцать раз, и шесть из них – нашим. Я даже знаю человека, который получал ледоруб дважды – это Валера Бабанов. Но еще интересней феномен словенцев. Почему именно они? Можно лишь догадываться. Возможно, словенец – это такая модифицированная версия немца. Нордическая системность плюс здоровое славянское сумасбродство.

Некоторые считают, что в горы ходят в основном представители развитых и богатых стран. Дескать, нации-идеалисты, которые ставят и достигают невозможные цели, делают это во всем – и в альпинизме, и в экономике. Я бы не рискнул делать такие выводы. Среди бедных азиатских народов тоже очень много выдающихся альпинистов. А вот из стран Ближнего Востока, пожалуй, лишь иранцы активно ходят в горы, но их экономику высокоразвитой тоже не назовешь. Зато арабов из богатых государств Персидского залива я не встречал в горах ни разу. Африканца видел лишь однажды, и тот был из США. Возможно, тут есть какая-то закономерность, но вряд ли человечеству когда-нибудь удастся ее установить.

Мингма и Пенба

Отдельный разговор – про шерпов. Сегодня этим словом называют любого горного проводника в любой точке мира, но вообще-то шерпы – это небольшой народ, живущий в восточном Непале у подножия Джомолунгмы. Еще в 1975 году их численность составляла всего 25 тысяч человек, но с тех пор выросла в 6 раз. Во многом это произошло благодаря тому, что во второй половине XX века у шерпов появился «народообразующий промысел». Обладая феноменальной генетической устойчивостью к высокогорью и невероятной выносливостью, они стали для туристов и альпинистов незаменимыми проводниками и носильщиками.

Эта профессия очень опасна, шерпы регулярно гибнут, но чаще всего не по своей вине, а из-за безответственности туристов, которые ставят перед ними заведомо идиотские задачи. Тем не менее за право доступа к этому занятию среди шерпов идет жесточайшая конкуренция. Даже рядовой носильщик зарабатывает бешеные по местным меркам деньги, а уж если говорить о тех, кто организовывает экспедиции и имеет прямой контакт с заказчиками, – это белая кость, их дети учатся в местных английских школах и имеют шансы на хорошее будущее. Постепенно семьи этих людей европеизируются и переезжают в развитые страны, а их место занимают другие.

Я знаю многих шерпов, с некоторыми дружу. Характер у них с виду по-азиатски кроткий, но это впечатление обманчиво. Люди они очень горячие и заводные, чуть что – за ножи. Мне приходилось в этих разборках участвовать. Однажды мы взяли с собой в экспедицию друга-шерпа, а главный гид нашей экспедиции был из другого клана. То есть мы фактически ему этого нашего приятеля навязали. С первого же дня он пытался его выжить всеми способами. Дошло до прямого столкновения, мне пришлось их мирить. Потом они даже подружились. Недавно оба приезжали в Москву, одного зовут Мингма, другого Пенба.

Разумеется, туристов они не трогают, турист – это святое, туриста терпят. Но для себя они четко различают настоящих альпинистов и чайников. К первым относятся с искренним уважением, ко вторым – снисходительно, как к малым детям, которые приехали потешить собственное самолюбие. Но пределы сервильности у шерпов есть, и очень жесткие. Если турист попадется слишком борзый, его запросто осадят словом, а то и делом. Оскорблять этих людей я никому не советую: когда речь идет о собственном достоинстве, им уже никакие деньги не нужны, а в горах отличить несчастный случай от преднамеренного убийства почти невозможно.

Но злонамеренности в их поступках нет, это люди очень порядочные и чистые. Страшно не любят акцентировать на себе внимание, выделяться из толпы. Это характерная для многих азиатских народов норма, известная в социологии как теория забивания гвоздей. Хочешь быть самым высоким? Значит, и по шляпке получишь больнее всех. Не высовывайся, будь вровень со всеми, тогда и сила удара распределится поровну.

Типичная история про шерпа. В 2000 году мы с Юрой Софьиным первый раз приехали в Гималаи, во время восхождения нас сопровождал один местный житель по имени Кули. Он руководил носильщиками, готовил еду, жил в кухонной палатке. И вот Юра зашёл к нему перед сном и вернулся с изменившимся лицом. «Ты знаешь, чем там занимается наш Кули? Он слушает по радио на английском языке передачи о всемирной литературе!»

Вообще, в мире существует всего три народа, у которых есть традиции высокогорных восхождений. Это сваны на Кавказе, индейцы в Перу и шерпы в Гималаях. Как правило, эти традиции связаны с обрядом мужской инициации или актом благодарности верховному божеству за какое-нибудь великое благодеяние – например, рождение сына.

Религиозные традиции остальных народов как раз наоборот жестко табуируют восхождения. Пример – Олимп в древнегреческой культуре. Туда нельзя, там живут боги, они покарают. Даже у шерпов не принято вставать ногами на саму вершину: нужно хотя бы метр до нее не дойти, чтобы не тревожить духов. Те же, кто гордо называет себя горцами, как правило, живут сравнительно низко, там, где еще можно заниматься скотоводством. Больших высот эти люди боятся, для них это агрессивная среда. До 1786 года, когда обыкновенный французский врач Габриель Паккар и его приятель Жак Бальма взошли на Монблан, человечеству как-то не приходило в голову, что в горы можно ходить просто так.

Я ходил в горы на всех континентах мира. Стал вторым человеком в России (после Федора Конюхова), кто поднялся на высочайшие вершины всех семи частей света. Это Эверест (Азия), Эльбрус (Европа), Мак-Кинли (Северная Америка), Аконкагуа (Южная Америка), Килиманджаро (Африка), Винсон (Антарктида) и Пик Косцюшко (Австралия). Впрочем, насчет Австралии среди альпинистов до сих пор идет дискуссия. Если рассматривать этот континент вместе с Океанией, то высочайшей точкой здесь следует считать Пирамиду Карстенса в Папуа-Новой Гвинее. Эта гора на порядок сложнее Пика Косцюшко, и если придерживаться такой классификации, то на высочайшие точки всех континентов я взошел первым в СНГ.

Иногда меня спрашивают: «А чем докажешь?» Я на это отвечаю: «А кому я должен доказывать? Самому себе?»

Блеф

Любопытная тема. Врут ли альпинисты? Ну конечно, врут. Часто? Если говорить о людях из «высшей лиги», то крайне редко. Почему? Сейчас сами поймете.

В принципе, «подделать» восхождение – проще простого. Никакой системы контроля и учета в мировом альпинизме не существует, все на полном доверии. В СССР было строже: существовал единый реестр, который вела Федерация альпинизма. Механизм фиксации был очень простой и безотказный – работала своеобразная «эстафета записочек».

На любой мало-мальски значимой вершине была установлена тура из камней, внутри – какой-нибудь контейнер вроде консервной банки. Добравшись до вершины, очередная группа оставляла в ней записочку: кто взял вершину, когда, по какому маршруту, при какой погоде. При этом они забирали записку предыдущей группы и приносили ее в альплагерь. Тем самым доказывали, что и сами были на вершине, и предыдущая группа там тоже была. Их регистрировали в журнале, но не верили – а вдруг это сговор и записочка была оставлена где-нибудь на полпути к вершине? Ждали третью группу – и только тогда вносили восхождение в сертификатор.

На Западе ничего подобного никогда не было. Там философия другая: восхождение – дело чести, поэтому по умолчанию здесь все считаются людьми порядочными. Никаких чинов, званий и дивидендов достижения в альпинизме не приносят, а значит, контроль и учет не нужен. Хочет человек фейковыми восхождениями морочить голову самому себе и выпендриваться перед девушками – ну, пусть морочит и выпендривается. Серьезные люди все равно и так все поймут, а вразумлять дураков – дело слишком дорогостоящее.

Но из любого правила бывают исключения, которые его лишь подтверждают. Всякий, кто всерьез ходил на Эверест, знает о существовании такой женщины – Элизабет Хоули. Это «миссис Хатсон» мирового альпинизма, я с ней хорошо знаком, очень милая, но строгая женщина, настоящая леди.

Она американка, родилась в Чикаго, долгое время работала журналистом в журнале «Fortune», «Time», агентстве Reuter. Освещала первое восхождение американцев на Джомолунгму в 1963 году и спустя несколько лет вернулась в Непал, чтобы там остаться навсегда. Мисс Хоули никогда не была замужем и не поднималась ни на одну из высочайших гималайских вершин, но завоевала в альпинизме непререкаемый авторитет. В течение сорока лет на общественных началах она вела подробнейшую хронику гималайских восхождений. В ее базе данных информация о 4 тысячах экспедиций и 36 тысячах людей, побывавших (или не побывавших) на местных восьмитысячниках. И если «миссис Хатсон» говорит, что ты на вершине не был, – значит, ты на ней действительно не был.

Работает она так. Узнав через министерство по туризму Непала, что приезжает очередная группа альпинистов с намерением взойти на вершину, мисс Хоули после восхождения сама приезжает к ним в лагерь и берет интервью всего из нескольких вопросов. Вопрос первый: «А что вы видели на вершине?» Вопрос второй: «А какие другие группы вы встретили по пути?» Этого перекрестного допроса, как правило, достаточно для установления истины. Зачем она это делает? Просто так. Из любви к правде.

В принципе, современные геолокационные технологии позволяют осуществлять в этой сфере тотальный контроль и полностью исключить блеф из альпинизма. Можно, например, установить спутниковый маячок на вершине, а каждому восходителю выдавать специальный датчик. Но если такое решение кажется вам разумным, значит, вы просто никогда не бывали в горах и, прочитав эту историю, так ничего о них и не поняли. Датчик на вершине – это все равно что датчик в церкви. Если вера не доверяет верующему, если она требует контроля за исповедью и причастием – грош цена такой вере.

Давайте под конец я просто расскажу вам еще одну историю.

Жил да был один человек, и звали его Джонатан Хемлок. Всю свою жизнь он служил агентом спецслужб, а после отставки стал преподавать в колледже. Но вот бывшие боссы снова вспомнили о нем и привлекли для выполнения важного правительственного задания. Джонатан должен был уничтожить скрытого агента иностранной разведки. Для этого ему пришлось принять участие в восхождении на альпийскую вершину Айгер. Во время этой экспедиции нужно было вычислить этого агента и устранить его, инсценировав несчастный случай.

Это сюжет американского фильма «Санкция на Пике Айгера», в главной роли Клинт Иствуд. Один из самых глубоких и точных фильмов о горах. По крайней мере, так считает выдающийся альпинист Владимир Шатаев, и я с ним полностью согласен.

Агент Джонатан Хемлок – опытный и циничный тип, чуждый сентиментальности. Но чем выше он поднимается к вершине Айгера, тем более крепкую связь он чувствует с другими участниками восхождения. Он с ужасом думает о том, что кого-то из этих людей обязан убить. Он в моральной ловушке, из которой его спасает лишь общая трагедия. На последнем этапе восхождения погода резко портится, команда в ледовой западне – в результате гибнут все, кроме самого Джонатана и руководителя группы. Этот человек был вне подозрений спецслужб, но именно в нем Хемлок, в конце концов, узнает скрытого агента. Уничтожить его в сложившихся обстоятельствах не составляет никакого труда, но он не делает этого. Вернувшись к своим боссам, Джонатан сообщает, что провалил задание, не смог вычислить конкретного человека, но так как все равно все погибли – то и дело с концом. Боссы слушают, но не верят. Хорошо зная характер Хемлока, они уверены, что тот просто перестарался и для верности уничтожил всех участников экспедиции. Они просто не знают, что горы могут сделать с человеком. И рассказывать им бесполезно – все равно не поймут.

Леонид Богуславский

«Удачные возможности есть у каждого. Надо их распознать, рискнуть и проявить волю»

Достижения в бизнесе

Один из крупнейших интернет-инвесторов. Основатель компании ru-Net, которой принадлежат доли в 40 компаниях мира. Инвестировал в Яндекс, Озон, Ivi, Biglion, Datadog, Delivery Hero, Snapdeal, FreeCharge и другие успешные проекты Европы, Азии и Северной Америки. Занимает 57-ю строчку в списке богатейших людей России по версии журнала Forbes.

Достижения в спорте

Увлекся триатлоном в возрасте шестидесяти двух лет. Ранее никаким спортом серьезно не занимался. За два года семь раз финишировал на гонках Ironman 70.3 (1,9 км – плавание, 90 км – велосипед, 21 км – бег) и трижды на полном Ironman (3,8 км – плавание, 180 км – велосипед, 42,2 км – бег). Поднимался на подиум шесть раз, занимая призовые места в своей возрастной группе. Лучший результат – второе место на гонке Ironman Chattanooga со временем 11часов 36 минут и квалификация на чемпионат мира 2015 по Ironman в Коне (Гавайи). Из-за травмы не смог принять в нем участие. В мае 2016 года, через 8 месяцев после сложных операций, сумел снова финишировать на полном Ironman в Техасе.

Выход из сил

Когда я лечу на велосипеде с горы, то кричу сам себе: «Концентрация!» Это помогает на сложных поворотах, где нужно думать только о тридцати метрах до ближайшего виража. Обычно опытный велосипедист в такой ситуации действует автоматически, но когда у тебя позади четыре километра плавания и несколько часов в велосипедном седле, рефлексы начинают давать сбой и нужна какая-нибудь мантра, мобилизующая внимание. А на крутом затяжном подъеме нужна другая мантра – мобилизующая силы. Хорошо помогает русский мат. Когда становится невмоготу, рычишь себе под нос что-нибудь тонизирующее, перемежая этот рык крепкими словами.

Но мантры эффективны только в том случае, когда у тебя есть главное – мотивация на всю гонку. Что ты здесь делаешь, кому ты должен в очередной раз доказать, что «железный» человек в тебе не заржавел?

Когда я начал заниматься триатлоном, мне было 62 года. Мой жизненный путь к тому моменту был похож на эстафету, в которой я на каждом этапе передавал палочку самому себе, стартующему в новую жизнь. Ученый – предприниматель – топ-менеджер, старший партнер PriceWaterhouseCoopers – один из первых в России венчурных интернет-инвесторов – владелец крупной международной инвестиционной компании. В результате я успел прожить несколько успешных жизней. Может показаться, что очень трудно ставить новые цели, когда ты уже многого достиг. Но зависимость тут обратная: ты бы ничего не достиг, если бы не обладал способностью ставить новые амбициозные цели.

Мечта – цель – задача – план – действие. Любое звено в этой цепочке ключевое, но движком процесса является все-таки мечта, а точнее – амбиция и экспансия. Чтобы двигаться вперед, нужно уметь быть дерзким. Реальность в любом случае твою планку занизит. В реальности есть коллеги, партнеры, родственники, которых твои амбиции не всегда радуют. Амбиции должны быть на высоте, где их уже можно назвать мечтой, но не фантазией.

Одно из таких испытаний было на соревновании в Майами в октябре 2014 года. Гонка обещала быть легкой. Во-первых, это была всего лишь «половинка» Ironman 70.3 – в то время как у меня за спиной было уже два полных айронмена. Во-вторых, дистанция была знакомой – ровно год назад здесь же, в Майами, я успешно на ней финишировал в призерах. Наконец, я уже отобрался на чемпионат мира Ironman в Коне – то есть взял высоту, после которой еще одна половинка выглядела детской прогулкой. Поэтому мотивация и амбиция были – занять первое место в своей возрастной группе.

Но в этот день все пошло наперекосяк. Во время плавания я сначала не заметил течения и свалился на 100 метров ниже поворотного буя. Потом у меня на спине полностью расстегнулся speed suite, образовав тормозной парашют. В результате я вышел на сушу девятым в своей группе, показав время на 13 минут хуже, чем здесь же год назад. Тогда я к тому же плыл на спине, так как кролем еще плохо получалось. Теперь я тупо смотрел на часы и не верил своим глазам. Хотелось все бросить и сойти с дистанции. Пока боролся с «чумовой головой», потерял еще уйму времени на транзите. Плохо закрепил питание на велосипеде, потерял его на первых же ста метрах. «Мальчиш-плохиш» в башке врубился – это не твой день, гонка ничего не решает, заканчивай! Только на волевых сдержал себя. Ситуация хоть и паршивая, но знакомая любому российскому человеку: сначала всё завалить, а потом сделать ставку на подвиг.

Из трех глаголов Ironman – плыть, ехать, бежать – мне всегда больше всего нравилось слово «ехать». Второй этап троеборья для меня был самым удачным и приятным. Оставалось лишь молиться велосипедному богу, чтобы он в этот раз не проколол мне камеру. Велосипедный бог оказался милостив, и я пришел на велоэтапе вторым, а в общем зачете своей группы поднялся на четвертое место. Время для подвига наступило на третьем этапе, когда я показал лучший в своей жизни бег. Я ни разу не перешел на шаг, даже во время затяжных подъемов. Но ключевую роль сыграла подсказка моего первого тренера Степана Вахмина, который отдыхал с женой в Майами и пришел за меня поболеть. За девять километров до финиша он рванул рядом со мной и успел крикнуть: «Ты сократил пять минут, отстаешь на десять, но соперник выглядит неважно, шансы есть!»

Понятно, что за девять километров нагнать десять минут невероятно трудно. Но я добавил и перед финишем накрыл этого американца, который, наверное, был самым опытным в группе. Когда я поравнялся с ним, он грустно улыбнулся. Так я зацепился за подиум. Проиграл австралийцу и бразильцу. Показал такое же время, как у победителя группы в прошлом году. Если бы не завал плавания, мог бы побороться за первое место.

Однажды один мой приятель, который ушел с поста гендиректора крупной компании и стал предпринимателем, спросил меня – что самое главное для успеха в бизнесе и вообще в жизни. Ум, образование, удача, связи? Я ответил: самое главное – это воля.

Теория и практика разбитых окон

Мои первые школьные годы прошли в уличных драках. Я родился в Москве в коммуналке на Ленинградском шоссе, но незадолго до моего поступления в школу отцу дали квартиру на Щербаковской улице, в районе нынешнего метро «Семеновская». Окна нашего дома выходили на Благушу – один из самых знаменитых воровских районов Москвы, воспетый писателем Михаилом Анчаровым. Школа тоже была еще та. Достаточно сказать, что из нашего класса в вузы поступили лишь два человека – я и мой друг Юра Жокин.

Моя мама – писатель Зоя Богуславская, отец – ученый-конструктор, лауреат Сталинской премии Борис Каган. Но в то время я нисколько не был похож на мальчика из хорошей семьи. Приходил из школы, делал уроки, выходил во двор и ничем там не отличался от прочего хулиганья. Самым безобидным нашим развлечением было настрогать со спичек серы, набить ею гайку, зажать с двух сторон болтами и подложить на рельсы трамвая. Когда он на нее наезжал, гайка взрывалась, трамвай подпрыгивал, весь народ шарахался, а мы радовались.

Родители до определенного момента моим воспитанием почти не занимались – особенно папа. Позже он проводил со мной много времени, но замечать меня всерьез начал лет с двенадцати. А до этого приходил с работы, ложился на кровать и читал газету, и если я заходил в комнату, то говорил: «Леня, закрой дверь с той стороны». На возражения мамы он отвечал, что будет иметь со мной дело, когда я смогу подсасывать бензин из канистры.

Когда старшие ребята во дворе нас обижали, мой друг Юра Жокин кричал: «Папа! Папа!», – и его отец, токарь шестого разряда, срывался с восьмого этажа и всех метелил, освобождая Юру. А когда я кричал: «Папа! Папа!», – ничего не происходило. Я приходил к отцу побитый и говорил: «Ну как же так – Юркин отец его всегда защищает, а ты не можешь за меня заступиться!» Папа, не отрываясь от газеты, отвечал: «Леня, ты должен сам за себя постоять». Я возражал: «Как? Они же старше и сильней меня!» «А ты возьми большой камень и отпугни их», – отвечал папа.

Закончилось это тем, что я заехал кому-то из старших ребят кирпичом по голове, и его мама пришла к нам жаловаться вместе со своим перебинтованным отпрыском. Отец все внимательно выслушал, сказал, что сейчас со мной разберется, а когда гости ушли, молча взял газету, пошел в свою комнату и лишь обронил на ходу: «Будь в следующий раз поаккуратней».

Повзрослев, я понял, что родители меня воспитывали правильно. Они давали мне возможность действовать самостоятельно и даже если в чем-то ограничивали мою свободу, то делали это не через «нельзя!», а аргументировали так, чтобы я понял и согласился. Мама играла роль мудрого консультанта, умела вовремя давать нужные советы и задавать правильные вопросы. У меня было право не соглашаться, и я часто не соглашался. Но тогда я тоже должен был объяснить – почему я так поступаю. Меня вообще с детства окружали люди, которые, как говорит теперь мой канадский тренер по триатлону, были very determined.

Когда мне было 12 лет, родители развелись и мама вышла замуж за поэта Андрея Вознесенского. Они прожили вместе 45 лет, до самой его смерти. Для Андрея вообще в мире ничего не было важнее его творчества. Все вокруг было подчинено его стихам. Он и мои родители учили меня жизни с расставленными приоритетами, причем учили самым эффективным способом – собственным примером. Лишь один-единственный раз папа применил ко мне силу без всяких аргументов. У нас тогда работала глухая домработница, а я стал ее дразнить и довел до слез. Когда отец узнал об этом, он просто взял ремень и молча меня наказал.

Наша бешеная школа меня полностью устраивала, но взрослые, конечно, понимали, что это зона риска. То, что я не влип в какую-нибудь историю и не встал на учет в детской комнате милиции, – чистая случайность. Первой тревогу забила бабушка. После третьего класса она предприняла попытку перевести меня в хорошую школу с немецким языком. Но бабушка сделала ошибку: во время собеседования она на несколько минут оставила меня с завучем один на один. Я этим воспользовался и тут же заявил прямым текстом: «Если вы меня к себе зачислите, я вам на следующий же день разобью все окна». У меня, кстати, к тому времени уже был богатый опыт по этой части. Разумеется, завуч тут же отправила меня вместе с бабушкой восвояси. Так что через год, когда родители тоже созрели в своем намерении сменить мое место учебы, они спрашивать меня не стали. Просто отнесли документы в физматшколу и сказали мне об этом только 31 августа.

Марафон одиночества

К восьмому классу в нашей физматшколе № 444 собрали лучших учеников и учителей со всей Москвы. Математике нас учили великие преподаватели, которые писали учебники для вузов. Но до этого я умудрился заинтересоваться не физикой и математикой, а биологией. Вслед за одним своим приятелем пошел и записался в Клуб юных биологов Московского зоопарка. Чуть ли не каждый день мы ездили туда ухаживать за животными. Мне достался террариум, я с удовольствием наблюдал за гадами, кормил их мышами, вел дневник змеиного поведения. Летом меня возили в Коктебель, и там я переключался на насекомых и растения – собирал гербарий, бегал с сачком, у меня была большая коллекция жуков и бабочек, я научился их препарировать.

Наконец, в седьмом классе решил принять участие во Всесоюзной олимпиаде МГУ по биологии. К этому первому в своей жизни серьезному проекту я отнесся не по-детски. За неделю до Олимпиады бросил школу: учителям наврал, что заболел, родителям каждый день врал, что иду в школу и останусь на продленку, а сам отправлялся в районную библиотеку и целыми днями изучал справочники-определители. Прямо как в том анекдоте про Ленина: жене – что к любовнице, любовнице – что к жене, а сам на чердак и – учиться, учиться, учиться. В результате у меня появились уникальные знания. Мне, например, показывали веточки без листьев – и я угадывал восемь растений из десяти. Олимпиаду выиграл, получил первую премию, а это означало, что мог без экзаменов поступить на биофак МГУ. Карьера биолога была в кармане, но тут папа решил серьезно со мной поговорить.

«Понимаешь, биология – это описательная наука, – сказал он. – Сейчас тобой движет любопытство, но если ты станешь профессиональным биологом, очень скоро тебе станет скучно. Ты всю жизнь пробегаешь с сачком и в лучшем случае потратишь ее на то, чтобы обнаружить новый подвид какого-нибудь паучка. Если ты хочешь стать настоящим ученым, то нужно заниматься точными науками – физикой, математикой, – там действительно есть интересные задачи».

Я задумался. Бег по полям с сачком для тринадцатилетнего подростка выглядел не так уж и плохо, но образ жизни, потраченной на паучка, – значительно хуже. Я бросил биологию, налег на математику и уже на следующий год выиграл Всесоюзную телевизионную математическую олимпиаду «Секреты чисел и фигур».

Но всё это не означает, что я был вундеркиндом. В классе у нас была фракция стопроцентных гениев, которые входили во всесоюзные сборные по физике и математике, участвовали в международных олимпиадах. Потом эти гении активно занимались наукой, а когда открылись границы – все уехали. На другом полюсе нашего маленького социума находились харизматичные пацаны, которые умели играть на гитаре, балагурить и очаровывать девчонок. А я как-то потерялся между этими двумя полюсами, не был своим ни в той среде, ни в другой – и надо признаться, меня это угнетало.

После девятого класса мы поехали в летний лагерь. Там у нас был вожатый – студент пятого курса. И он как-то ко мне проникся – видимо, понял, что я человек способный, просто не могу поставить себя на правильную ногу. Этот студент провел со мной беседу, которую я запомнил на всю жизнь.

«У меня в твоем возрасте была такая же проблема, – признался вожатый. – Но я понял, что не надо подстраиваться под других. Если у тебя нет слуха, не нужно играть на гитаре. Просто делай то, что интересно самому, делай это лучше всех, и тогда рано или поздно люди сами за тобой пойдут».

Этот разговор мне очень сильно помог. Я успокоился и уже на первом курсе института стал другим человеком. У меня появилось много друзей. Наверное, есть такое подростковое явление – «синдром отложенного лидерства». Чем более емкие у человека амбиции, тем дольше они созревают. Характер умнее рассудка. Человек может еще не осознавать, а характер уже знает: не нужно встраиваться в чужую пирамиду, скоро придется строить свою.

Немного антисемитизма

Мы с отцом нашли компромисс между биологией и физикой с математикой – биофизика. Самая продвинутая кафедра биофизики в СССР находилась на физфаке МГУ. Но в то же время физфак МГУ тогда, в конце 60-х, был одним из самых антисемитских факультетов. Поступить туда для еврея было практически нереально. Тем не менее мы с Сашей Великовичем, гением номер один нашего класса, решили попробовать. Попробовали. Великовичу, который входил в сборную страны на международных олимпиадах, просто внаглую поставили двойку по математике. Меня валить по беспределу не стали, но несправедливо поставили тройку на устной математике и не дали добрать баллов. Мы были морально к этому готовы, поэтому рвать на себе волосы не пришлось. Но опыт сам по себе был интересный. Ты отвечаешь всё правильно, а экзаменатор твой ответ переворачивает с ног на голову и пытается тебе показать, что ты идиот, – прямо как следователь на допросе.

Антисемитский расклад в советском высшем образовании конца 60-х годов выглядел следующим образом. Евреи могли поступить в большинство обычных вузов. Что же касается естественных наук, то дорога им была практически закрыта в МИФИ и на физфак МГУ, зато чуть приоткрыта в МФТИ и на мехмат МГУ. Почему? Здесь не существовало никакого стройного административного замысла, это был результат разрозненных установок сверху и непредсказуемой прыти на местах. От ректора или декана зависело многое, если не всё.

Почему в итоге я пошел в Московский институт инженеров транспорта (МИИТ)? Дело в том, что незадолго до моего поступления прогремело так называемое «дело Есенина-Вольпина». Александр Есенин-Вольпин – это математик, философ, сын поэта Сергея Есенина и видный диссидент. Он выступил с открытым письмом в адрес Академии наук СССР и за это был в очередной раз помещен в психушку. В его защиту на имя президента Академии, генпрокурора и министра здравоохранения пришло так называемое «Письмо 99-ти», которое подписали крупные ученые и преподаватели – в том числе с мехмата МГУ. Их оттуда за это уволили, а ректор МИИТа Федор Кочнев взял на работу. Федор Петрович вообще был очень продвинутым и смелым ректором, теперь же у него были еще и очень сильные кафедры высшей и прикладной математики. Мне об этом рассказал отец и, как всегда, сказал: «Решай сам». И я поступил на прикладную математику.

В МИИТе царила очень демократичная и живая атмосфера. Я стал культоргом факультета. На ежегодном конкурсе сам поставил спектакль – был его сценаристом, режиссером, сыграл в нем главную роль. Тысяча человек пришли на премьеру.

Мои собственные цели в науке стали оформляться на четвертом курсе. Научным руководителем у меня была знаменитая профессор Елена Сергеевна Вентцель, автор учебников по теории вероятностей и исследованию операций, а также известная писательница, которая писала под псевдонимом И. Грекова. С ее подачи я увлекся математическими вероятностными моделями компьютерных систем. Это был 1972 год, ЭВМ тогда еще целые комнаты занимали, но уже вовсю шла работа по компьютерным сетям – и в Америке, и у нас. Так я стал заниматься математическим моделированием того, что потом стало Интернетом.

Русские алгоритмы

В истории XX века был момент, когда СССР и США по развитию компьютерных технологий шли практически ноздря в ноздрю. Это были 60-е годы, мы тогда разрабатывали свои собственные машины – сначала М-20, а потом БЭСМ-4 и БЭСМ-6. «Шестерка» стала последней собственной советской разработкой в этой области, а потом было принято решение, которое не оставило нам шансов конкурировать. У американцев появилась линейка IBM, и советское руководство посчитало целесообразным просто дублировать американские технологии. В результате появились так называемые машины единой серии – ЕС. Мы просто тупо копировали.

Я занимался тем, что пытался конкурировать с американцами не в технике, а в математике, исследующей технические решения. Сначала студентом в МИИТ, а потом научным сотрудником в Институте проблем управления (ИПУ) Академии наук. Попал я туда в результате закономерной случайности. Однажды увидел в журнале «Автоматика и телемеханика» интересную статью двух авторов с подробным обзором математических моделей компьютерных систем. Одного звали Яков Коган, другого – Олег Авен. Это отец Петра Авена, нынешнего председателя совета директоров «Альфа-Банка». Олег Иванович возглавлял в ИПУ лабораторию. Я связался с Яковом Коганом и пришел в эту лабораторию на практику. У меня были хорошие математические результаты, и в итоге Олег Иванович уговорил директора ИПУ взять меня на работу.

Это было время зарождения Интернета. В Америке появился совместный университетско-минобороновский проект под названием АRPA. Его идея была в том, чтобы соединить компьютерные центры американских университетов в единую сеть. На базе этой научно-исследовательской сети американцы начали разрабатывать алгоритмы и протоколы распределения ресурсов и маршрутизации данных. Новые архитектуры компьютерных систем и сетей породили огромную область математических исследований – performance evaluation and modeling of computer systems. Зачастую эти исследования требовали разработки новых математических методов. И мы с Яковом Коганом погрузились в эту науку, где оказались вполне конкурентными с учеными Америки и Европы, получая совершенно новые результаты. Так у меня появились кандидатская и докторская диссертации, успешная научная карьера, а в конце 80-х – и собственный бизнес. И если насчет диссертации и карьеры я еще мог что-то предвидеть, то уж про бизнес точно ничего не предполагал.

Среди международных научных журналов, в которых мечтают опубликоваться все ученые мира, есть журналы серии «IEEE». В том числе «IEEE of Сomputers». В 1976 году я стал первым автором из СССР, статью которого в этом журнале опубликовали. Придумал и подробно описал семейство алгоритмов более эффективных, чем те, которые тогда применялись на практике. И доказал их эффективность на математических моделях, при помощи ряда теорем. Наука потом пошла дальше, но американцы ссылались на них как на Русские Алгоритмы. Эта история, кстати, потребовала от меня не только серьезных научных результатов, но и организационных усилий. Опубликоваться в то время в «IEEE of Сomputers» – это все равно что сегодня получить крупный международный контракт. У меня на это ушло два года, причем часть результатов американские рецензенты по пути просто сперли – в мировой науке это случается.

Серьезная научная деятельность – это такой же «спорт» на силу воли и выносливость. Я мечтал получить сильный математический результат – и его получил. Но в перспективе уже маячила одна проблема. Результаты, подобные тому, которого я достиг, случаются в жизни хорошего ученого редко. Остальное время надо удерживать позицию и доказывать себе и окружающим, что ты по-прежнему работаешь на хорошем уровне. В следующие десять лет своей научной карьеры я написал три монографии, более ста научных статей, добился многого из того, чему можно было бы позавидовать. Но всё более мучительным становился главный и совсем не научный вопрос – а что дальше?

Elevator Pitch

В середине восьмидесятых я все еще был старшим научным сотрудником. К начальству лишний раз ходить не любил – даже к своему завлабу Олегу Ивановичу Авену, у которого по определению требовалось получить визу на любую научную публикацию, я тащил себя за шиворот. Не найдя себя среди соавторов, Олег Иванович обычно говорил: «Леня, опять (n+1) – я статья? Я могу согласовать, но не понимаю, зачем вам все это нужно. Леня, кончайте заниматься херней».

В то время у меня были старенькие «Жигули». На них я, как правило, доезжал до ближайшего метро, спускался под землю и ехал в свой ИПУ на «Калужскую». И вот однажды подошел поезд, толпа внесла меня в вагон и загнала в угол лицом к лицу с заместителем директора института – Александром Николаевичем Кузнецовым. У него в тот день сломалась «Волга», и он тоже оказался в метро. Мы были знакомы шапочно, но раз уж нас на целых двадцать минут прижали друг к другу, так что ни газету, ни книгу не развернуть, то надо было о чем-то разговаривать.

Каждому человеку на протяжении жизни выпадают уникальные возможности. Люди делятся на тех, кто этого совсем не замечает, не понимая, что стечением обстоятельств появился редкий шанс; на тех, кто замечает, но не решается рискнуть, воспользоваться ситуацией; и на тех, кто рискует, пытаясь ухватиться за возможность. Первые в моей ситуации здороваются и молчат всю дорогу, вторые – говорят о погоде. Я решил рассказать Кузнецову о своём проекте. Даже если у него не было желания в метро говорить о делах. Все-таки это возможность кому-то из дирекции поведать о том, чем занимаюсь.

Пару лет назад до этого я ездил на компьютерную конференцию в Кишинев и там познакомился с коллегами из Академии наук Молдавии, которые пытались соединить в единую сеть разнородные вычислительные машины Академии. Ребята были продвинутые, и мы образовали с ними неформальный коллектив разработчиков – два человека в Москве и четыре человека в Кишиневе.

Стали строить уникальную для того времени программную систему, которая позволяла соединять в единую сеть разнородные компьютеры: большие, малые и персональные. Это были разработки вполне на уровне мировых, американцы занимались тогда тем же самым, только с более современными моделями компьютеров. Мы систему написали, протестировали, и к 1987 году у нас уже было несколько внедрений.

Скорее всего, этим бы все и ограничилось: несколько внедрений в СССР и акты для моей докторской. Если бы не та судьбоносная поездка в метро. Кузнецов из вежливости спросил: «Как дела?», и я занудно стал грузить его этим нашим молдавским проектом. Он вежливо покивал, мы доехали до станции «Калужская» и разошлись. Но цепочка невероятных событий в тот день продолжалась.

Кузнецов пришел на работу и увидел на своем столе письмо из Министерства приборостроения СССР: в Праге готовился международный семинар по вычислительным сетям, и ИПУ могло командировать одного специалиста. Письмо было адресовано на имя директора института Вадима Александровича Трапезникова, но к нему не попало. Академик был в отпуске. Бумагу перекинули в приемную его первого зама Иверия Варламовича Прангишвили. В его собственной лаборатории была целая группа людей, которая занималась вычислительными сетями, и нет никаких сомнений, что он расписал бы эту бумагу им. Но Прангишвили заболел! И письмо попало на стол человеку, который только что выслушал в вагоне метро мой elevator pitch про проект с сетями. В результате он расписал письмо мне.

Бархатная эволюция

Это была моя первая официальная командировка за рубеж. В Праге выяснилось, что вслед за семинаром вскоре планируется коммерческая выставка по компьютерным системам, и мне удалось убедить местное советское торгпредство, что мы со своей программой можем развернуть на этой выставке разнородную компьютерную сеть, показав наше решение заказчикам. Потом в Москве я убедил министерство, и мы поехали на выставку в Прагу уже впятером с моими молдавскими коллегами. В результате подписали два больших контракта на создание сетей – с чешским угледобывающим концерном ХДБ в городе Соколов и с Политехническим институтом города Кошицы в Словакии. Это было круто, но, если бы мне кто-нибудь тогда сказал, что наши проекты – начало большого бизнеса, я бы очень удивился.

Весь 1988 год мы отрабатывали эти контракты, ездили в Чехословакию каждый месяц, даже пришлось снять в Праге квартиру. В воздухе уже вовсю пахло бархатной революцией, по стране то здесь, то там проходили мирные акции протеста. Мы сами однажды пришли на Вацлавскую площадь, когда там собралось около 100 тысяч человек. Тогда я впервые почувствовал приближение больших перемен.

Запуск сети в Чехословакии

Пуско-наладочные работы в Чехословакии требовали все больше времени, сил, а главное – оборудования, которым неповоротливая советская система снабжала нас крайне медленно. Однажды нам понадобилось несколько десятков метров межкомпьютерного кабеля, его надо было изготовить и отвезти на объекты. Это простое действие превратилось в огромную бюрократическую проблему, требующую вмешательства директора Института и едва ли не личного участия министра. История с кабелем стала последней каплей: руководству стало ясно, что наша деятельность уже требует особого, коммерческого подхода и неплохо бы ее спихнуть в какую-нибудь более гибкую структуру. В 1989 году Институт проблем управления стал соучредителем совместного российско-итальянского предприятия ЛогоВАЗ, название которого вскоре станет известно любому экономически активному жителю России. Равно как и фамилия его генерального директора.

Березовский

Борис тоже работал в Институте проблем управления, мы были с ним знакомы еще с начала 70-х. Вместе руководили Советом молодых ученых, ездили по очереди на одной и той же машине и, пока не наступили времена бизнеса, были очень дружны. Собственно, именно бизнес и подпортил нашу дружбу, хотя вплоть до смерти Бориса мы оставались в нормальных отношениях.

Березовского часто представляют как талантливого математика, который применил свои навыки в бизнесе и добился успеха. На самом деле Боря плохо владел математическим аппаратом, но у него была «чуйка» и пробивная сила, я называю таких людей предпринимателями в науке. Он мог более-менее верно определить интересное научное направление, а затем привлечь действительно талантливых математиков, чтобы добиться результата. Таким образом, он и сам делал карьеру, и помогал ее делать другим. Можно сказать, что, занимаясь оргработой вокруг науки, он действовал так же, как потом в бизнесе и политике. Конечно, менее масштабно и менее авантюрно. Но и тогда цели ставил запредельные. Меньше, чем на Нобелевскую премию по экономике, был не согласен.

В конце 80-х по советским НИИ прокатилось веяние – создавать собственные хозрасчетные предприятия, учиться зарабатывать деньги самим. Потом вышел закон о совместных предприятиях. В результате и появилось СП ЛогоВАЗ. Его учредителями с советской стороны были наш ИПУ, завод АвтоВАЗ и предприятие «АвтоВАЗтехобслуживание». А с итальянской – компьютерная компания LogoSystems, один из подрядчиков «ФИАТа» по части информационных технологий для управления технологическими процессами. Но движущей силой ЛогоВАЗа с самого начала стал именно Борис.

Это потом ЛогоВАЗ станет крупнейшим автодилером, а изначально он создавался для работы с системами управления и компьютерными технологиями. В него мы влили собственные научные наработки и первые коммерческие опыты в этой области. Оба моих чешских проекта ИПУ отдал в ЛогоВАЗ, там мы их и доделывали. Потом мы предприятие акционировали и тоже стали учредителями. Таким образом, работа над практическим внедрением результатов моей докторской диссертации закончилась созданием бизнеса.

Такой поворот судьбы был довольно типичным для того времени. Все знают, что в предприниматели ринулись бывшие цеховики, бандиты, спортсмены, комсомольцы, а вот массовый приход в бизнес ученых – это явление как-то осталось на обочине общественного сознания. Хотя именно эта порода предпринимателей на длинной дистанции стала, пожалуй, наиболее успешной. У многих из нас изначально была более правильная мотивация. Мы стремились не просто заработать денег любой ценой, а решить сложные проектные задачи. Мне, например, тогда казалось, что появляется новый рынок по созданию компьютерных сетей и на этом рынке можно что-то реальное сделать с помощью советских технологий. Насчет рынка предположение оказалось верное, насчет советских технологий – ошибочное. Я открыл официальное представительство в Праге, взял на работу бывшего руководителя советского торгпредства. Но очень скоро в Восточную Европу пришли западные компьютерные технологии, и мы, конечно, оказались безнадежно слабы, чтобы составить им конкуренцию.

Активы и пассивы

Одними из первых осваивать бывший соцлагерь пришла компания Oracle. Высадившись в Праге, ее топ-менеджеры стали спрашивать чехов, кого из толковых ребят они знают в Москве. Чехи порекомендовали меня. В январе 1990 года у меня в квартире раздался звонок из Oracle с просьбой о встрече.

К тому моменту у ЛогоВАЗа начали меняться приоритеты. Как только открылись границы, Боря сам пригнал из Европы первую подержанную иномарку на продажу. Потом ещё. Потом для этого стали нанимать водителей. Вскоре наши автомобили поплыли крупными партиями в Санкт-Петербург. Я и сам ездил в Чикаго на автоаукцион, закупал там машины для ЛогоВАЗа. Наконец, ЛогоВАЗ стал партнером «Мерседеса» и построил в Беляево их первую станцию техобслуживания. Вскоре то же самое произошло с «Вольво», «Дженерал Моторс», «Крайслером», «Маздой». ЛогоВАЗ создавал в стране новый автомобильный рынок, занимался локализацией мировых брендов, выстраивал для них инфраструктуру по продажам и обслуживанию.

Автомобили – это не только деньги, но и связи. А связи – это новые возможности, при помощи которых можно идти дальше и выше. Наверное, это была правильная история, но она была не моя. Я занимал в ЛогоВАЗе должность заместителя генерального директора по коммерции и развитию бизнеса. Понимал, что в автомобильном бизнесе больше денег и перспектив, но я хотел заниматься компьютерными технологиями. Под это направление мы создали отдельную компанию – «ЛогоВАЗ-Системы». Я разрывался. Рабочий день выглядел так: с утра я тащил себя за шиворот в ЛогоВАЗ и до 17 часов занимался там автомобильными делами. А потом на крыльях летел в другой офис и до полуночи работал там в команде единомышленников над компьютерными проектами.

Между тем Боря начал уговаривать меня эту тему закрыть. «Компьютеры, софт – это мышиная возня, – говорил он. – А ты мне нужен для больших дел!» Многие, кто стремительно движется к своей цели, зачастую начинают делить всё на актив и пассив. В том числе и человеческие отношения. Когда про кого-то говорят, что он идет по головам, это вовсе не обязательно означает, что человек продвигается вверх благодаря коварству и подлости. Чаще всего имеется в виду, что он просто начинает избавляться от всего, что мешает ему двигаться еще быстрей. В том числе и от старых друзей, которые не добавляют материальной ценности, а несут временные издержки.

Вскоре я все чаще стал спорить с Борей по поводу новых целей и методов. Это воспринималось как признак слабости. Еще один наш компаньон Самат Жабоев выразился тогда так: «Леня не хочет быть хулиганом. Мы хотим, а Леня не хочет». Приход в ЛогоВАЗ Бадри Патаркацишвили ускорил наш разрыв. В этом человеке Борис как раз увидел очень сильный актив, с помощью которого можно решать много проблем. Мне сразу стало ясно, что Бадри будет вытеснять старую команду – так и получилось.

Однажды я случайно за рюмкой чая узнал от нашего юриста, что Боря и Бадри решили меня «кинуть». Готовится перерегистрация компании, и меня по-тихому убирают из состава акционеров. «Разбирайся с Борей», – сказал Самат. Но я не стал этого делать. Всю следующую ночь не спал, а наутро сделал ход, которым горжусь. Не знаю, где бы я был, если бы поступил иначе.

Что бы сделали на моем месте большинство людей? Правильно – устроили бы скандал, кричали, обвиняли. На встрече стыдили бы – как ты мог кинуть друга! Уверен на сто процентов, что, если бы поступил так же, меня бы вернули в состав акционеров. А поскольку я не обладаю способностью сбрасывать людей, как балласт, то я бы так и оставался в этой обойме, продолжал бы ради дружбы заниматься нелюбимыми и авантюрными делами. Но я поступил по-другому.

В ту бессонную ночь я переварил полученный шок, а на следующий день встретился с Березовским и, даже не намекая на то, что мне все известно, сказал ему: «Знаешь, Боря, я окончательно понял, что все-таки автомобили – это не моё. Поэтому у меня есть предложение: давай я за свою долю в ЛогоВАЗе заберу себе компьютерные проекты и отойду в сторону».

У него в этот момент даже лицо просветлело. Теперь ему и кидать друга не надо. В ЛогоВАЗе многие посчитали, что я не в себе – отказываюсь от такого крутого места и должности.

Впоследствии на Бориса произвел большое впечатление тот факт, что мне удалось из пассива в его понимании создать серьезный актив. В период своего могущества он не раз предпринимал попытки вернуть меня в обойму, предлагал высокие посты в органах власти и госкомпаниях. Я выслушивал эти предложения с очень серьезным лицом, но каждый раз уходил с улыбкой. Мы до конца сохранили с Борисом ровные отношения, я ни разу даже не намекнул, что знал о его планах. Мы встречались на общих тусовках, поздравляли друг друга с днем рождения, но все наши разговоры с тех пор сводились на темы жен, детей и девушек.

Прыжок лягушки

Эксклюзивное дистрибьютерское соглашение с Oracle, одним из крупнейших в мире производителей софта, дало нам реальный импульс развития и позволило моей новой фирме LVS, которую я зарегистрировал вместо «ЛогоВАЗ-Системы», стать одной из крупнейших компьютерных компаний России. С самого начала мне было понятно, что для Oracle мы – лишь инструмент выхода на новый рынок. Oracle – это тот скорпион из притчи, который на плечах лягушки переплывет реку, а на том берегу обязательно укусит. Поэтому я воспринимал это сотрудничество как хорошую стартовую возможность и вскоре, к неудовольствию Oracle, начал строить компанию – системного интегратора с многовариантными решениями для разных индустрий. Заключать партнерские соглашения с Compaq, Sun, Сisco и другими крупными международными игроками. Дела у нас пошли в гору, мы стали подрядчиками Exxon, Reebok, Центробанка, того же АвтоВАЗа, других крупных российских и международных компаний. Мы выиграли самый крупный проект первой половины 90-х годов – по комплексной компьютеризации Государственной думы. За основу, кстати, взяли архитектуру инфраструктуры немецкого Бундестага. Это было самое передовое техническое решение.

Мы активно учились у наших западных партнеров, причем не только у тех, с кем непосредственно работали. Есть такая удивительная женщина, успешный инвестор и мудрый во всех отношениях человек – Эстер Дайсон. В самом начале девяностых она часто приезжала из Америки в Россию и активно помогала начинающим предпринимателям налаживать связи с внешним миром. Она знакомила нас с очень известными на Западе людьми, мы ездили на стажировки в передовые компании, смотрели, как они организованы, впитывали, как губка, новые знания, а возвращаясь, применяли их у себя. В результате к середине 90-х моя компания была отстроена по наилучшим практикам и была понятна международному бизнесу. И когда в Россию пришли мировые гиганты консалтинга и информационных технологий и стали искать для покупки местную опорную компанию, я стал чувствовать себя невестой на выданье. За LVS боролись IBM, Price Waterhouse и EDS – мировые лидеры этой индустрии. Цену они предлагали более-менее одинаковую, и я ориентировался на корпоративную культуру этих фирм.

Почему я предпочел PriceWaterhouse (впоследствии название поменялось на PwC)? Мне понравилась их культура. IBM, например, предлагал стать гендиректором IBM России. Я съездил в Будапешт и Прагу, чтобы посмотреть, как они там работают. Увидел забюрократизированную систему с жесткой иерархией сверху, в которой гендиректору в его стране почти никто не подчиняется. А в PwC мне предложили возглавить управленческий консалтинг – это статус старшего партнера – и предоставили максимальную свободу действий. Фактически девяносто процентов решений я должен был принимать сам, согласовывая сверху лишь цели и общую стратегию.

Нефть, газ и подводные мины

Новым этапом развития компьютерных технологий в России стали интегрированные системы управления (SAP). Их стали внедрять сначала крупные компании, и тут мы были на острие перемен, поэтому очень быстро стали лидерами. Но самой крутой историей того времени стала наша работа с Газпромом. Мы подписали крупнейший на тот момент контракт в истории России на создание системы бухгалтерского учета и расчетов за газ.

Но предшествовали этому контракту очень долгие и мучительные переговоры. Они длились девять месяцев.

Американцы из головного офиса PwC поначалу посчитали, что у меня недостаточно опыта контрактования таких крупных проектов, и главным переговорщиком назначили другого старшего партнера, которого специально привезли из Америки в Россию. Он приехал с целой командой, они неделями жили в «Мариотте» и встречались с представителями Газпрома для переговоров. Я тоже был членом этой команды, но изначально меня рассматривали лишь как интерпретатора между двумя культурами.

В таком режиме прошло шесть месяцев, а переговоры так ни к чему и не привели. Позиции были не вполне адекватными с обеих сторон. Газпром не хотел понимать, что внедрение SAP – это совместная работа, в которой потребуется помощь и полное участие некоторых ключевых людей со стороны заказчика. Газовики подходили к делу так, как будто мы им строили трубу: мы платим деньги, сделайте нам красиво и не задавайте лишних вопросов. Что же касается переговорщиков из PwC, то они, несмотря на все мои старания, поначалу не хотели понимать российскую специфику. Простой пример: я читаю договор и вижу в нем формулировку, которая по-русски звучит грубовато. Нет, она не нарушает договоренностей, но рушит гармонию отношений. Я понимал, что эту фразу будет читать чиновник, и он прочитает ее глазами своего босса. Наша бизнес-культура ориентирована на игру с нулевой суммой: если мой партнер в чем-то выигрывает, значит, я в чем-то проигрываю. А ведь тот же самый пункт можно сформулировать другими словами. Я объясняю это американцам, но они не понимают. В американской деловой культуре эмоции вторичны, реверансы не важны, главное – точность смысла.

В конце концов, я нашел аргумент, который пришлось повторять очень часто: «It’s just optics». В русской культуре, и не только в ней, очень важна оптика, музыка отношений, не «что», а «как». Когда человек возражает и формулирует свои требования, нужно услышать не только эти требования, но и понять, какое беспокойство за ними стоит. Возможно, это беспокойство не имеет к самим требованиям никакого отношения. Чаще всего женщина хочет шубу не потому, что она хочет шубу, а потому, что ее мало любят. И если ты не в состоянии выполнить ее требований насчет шубы, ты можешь просто уделить ей больше внимания.

Спустя шесть месяцев топтания на месте PwC все-таки созрел для решения назначить главным переговорщиком меня. Дело сдвинулось с мертвой точки, и через три месяца мы с тогдашним председателем Газпрома Ремом Вяхиревым поставили под контрактом свои подписи. После этого я стал возглавлять в компании не только консалтинг, но и управление рисками. Этому искусству я во многом научился у гениального юриста Майкла Каннингема, с которым мы работали вместе во время контрактования Газпрома. Девять месяцев совместной работы с ним для меня были круче, чем МВА. Мы обсуждали каждую запятую, я видел, как он расставляет или, наоборот, нейтрализует в контракте «подводные мины», которые в случае какого-то кризиса могут сыграть за нас или против нас. Он продемонстрировал мне, что коммерческая юриспруденция – это искусство.

В PwC мои новые должности стремительно следовали за моими интересами. Вскоре на наших совещаниях стал звучать новый термин – «e-business». А еще через какое-то время мне добавили функцию e-business лидер Восточной Европы. Это были 1998–1999 годы, всем уже стало понятно, что Интернет изменит нашу жизнь. В результате в PwC появилась международная команда, которая держала руку на пульсе, и я стал ее участником. Мы постоянно проводили внутренние совещания, приглашали на них представителей будущих гигантов мировой интернет-отрасли, которые делились с нами своими идеями и прогнозами. И эти встречи мне лично дали очень сильный толчок к тому, чтобы начать инвестировать в Интернет самостоятельно.

Третье ухо

С точки зрения многих, я в тот момент, конечно, сошел с ума. Чувак в полнейшем шоколаде, старший партнер одной из крупнейших компаний мира, зарплата как у руководителя крупного банка, пожизненная пенсия как зарплата руководителя среднего предприятия, уважуха, перспективы дальнейшего карьерного роста – чего ему еще надо?

И вот я принимаю решение, что ухожу из PwC, теряю пожизненную пенсию и не просто отказываюсь от огромной зарплаты, а еще и вкладываю все свои свободные деньги в только что созданный инвестиционный стартап ru-Net Holding. Еще и занимаю у друзей, чтобы нарастить свою долю. И ради чего? Ради того, чтобы инвестировать в российские интернет-компании. В самый разгар кризиса доткомов! А мне тогда было, на минуточку, уже пятьдесят лет.

В самом PwC не обиделись на мое решение. Уход ключевых людей ради реализации новых амбиций фирма воспринимает как расширение собственной сферы влияния.

Наверное, я из третьей категории людей – из тех, кто видит новые возможности и готов рисковать, напрягаться, выходить из зоны комфорта.

У меня никогда в жизни не было кризиса среднего возраста. И кризиса старшего возраста. Все мои кризисы возникали тогда, когда я достигал амбициозной цели. Так было на излете моей научной карьеры, когда я понял, что второго такого результата, какой у меня был с публикациями в мировых научных журналах, вероятно, больше не будет. Так было на финише истории с LVS, когда мы сделали проект Госдумы. Так получилось и теперь. Я понимал, что такие контракты, как с Газпромом, случаются очень редко, и, хотя мои оставшиеся до пенсии годы будут нескучными, всё, что мне теперь остается, – это каждый день доказывать свое соответствие занимаемой должности. Для меня эта мысль была не в радость.

Однажды я попытался жить такой жизнью. В начале девяностых меня пригласили в Канаду работать профессором в Университет Торонто на кафедру Computer Science. К тому времени в моей жизни уже существовал ЛогоВАЗ, но предложение было очень лестное, тысячи ученых во всем мире могли о нем только мечтать – и я решил попробовать.

Всё было как в сказке: отдельный кабинет с табличкой «Leonid Boguslavsky», огромная, по моим тогдашним представлениям, зарплата, план научных исследований на год вперед… И тем не менее уже к концу первого месяца у меня началась депрессия, а к концу второго я пришел к завкафедрой и сказал: «Я поеду обратно в Москву». Он решил, что я сошел с ума. На дворе был конец 1991 года, только что случился путч, экономика была парализована, ученые бежали оттуда, а я – туда.

Одни люди определяют себя по уровню положения, другие – по качеству потребления, а я определяю себя в этой жизни по динамике движения к цели. Каждый раз, когда я после прогресса выхожу на плато, где мне остается лишь удерживать достигнутые позиции, – у меня отрастает третье ухо, которое начинает сканировать новые возможности. И как только эти возможности появляются – я не могу не начать новый жизненный этап. Пусть даже ценой потерь. К моменту ухода из PwC у меня за спиной было уже три результативные жизни: одну я прожил как ученый, вторую как предприниматель, третью как консультант в крупной международной фирме.

Четвертая жизнь

Любой бизнес начинается с разговоров. В конце 1999 года я стал обсуждать свои планы со знакомыми, и один из них, работавший у нас в LVS американец Джеф Мински, вдруг звонит и говорит, что в Москве аналогичный проект обсуждает известный инвестор Дэвид Миксер, основатель и владелец инвестиционной компании Rex Capital. И если я хочу встретится с ним, то надо срочно ехать к нему в отель, так как он уезжает. Я бросил все дела и помчался в «Марриотт». Оказалось, что у нас похожие идеи и можно объединиться. Миксер познакомил меня с Майком Калви, главой фонда Baring Vostok Capital Partners, и Чарли Райаном, председателем совета директоров банка UFG. Они уже начали регистрацию инвестиционной компании с капиталом 20 миллионов долларов. Более 10 инвесторов. Все иностранцы. «Ты участвуешь? Какой суммой?» – спросил Майк.

Вот тот самый случай. Прилетела возможность? Да или нет? Можно пройти мимо. Зачем что-то менять в своей успешной жизни?

«Сколько инвестирует Миксер?» – спрашиваю Майка. «Миллион». – «Я дам полтора». Майк удивился. «Все будет отлично», – уверенно говорю я, а сам думаю, у кого одолжить деньги, так как у меня сейчас нет всей этой суммы. На следующий день, узнав о моем решении, Миксер удваивает свой вклад, и они предлагают мне возглавить компанию, получить еще опционы. Но для этого надо уйти из PwC, расстаться с крутым статусом, потерять в 2,5 раза в зарплате. И я сделал это. В 2000 году мы вчетвером основали ru-Net Holding, в котором я стал Председателем совета директоров и CEO.

Нашими первыми сделками стали инвестиции в Яндекс и Озон. И Яндекс, и Озон к тому времени были побочными проектами в крупных компьютерных компаниях. Но если в случае с Озоном его основатели не захотели фокусироваться на этом проекте и продали нам контрольный пакет акций, то история с Яндексом была другой. Его основатель Аркадий Волож ушел с должности руководителя большой компьютерной фирмы и полностью сконцентрировался на Яндексе. Это опять история про то, как по-разному люди отрабатывают уникальные возможности. Очень уважаю Аркадия за его решение.

Открытие нового офиса LVS

Я верил в Яндекс, но даже самые смелые планы на старте были гораздо скромнее того результата, который был достигнут. Мы даже рассматривали предложение Google продать Яндекс. Но единогласно решили дать конкурентам бой. В результате 24 мая 2011 года, когда состоялось IPO Яндекса на бирже NASDAQ, компания была оценена в 8 млрд долларов – то есть в 500 раз больше, чем одиннадцатью годами ранее, когда мы в нее инвестировали. Считаю, что масштаб того, что сделал Яндекс и его команда, сильно недооценен в России. Успех этой компании можно сравнить с запуском искусственного спутника Земли в 1957 году. Яндекс показал, что большой бизнес – это не только про острые зубы, сильные локти или связь с государством. Ну, а у меня лично появился реальный шанс осуществить свою давнюю мечту – построить бизнес международного масштаба. Мы с партнерами разделили активы ru-Net Holding соразмерно долям, и я пустился в автономное плавание, сохранив название ru-Net для своей новой инвестиционной компании.

Сегодня у нас есть доли в сорока компаниях России, Европы, Америки и Азии. Пятнадцать из них очень успешны, еще пятнадцать просто успешны, и еще десять инвестиций оказались неудачными. Это хороший результат, поскольку в венчурном бизнесе считается нормой, если выстреливает хотя бы пара проектов из десяти и их успех с лихвой перекрывает все издержки.

Как разглядеть в небольшом стартапе будущих гигантов отрасли? Вопреки расхожему мнению, дело не только в самой бизнес-идее. Главное – команда проекта. Насколько она сконцентрирована и не отвлекается на другое, насколько эффективно реализует идеи. Поэтому мы не только анализируем бизнес-модель проекта, но и внимательно смотрим на людей, которые в нем работают. Даже если идея окажется неуспешной, хорошая команда вовремя сориентируется и найдет другой сценарий развития. Так у нас было, например, с интернет-кинотеатром ivi.ru. Когда мы в него инвестировали, он назывался Digital Access и никакого видео на нем не было. Ребята занимались дистрибуцией музыки. Мне не нравилась эта модель, но очень понравилась команда, и фактически мы инвестировали в нее. Позже приняли решение переориентироваться с музыки на видео и продавать его напрямую конечным потребителям. То есть мы полностью изменили проект. Он оказался успешным, и залогом этого успеха стала команда.

Основная причина неудач – тоже, как правило, человеческий фактор. Особенно велик риск, когда приходишь на новый для тебя рынок, бизнес-культуру которого ты еще плохо понимаешь. Так у нас было, например, с Индией. Мы заходили в эту страну через одного довольно известного местного предпринимателя. Инвестировали несколько миллионов долларов в три его собственных проекта. Все три инвестиции оказались неуспешными. Но пока работали с этими компаниями, мы постоянно ездили в Индию, вживались в местную культуру, заводили полезные знакомства. В результате эти миллионы стали для нас платой за уроки. Мы их выучили. Стали хорошо ориентироваться на местном рынке и заработали гораздо больше, чем потеряли.

Работа венчурного инвестора – это постоянное общение с людьми. Девяносто процентов моего рабочего времени уходит на то, что я просто езжу по миру, смотрю, как развиваются наши проекты, приглядываюсь к новым бизнесам и – общаюсь, общаюсь, общаюсь. Это очень интересная работа и очень интересная жизнь.

Когда мне исполнилось шестьдесят, я снова начал задавать себе вопрос – а что дальше? Однажды сел за стол и сказал себе: «Представь, что ты – это стартап. Что важно для любой начинающей компании? Определить свою миссию, выработать стратегию и написать бизнес-план. Попробуй ответить для себя на те же вопросы. Напиши стратегию своей оставшейся жизни». И я проделал эту работу. Передо мной появился список целей, но ни одна из них не была достаточно возбуждающей.

Ловушка для кайфа

Однажды мой знакомый Василий Мозжухин подарил мне книжку «Я здесь, чтобы победить» Криса Маккормака. Свой подарок Вася сопроводил словами: «Леонид, это про то, как надо действовать в бизнесе».

Крис Маккормак – легендарная личность, многократный чемпион мира по триатлону, культовая фигура для спортсменов всего мира. Но где в тот момент был я и где триатлон? Я повертел эту книжку в руках, исключительно из вежливости открыл ее на первой странице и – влип.

Эта история-зажигалка меня зацепила. Автор описал в ней свой жизненный путь от школьной скамьи до побед на чемпионатах мира по Ironman, интересно рассуждал о природе лидерства, о целях и воле. Многие вещи были действительно созвучны поведению в бизнесе. Я закрыл эту книгу, и мне захотелось проверить себя. Я пошел в фитнес-клуб World Class, чтобы сымитировать прохождение олимпийской дистанции по триатлону. Кое-как проплыл 1500 метров, накрутил на велотренажере 40 километров и пробежал десятку. Было реально тяжело, очень хотелось прекратить эту пытку, но я все-таки дотерпел до конца, а когда условно финишировал, то реально кайфанул. Никто на меня не смотрел, никто меня не хвалил, я был единственным свидетелем своей маленькой победы.

В моем списке целей на оставшуюся жизнь, который я недавно составлял, не было ничего про спорт.

Мои спортивные достижения на тот момент отличались от нулевых в рамках статистической погрешности. В детстве я так и не смог проявить себя ни в одном виде спорта, хотя неоднократно пытался. Моей первой попыткой было плавание. Во втором классе нас привели в бассейн, и тренеры отобрали себе несколько человек, но меня забраковали. Мне сказали: «Иди лучше в прыжки в воду». Прыгать в воду было прикольно, но после двух занятий меня выгнали и оттуда. Проблема, которую выявляли все тренеры, была в том, что у меня была слабая координация. За компанию с друзьями я пошел в футбольную команду «Серп и молот» – но и там продержался всего пару недель. Еще одна попытка – секция легкой атлетики, где мы с товарищем попробовали себя в беге на среднюю дистанцию. Там я тренировался 3–4 недели, но вскоре мне снова объявили, что я не перспективный. Я очень медленно передвигал ногами, короткие и средние дистанции мне плохо давались, а на длинные нас тогда еще не допускали.

За все школьные годы я ни разу так и не смог подтянуться на турнике. На уроках физкультуры меня обгоняли девчонки. В общем, у меня были все основания считать себя неспортивным. И вдруг, когда в девятом классе мы первый раз побежали кросс на 1500 метров, я неожиданно для всех занял третье место. А потом, когда мы в десятом классе бежали 3000 метров, вышел на первое. Оказалось, что я перебираю ногами примерно одинаково что на 100 метрах, что на 3000.

Самым моим большим спортивным достижением в школе стало участие в соревнованиях по спортивному ориентированию, куда я попал случайно. Это была реально тяжелая трехчасовая гонка по оврагам и буеракам. И на этих соревнованиях я вдруг опять без всякой подготовки занял третье место на первенстве Москвы и области среди юниоров.

Но даже эти скромные спортивные достижения прекратились в тот момент, как я начал заниматься наукой. Впредь во всех своих спортивных увлечениях – горные лыжи, большой теннис, серфинг – я был абсолютным чайником. Хотя довольно упрямым.

В юности мы много времени проводили вместе с моим другом Петром Авеном. В 1976 году поехали отдыхать на Волгу. Друг его отца Георгий Умнов был директором крупного производственного объединения «Тантал» в Саратове, и у этого объединения была база отдыха на острове Чердым. А Умнов, в свою очередь, дружил с офтальмологом Святославом Федоровым, и тот из-за границы привез ему в подарок виндсерф, доску для виндсерфинга. Это был, наверное, один из первых виндсерфов в СССР – очень громоздкий, сегодня таких уже не делают. И вот мы с Петей решили его освоить. А тот, кто пытался это сделать, знает, что первые 2 часа освоения виндсерфинга – это бесплатный цирк для окружающих. Окружающими в данном случае были девушки, которые сидели на берегу и с удовольствием над нами ржали. После первых же пяти минут Петя сказал, что это беспонтово, и вышел из игры. Ну а я человек упрямый, меня на девушек не возьмешь. Я решил, что девушки никуда не убегут, а если я все-таки научусь кататься на виндсёрфе, то они перестанут смеяться и начнут восхищаться. В общем, честно откувыркавшись пару часов, я все-таки поехал. И с тех пор каждый мой выезд на море сопровождался катанием на виндсерфе. Самое удивительное, что при этом я так толком и не научился плавать кролем. Мне гораздо удобней было плавать на спине – даже свою первую олимпийку в фитнес-центре я тогда осилил именно этим стилем. А на взрослом велосипеде мне и вовсе не доводилось кататься ни разу в жизни, мой последний педальный опыт – это детский «Орленок». Даже в фитнес-клуб я ходил в лучшем случае раз в месяц, чтобы оправдать семейный абонемент.

Цель. План. Жопа

Итак, мой проект под названием Ironman стартовал в марте 2013-го. За Крисом Маккормаком последовали «Библия триатлета» Джо Фрила, «От 800 метров до марафона» Джека Дениелса, «Плыть, ехать, бежать» братьев Браунли – в общем, я прочитал с маркером в руке шорт-лист культовых для любого триатлета книг. И понял, что всерьез двигаться дальше без опытного тренера невозможно.

Я позвонил Антону Феоктистову из спортклуба ProTrener и спросил, нет ли у него специалиста по триатлону. Вскоре пришел на первое занятие к тренеру Степану Вахмину. Степан научил меня азам, тренировал по отдельным дисциплинам, подготовил к первому соревнованию. Но очень скоро я понял, что бизнес-процесс ProTrener не эффективен для полноценного продвижения триатлета к его индивидуальной цели. Инструктора работали с тобой в режиме stand-by: клиент сам планирует, звонит, напоминает о себе.

Как говорил кто-то из великих предпринимателей, «поставь цель, составь план и оторви жопу». Цели я перед собой уже поставил. Сделать реальную олимпийку, затем одолеть половинку Ironman и наконец – финишировать на полновесной «железной» дистанции. Если все пойдет хорошо – попасть в первую тройку в своей возрастной группе. Многим моим друзьям это казалось несбыточным, но повторю то, что уже говорил, когда рассказывал про бизнес: если хочешь добиться хоть чего-нибудь, нужно придерживаться стратегии завышенных целей.

В начале апреля я купил себе шоссейник. В мае поехал на первый в своей жизни спортивный сбор на Майорку. Там же сделал свою первую реальную олимпийку за 2:51:57, это на час с лишним лучше, чем тогда в фитнес-центре. Дальнейшие планы были такими: первая половинка – до исхода 2013 года, первый полный айронмен – в 2014-м, на следующий год – еще два полных айрона с выходом на подиум, а в 2016 году – слот на чемпионат мира в Коне. Но всё пошло значительно быстрее.

Вскоре я уже не мог представить себе ни одного дня без тренировок. Особенно налегал на велосипед. Летом 2013-го Вася Мозжухин завел меня на сервис планирования и анализа тренировок Trainingpeaks.com, рассказал, что такое «основной тренер» и как он ведет триатлета дистанционно через Интернет. Я стал заниматься по планам Васи, и это был очень полезный опыт. Он отвечал на мои бесконечные вопросы, мне нравилась его способность анализировать и дотошно разбирать важные моменты. Но у Васи очень широкий круг интересов, он часто пропадает в экспедициях, и мне не всегда удавалось с ним связаться. Это было неудобно, но до поры до времени я не искал ничего другого, потому что не знал, как это, другое, выглядит. Наверное, так продолжалось бы и дальше, если бы не одно маленькое затруднение, которое, как это часто бывает, обернулось новыми возможностями.

Красота и страшная сила

Свою первую половинку я сделал в Канаде в Мускоке – это в 210 километрах от Торонто, из которого двадцать лет назад я сбежал, оставив шоколадную должность профессора местного университета. Рассказывая об этом, я не упомянул, что моя жена в тот момент поступила иначе. Она уговорила меня оставить ее с детьми в этом прекрасном городе – на время, но, как оказалось позже, очень надолго. С тех пор в Торонто выросли мои дочь и сын, и у них дача как раз на озере в Мускоке. Когда я открыл карту соревнования, то чуть не упал со стула. Оказалось, что заплыв проходит прямо мимо причала этой дачи, а велоэтап – по шоссе сзади нее. Представил себе, как дети будут сидеть в креслах на причале, наблюдая барахтающегося в воде папу. А потом выйдут с другой стороны дома на шоссе смотреть велоэтап.

Стартовала гонка в потрясающе красивом месте – городке Хантсвилл. Это край сказочных озер. Они образовались от ледника, который в западном полушарии опустился значительно южнее, чем у нас. Хантсвилл – типичный канадский городок, излюбленное место для североамериканских туристов, но за пределами страны он известен, пожалуй, лишь тем, что здесь в 2010 году проходил саммит Большой восьмерки. Россиян в списках участников я не нашел – жаль, интересная гонка, комфортная по климатическим условиям и в то же время достаточно сложная, чтобы было потом чем гордиться.

Ее называют Canada’s Triathlon «Beauty and Beast» («Красота и ужас»). Красота – это великолепная природа. А ужас – это 94 километра холмистого велоэтапа, отягощенного двадцатью подъемами и спусками. Ряд элитных триатлетов рассматривают эту дистанцию как подготовительный старт перед чемпионатом мира по полному Ironman в Коне на Гавайях. Несколько раз здесь занимал первое место трехкратный чемпион мира Крейг Александр. Дважды побеждала в Хантсвилле чемпионка мира Миранда Карфре. Вместе со мной в 2013-м тут стартовал рекордсмен мира Андреас Релерт – он занял второе место, проиграв более шести минут восходящей звезде канадцу Лионелу Сандерсу. У женщин первой в этом году снова стала Миранда Карфре. Месяц спустя Миранда заняла первое место в чемпионате мира на Гавайах. Значит, старт в Мускоке действительно хороший подвод к Коне.

Планируя эту первую для себя половинку, я нервничал, что рядом со мной не будет никого, кто бы мне что-то подсказал, проверил, все ли я подготовил правильно, потренировался бы вместе со мной недельку перед стартом.

В Интернете я без труда нашел несколько канадских инструкторов, живущих недалеко от Хантсвилл. Особенно понравился Майк Коглин. У него своя триатлонная школа «Discomfort Zone» со всеми атрибутами: форма, регулярные сборы, дистанционное планирование, индивидуальное ведение учеников. Эффективность своих методов он подтверждает собственными результатами: Майк Коглин – действующий триатлет, в 2011 году стал серебряным призером на чемпионате мира по Ultraman. Я связался с ним. Оказалось, что Майк тоже собирается ехать на «Beauty and Beast», и он с готовностью согласился подготовить меня к этой гонке.

Я прилетел в Торонто за неделю до старта, взял в аэропорту машину и сразу поехал в Хантсвилл. Майк появился на следующий день и поселился со мной на даче. Мы последовательно отрабатывали всю предстоящую трассу. Во время плавания он плыл рядом и все время давал ценные советы. Основной моей проблемой был низкий локоть в начале гребка. В результате я плыл фактически с одной правой, поскольку левая рука не опиралась на воду, а сразу тонула. Я признался Майку, что быстрее плыву на спине брассом, захватывая воду одновременно двумя руками, чем немало его удивил. Мы стали замерять темп на отрезках по пятьсот метров – кроль против спины. Оказалось, что на спине я действительно выигрываю у кроля 15 секунд на каждые 100 метров. Мы потом долго не могли принять решение, как мне плыть на гонке: кролем, чтобы получить правильный опыт, пусть даже за счет потерянного времени, или на спине, чтобы показать лучший результат. Решили все-таки на спине. Во-первых, быстрее, во‑вторых, сын легко меня опознает среди других триатлетов. Плавать в озере Мускока вообще одно удовольствие. Утром спускаешься к берегу по деревянным ступеням, а рядом, буквально в тридцати метрах, стоит пара оленей, которые и не думают убегать. На поверхности озера – туман. Вода значительно теплее, чем утренний воздух. Плывешь в этой дымке, и не хочется думать о высоком локте.

Главная проблема велоэтапа – множество холмов: только успевай переключать скорости. Вася Мозжухин дал ценный совет – держать «плоский» разброс мощности, не бояться проигрывать на подъеме, зато на спуске, когда многие отдыхают, делать мощный уход вниз и с лихвой отыгрывать упущенное. Мы планировали для первой половины дистанции среднюю мощность 145 ватт, для второй – 150 ватт, а на подъемах кратковременно повышать мощность до 250 ватт, не более. Вообще ориентировка по скорости, а не по мощности, – главная причина неудач начинающих триатлетов. Мы тщательно тренировали бег. Майк для первой гонки всем рекомендует режим «9 минут бег – 1 минута ходьба», – и мы грамотно привязали ходьбу к имеющимся на трассе подъемам. За два дня до гонки Майк расписал мне план питания, посчитал калории, записал, что и когда пить и есть. В последний день перед стартом я еще раз прошелся по транзитным зонам, потом спустился к озеру и долго изучал расположение буев. Перед сном прокручивал в голове весь завтрашний день – от подъема до самого финиша. Сильно нервничал. Особенно боялся за плавание. Понимал, что велоэтап худо-бедно проеду. А вот бег – вообще непредсказуем. Поспал всего часа три, проснулся ночью и начал собираться.

Первый финиш

Старт с воды. Дно немного вязкое. Запуск спортсменов «волнами» (группами). В моей человек 150. Выстрел. Поплыл кролем. Началась толкотня, и я сразу потерял дыхание. Нет, все-таки на спине как-то спокойней. Перевернулся и так плыл до конца. Пусть смешно, зато надежно. С навигацией – никаких проблем. Смотрю на группу плывущих за мной и держу курс. За двадцать-тридцать метров до буя я его вижу, чуть повернув голову. Небольшая проблема – наваливаюсь спиной на тех, кого обгоняю.

Потом узнал, что мои дети с друзьями не стали сидеть на пристани, а на своем катере подплыли ближе к трассе заплыва. Они волновались, что не разглядят меня среди людей в одинаковых шапочках. Но сын вспомнил, что я, возможно, поплыву на спине. Не разглядеть такое чудо было невозможно. Но смех смехом, а время получилось совсем неплохое – 2 километра за 40 минут. Вася в своих предсказаниях, что я проплыву минут за 50–55, жестоко просчитался.

Вылез из воды и сразу попал в руки стрипперов. На этой гонке устроен сервис по мгновенному сдиранию с тела гидрокостюма. Два человека набрасываются на тебя, расстегивают гидрик, стаскивают его с рук, а потом ты ложишься на землю, и они сдирают с тебя весь гидрокостюм. Хватаю его в охапку – и к транзитке. Стараюсь бежать, но после плавания это получается плохо: колбасит. Надеваю очки, шлем, туфли на босые ноги, хватаю велосипед и бегом к стартовой отсечке.

Велоэтап начался с эйфории. Самое ужасное – плавание – закончилось, теперь уж точно проеду эти 94 километра, только бы не проколоть шину и не захотеть в туалет. Почему-то последнее меня особенно напрягало, хотя толерантность к этому делу у других участников гонки была полнейшая. Вдоль трассы то и дело попадались стоящие у обочины спиной к асфальту парни и сидящие в кустах девчонки.

В каждом поселке, перед каждым домом стоят болельщики. Звонят в колокольчики, трещат трещотки. «Great job! Well done! You can do it!» – слышится отовсюду. Это очень подгоняет. Время хорошо убивается, когда думаешь о том, когда надо попить и съесть гель. И, конечно, постоянно держат в тонусе мысли о мощности педалирования. Очень помог совет насчет «плоского» распределения сил при подъемах и спусках. В гору удерживал мощность в пределах 250 ватт, хотя было обидно видеть, как десятки людей меня обгоняют на подъеме. Зато потом на спуске многие бросали педали, а я продолжал держать мощность и легко отвоевывал позиции. В долгосрочной перспективе эта стратегия оказалась выигрышной: после нескольких холмов преследователи отставали.

Невероятно большое значение имеет питание. Не зря накануне Майк с дотошностью математика высчитывал каждую калорию. Программа получилась такой: две фляги на вело – первая с тремя столовыми ложками изотоника Perform, разведенного в воде, вторая – с одной ложкой. На раме гармошкой расположились шесть гелей Honey Stinger, а в сумочке столько же солевых таблеток. Пить надо было каждые 15 минут по 2 глотка из фляги с большей концентрацией перформа. Плюс каждые полчаса съедать один гель и запивать его изотоником с меньшей концентрацией. Майк даже посчитал, за сколько глотков я выпиваю одну флягу, чтобы хватило до пункта питания, где можно будет взять другую. Такой системный подход мне был близок, и он дал свои плоды: 94 километра я проехал за 3 часа 30 минут со средней мощностью 161 ватт. Всё, как мы и планировали. Даже удивительно, насколько предсказуем человеческий организм при грамотном с ним обращении.

Бег. Момент, которого я очень боялся, – как поведут себя ноги на первых минутах после велоэтапа. Как заставить их бежать? Степан советовал сразу сделать 2–3 ускорения «через не могу». Дело в том, что на вело и на беге работают разные мышцы. Пока ты крутишь педали, ноги привыкают к одному режиму и при переходе на бег не понимают, что случилось, поэтому беговые мышцы не сразу включаются. Надо им помочь этими ускорениями. Но хорошо давать советы, трудно их выполнять. Ускоряться ужасно не хотелось. Начал трусцой и постепенно ускорился.

Вдруг после первого же километра появилась резкая боль в икроножной мышце – как ножичком кольнули. Такое у меня уже случалось на тренировках. После этого только идти, хромая. «Ну вот ты и отбегался», – сказал я себе, но все-таки продолжил движение, на этот раз действительно «через не могу». И боль отпустила. В любой момент она должна была вернуться, но я решил бежать, пока не сразит наповал. Ноги побаливали, но резкая боль не возвращалась. И я бежал. В крутые подъемы переходил на ходьбу, как мы и договаривались с Майком. И когда пробежал половину дистанции и повернул обратно, то уже не беспокоился за финиш. Решил, что последнюю десятку, если придется совсем худо, дойду пешком.

На финише объявили мое имя и зачем-то натянули ленту. Я сидел на траве опустошенный, но счастливый. Дети стояли надо мной не менее счастливые. Мое время на беге 2 часа 12 минут, значит, темп 6:15. Слабо, но с учетом болей и ходьбы нормально. Вся половинка, которая здесь на 4 километра длиннее стандартной, далась мне за 6 часов 32 минуты (почти на 40 минут быстрее прогноза). Получилось 13-е место в своей возрастной категории, где стартовало 24 триатлета. Для первой половинки – неплохо.

Первый подиум

Вскоре триатлон стал медленно, но неотвратимо менять мою жизнь. Я на две недели вперед расставлял в календаре тренировки, а всё остальное – работу, дела, личную жизнь – организовывал вокруг них. Иногда, конечно, случались накладки, но в этом случае я уже на следующий день обязательно отрабатывал все, что пропустил накануне. Майк однажды сказал, что я самый дисциплинированный его ученик.

Но при этом я никогда не переступал ту грань, за которой начинается фанатизм. Триатлон стал для меня одним из важных проектов, но я не был готов платить за успех в спорте благополучием семьи и бизнеса. Даже когда я выезжаю на сборы – это лишь разновидность семейного отдыха в приятной компании друзей.

Говорят, что увлечение триатлоном занимает много времени. Да, занимает. Я совсем перестал смотреть телевизор. Сократил количество ненужного чтения – всяких газет и журналов. Резко сократил количество необязательных встреч: тусовки, посиделки, светские мероприятия. Вдруг выяснилось, что большинство из них абсолютно бесполезны.

В октябре 2013 года, через месяц после первой половинки в Канаде, мне предстоял еще один Ironman 70.3 в Майами. За неделю до старта Степан проинструктировал: поскольку в этих краях температура бывает под 40 °C в тени, надевай на себя во время тренировок все, что сможешь, имитируй жару. Это был классный совет! При температуре 21–23 °C я напяливал на себя термобелье, две пары чулок, две веломайки, дождевик, лыжную куртку, лыжную шапку под шлем и плотные перчатки. И в таком виде накатывал по 60–110 километров. Заодно изрядно похудел.

На эту гонку мы с Майком планировали результат в районе 6 часов 15 минут, а «мечтой идиота» было выйти из шести часов. Для дистанции на такой жаре значительно повышается фактор правильного питания, поэтому на этот раз Майк был особенно скрупулезен в своих подсчетах. Отдельная тема – солнце. По его же совету я намазался кремом от загара перед сном, чтобы за ночь впиталось, и с утра эту процедуру повторил. Сработало отлично. Нигде не обгорел.

Старт! Температура воды 27–28 °C. Первые полсотни метров честно проплыл кролем, чтобы меньше толкаться, но потом не выдержал – снова перевернулся на спину. Вот только на этот раз все пошло не так гладко. В Майами буи установили ночью, изучить их расположение я не успел, поэтому пару раз заплутал и проплыл лишку. Еще одна неожиданная проблема – на маршруте время от времени возникали поля очень плотной травы, сбившейся на поверхности моря от ветра. Это реально плотная, вязкая масса. Те, кто плыл кролем, видели ее заранее и оплывали стороной, а я врезался спиной в самую гущу и барахтался, значительно теряя в скорости. Только седьмой в своей возрастной категории.

Транзитная зона. На участке, где мой возраст и старше, – выставка топовых триатлонных велосипедов. Я со своим рогатым шоссейником без лежаков – лошара.

Из питания на этот раз Майк насчитал мне четыре бутылки жидкости – три с изотоником Perform (по 2 большие столовые ложки на бутылку) и одна с чистой водой. Две из них мы закрепили на раме и две за седлом. Бывает, что от тряски они оттуда вылетают, поэтому для крепежа я использовал простые резинки, которыми скрепляют деньги, – потом, когда достаешь бутылки, эти резинки легко рвать. Гели по совету Майка я прикрепил изолентой за головки гармошкой на раму. Когда надо поесть – короткое движение, головка остается под лентой, и гель открыт. Это важно, так как нельзя ничего бросать на трассу, иначе штраф.

Температура 29 °C в тени, вся велотрасса на солнце плюс сильный ветер. Но особых проблем с жарой я почему-то не почувствовал. Возможно, те тренировки в теплой одежде дали эффект, но я даже потеть начал не сразу. Вообще велоэтап в Майами у меня почему-то сразу пошел резвее. Плановая мощность на этот раз была 170 ватт, но я легко держал ее в диапазоне 180–190 ватт на скорости 33–35 км/ч. В какой-то момент я все-таки испугался собственной прыти и решил немного сбавить темп, чтобы не перетрудиться перед бегом. Общий результат велоэтапа порадовал: 2:49:39, третье место в возрастной категории. Если бы не переживал, что еду слишком быстро, мог бы побороться с лидером.

Бега я ждал с тревогой. У меня болели поясница и ноги, я решил поберечься и месяц перед стартом вообще не надевал кроссовки. Стартовал довольно резво, бегалось легко. Решил, раз такое дело, переходить на ходьбу не каждые 9 минут, как советовал Майк, а только на пунктах питания, чтобы спокойно пить воду и обливаться. Там же брал стакан со льдом – половину под майку, половину под кепку. Я знал, что при такой температуре и влажности накрыть может неожиданно. Попадались люди, которые стояли как зомби и не могли ни бежать, ни идти.

Несмотря на жару, все шло гораздо легче, чем первый раз в Канаде. Посмотрев время первого круга, я с удивлением понял, что есть шансы выйти из шести часов. Когда пробежал 3/4 дистанции, понял, что точно выхожу из шести и не стал себя напрягать. В конце концов, какая разница – 5:55 или 5:59, для этого дня уже офигенно.

Финиш! Когда я стал получать эсэмэски от Степана, Василия и Майка, что я в призерах, то сначала подумал, что это какая-то ошибка. Рассчитывал быть в лучшем случае десятым. Не верил, пока не позвали на награждение. Радовался как мальчишка! Потом анализировал результаты и увидел, что по сумме плавания и вело был вторым в категории. В принципе, если бы упирался, то мог бы и за второе место побороться.

Первый полный Айронмен

Триатлон продолжал менять мою жизнь. У меня сложилась принципиально другая структура отдыха, омолодился круг общения, увеличилось количество новых контактов, благодаря им появились новые проекты.

Перемены затронули даже моих детей. Раньше они вообще не занимались спортом, а теперь, глядя на меня, сын сделал четыре половинки и полный Ironman в Австрии. Дочь тоже купила велосипед, стала заниматься велоспортом. Им не нужно в нравоучительной манере объяснять многие важные вещи. Они сами учатся проявлять волю, расставлять приоритеты, фокусироваться на задачах и достигать поставленных целей.

В какой-то момент мне стало казаться, что вся мировая «железная» тусовка – это такой элитарный клуб. Признаком элитарности здесь является не финансовое положение, а состояние внутреннее – именно по нему члены этого «клуба» друг друга опознают. В нем есть много людей не самых обеспеченных, они копят деньги на очередное соревнование, но при этом они профессионалы в какой-то своей области. Их увлечение триатлоном – лишь еще один признак качества личности. Ты до этого дозрел, значит, с тобой можно иметь дело.

В моей жизни все чаще стали происходить случаи, когда слово Ironman решало многие вопросы.

Позвонил как-то приятель: «Слушай, помнишь, ты рассказывал про крутого американского юриста по корпоративным спорам, основателя глобальной фирмы? Ну, ты еще хотел с ним познакомиться. Так вот – он сейчас проездом в Москве, мы с ним сидим в кафе, заезжай». Я зашел в кафе и увидел такую картину: мой приятель, рядом с ним молодой иностранец, глава лондонского отделения этой фирмы, а напротив человек в возрасте – тот самый. Вот только из-за разницы во времени между Москвой и Калифорнией он отчаянно клевал носом. Начался заурядный разговор о бизнесе, об инвестициях, мой собеседник – молодой юрист – делал вид, что меня слушает, а пожилой уже почти заснул. Мне их стало жалко, я собрался уходить, и вдруг приятель спросил: «Леонид, а где ты был на прошлой неделе?» И я произнес слово Ironman. Юрист моментально проснулся. Выяснилось, что он тоже триатлет со стажем. В результате мы еще час разговаривали про триатлон, обменялись координатами, и на прощание он сказал: «Леонид, будешь в Лос-Анджелесе, ни в коем случае не останавливайся в гостинице, у меня дома десять велосипедов, будем вместе тренироваться, и вообще – скоро будет очень интересное соревнование, давай вместе зарегистрируемся».

Еще один случай. Есть такой очень известный инвестиционный фонд Siguler Guff. Их российское подразделение – Russian Partners. Основателя Эндрю Гаффа я видел один раз на конференции интернет-компаний и фондов в Киеве. Мы вместе выступали там на панельной дискуссии. После выступления пожали друг другу руки и разошлись. И вдруг два года спустя я получаю от него письмо: «Леонид, я слышал, ты делаешь Ironman! Я тоже делаю! Дважды выигрывал в лотерею слот на Кону. Расскажи, как ты квалифицировался?» И с этого момента мы возобновили общение совсем на другом уровне.

В общей сложности в 2013 году я тренировался 250 часов, включая время на различных соревнованиях. Из них 60 % велосипед, 25 % плавание и 15 % бег. Вел занимал основную часть времени, и это было правильно – именно за счет велосипеда можно быстро улучшить результаты.

Одной из задач на год 2014 было перестать наконец смешить народ и научиться плавать кролем. Этот переход дался мне тяжело. Я вообще не любитель плавать, в бассейн каждый раз приходилось тащить себя за шиворот. Но однажды пришел на тренировку и вдруг с удивлением и восторгом понял, что плыву без проблем с дыханием. Удивительно, что этот переход произошел не постепенно, а в один день. Появилось ощущение, что могу теперь плыть кролем как угодно долго.

Еще одна задача – бегать марафон без перехода на шаг. Это оказалось сложнее. В декабре 2013-го я заработал подошвенный фасциит (воспаление связки на подошве ступни), поэтому какое-то время вообще перестал тренировать бег, берег ноги для соревнований. Вылечить боль так и не удалось, она сама прошла через 12 месяцев, зато удалось к ней привыкнуть, и я постепенно перестал обращать на нее внимание. Всего же в 2014 году я наработал уже около 500 часов тренировок и 6 триатлонных соревнований. Это был уже предел, поскольку 550–600 часов – прямой путь к фанатизму.

Моя первая полная «железная» дистанция прошла в Австрии в июне 2014-го, в небольшом городке Клагенфурт. Кстати, на эту гонку зарегистрировалось уже 33 россиянина, рост популярности триатлона в России налицо. Моя цель – просто финишировать, но мандраж все-таки пробивал – ведь я еще никогда в жизни не бегал марафон, а тут придется его сделать после семи часов гонки. Как вообще мой организм среагирует на такие нагрузки? Майк успокаивал: ты в форме, все пройдет отлично, главное – не заводиться на велосипеде, держать низкую мощность.

На берегу 2500 спортсменов. Общий старт! Плавание удалось, хотя били и толкали нещадно, особенно у поворотных буев. Последнюю тысячу метров мы плыли в узком канале, сквозь строй кричащих зрителей. Эмоции такие, что кажется – это толпа несет тебя по воде. Время 1 час 19 минут. На 11 минут быстрее прогноза Майка.

Спокойный, без спешки первый транзит.

Поехал по равнине на мощности 130–140 ватт. Держать такой слабый темп было мучительно, меня все обгоняли, чувствовал себя лошарой, хотелось врубить хотя бы 180 ватт, но усилием воли выполнял наказ тренера. На 45 километре велокомпьютер потерял датчики мощности и пульса. Перезапуск ничего не дал. Пришлось ехать по ощущению. А на 65-м километре – еще один сюрприз. После крутого подъема цепь перестала фиксироваться на трех маленьких звездочках. Попытки переключиться приводили к тому, что она прыгала, грохотала и грозила соскочить. На равнине и под гору старался компенсировать эту проблему высоким каденсом (частотой вращения педалей), а про себя просил: «Велосипедный бог, если ты существуешь, значит, ты меня сегодня уже достаточно наказал. Давай только теперь без прокола и падения!»

Последние десять километров – по равнине с небольшим уклоном. Тут я врубил максимум и многих обогнал. Время 6 часов 12 минут, на 18 минут быстрее прогноза. Видимо, велосипедный бог все-таки существует.

Первая неожиданность на беге – не было обычной тяжести в ногах после велосипеда, когда хочется идти пешком. Наверное, это результат высокого каденса, который я крутил последние пятнадцать минут. Бежал трусцой. Пульс всего 110–123 удара в минуту. Мучила неизвестность. Что там будет на последних 10 километрах? Хорошо отвлекала концентрация на технике – расслабить ноги, руки, наклон центра тяжести вперед. В памяти почему-то всплыло определение из детской книжки «Занимательная физика»: «Бег – это управляемое падение, рефлекторно контролируемое своевременно подставленной вперед ногой». Повторял ее, как мантру от лишних мыслей. Успокаивал себя тем, что я уже и так выиграл у прогноза тридцать минут. Если что, дойду до финиша пешком!

Так и не дождался проблем. Ничего не заболело. Просто удивительно!

Время марафона – 4 часа 37 минут. Общий результат – 12 часов 26 минут. Четвертое место в возрастной группе из 24 стартовавших. От подиума меня отделили всего 11 минут. Это всего 15 секунд темпа на беге. Я почувствовал вкус пьедестала и понял, что отобраться на чемпионат мира в Коне – это не такая уж несбыточная мечта.

Кона

Я никогда так хорошо себя не чувствовал. При росте 181 сантиметр я теперь весил 76 килограммов, у меня никогда в жизни не было такого сильного тела и никогда так легко я не вставал с постели по утрам. Каждый новый результат давал чувство гордости – и все это благодаря собственному упорству, системному подходу и хорошему тренеру. Из преимуществ, дарованных природой, у меня было, пожалуй, лишь одно – замедленный пульс.

Эта аномалия в нашей семье передается по мужской линии, у моего отца было то же самое. В состоянии сна мой пульс – 35 ударов в минуту. Утром, когда я просыпаюсь, – 47 ударов. Когда я стал партнером PriceWaterhouseCoopers, мне пришлось пройти медицинское освидетельствование. После ЭКГ американский врач отказался выдать мне разрешение на страховку и вообще хотел отправлять на срочную операцию на сердце. Пришлось ехать в Швейцарию на более серьезное обследование, и там врачи сказали: «Бывает плохая аномалия, бывает хорошая. У вас хорошая аномалия». Побочный эффект такой «хорошей аномалии» – это повышенная выносливость.

Кона, Гавайи

Июль – моя первая чистая велогонка с заездом на перевал Stelvio (2757 метров), на границе Италии и Швейцарии. Дистанция всего 21 километр, но перепад 1600 метров, температура менялась с 15 °C до 3 °C – заехал за 2 часа.

Сентябрь – ремейк половинки Ironman в Канаде, на той же самой трассе, что и год назад. Погода один в один. Результат – 34 минуты прогресса за 12 месяцев.

Наконец, главное событие года. Я в последний момент сумел зарегистрироваться на полный Ironman Chattanooga в США. Вторая «железяка» за год – это было сверх плана тренера, но Майк разрешил. Я ехал туда просто потому, что после кайфа, который я словил от первого айронмена, организм требовал еще.

Этот уютный городок в штате Теннеси, известный всему миру по известной песне в исполнении оркестра Гленна Миллера, проводил «железную» гонку впервые. Тем не менее слоты на нее были раскуплены буквально за минуты. Старт привлек многих тем, что плавательный этап в Чаттануге проходит по течению реки. А плавание многие не любят.

Мы приехали вчетвером – с Алексеем Панферовым, Артемом Ситниковым и Мишей Ивановым. Работали как команда. Два дня перед гонкой готовились, все обсуждали вместе. Особенно я благодарен Алексею Панферову. Он опекал меня буквально как сына, хотя я ему почти в отцы гожусь, помогал советами, все четко планировал. У Алексея редкий талант – сводить единомышленников, делиться знаниями, создавать хорошую движуху.

Для старта организаторы построили небольшой помост, очередь к которому выстроилась на километр с лишним. Это называется rolling start, время твоего старта фиксируется, когда проходишь сквозь рамку и ныряешь в воду. Некоторые участники еще с ночи посылали членов своих семей занять места поближе. Утром это выглядело довольно забавно. Люди спали на одеялах, дремали в раскладных креслах. Очередь из многих сотен триатлетов долго сползала в воду, как огромный змей. Нам это в какой-то момент надоело, мы включили советскую смекалку, сделали морды кирпичом и просто перебрались поближе к началу.

На этот раз я проплыл очень средне – только 21-м в группе из 65 стартовавших моего возраста. На велосипед сел с намерением мочить по полной. Рельеф – покатые холмы. Дистанция – на 6,5 километра длиннее стандарта, о чем организаторы предупредили заранее. На обочинах встречались плакаты примерно такого содержания: «140,6 – это для баб, настоящие пацаны делают 144,6!» Это в милях. То есть 186,5 км вместо 180 км.

Опять, как и в Австрии, через 15 километров датчик мощности перестал работать. Эти нежные гарминовские педали меня задолбали! Нервозности добавляло еще и большое количество проколов. Многие стояли на обочине и меняли камеры. Потом по местным новостям передали, что какой-то отморозок специально насыпал на дорогу кнопок. Но ко мне велосипедный бог оказался милостив, и на этот раз – ни одной аварии.

Средний темп в этот день я выдал рекордный для себя – 33 км/ч на весь этап. И переместился на 2-е место в группе. Но впереди был еще бег. Дистанция с подъемами, набор высоты 350 метров. Первые 15 километров я бежал легко, даже чуть быстрее плана. На мосту перед крутым подъемом мой сын Дима крикнул мне, что я второй и проигрываю 20 минут лидеру. Моя мечта была зацепиться за подиум. И тут меня, как стоячего, обогнал мужик из моей группы. Теперь я уже третий, а бежать еще много. Особенно трудно стало после 25-го километра, когда начались холмы. Я начал себя «лечить»: в конце концов, моя цель – разменять 12 часов (в Австрии было 12 часов 26 минут). Ее я добьюсь, даже если буду в горки идти пешком. Так что я решил расслабиться и получать удовольствие, насколько это вообще возможно в моем положении. И вдруг перед самым финишем смотрю – плетется пешком мужик из моей группы. Тот самый, который еще недавно был первым и выигрывал у меня 20 минут. В результате я все-таки финишировал вторым! 11 часов 36 минут. На 50 минут быстрее, чем в Австрии.

Стою на подиуме, радости полные штаны, рядом на третьем месте зудит американец, бывший лидер: «Что за нафиг! Я всех по списку проанализировал, но этот русский в последний момент появился, как черт из табакерки!» Я ему спокойно отвечаю: «Bad luck, man». А он еще больше злится: «Будешь брать слот на Кону или нет?!»

Я сначала даже не понял, о чем он. «Слот только у первого», – говорю. «Нет, – качает головой американец, – здесь два слота».

Господи, неужели у меня Кона?! Через 18 месяцев после первой тренировки я отобрался на чемпионат мира. Поеду на Гавайи! Я в шоке! Майк в шоке! Даже Миша Иванов, который в этот раз тоже взял слот, в шоке!

И в мировом рейтинге уже 6-й среди 1400 триатлетов моей возрастной группы.

Перелом

Я уже говорил, что хорошо вижу риски. Этому меня научили в PwC. Но видеть риски нужно не только для того, чтобы их избегать, а еще и для того, чтобы грамотно на них идти. Когда дело касается меня лично и задачи, на которой я сфокусирован, я часто иду на повышенный риск. Вижу скрытые и явные опасности, но считаю, что осторожность в данной ситуации вреднее самого риска.

2015 год начался очень успешно. Я выступил на пяти стартах, из них четыре раза был на подиуме. В мае поехал на Кону в Гавайи, где тренировался в знаменитом и очень сложном Epic Camp, который проводят атлеты из Новой Зеландии. И стартовал на половинке Iron Man 70.3 Kona, чтобы прочувствовать Кону. Дальнейший план – просто тренироваться, поддерживать форму к чемпионату мира. Но не тут-то было!

Мои друзья по команде «Angry Boys» во второй неделе августа решили принять участие в многодневной велогонке Haute route. До Коны оставалось меньше двух месяцев, и мой тренер Майк Коглин не рекомендовал в это время совершать каких-либо подвигов. Но на эту гонку собрались все мои товарищи, и победило стадное чувство. Майк подумал и сказал: «Хорошо, поезжай, но только не надо стартовать каждый день, давай ограничимся тремя этапами через день».

Майк знал, что такое Haute route. Я, честно говоря, только потом понял, что эта многодневка в Пиренеях – одна из самых сложных любительских велогонок в мире. В первый же день мы проехали 150 километров с набором высоты 3000 метров. И, конечно, следующий этап мне следовало пропустить. Но я проснулся утром, встал, позавтракал – вроде чувствую себя хорошо. Все ребята собрались ехать этап, а я что – в техничке, как пенсионер? Большинство ошибок совершается из-за эго, неадекватных амбиций. Ребята в команде были на 15–30 лет моложе, но я хотел показать, что крут. И снова пошел на старт. На этот раз нужно было одолеть 160 километров с набором высоты 2500 метров. Но в тот день я проехал только 90. Дальше меня везла «Скорая».

Это был очень длинный подъем в гору – 22 километра со средним уклоном 8 %. В конце подъема, видимо, от усталости я потерял концентрацию и упал. Сломал шейку бедра.

Через два дня в Москве мне сделали операцию по тотальному протезированию тазобедренного сустава. Операция прошла удачно, уже на следующий день я встал с кровати и начал потихоньку ходить. До чемпионата мира в Коне оставалось семь недель, и я решил не отказываться от идеи все-таки принять в нем участие. Проплыть, проехать и сойти с дистанции. О беге даже мыслей не может быть.

Нет, я не сошел с ума, я согласовал этот план со своим реабилитологом и тренером. Расчеты у нас с Майком были вполне реалистичные. Плавание – это в основном руки, поэтому проплыву я примерно так же, как всегда. Велосипед – 180 км, конечно, проеду медленно, но проеду. Упустить шанс хотя бы принять в этой гонке участие, шанс, которого другие добиваются годами, было бы очень обидно.

Еще перелом

Майк переписал программу подготовки, и я начал педантично работать по новому графику. В клинике уже появились врачи, которые собрались писать на тему моего восстановления диссертации. На 17-й день после операции я проехал 60 километров на велосипеде со средней скоростью 30 км/ч. Бегать не мог, но каждый день вдоль берега 2 километра уже нагуливал со скоростью 6 км/час.

На 18-й день у меня в графике значилось «плавание в море». Мы с приятелем пришли на берег – а там шторм, красные флаги. Волнение не такое уж и большое, я в таких условиях плавал. Но спасатели в море не пускают. Идти в бассейн – значит не выполнить установку тренера. Мы решили съездить в бухту Эко дель Мар, это полчаса на машине, там вроде всегда тихо. Приезжаем – точно такой же шторм.

Полчаса мы уламывали спасателей пустить нас в море: они сначала ни в какую, но потом махнули рукой – делайте, что хотите. Я полез в воду, зашел по пояс, и в этот момент пришла большая волна. Я поднырнул, но волна меня закрутила, штырь протеза сработал как рычаг и сломал берцовую кость. Если бы не друзья, которые вовремя вытянули меня на берег, все могло бы быть еще трагичней – меня бы просто утянуло в море.

Приехала «Скорая помощь», но доставить меня в больницу оказалось делом непростым. Кругом отвесные скалы метров 50 высотой, подняться можно только в лифте либо по крутой горной тропинке. В лифт носилки не влезают, так что эвакуация из этой бухты заняла больше часа.

На следующий день я снова лежал на хирургическом столе в Москве. Слесари-ремонтники человеческих организмов сделали операцию, а точнее, две: замена протеза (называется ревизия эндопротеза – трудная и очень нежелательная операция) и остеосинтез берцовой кости – титановыми кольцами собрали кость. От Коны у меня осталось фото стенда с фамилиями участников чемпионата мира, где можно разглядеть и мою.

Злые мальчишки

Я давно заметил за собой свойство – перспектива упасть и начать все сначала меня нисколько не пугает. Мне никогда не было понятно выражение: «Я в полной заднице!» «Полная задница» – это состояние души, в реальности же благодаря даже самой серьезной неудаче ты всего лишь оказываешься в новой точке отсчета. И очень даже может быть, что из этой точки ты увидишь новые задачи, которые раньше тебе не были доступны.

Конечно, Кона 2015 года для меня сгорела, и это было страшно обидно. От России отобрались на чемпионат всего 6 человек. И попасть туда снова даже без травмы будет сложнее с каждым годом: популярность триатлона растет, конкуренция усиливается. Но триатлон для меня был и остается хоть и важной темой, но далеко не единственной. У меня все это время не прекращается масштабная профессиональная деятельность. Я езжу по всему миру, изучаю новые идеи и проекты, общаюсь с большим количеством интереснейших людей.

Что было бы, если бы я поехал на Кону и финишировал там с приличным результатом? Куда бы я двигался дальше, какие цели бы себе ставил? Добраться до подиума в своей группе возраста на чемпионате мира? Задача невероятно сложная. На Гавайи попадают лучшие из лучших, в том числе и бывшие профессионалы, а рядом с бывшим профессионалом ловить нечего. Ничего невозможного в этом мире нет, но это потребовало бы от меня столько сил и времени, что пришлось бы его забирать у бизнеса и семьи. Когда ты после серьезного прогресса выходишь на плато, дальше надо чрезвычайно много работать лишь для того, чтобы незначительно улучшить свой результат. Это снова история не про развитие, а про удержание завоеванных позиций. Скорее всего, в этот момент мой проект под названием Ironman закончился бы.

А благодаря травме – он продолжается.

Да, моя нога теперь представляет ту еще конструкцию. Стандартные рекомендации хирургов-ортопедов в подобных случаях таковы: плавание – без проблем, велосипед – можно, бегать – ни в коем случае. Реабилитологи немного посмелее – процентов 20–30 из них считают, что можно все-таки попробовать бегать. Существует даже сообщество hiprunner.com, где люди с протезом тазобедренного сустава делятся своим беговым опытом.

Между тем появилась еще одна возможность. Оказалось, что спорт на выносливость может быть не только личным увлечением, но и бизнесом. Увлечение бегом, велоспортом и триатлоном стало в России массовым. Селфи в спортивной форме после финиша по частоте появления в соцсетях теперь конкурируют с котиками и живописными видами. Спортивные часы в деловой среде стали престижными в глазах партнеров. А значит – зреет спрос на хороших инструкторов, качественный коучинг, сборы, организованные поездки на соревнования.

Так появилась фирма Angry Boys Sports, в которой я выступил одним из учредителей.

Почему именно Angry Boys? Это Алексей Панферов с друзьями придумали. Сидели как-то, креативили, искали правильную эмоцию, которую нужно выразить на логотипе. Решили, что это должна быть злость – но не злая злость, а спортивная. Возникла идея матрешки – ведь все-таки это символ России. Но матрешка слишком добрая. Поэтому нарисовали ей сердитые глаза, стиснутые зубы, и тут же само собой родилось словосочетание Angry dolls. Но «куколок» быстро забраковали и поменяли на «мальчишек». Финальный дизайн оформила итальянская компания Giordana – получилось очень вызывающе и в то же время позитивно. Когда мы тренируемся в майках с матрешками на велотреке в Крылатском, постоянно спрашивают, где можно такую форму купить. На почту приходили письма от девушек с требованием выпустить серию Angry Girls. И мы это сделали.

Пока больших доходов «Злые мальчишки» не приносят. Поначалу мы хотели создать структуру, которая решает вопросы организации сборов и тренировочного процесса. Но мы видим и коммерческие перспективы.

Опыт других стран, где увлечение спортом на выносливость носит массовый характер, показывает, что это целая индустрия на миллиарды долларов. Всемирная корпорация триатлона (World Triathlon Corporation), которая владеет брендом Ironman, была продана за 650 миллионов долларов. В одной только Америке сотни коучинговых центров, организованных стартов, спортивных лагерей. Там они, как правило, имеют узкую специализацию, но в России рынок только зарождается, поэтому до узкой специализации мы еще не доросли и работаем сразу по пяти направлениям – бег, велосипед, плавание на длинные дистанции, беговые лыжи, триатлон.

Angry Boys – это не фитнес-клуб, мы делаем ставку не на массовость, а на персонализацию. С каждым новым спортсменом-любителем наши инструкторы сначала проводят интервью, изучают его цели, подготовку, мотивацию. Затем проводят ряд медицинских тестов и лишь после этого составляют индивидуальную программу, по которой помогают заниматься. Мы уже собрали под своей крышей целую команду лучших тренеров, а партнером клуба выступает Инновационный центр Олимпийского комитета России. Во всем мире клубы, подобные Angry boys, – это не только элемент спортивной инфраструктуры, но и инструмент организации общества, место, где возникают качественные связи, знакомства, идеи. Люди начинают вместе тренироваться, потом у них появляется более широкий круг общих интересов.

Ну, а у меня после травмы была задача-минимум хотя бы просто финишировать на полном Ironman, задача-максимум – может, через пару лет еще раз отобраться на Кону. Для этого все-таки придется бегать, и это история не близкая. Я еще до травмы успел зарегистрироваться на чемпионат Северной Америки в Техасе, и, если всё шло по плану, я все-таки планировал поехать в Техас – проплыть, проехать и сойти.

Большинство моих друзей слушали, подбадривали, но не верили. И вот 14 мая 2016 года, Техас, чемпионат Северной Америки по Ironman. Всего 8 месяцев прошло после двух операций, название которых пугает даже врачей: ревизия протеза тазобедренного сустава и остеосинтез (т. е. скрепление титановыми кольцами) берцовой кости.

План был – оказаться в первой тройке после велоэтапа и гордо сойти. Остальное время – болеть за своего сына, который тоже приехал сюда, чтобы сделать свой первый полный Ironman. Кроссовки я положил с собой в мешок на всякий случай, хотя все говорили, чтобы я их не брал.

Проплыл для себя неплохо – 5-й в группе. Обычно я 7–9-й. В моей возрастной группе было 25 человек. Все американцы, а они хорошо плавают. Велоэтап поначалу тоже пошел хорошо, но через полтора часа начались проблемы. Сначала умер навсегда новый велокомпьютер. Еще через час порвалась цепь, и я при этом потерял концентрацию и свалился. Хорошо, что не на то бедро и в мягкий кювет. Полчаса ждал техничку. Поехал снова, и тут начались сильнейшие спазмы задней поверхности бедра оперированной ноги. Никогда раньше такого не было. Ногу согнуть невозможно – как будто кто-то железный крюк засаживает под ягодицу. Три раза из-за них я останавливался и ждал минут пять, пока отпустит. Дальше ехал медленно, чувствуя, когда подкатывает боль.

Результат велоэтапа никакой, откат на 9-е место в группе. И вот я сижу в транзите, смотрю на кроссовки, и два чувака у меня в голове ругаются между собой. Один говорит – видишь, тебе посылают сигналы, чтобы ты прекратил эту хрень! А второй отвечает – нет, это тебя испытывают, сможешь ли преодолеть! Я их обоих слушаю, а сам думаю: цель на гонку быть третьим после вела не выполнена, нужна новая цель – финишировать. Я надел кроссовки и начал марафон.

Опять были спазмы. Видимо, перегрузил я травмированные мышцы. Потом испортилась погода, начался шторм – три часа тропического ливня, молнии, град. Но я все-таки финишировал. За час до контрольного времени.

Все врачи и друзья были в легком шоке. Хирурги, которые оперировали меня, говорили, что об этом надо сообщить в Ironman или еще куда-то. Что они не знают таких случаев через 8 месяцев после ревизии протеза. Но интересно, что никаких упреков не услышал, все только радовались за меня.

В июле 2016-го я еще участвовал в Challenge Roth в составе интернациональной эстафетной команды: Chris MacCormack (Австралия), Michael Dhulst (Бельгия) и я. Крис Маккормак, великий триатлет и автор книги «Я здесь, чтобы победить», пригласил меня после Техаса. Так что велотуфли и кроссовки вешать на гвоздь пока рано.

Меня как-то спросили: триатлон – это наркотик? Я ответил: нет, триатлон – это секс. Считаю, что этот вид спорта – выдающееся изобретение. Тут все в одном флаконе: разнообразие техник, выносливость, правильная тусовка. Только в триатлоне люди разных профессий приезжают на соревнования за несколько дней до старта и живут в атмосфере общего дела, общаются со знакомыми, заводят новых друзей. И испытывают себя. Длинный триатлон – это тренировка постановки целей, проектного подхода и силы воли. Ведь выносливость и воля – это почти синонимы. Я счастлив, что узнал этот спорт.

Я хочу стать мотиватором для людей моего возраста, которые даже без всякой операции ставят на себе крест, а уж если им поставили протез, то и вовсе сами себя назначают инвалидами. Хочу показать им, что даже после такой операции можно не потерять в качестве жизни, а может быть, даже выиграть. Но проект Ironman не последний в моей жизни. Я даже знаю, какой будет следующим. Но пока не скажу.

Эдуард Безуглов

«Когда ты бежишь, любая дорога ведет тебя к цели»

Достижения в бизнесе

Основатель и совладелец клиники «Smart Recovery». Главный врач сборной России по футболу. Преподаватель кафедры спортивной медицины и лечебной физкультуры Первого МГМУ имени И. М. Сеченова. Исполнительный директор «Объединения спортивных врачей». Ведущий телепрограммы «Анатомия спорта» на «МатчТВ».

Достижения в спорте

12 марафонских дистанций в 8 странах мира. Лучшее время – 2 часа 58 минут. Участник Ironman 70.3 Middle East Championship Bahrain 2016 и Ironman 70.3 Otepaa.

Выход из сил

На своем первом марафонском забеге я стер ноги в кровавую пену. Неграмотно экипировался, натер себе подмышечные впадины, соски, все, что можно. Кровь стекала по телу в кроссовки, одежда была вся красная, на майке при этом красовалась надпись «I’m against nazism» – зрелище получилось еще то.

Это было в Риге весной 2011 года. Мы туда приехали с моим другом Дмитрием Каннером. Он тоже врач, онколог, а его отец – президент Российского еврейского конгресса. Накануне нашего старта в городе состоялся марш ветеранов Ваффен СС. Во мне нет ни капли еврейской крови, но мы все втроем решили обозначить свою гражданскую позицию по этому поводу. Заказали антинацистские майки, а к ним прикрепили желтые звезды Давида – такие же, какими метили евреев в рижском гетто. С тех пор в майках с этой эмблемой я выхожу на все свои официальные старты.

Но едва ли тот кровавый рижский марафон можно назвать самым тяжелым испытанием в моей любительской спортивной карьере. Во время длинного забега любую боль можно перетерпеть. Настоящий выход из сил – это нечто другое. Настоящий выход из сил – это когда ты приходишь в зал на тренировку, встаешь на беговую дорожку и вдруг уже через три километра понимаешь, что бежать больше не в состоянии. При щадящем темпе пульс уже под двести ударов в минуту, километр идет за десять, ногу каждый раз приходится как будто из земли выдергивать.

В моей жизни такое случалось крайне редко, но всегда – на фоне колоссальных психологических и моральных перегрузок. Например, когда нашей семье пришлось бросить родной дом и спасаться бегством от необъявленной войны в Чечне. Или когда я сутками работал на «Скорой помощи», метался между огнестрелами и передозировками, каждую ночь видел всю кошмарную изнанку большого города. Или в тот день, когда я решил резко изменить свою жизнь и пришел в совершенно незнакомый мне мир спортивной медицины. А потом в результате подковерных интриг меня поперли из «Анжи», да еще попытались оклеветать перед командой.

Выход из сил – это еще вот что. Это когда капитан сборной Роман Широков получает серьезную мышечную травму накануне судьбоносной игры со Швецией, от которой зависит, попадаем мы на Евро или нет. Все смотрят на тебя как на волшебника, и ты понимаешь, что нужно врубать «режим чуда». Если спросить хорошего специалиста, что делать с Ромой в этой ситуации, он скажет: «Минимум три недели консервативного лечения». И если бы я был обычным хорошим специалистом, я бы сказал то же самое. Но я спортивный врач. Спортивная медицина в чем-то близка военно-полевой. Я имею дело не просто с пациентами, а со спортсменами, организмы которых совершенно по-другому реагируют на экстремальные нагрузки.

В результате через три дня Широков выходит на поле, отдает решающий пас, и наша сборная побеждает. «Режим чуда» себя оправдал: уже к следующей игре Роман вообще забывает, какая нога у него болела. Но для меня это была маленькая ядерная война. Во время той решающей игры со шведами, сидя на тренерской скамейке, я испытывал такие перегрузки, каких у меня не бывало ни на одном марафоне.

Савелий Евсеевич Мышалов, который двадцать четыре года возглавлял медицинский штаб футбольной сборной СССР, после каждого чемпионата мира ложился в санаторий и никого к себе не подпускал. Я бы тоже с удовольствием туда лег, но, к сожалению, с тех пор темп жизни значительно ускорился и такую роскошь не может себе позволить никто. Поэтому я просто надеваю кроссовки и бегу. Стресс давит на плечи, как бетонная плита, на ногах невидимые кандалы, пульс гораздо выше, чем когда я в хорошей форме, но я все равно бегу. Каждую секунду я принимаю решение остановиться, но ноги не слушаются мозга и правильно делают – в какой-то момент стресс отступает. Ноги иногда умнее головы.

Дедовщина

Та кровь, которая хлюпала в моих кроссовках на рижском марафоне, наполовину казачья, наполовину дагестанская. Моего деда по паспорту звали Гусейн Талибович Хайирбеков. А на самом деле – Хайербек Гусейнович Талибов. Путаница случилась в 1944 году во время трагических для Дагестана событий. Все слышали про депортацию чеченского народа в Казахстан, но мало кто знает, что в соседней республике в те же самые годы шла массовая кампания по переселению многих горских народов на равнину. Десятки тысяч семей были насильно оторваны от корней, лишены хозяйств, брошены в незаселенных районах без жилья и пропитания. Многие той зимы не пережили, среди них и родственники моего деда. Сам он тогда был еще семилетним мальчишкой, его полумертвым нашли в какой-то канаве. «Как тебя зовут?» – спросили в местной больнице. Ребенок ни слова не знал по-русски и что-то пролепетал в ответ – врачи все перепутали, так и получился Гусейн Талибович Хайирбеков.

Потом он вырос, поступил в Махачкалинскую сельхозакадемию, стал сталинским стипендиатом – одним из трех на всю республику. А после выпуска решил переехать в Наурский район Чечни, где вскоре стал бессменным директором винодельческого совхоза имени Кирова – одного из крупнейших на всем Северном Кавказе.

Дед Гусейн был лезгином, его жена Роза – лачка. Они друг друга стоили. Семья бабушки Розы во время войны тоже сильно пострадала. Ее отец, участник битвы на Курской дуге, умер от последствий ранения, полученного в этом сражении. Мама тоже ушла рано – ее убил рак. В детдом попали ее девять детей, в том числе моя бабушка. Это не помешало ей выйти в люди и даже стать первой женщиной-парашютисткой Дагестана. Но даже для такой продвинутой межнациональной семьи стало испытанием решение моей мамы Сельми выйти замуж за терского казака Николая. Окружение семьи, мягко говоря, без восторга восприняло эту идею. Но, в конце концов, ситуация разрешилась благополучно, и мои родители уже 35 лет живут вместе.

Из всех казаков терские – самые жесткие ребята. Они живут в этих краях еще с тех времен, когда Иван Грозный завоевал Астраханское ханство, и за это время стали фактически отдельным этносом. Для них казаки кубанские – еще куда ни шло, донские уже малые дети, уральские – вообще непонятно кто такие, а если назовешь терского казака русским – можно и в морду получить.

Главным делом, достойным мужчины, у казаков всегда считалась война. В мирное время мои предки, как правило, любили выпить и погулять, руководствуясь известной моралью: «Вдруг завтра в бой, а я уставший!», хотя поработать, когда надо, могли. Что же касается политических пристрастий, то склонность к монархизму они пронесли через всю советскую эпоху. Я помню, как мой прадед Павел гордился тем, что после революции только терские не отвернулись от царя, а все остальные – предатели. Правда, и досталось моим предкам потом больше всего: на Кавказе было самое жесткое расказачивание. Наша семья тоже попала в лютый замес. Дом в Николаевской станице выжгли дотла, пришлось перебираться в Савельевскую. Там я и родился.

Бегство

При поздней советской власти мы жили отлично, лучше не придумаешь. Мать – учитель химии, отец – физкультуры, дед – очень уважаемый в республике человек, дядя – знаменитый на всю Чечню хирург. Даже когда пришел к власти Дудаев и начались первые межнациональные проблемы, нас до последнего не трогали.

Те молодые чеченцы, которые сегодня гуляют по московским торговым центрам и не всегда ведут себя адекватно, точно не те люди, по которым можно судить о жителях Чечни. Настоящие чеченцы в подавляющем большинстве – честные трудяги и очень хорошие друзья. Друг-чеченец поделится с тобой последним, будет искренне считать тебя братом, даже жизнь может отдать за тебя. Но в то же время для любого из них самым важным в жизни является кровное родство. Пусть речь идет о самом дальнем родственнике, пусть этот родственник тысячу раз не прав – чеченец всегда встанет на его сторону и, лично для меня, это большое достоинство.

Наурский район, в котором мы жили, – это один из трех бывших районов Ставропольского края, которые в 1957 году указом Хрущева были переданы в состав ЧИАССР. 85 процентов населения составляли русские. Когда я пошел в школу, в нашем классе из двадцати семи человек были только два чеченца.

С друзьями и соседями проблем не было. Притеснения начались не снизу, а сверху. Тон задавали власти республики под руководством Джохара Дудаева. На бытовом уровне эти настроения быстро иссякли. Абсолютное большинство наших соседей по станице понимали, что добром такая политика не кончится. Вчерашние пассионарии очень быстро превратились в обычных бандитов, к ним присоединились выпущенные из тюрем уголовники, республику захлестнула волна криминала. Грабили дома, мелкие предприятия, проходящие поезда. Чеченцев почти не трогали – но вовсе не из националистических соображений. За каждым чеченцем стоит его тейп, слишком велик риск нарваться на неприятности, а вот представителям нетитульных национальностей пришлось хуже всего.

Сначала участились мелкие молодежные стычки. Дорогу от школы до дома приходилось пробивать с боем, драка стала нормой жизни. Потом на улицах понемногу начали воровать детей. А вскоре и не понемногу. Просто подъезжала машина, в нее бросали ребенка – и больше его никто не видел. За счет авторитета отца и деда у нашей семьи до поры до времени больших проблем не было, но это смотря что считать проблемами. Жить приходилось в состоянии постоянного напряжения. Сначала от греха подальше старшие ребята перестали ходить на дискотеки, потом решили лишний раз не выходить на улицу, в футбол играли только под присмотром взрослых.

В конце концов, пал последний рубеж обороны. Однажды ночью на территорию дедова дома ворвались вооруженные люди. Они думали, что у него припрятаны миллионы, перевернули все вверх дном, но нашли всего пять тысяч рублей. Его самого в ту ночь не убили, но сильно покалечили. После этого случая наши родственники выкопали припрятанное еще со времен войны оружие, оцепили забор колючей проволокой, завели волкодавов, установили круглосуточное дежурство, но было уже поздно: через некоторое время дед умер.

Это был 1992 год. Наш дом находился рядом, через забор. Стало ясно, что в любую ночь мы можем стать следующими. Не дожидаясь этой ночи, сразу после похорон мы собрали вещи и уехали – даже дом не продали, там теперь другие люди живут.

Недавно я снова побывал в родных местах – снимал передачу про президента Чечни Рамзана Кадырова. И чуть не расплакался, когда увидел родную станицу, учителей, которые помнят и меня, и моих родителей. Все-таки те годы, до начала военного хаоса, были самыми счастливыми в жизни моей семьи. До сих пор к отцу приезжают его ученики и коллеги, да и нам всегда рады на малой родине. Она теперь преображается на глазах, я снова горжусь тем, что жил на этой земле, и может быть когда-нибудь еще пригожусь и там, где родился.

Новая кугульта

Так называлось место, где мы нашли приют. Ставропольский край, Труновский район, голая степь, сто километров от краевого центра. Один автобус в день, причем такой, что каждая поездка превращалась в лотерею: доедет – не доедет. Есть такая шутка: «Если бы глобус имел форму задницы, то центр мира был бы именно здесь».

Новая Кугульта была похожа на Америку – ее судьбу тоже определили беженцы и переселенцы. Благодаря им она превратилась из вымирающего села, которое уже собирались стереть с карты Ставропольского края, в достаточно крупный населенный пункт с полутора тысячами жителей.

На излете советской эпохи этой станице досталось какое-то крупное финансирование по линии развития сельского хозяйства. На эти деньги было построено много частных домов, но тут началась эпоха перемен, сельское хозяйство пришло в упадок, целые улицы стояли незаселенными. Однажды, еще во второй половине восьмидесятых годов, директор местного колхоза выступила по центральному телевидению – мол, приезжайте к нам все, кто хочет работать, мы создадим для вас условия. Услышав этот призыв, в Новую Кугульту потянулись жители зараженных Чернобылем территорий. Потом к ним присоединились оказавшиеся ненужными вахтовики с Северного Урала. Наконец, сюда же понаехали и мы – «чеченцы».

Первые три года жили в квартире моего дяди, вчетвером в одной комнате. Потом нам дали старую заброшенную баню, и мы из нее потихоньку выстроили дом. Фундамент я копал сам – помочь отцу больше было некому. Земля сухая и твердая, как камень, – чтобы столб бетонный установить, нужно долбить ее часами. Первое время папа работал на кошаре чабаном в двадцати километрах от дома. Потом мы обзавелись собственным хозяйством – сорок свиней, пятьдесят овец. Я уже десятилетним пацаном каждый день в пять утра ходил на другой конец села кормить животных – у нас в семье не было принято, чтобы женщины работали. Научился сидеть в седле, иногда не вылезал из него по двое-трое суток. Отец часто отлучался, и мне приходилось одному гнать стадо на водопой. Из помощников была только пастушья собака. Овцы бестолковые, непослушные, так и норовили утонуть, на мне огромная ответственность, аж поджилки тряслись.

Но нет худа без добра. Если бы не ситуация в Чечне, если бы не эта богом забытая станица, если бы не тяжелая жизнь, которой сопровождалось обустройство на новом месте, – едва ли я стал бы тем, кем стал. И дело не только в том, что трудности закаляют характер. Дело в том, что именно здесь, в Новой Кугульте, я получил великолепное образование, которое не каждому доступно даже в Москве.

Из охваченной беспорядками республики уезжали в основном люди образованные – в том числе и учителя. В результате школа Новой Кугульты оказалась укомплектована очень хорошими преподавателями. Все они просто сказочно вели свои предметы, учиться было легко и интересно. Скоро к своему любимому делу вернулся и мой отец – стал в этой же школе учителем физкультуры, создал секцию по легкой атлетике.

На первом же занятии он всех собрал и говорит: «Значит, так. Вы сами видите – тут степь. Работы нет, перспектив тоже, так что у вас два пути – либо водку пить, либо бегать. С водкой все предсказуемо, а вот бег дает шансы. Будете хорошо заниматься – поедете на соревнования, страну посмотрите, людей интересных повстречаете, а там видно будет. Не будете заниматься – пропадете».

Уговаривать долго не пришлось. Особенно «чеченцев». Культ спорта у нас в крови. В Наурском районе почти все дети занимались борьбой, отсюда вышло много чемпионов России, Европы и мира. Кто не боролся, тот бегал. И все играли в футбол. В Новой Кугульте мы вскоре тоже начали показывать хорошие результаты. Все соревнования по легкой атлетике выигрывали – сначала районные, потом краевые. Мой брат выиграл чемпионат Ставрополья, я занял третье место, одна девочка из нашей секции стала призером Первенства юга России. Тогда мы еще не знали выражения «социальный лифт», но уже спинным мозгом чувствовали, что надо держаться за эту ниточку, она вытянет. Если ты бежишь, то ты всегда бежишь в правильную сторону: другой стороны просто нет.

Ставрополь

Вопрос, кем быть, был для меня решен едва ли не в колыбели. Мой дядя, мамин брат, был очень известным в Чечне хирургом, гордостью семьи и моим личным кумиром. Вслед за ним я тянулся еще с детсадовского возраста, где на всех утренниках играл Айболита, и сомнений, куда поступать, у меня не было никаких – только в медицинский.

Весь последний год учебы я ездил на курсы в Ставропольскую медакадемию. Каждую субботу вставал в три утра, на перекладных автобусах добирался до краевого центра, шел на занятия, а вечером тем же путем назад. Школу закончил с золотой медалью, поступил легко. Но учеба в Ставропольской медицинской академии оказалась не такой уж интересной. Тут все держалось на зубрежке, преподаватели учили нас не думать, а запоминать. Если бы мое желание стать врачом не было таким сильным, его бы в этом вузе точно отбили.

Отдельная история – общежитие. Это был филиал Вавилона. В одном крыле жили греки, в другом черкесы, в третьем чеченцы, в четвертом ингуши, в пятом – омоновцы. Учитывая, что половину общежития занимали девушки, можно себе представить, как выглядела эта студенческая жизнь. Постоянные конфликты, драки, кровь, стрельба, милиция. Вам запросто могли посреди ночи выбить дверь в комнату – просто так, ни за что. Но даже здесь охранной грамотой работало имя моего деда Гусейна – ребята из чеченской диаспоры меня не трогали, а глядя на них, и другие побаивались.

Полгода мне такая жизнь даже нравилась, но потом я решил, что хорошенького понемножку, и ушел из общежития, сняв квартиру. А к четвертому году учебы окончательно понял, что Ставрополь – не тот город, в котором я хочу прожить жизнь.

Москва

Вопреки слухам, учиться в Первом меде оказалось не так уж и сложно, если ты действительно хорошо готов по всем предметам. Учеба на новом месте стала глотком свежего воздуха. Теперь мне преподавали академики, чьи учебники я читал в Ставрополе. В первый же день – лекция академика Соловьева, который первым в мире – в мире! – сделал операцию по пересадке клапанов сердца. Это было просто чудо и фантастика!

Здесь меня учили не зубрить, а думать. Эти великие люди исходили из того, что просто запихивать в голову чемоданы знаний – глупо и бессмысленно. Ни один медик на свете не может знать всего. Но вот научить клиническому мышлению необходимо любого профессионального врача. Это и есть высшее медицинское образование.

Днем я учился, а ночью подрабатывал на «Скорой помощи». Днем вокруг меня были нормальные люди, а по ночам я погружался в такую жизнь, которая мало чем отличается от войны. Территория мне досталась одна из самых тяжелых – Печатники, Марьино, Текстильщики. Первый же вызов – к азербайджанцу, которого расстреляли из автомата. Я приезжаю – он уже умер давно, но родственники не верят, кричат: «Спасай! Чего стоишь?!» Пришлось видимость создать, а то бы растерзали. И так почти каждый день.

Нашу «Скорую помощь» правильней было бы назвать «Крайней помощью». На пульт дежурного, как в воронку, стекались все нерешенные проблемы страны: одинокие пенсионеры, замученные безнадегой матери-одиночки, конченые отцы-алкоголики, насилие, наркотики, криминал. Милиция не справлялась, поликлиники не справлялись, а мы крайние, мы – последний рубеж социальной защиты населения. В четыре вечера заступаешь на смену и до восьми утра кувыркаешься с вызова на вызов – передозировки, изнасилования, битые, стреляные, колото-резаные. А утром на учебу. И так – десять раз в месяц. И еще десять – фитнес-инструктором в качалке. Отец сказал: «Делай что хочешь, а семью надо кормить своими руками».

Победа над Германией

Несмотря на то что мой любимый дядя был хирургом, сам я к пятому курсу не горел желанием выбрать именно эту специальность. Мне была ближе гинекология. Я ходил в роддом на дежурство, писал научные статьи на эту тему и очень хотел пойти в ординатуру именно по этой специальности. Туда было всего одно бесплатное место, и оно было по праву моим: из сорока восьми экзаменов все сорок восемь я сдал на пять. На кафедре вопрос считали уже решенным, но в последний момент дорогу мне вдруг перешел сын главврача одной московской клиники. Тоже отличник, тоже умница, но – сын. Я все прекрасно понимал, поэтому жаловаться никуда не стал. Но, конечно, было неприятно. Так неприятно, что я чуть не уехал в Германию.

В это время у нас действовала межвузовская программа, по которой круглый отличник мог на два года поехать в ФРГ заниматься генетикой. Мне генетика тогда была по барабану, но достойных альтернатив я не видел. Как сложится моя судьба в России, я уже более-менее себе представлял. Сначала круглосуточная пахота, копеечная зарплата, желудок на колбасе – классический молодой хирург. Лет через десять всё устаканится, годам к сорока люди с моим характером становятся как минимум заведующими отделением, но при этом наживают себе джентльменский набор проблем. Прогрессирующий алкоголизм, хронический цинизм, свисающее пузо, плохие зубы, любовница-медсестра – классика жанра! На этом фоне Германия казалась не таким уж и плохим вариантом. И если бы я туда уехал, я бы, конечно, обратно уже не вернулся.

Спасение пришло откуда не ждали – жена на одном из экзаменов получила четверку. Дорога в Германию теперь для нее была закрыта, а значит, и для меня. Судьба неумолимо загоняла в хирургию – и вскоре я оказался в ординатуре 23-й Городской клинической больницы на Таганке. Там меня, как самого молодого и беззащитного, тут же запихнули в гнойное отделение. И там я понял, что «Скорая помощь» – еще не самое страшное в этой жизни.

Столько гноя я в своей жизни даже в кошмарных снах не видел. Все язвы, пролежни, нарывы, все самые адские человеческие муки – все это свалилось на меня в первый же день. Во время перевязки люди орали страшным криком. В день таких перевязок больше двадцати, я пахал с семи утра до восьми вечера, приходил домой полуживой. Работа меня не пугала, но начала раздражать ее бессмысленность: больница очень старая, пациентов практически не лечили, а только бесконечно перевязывали, в воздухе был стойкий запах медицинского цинизма.

И вот однажды ночью привозят мужчину с тяжелым панкреатитом. Я его осматриваю и понимаю, что до утра он не доживет. Но я не имею права назначать ему лечение, для этого есть дежурный врач. С третьего раза я до него дозваниваюсь и натыкаюсь на сонное равнодушие: «Да ладно, утром разберемся». Врач здесь, в больнице, просто спит и ему неохота вставать. Утром пациент, естественно, умирает.

– А сколько всего за сутки поступило человек? – спрашивает меня выспавшийся дежурный врач.

– Двадцать пять.

– Больше никто не умер?

– Больше никто.

– Ну, тогда ничего страшного. Один летальный исход на сутки – это нормально.

Ничего себе, думаю, постановочка вопроса! Ведь это мог быть мой отец, друг, брат. Человек просто выпил лишнего, его можно было спасти. Элементарно зонд поставить, чтобы он слюну не глотал, под капельницу положить, поместить в реанимацию. В общем, я понял, что с 23-й городской больницей мне не по пути.

– А хочешь в проктологию?! – предложила замдекана, когда я попросил назначить мне ординатуру в другом учреждении.

– В проктологию?! Кого в проктологию? Зачем в проктологию?

Проктология и революция

Всё, что я тогда понимал в этой специальности, – это где у человека находится задница. В институте мы это дело особо не изучали, да и интереса ни у кого не было. В медицинском сообществе у проктологии стойкая репутация блатной профессии – там типа элита, нас туда все равно не пустят. Тем удивительней было обнаружить, что профильным отделением в Городской клинической больнице № 67, куда меня направили, заведует очень скромный и невероятно мудрый кореец Виктор Киманович Ан.

Для проктологов всей страны 67-я больница – это бренд, каких немного. Отсюда началось развитие этой специальности по всему социалистическому миру и не только. Выращенные здесь кадры теперь работают в Израиле, Германии, США. Многие операции, которые сегодня считаются стандартными, впервые делали именно здесь.

Вообще, проктология – это едва ли не самая молодая отрасль хирургии. Первым, кто понял в России необходимость ее развития, стал академик Александр Вишневский. В пятидесятые годы прошлого века он поручил это направление своему ученику – профессору Александру Наумовичу Рыжиху, бывшему главному хирургу 3-го Украинского фронта. Параллельно проктология активно развивалась в городе Куйбышеве на базе Клиники госпитальной хирургии под руководством еще одного выдающегося фронтового хирурга Александра Аминева. Отношения между московскими и самарскими проктологами как-то сразу не заладились. На всех научных конференциях представители этих двух школ яростно дискутировали. В Куйбышеве исповедовали более консервативные методы лечения, в Москве – придерживались более радикальных решений, делая упор на оперативное вмешательство. В результате эти две школы вошли в историю советской медицины как «эволюционная проктология» и «революционная проктология». Отголоски былых дискуссий между «революционерами» и «эволюционистами» можно услышать до сих пор.

Московские колопроктологи были, конечно, повлиятельней. Клиентура что у них, что у самарских – это в основном люди сидячих профессий, в том числе начальники, в том числе большие. А начальники в Москве, конечно, посильнее, чем в Самаре. Вообще репутация «блатной специальности» имеет под собой некоторые основания. Проктологи со стажем действительно невероятно влиятельные люди. А в советские времена по тогдашним меркам они были еще и очень обеспеченными, поскольку часто лечили пациентов на квартирах. Я еще успел застать людей той эпохи, легендарных персонажей вроде Виктора Александровича Полукарова. Крутой профессионал и очень разговорчивый человек. Когда не с кем было поговорить – общался с телевизором: «Разве сейчас оперируют?! Вот раньше оперировали! Геморрой – 75 рублей. Трещина – 45. Первичный осмотр – десяточка. И очередь на три года вперед. Вот это было время!»

Он был седой как лунь, худой, словно Дон Кихот, очень стильно одевался, ездил на коллекционном «Ягуаре», был знаком с принцем Монако и безумно любил женщин. Настолько безумно, что они этим безумием вовсю пользовались.

– Виктор Александрович, а почему вы семьей-то так и не обзавелись?

– Молодой человек! Когда я женился первый раз, я жил на улице Тверской, дом 9, в пятикомнатной квартире. Когда второй – над Елисеевским магазином в трешке. После третьего брака – на Лениградском проспекте, 29, в двушке. А теперь я знаете, где живу?! На Войковской, в однушке. Молодой человек! Мне отступать больше некуда!

Но первый раз я шел в 67-ю больницу, как на Голгофу. Решение замдекана мне казалось насмешкой и наказанием. Кто мог знать, что именно здесь я встречу человека, который на долгие годы станет моим другом и учителем, причем не только в медицине.

Киманыч

«Мне было восемь лет или даже чуть меньше, когда произошел случай, о котором я расскажу.

Я родился на Сахалине. Тогда это была территория Японии. Первым языком, на котором я начал говорить, а позднее и писать, был японский. Учился я в японской школе, других на Сахалине не было. Когда летом 45-го началась война с Советским Союзом, поползли слухи о дикости и жестокости русских солдат, которые скоро должны будут прийти в нашу деревню. Говорили, что никого щадить они не станут. Эти слухи поддерживались местными властями. Задолго до прихода Красной армии жители нашей деревни стали строить себе землянки подальше от людей. И когда мы услышали о приближении советских войск, почти все поспешили спрятаться в заранее подготовленном месте. Несколько недель мы жили в лесу, благо время было теплое. Питались чем придется.

Время шло, а о «зверствах» русских ничего не было слышно. Вроде они никого не трогали. Деревенский староста решил отправить одну семью, так сказать, на разведку. Выбор почему-то пал на нас с мамой. Если с нами ничего не случится, следом придут остальные. Староста велел нам повязать на руки красные повязки. И мы пошли – худенькая мама, я и двое моих братьев. Старшим был я, другому брату – шесть, и мать держала нас за руки. Самому младшему – год, он свободно помещался в корзине за материнскими плечами, откуда торчала только его голова. Недалеко от деревни нам встретился автомобиль, он был с открытым верхом. В машине ехали русские солдаты и офицер.

Поравнявшись с нами, автомобиль затормозил. Офицер повернулся назад и что-то сказал двум солдатам с винтовками на непонятном мне тогда языке. Солдаты вышли, а машина поехала дальше. Мы пошли дальше, а солдаты шли за нами, держась на расстоянии. Мама крепко сжала наши ладошки. Наверное, ей было очень страшно, но она старалась не показывать виду. Военные проводили нас до самого дома и быстро ушли.

Через некоторое время к дому подъехал уже другой автомобиль. Офицера в нем не было. Рядом с водителем сидел только боец с винтовкой. Сразу вспомнились все рассказы о «страшных» русских, «не знающих жалости ни к кому». Мы думали, они пришли нас убивать. Надо было видеть нас в эту минуту: тощие и грязные, готовые вот-вот разреветься, мы держались за мамину юбку. Правда, солдаты не были бородатыми и страшными, как нам часто говорил школьный учитель. Это были молодые ребята, опрятно одетые. Зная, что мы не понимаем по-русски, один из них поманил меня к себе пальцем как самого старшего. А я еще крепче ухватился за маму. Он улыбнулся и снова поманил меня к себе. Я подошел. Солдаты вышли из дома. Знаками они показали, чтобы я следовал за ними, и направились к магазину. Страх понемногу проходил. Полки были почти пусты, но кое-что все же осталось. Солдаты быстро нашли немного крупы, какие-то консервы и стали наполнять продуктами свои заплечные мешки. Мне тоже стали совать в руки кульки с продовольствием. Уходя, магазинную дверь заколотили валявшимися на земле досками.

Втроем мы вернулись к нашему дому. Увидев меня живым и невредимым, мама чуть не расплакалась от счастья. Все время, пока меня не было, она сидела и держала на руках моих маленьких братьев. Бойцы поискали глазами стол, потом подошли к нему и молча стали выкладывать продукты из своих мешков. И еще достали что-то. Этим «что-то» оказался русский хлеб. Раньше хлеба мы не видели, его заменяла нам рисовая лепешка. Что-то сказали на своем непонятном языке, посмотрели на нас и вышли.

Много позже я понял, что сказал русский офицер солдатам. Увидев нас, бредущих с матерью по дороге, оборванных, грязных и голодных, он приказал бойцам проводить нас до дома, чтобы с нами ничего не случилось. Да заодно и поглядеть, как нам живется. Солдаты выполнили приказ и доложили своему командиру. Вероятно, они получили новое задание – найти для нас какие-нибудь продукты. Сейчас, спустя более полувека после этих событий, я вспоминаю с благодарностью этого русского офицера, встретившегося нам на дороге, и русских солдат, не пожалевших для нас своего хлеба. Я до сих пор помню его вкус».

Это письмо, которое заведующий отделением проктологии 67-й больницы Виктор Киманович Ан прислал в «Российскую газету» в 2013 году накануне очередной годовщины Победы. Его опубликовали полностью, не поменяв ни единого слова. Когда я читал этот текст, я плакал. По одной только интонации можно понять, насколько это фантастический человек.

Он невероятно скромен и всемогущ одновременно. Одевается очень просто, говорит крайне мало. Тайком тратит много денег на благотворительность, в трудные времена из своего кармана доплачивал всем своим сотрудникам, чтобы никто не ушел на рынок пуховиками торговать. Очень религиозен, но настолько не напоказ, что даже я до сих пор не знаю, какой именно конфессии он придерживается. В пору нашего знакомства ездил на старенькой «семерке», хотя мог себе позволить любую машину.

– Виктор Киманович, зачем?!

– Чтобы не выделяться из толпы.

Иногда его аскетизм доходил до смешного. Даже бампер у этой «семерки» был матовый, а не блестящий: не надо слишком сверкать, людям глаза колоть. Магнитолы в ней тоже не было. Почему? Потому что однажды кто-то из его знакомых заслушался за рулем Бетховеном и въехал под «КамАЗ». И прикуриватель отсутствовал – тоже по «уважительной причине». Дело в том, что еще на Сахалине был случай: один знакомый Киманыча со своей подругой занимался в машине сексом, задел прикуриватель ногой, и машина сгорела. В глазах Виктора Кимановича этот аргумент был железобетонным.

При этом он побывал в ста шестидесяти странах мира. У него дом в Николо-Урюпино на Рублевке. К нему на юбилей пришли семеро действующих генералов почти из всех силовых подразделений, уйма звезд эстрады, известные спортсмены, депутаты, министры – можно перечислять отсюда и до обеда. Даже в советские времена на День проктолога Виктор Киманович накрывал стол в «Метрополе» и приглашал туда всех сотрудников своего отделения – вплоть до санитарок. И еще он был способен решить любую проблему. Абсолютно любую. Почему? Да потому что он оперировал всех значимых людей в нашей стране.

Неудивительно, что он одним звонком договорился о моем переводе из гнойного отделения 23-й больницы – я даже возразить не успел. А после первых же дежурств и само желание возражать пропало.

Врачебная тайна

Меня иногда спрашивают: «В чем секрет успешной карьеры врача? Каким надо быть, чтобы чего-то добиться в этой профессии? Как устроен герметичный медицинский мир и где в нем расположены тайные ходы наверх?»

Я отвечаю: «Нет никаких тайных ходов. Всё намного проще».

Если вам говорят, что кто-то пробился только потому, что он чей-то сынок, – не верьте. В практикующей медицине таких «историй успеха» не бывает. Да, твой папа может тебе предоставить возможность, и если ты сам при этом талантлив и трудолюбив, то ты этой возможностью воспользуешься. Но если ты мудак, твой отец за тебя оперировать не будет. В лучшем случае тебя пристроят на какой-нибудь безопасной и тупиковой должности, а скорее всего – вылетишь из профессии еще во время учебы.

В моем случае, когда никаких связей нет, а есть только ум и характер, возможны всего два пути наверх. Вариант первый – найти учителя и оправдать его доверие. Вариант второй – просто пахать. С утра до вечера и с ночи до утра. Количество всегда перейдет в качество. А еще лучше – совместить оба варианта.

Врачи, которые говорят, что они плохо живут, потому что государство о них не заботится, как правило, лукавят. Если ты хочешь приходить на работу в девять утра и уходить в пять вечера, ты ничего не добьешься ни в одной стране мира. Мне это стало понятно очень скоро. Одновременно с дежурствами в отделении проктологии я стал работать в 22-й поликлинике, и мы с медсестрой уже тогда зарабатывали больше, чем иной хирург. Как? Главный метод – безотказность.

Киманыч меня научил тому, что ко всем нужно относиться одинаково достойно. Не важно, кто перед тобой – бомж или миллионер. Рабочий день закончился, а в коридоре еще пять старушек сидят? Принимаю всех, причем бесплатно. Зовут в выходной полечить на дому? Отрываю жопу, сажусь в метро и еду. Звонят в три ночи: «Извините, не поздно?» – «Да нет, конечно, не поздно». И ни в коем случае не требовать денег. Дают – не отказывайся, не дают – не возражай. Это тоже от Киманыча.

А еще – всегда улыбайся. Если некому – себе самому. Главный инструмент врача – это сердце. Некоторым больным вообще нужно просто доброе слово сказать – они за этим и приходят. Нахамишь – ничего не выиграешь. Урвешь лишнюю копейку – не разбогатеешь. Мне иной раз звонит какой-нибудь знакомый спортсмен из Питера, серьезная травма, а денег нет даже на билет до Москвы. Я сам высылаю деньги – приезжай, полечу бесплатно. Киманыч в таких случаях любит повторять: «Все вернется. Все вернется». И все действительно возвращается.

С первых же дней работы в его отделении я почувствовал очень крепкую моральную среду. Портреты основателей, регулярный уход за их могилами, уважение к истокам. Сам Виктор Киманович приезжал каждый день в семь утра, всегда спокойный и бодрый, потому что успел до этого десять километров на лыжах пробежать. Ко мне он как-то сразу проникся и уже через несколько месяцев разрешил оперировать. Помимо всякого геморроя, свищей и опухолей, нам часто приходилось иметь дело с травмами. И тут передо мной открылся новый дивный мир.

Я, конечно, много раз слышал, как люди в порыве ярости берут на себя повышенные обязательства по части засовывания друг другу различных предметов в различные места. Но раньше я не верил, что многие эти обещания и вправду выполняют. Вы даже не можете себе представить, что ОТТУДА достают! Монтажную пену, провода, цветы – это самое простое. Последнее, что я доставал у одной несчастной женщины, – это рюмка, внутри которой почему-то находилась еще и личинка от замка. У Киманыча очень своеобразное чувство юмора – он собрал, наверное, самую большую в мире коллекцию так называемых «инородных тел». Из трехсот экземпляров.

Впрочем, нередко травмы случались не из-за насилия, а в результате несчастного случая – неудачно приземлился, упал или даже просто сел. Однажды молодой саночник улетел с трассы и получил тяжелейшие травмы – ампутация ноги, разрыв кишечника, мочевого пузыря. В другой раз мальчик катался с горки, налетел на штырь так, что тот вышел из бока. Долго с ним возились, но все благополучно, через десять дней он уже дома телевизор смотрел.

Но главное, чему меня научил Киманыч, – это не из области медицины. Вся мужская половина человечества для него делилась на «людей в штанах» и «людей без штанов». А главная мораль жизни звучала так: «Штаны нельзя терять никогда». Сам он, несмотря на свою фантастическую скромность, был человек с «железным» характером. Он не терпел попыток подчинить себя кому бы то ни было, всегда отстаивал свое мнение и своих людей. Его самого не раз пытались уволить, но каждый раз откуда-то сверху следовал звонок: «Угомонитесь!» Наконец, год назад Киманыч не выдержал и ушел сам. В Боткинскую больницу. Коллекцию инородных предметов выкинул на помойку. Конечно, и на этот раз за него было кому вступиться, но он попросил этого не делать. Потому что штаны нельзя терять никогда.

Случай на дежурстве

Но в спортивную медицину я попал не благодаря протекции своего учителя, а, скорее, наоборот – вопреки.

Шёл однажды по коридору из палаты в ординаторскую, а навстречу мне – Петр Игоревич Лидов, зять Киманыча. Он работал хирургом на кафедре, а в свободное время мы с ним вместе в футбол играли в одной команде. Петр замедлил ход, посмотрел на меня, и вдруг у него в голове что-то срослось.

– О! Ты ведь в футбол играешь?

– Ну так, поигрываю.

– А хочешь в «Локомотив»? Там сейчас главного врача ищут. Я знаю человека, которому это поручено, могу свести. Не факт, что ты подойдешь, но почему бы не попробовать.

– Ладно-ладно, пошутили, и хватит. Где проктология, и где спортивная медицина!

– Да я серьезно! Там сейчас новая власть, европейски ориентированные ребята, им как раз нужен такой человек, как ты, – молодой, со свежим взглядом. А здесь будешь совмещать. Знаешь, какая там зарплата?!

Я обещал подумать. Думал недолго – решил отказаться. Не верил, что из меня может выйти хороший спортивный врач. Но самый близкий мне человек, моя жена Ольга, сумела переубедить: «Иди, не бойся, все получится». А я к тому времени уже привык доверять ее мнению – она редко ошибается, когда дело касается будущего. В общем, пришел на собеседование к Дмитрию Петровичу Бараннику, чемпиону СССР в составе «Зенита», а на тот момент только что назначенному спортивному директору «Локомотива». Он на меня посмотрел и говорит: «Ну, хорошо – присылай резюме, нужно соблюсти формальности». Проходит неделя, другая – я уже забыл про все это, и вдруг снова встретил в больничном коридоре Петра Лидова: «Молчат? А ты сам набери». – «Да ладно». – «Не ладно!»

В общем, снова уговорил, звоню: «Безуглов? Да, да, помню. Приезжай!»

Киманыч когда узнал, страшно обиделся.

– Ты что – сумасшедший?! Я через два года уйду, ты тут вместо меня останешься. А в спорте ты халиф на час, там никакой стабильности. Завтра начальство сменится, тебя выкинут – и кому ты будешь нужен?

– Я буду совмещать.

– Так не бывает. У тебя не получится совмещать.

Но ничего – до сих пор как-то совмещаю.

Краткий курс спортивной медицины

Честно говоря, в этой области я тогда разбирался не больше, чем в проктологии, когда впервые переступил порог 67-й больницы. Но оказалось, что это обстоятельство никого особо не смущало. В спорте вообще крайне мало врачей со специализированным образованием. Тут кого только нет! Особенно много почему-то патологоанатомов. Немало хирургов. Знаю одного гинеколога – это врач киевского «Динамо» Владимир Малюта – работает в этой должности уже сорок лет, пользуется громадным авторитетом.

Спортивная медицина – это, по сути, междисциплинарная наука, а строго говоря – вообще не медицина в ее традиционном понимании. Ты должен совмещать в своей голове компетенции и ортопеда, и психолога, и кардиолога, и даже менеджера. Врачи здесь не только лечат, но и помогают решать важные вопросы. Это что-то вроде должности консильери в сицилийской мафии. Ты человек-рентген, ты должен досконально понимать каждого игрока, знать о его текущем состоянии всё – от менисков до душевных травм.

Ты должен пользоваться безграничным доверием футболистов, но не переходить грань, за которой начинается закадычная дружба. Нельзя ронять свой врачебный авторитет. Если будешь со своими пациентами пить или по бабам ездить – тебя перестанут воспринимать всерьез, а значит, и твои рекомендации, твой курс лечения. Я знаю случаи, когда мои коллеги изменяли этому правилу – и в конце концов их приходилось менять.

Спортивный врач отличается от обыкновенного примерно так же, как филолог от поэта. Первый прочитал уйму книг и очень хорошо понимает, как надо правильно писать. А второй эти правила постоянно нарушает, потому что использует язык на пределе его возможностей – только так и рождается настоящее искусство. В спорте тоже не нужен врач, который лечит по правилам. Потому что если по правилам, то всю команду перед матчем нужно отправлять не на поле, а в больницу. Если обыкновенный врач взглянет на анализы и ЭКГ футболистов – он вызовет «Скорую». Его учили в институте, что с такими анализами люди умирают, а не в футбол играют.

В институте не учат тому, что происходит с человеческим организмом, когда он живет в режиме регулярных экстремальных нагрузок. Вот, например, статистика Романа Широкова в его недавней игре со «Спартаком». Пробежал 11 900 метров. Средняя скорость – 2 метра в секунду. Максимальная скорость 8,5 метра в секунду. 192 ускорения, почти 300 метров рывков, потерял 1700 килокалорий. И это еще не максимум. Измайлов за ту же игру потерял 2000 килокалорий – практически суточную потребность обычного человека в энергии.

Любой хороший спортивный врач всегда немного философ-исследователь. А исследование – это всегда риск. Поэтому в спорте нужен врач, который готов рисковать. В том числе и своей репутацией.

Скандалы и интриги

Насчет дефицита стабильности в футболе мудрый Виктор Киманович оказался абсолютно прав. Вскоре руководство «Локомотива» поменялось, президентом клуба стала Ольга Смородская, и у меня отношения с ней сложились напряженные. Не буду вдаваться в подробности, воспользуюсь лучше формулировкой «не сошлись характерами». Увольнением это не грозило, но когда Юрий Красножан, с которым мы работали в «Локомотиве», принял приглашение возглавить «Анжи» и позвал меня с собой – я долго не раздумывал. Амбициозный проект, известные футболисты – такие вызовы бывают не каждый день.

Незадолго до этого владельцем «Анжи» стал крупный предприниматель Сулейман Керимов, в клуб полились большие деньги. Но большие деньги любят быстрые результаты, а быстрых результатов в спорте не бывает. Неудивительно, что главные тренеры в таких клубах меняются по несколько раз в год. Так случилось и на этот раз. Вскоре место Юрия Красножана занял голландец Гус Хиддинк, а чуть позднее поменялся и генеральный директор клуба. Место потрясающего человека и профессионала Германа Чистякова занял Айваз Казиахмедов.

Со стороны дирекции сразу стали поступать сигналы, что я тут чужой. Однажды меня пригласили в офис на Полянке на прием к Айвазу, и тот прямым текстом заявил: «У меня к тебе конкретных претензий нет, но ты уволен». В тот же день оказалось, что это интрига, о которой не осведомлены ни Гус Хиддинк, ни футболисты, ни даже советник Керимова Герман Ткаченко. Узнав о случившемся, он попросил не торопиться с увольнением. Можно было, конечно, все отыграть назад, но я не стал этого делать. Почему? Потому что это тот самый случай, когда нельзя терять штаны.

В этот момент я сильно рисковал благополучием своей семьи. Футбольный мир очень тесный, в России всего несколько клубов, которые платят врачам реальные деньги, и все эти места были заняты, а идти на живое место… Это точно не мое, хотя когда я уходил из «Анжи», мой сменщик уже сидел внизу, не стал даже дожидаться, когда я выйду из офиса.

Я с чистой душой решил возвращаться в проктологию, благо дорога назад была открыта: все эти годы я продолжал дежурить у Киманыча. Чему он еще меня научил, так это философскому взгляду на деньги. Пришли большие заработки – хорошо, ушли большие заработки – не страшно. Правильные поступки и достойное поведение будут вознаграждены всегда.

В том же сезоне наша сборная неудачно выступила на чемпионате Европы. Россия даже не вышла из группы, главный тренер сборной Дик Адвокат досрочно ушел со своей должности. И вскоре мне позвонила моя хорошая знакомая, матч-агент ФИФА Элизабет Бартоше: «Со сборной теперь будет работать Фабио Капелло, он лично будет набирать штаб. Хочет с тобой поговорить». Я с ним встретился, мы долго разговаривали с ним и его помощником Оресте Чинквини. И уже через час Элизабет мне позвонила и сказала: «Док, поздравляю». Как я узнал позже, Капелло сразу после моего ухода позвонил Роберто Карлосу, который играл тогда за «Анжи», и поинтересовался, почему меня уволили из клуба. На что Роберто ответил: «Точно не из-за профессиональных или человеческих качеств». Рекомендация бразильца и хорошие отзывы Элизабет – для Капелло этого было достаточно. Хотя ему активно навязывали и другие кандидатуры «старой школы».

Довлатов, Тургенев, Достоевский

Есть мнение, что большинство спортсменов не самые умные люди на свете, а футболисты – особенно. Потому что футбол – это когда «двадцать два дурака в трусах за одним мячиком бегают».

Мнение точно несправедливое.

Это очень умная игра, дураки тут надолго не задерживаются. Футбол больше похож на самодвижущиеся шахматы. Вы бы видели схемы игры! Каждая «фигура» действует особым образом, у нее свои задачи и свой характер. Это реальная математика, преподаватели по сопромату нервно курят в сторонке. Чтобы дать точный пас, нужно за доли секунды решить уравнение со множеством неизвестных. Иногда смотришь на удачную комбинацию и думаешь: «Вот как этот человек, делая голевую передачу, угадал, что партнер через пару секунд окажется в этой самой точке? Просто невероятно!»

Кроме того, почти каждый футболист талантлив не только в футболе. У многих есть вторая жизнь, не менее интересная, чем первая. Юра Жирков, например, очень интересуется историей, у него частная коллекция на тему Второй мировой войны – одна из крупнейших в Европе. Более шести тысяч экспонатов! Ему сейчас в Калининграде выделили бункер – он там собирается открывать музей. Характер у Юры достаточно специфичный, немного замкнутый, но стоит только его спросить, что нового он приобрел для коллекции, – тут же преображается: «Пойдем, я тебе сейчас покажу!» И демонстрирует тебе какую-нибудь бескозырку с Перл-Харбора, которую купил на аукционе в Нью-Йорке, или оторванный погон немецкого солдата, плененного под Сталинградом, или парадную форму какого-нибудь генерала. Почти все свободное время он тратит на чтение специализированной литературы, в клинику ко мне всегда приезжает с новой книгой и, пока идут процедуры, читает.

Наш капитан Роман Широков тоже активно изучает историю России. Любит литературу и Саша Кержаков. Однажды на Чемпионате мира я зашел к нему в номер и обнаружил там целую библиотеку – Довлатов, Тургенев, Достоевский. Причем всё это он не просто читал, а перечитывал.

Отдельный случай – Игорь Денисов. Даже Википедия не знает, что у Игоря совершенно сумасшедшее хобби. Он общается с акулами. Прямо в море, один на один, без клетки. Более двухсот погружений. В акулах Игорь разбирается не хуже любого океанолога.

Но гораздо больше денег ребята тратят не на себя, а на других. Помогают детским домам, проводят турниры, оплачивают операции. Жаль, я не могу подробней рассказать: они не любят афишировать эту сторону своей жизни.

Фабио Капелло

Я уже говорил, что главный врач команды – это не только медик широкого профиля, но и консильери при главном тренере. В сборной России это качество мне понадобилось в троекратном масштабе, поскольку здесь лучшие футболисты страны, каждый звезда, у каждого свой сложный характер. Надо быть хорошим психологом и дипломатом, чтобы вовремя видеть и разруливать назревающие проблемы и конфликты, не привлекая излишнего внимания начальства, тем более если тренер экстра-класса да и человек другой национальной культуры, многих вещей он просто не может понять по определению.

Вот однажды Капелло подошел ко мне: «Кажется, Самедов немного прибавил в весе». – «Да нет, у него все в порядке». – «Но ты все-таки спроси». А я знаю, что Саша всегда режимит, тщательно следит за своей физической формой – ни грамма лишнего веса. И если он узнает об этом разговоре – он вообще есть перестанет. Отговорить Капелло не удалось, пришлось задавать вопрос. Саша тут же напрягся, весь день меня допрашивал, действительно есть почти перестал. Через пару дней тренер сам забеспокоился: «Скажи Саше, пусть есть начинает!»

Капелло – тот человек, при котором в команде была железобетонная дисциплина. Но в основе всегда было взаимное уважение, именно этот принцип он провозгласил уже на первом собрании и безукоснительно его соблюдал. Он говорил: если даже самый лучший футболист проявит хоть каплю неуважения к любому члену команды, его в тот же день не будет в сборной.

Фабио – человек очень педантичный и скрупулезный, для него нет мелочей. Он вникает во все – вплоть до меню в самолете. Ко мне он тоже поначалу присматривался, но в конце концов стал полностью доверять. И я у него многому научился – прежде всего организации процессов и вот этому вниманию к мелочам. В результате при нем нам удалось создать, на мой взгляд, очень хорошую команду медиков, работающую, как бесперебойный механизм: все роли были расписаны, каждый знал свои обязанности, лишних вопросов никто не задавал. Эти навыки мне потом очень пригодились при создании собственной клиники.

Но громадный авторитет Фабио и его требования в какой-то момент стали, как ни удивительно, определенной проблемой. Некоторые ребята начали его просто бояться, а страх – плохая мотивация на футбольном поле. Чтобы забивать, нужно рисковать, брать на себя ответственность, не страшиться неудач. Тренер не запрещал риск на поле, но боязнь критики в головах у ребят сидела глубоко. В Бразилии мы были одной из самых бегающих команд – но успеха это, как мы все знаем, не принесло.

После замены Фабио Капелло на Леонида Слуцкого атмосфера в команде поменялась радикально. Дисциплины меньше не стало, но ребята почувствовали себя более свободными. Философия управления у Леонида Викторовича в хорошем смысле слова русская – через доверие. Сразу после назначения он первым делом позвонил каждому игроку. Лично. Рассказал о своем видении роли футболиста на поле, надеждах на него. Ребята после этого расцвели, раскрепостились. Они теперь готовы землю грызть, лишь бы это доверие оправдать.

Ни у кого нет сомнений, что Капелло – великий тренер. Но, наверное, он хорош для мегазвезд. В «Реале» или «Милане» ведь никого не нужно специально мотивировать, там все ментально победители. А для россиян правильная мотивация – это если не всё, то очень многое. Мы умеем играть, но нам нужно учиться побеждать. Это видно перед каждым матчем, когда идешь мимо раздевалок. Точнее – слышно. У наших соперников всегда шум, гам, боевые пляски, искры летят во все стороны. А у нас – в лучшем случае затишье перед бурей, а в худшем – просто напряженная тишина.

У наших людей куча комплексов, они не привыкли верить в свои силы, не любят выделяться из толпы. Но ситуация меняется. По крайней мере, в том мире, который окружает лично меня.

«Хочу тело, как у Брэда Питта»

Однажды я читал лекцию в школе правильного бега «I love running». После выступления ко мне подошла женщина и попросилась на прием. Она добегалась до травмы, у нее сильно болела ступня, но никто из врачей не мог поставить правильный диагноз.

Женщину звали Татьяна Королева, она тогда работала исполнительным директором компании «Московские окна». Я принял ее на следующий день в ЦСКА и быстро обнаружил проблему – стрессовый перелом пяточной кости. Для спортивного врача это классический случай, а за пределами спорта медики могут о такой травме просто не знать. После приема Татьяна спросила: «А почему вы до сих пор не открыли свою клинику?» И я подумал: «Действительно, а почему я до сих пор не открыл свою клинику?»

К тому времени у меня для этого уже было почти все, что нужно: какая-никакая репутация, достаточная компетенция, опыт и даже устойчивая клиентская база – больше 200 постоянных пациентов, которых пока приходилось принимать по углам и закоулкам. А главное – насущная необходимость. Я прекрасно понимал, что футбол – зона постоянной турбулентности. В любой момент административный расклад может снова поменяться, начнутся интриги, и меня опять попросят на выход с вещами. Конечно, было бы неплохо иметь собственный бизнес и не зависеть от чужих настроений. Чтобы создать клинику, не хватало пока лишь одного – человека с управленческим опытом. И вот такой человек появился.

Татьяна сама вызвалась помочь и с этой задачей прекрасно справилась. Нашла и подготовила хорошее помещение на Белорусской, получила лицензию, полностью взяла на себя запуск проекта, мы с моим соучередителем только деньги давали. Когда стартовый этап закончился, я выкупил его долю, и мы мирно разошлись. Так появилась клиника спортивной медицины «Smart Recovery».

Как следует из названия, начинали мы с лечения спортивных травм и восстановительной терапии. На прием приходило много людей типа той же Татьяны Королевой – запуганных хорошими, но не имеющими спортивного опыта врачами. К нам они попадали в полном пессимизме, будучи уже морально настроены на жизнь без спорта. А мы их за несколько месяцев, а то и недель возвращали к активной жизни.

Так получилось, что отечественная спортивная травматология традиционно заточена под операцию. У нас лечить – значит решать уже возникшие проблемы, а не предотвращать новые. Между тем в мировой медицине уже давно осознали, что на здоровом человеке можно заработать гораздо больше, чем на больном. Сегодня главный тренд заключается в том, чтобы продавать не радикальные медицинские решения, а комплексное обслуживание человека, поддерживать его организм в стабильно здоровом состоянии. Люди больше не хотят болеть, это стало слишком накладно, здоровье стало реальным ресурсом. И мы в своей клинике постепенно пришли именно к этой философии.

Наши клиенты – активные люди, ведущие здоровый образ жизни и серьезно занимающиеся любительским спортом. Мы просто сопровождаем их на этом пути, делаем все, чтобы они избежали ошибок и травм, а если травмы все-таки случаются, мы помогаем минимизировать их последствия.

Это бездонный рынок, который в России только-только формируется. Многие обеспеченные люди уже не боятся делать на родине сложные операции, но курс восстановления вынуждены проходить за рубежом, потому что у нас очень слабо развита реабилитация. Кроме того, еще с советских времен в России дискредитировано понятие ЛФК (лечебная физкультура). В массовом сознании это что-то такое для бабушек-старушек. Между тем на Западе это целая индустрия, в которую вовлечены тысячи первоклассных специалистов, миллионы клиентов и миллиарды долларов.

Вместо того чтобы дожидаться проблем и потом их решать, мы помогаем людям достигать целей. Они их формулируют сами на первом же приеме. Обычно это звучит так: «Хочу тело, как у Брэда Питта», «Хочу пробежать марафон через полгода», «Хочу сделать айронмен через десять месяцев». И дальше мы грамотно сопровождаем их на пути к этой цели, помогаем людям реализовать их собственную страсть. Изучаем все индивидуальные особенности клиента, его физиологию, психологию, пошагово расписываем все действия, настраиваем мотивацию, контролируем процесс. В результате люди обретают принципиально новый лайфстайл. Собственно говоря, именно это и есть наш главный продукт – качество жизни.

Но сам я, если честно, к моменту открытия клиники был от этого качества весьма далек. Со времен моего спортивного детства прошло уже почти пятнадцать лет. Я весил 120 килограммов, что при моем росте не катастрофично, но все же далеко от идеала. Время от времени ходил в спортивный зал, но это не очень-то помогало. Я чувствовал, что надо как-то меняться, но еще не понимал, как. Теперь я знаю точно: если ты действительно хочешь измениться, весь мир начинает меняться вокруг тебя.

Марафон

Однажды, когда я еще работал в «Локомотиве», ко мне на прием пришел управляющий партнер фонда New Russia Grouth, один из героев этой книги Алексей Панферов. Ему нужно было пройти тредмил-тест с газоанализом. Сделали тест, и у меня глаза на лоб полезли: порог закисления – 18 км/ч. Лучше, чем у наших футболистов. И это в сорок один год! У человека с одной почкой! Перед уходом Алексей спросил: «Доктор, у меня после операции остался рубец, уже год прошел. Мне можно пресс качать или нельзя?» – «А что вам швейцарские врачи сказали?» – «Нельзя». – «А вы?» – «Качаю». – «Знаете, чем грозит?» – «Грыжей, но я продолжаю его качать». – «Ну, вот вы и ответили на свой вопрос – качайте дальше». С тех пор прошло уже пять лет, а Алексей в блестящей форме, и никаких грыж у него нет.

В общем, мы произвели друг на друга впечатление. На прощание Алексей мне сказал: «Вам тоже надо бегать. Вы вполне могли бы сделать айронмен. Я вам завтра кроссовки пришлю». Протестовать было бесполезно: на следующий день курьер привез кроссовки – оранжевые такие, аппетитные. А к ним прилагалась книга – «Библия триатлета». В этот же день в своем фитнесе я увидел объявление о том, что скоро в Москве состоится олимпиада WorldClass и там будет бег на дистанцию 3000 метров.

Я подумал: «Ну, ладно, неудобно подарок игнорировать, надо хотя бы попробовать. Тем более в детстве я трешку неплохо бегал». Мы пошли на эту олимпиаду вместе с моим восьмилетним сыном. Он в своей возрастной группе победил, а я пришел шестым. Неплохо, думаю, для первого раза. Но у сына было другое мнение: «Папа, это что такое?! Ты меня позоришь!» Ну, все, думаю, теперь точно отступать некуда.

А надо сказать, что мой отец, хоть и был кандидатом в мастера спорта по легкой атлетике, предпочитал средние дистанции. К марафону он относился как к извращению. Тем не менее мне этот вид извращений как-то сразу пришелся по душе. Уже в сентябре 2011 года я пробежал половинку в Москве за 1 час 31 минуту. Потом сразу тридцать километров. И уже в следующем мае в Риге на первом в своей жизни марафоне показал очень неплохое для новичка время – 3:12. Дальше было 3:02 на Амстердаме, и этого уже хватило, чтобы отобраться на Бостон. Сын больше не говорил, что я его позорю.

Греческий воин по имени Фидиппид, которого после битвы при Марафоне в 490 году до н. э. послали в Афины возвестить о победе над персами, едва ли предполагал, что его пробег наделает столько шуму и будет повторен тысячекратно. Добежав до Афин, он лишь успел крикнуть: «Радуйтесь, афиняне, мы победили!» – и упал замертво. Ученые до сих пор спорят, было ли это на самом деле, но, так или иначе, расстояние от Марафона до Афин составляет всего лишь 34,5 километра. Современная марафонская дистанция в 42 км 195 метров впервые была применена лишь на Олимпиаде 1908 года в Лондоне. Почему именно такое расстояние? А чтобы королевской семье было удобно наблюдать за финишем из окон Виндзорского замка.

Сегодня в мире проходит несколько тысяч массовых марафонских забегов ежегодно, но наиболее престижные делятся на три категории – золотые, серебряные и бронзовые. Среди золотых выделяют серию из шести марафонов – так называемых мэйджоров. Это марафон в Бостоне (самый старый в мире), в Нью-Йорке (самый массовый в мире), Чикаго, Берлине, Лондоне и Токио, который попал в число мэйджоров только в 2013 году. Среди профессиональных марафонцев выиграть любой из них считается круче, чем победить на Олимпиаде. Даже просто квалифицироваться – уже большая удача.

Принципы отбора везде разные, но особенно труднодоступным считается Бостонский. Чтобы иметь возможность туда попасть, в моей возрастной группе нужно показать результат 3:05 и выше. Но даже это еще не дает никакой гарантии. В сентябре каждого года начинается регистрация. В первый день могут подать заявку лишь те, чей результат 2:45 и быстрее. Следующий день – 2:50. И так по 5 минут в день. Таким образом, есть вероятность, что даже если ты показал достаточно хороший результат, тебе может просто не хватить слотов. Мне, слава богу, хватило – причем уже дважды. А этой весной в Роттердаме я опять выполнил норматив на Бостон и в апреле 2017 года собираюсь там стартовать в третий раз. Вообще, моя мечта – пробежать все мэйджоры за один год и все шесть раз выбежать из трех часов. Таких людей в России точно еще нет. Да и в мире их немного.

Искусство мелочей

Как правило, грамотно сделанный марафон – это 35 километров удовольствия и 7 километров терпения. Но на моем первом Бостоне уже после 28-го километра силы были на исходе. Я совершил классическую ошибку – поддался ажиотажу на старте, проигнорировал собственный план гонки и перетрудился на первой половине дистанции. Научиться быть равнодушным к тому, что поначалу тебя все обгоняют, невероятно тяжело. Но надо смирить свое эго. Пускай обгоняют! Ближе к десятке ты начнешь их всех собирать обратно. Это закон. Его все знают и все нарушают.

Марафон – это не столько спорт, сколько математика. Искусство длинной дистанции – простое и сложное одновременно. Простота заключается в том, что твои физические возможности – это величина более-менее постоянная. Волноваться просто нет смысла. На такой длинной дистанции случайностей и чудес не бывает, это не футбол, где можно сказать: «Немножко не повезло». Как ты подготовился, так ты и бежишь – ровно настолько, насколько ты разогнал свой метаболизм во время тренировок. Выиграть у равных соперников или проиграть можно лишь на искусстве мелочей. И вот этому искусству надо уделять внимания не меньше, чем тренировкам. В этом искусстве и заключается сложность.

Избежать лишних приключений на свою задницу – это целая наука. Вот где педантизм Фабио Капелло мне помогает в полной мере. За сколько дней прилететь, чтобы справиться с джет-лагом? Что съесть на завтрак? Когда с утра сходить в туалет? Как правильно разложить усилия? Сколько взять с собой энергетических гелей? Вообще нисколько?! Есть такие герои, но на них жалко смотреть уже на второй десятке. Мышечного гликогена им хватит на час, а бежать все три. Где топливо брать будете? Жиры? Можно, но тогда придется резко снизить темп. Получится результат, который для Фейсбука сойдет, но хочется ведь чего-то большего. Что еще? Не забыть намазать вазелином соски и складки тела! Взять с собой анальгетик! Если на 30-м километре вдруг начнется адская боль – зачем себя истязать? Он вредный? Ничего вреднее самого марафона сегодня с вами точно не случится!

И таких факторов десятки. Правильно зашнуровать кроссовки, чтобы не развязались. Внимательно пристегнуть бутылочку, чтобы не выскочила. Не класть сладкий батончик слишком близко к телу, а то растает, и липкая одежда превратит бег в кошмар. Не пропустить очередной пункт питания. Правильно взять в руку стаканчик с изотоником, чтобы не залить себе глаза и не опрокинуть на тело. Если лето и жара, надеть солнечные очки, потому что щуриться на солнце три с лишним часа – это пытка. А если видите поливальные устройства для травы, не надо под них лезть – натечет в обувь, будете потом кровавую пену ногами взбивать, как я. И на самый крайний случай, если все-таки придется сойти с дистанции, прихватите с собой двадцать долларов, чтобы взять такси – ведь весь центр города сегодня перекрыт.

Но вот из-за чего точно не стоит переживать, так это из-за того, что накануне вы от волнения провели бессонную ночь и теперь у вас слипаются глаза, склеиваются мозги, а ноги приковывают к земле. Если вы достаточно натренированы, все эти ощущения отступят на первой же минуте бега. Свой лучший марафон я пробежал в Нью-Йорке – как раз тогда, когда на старте чувствовал себя отвратительно. Мышцы были забиты, ужасно хотелось спать, да еще в ступне что-то покалывало. Тем не менее именно в тот день я впервые выбежал из трех часов с результатом 2:59.

И после этого встал важный вопрос: что делать дальше? И еще более важный: а ради чего я вообще бегаю?

Ради чего я бегаю

Не понимаю людей, которые превращают свое увлечение бегом в пытку. Тренируются до бессонницы, по десять раз в году выходят на старты, разрушают бизнес, семью, здоровье. Если ты не профессионал, ты уже никогда не станешь чемпионом мира. Надо высыпаться, ходить в кино, заниматься сексом, вкусно есть, иногда даже выпивать, жить полноценной жизнью, в рамках которой бег – это всего лишь возможность сделать ее еще более полноценной.

Я бегаю ради удовольствия. Сам марафон – это, конечно, тяжелое испытание, но он дарит редкое счастье – бороться с самим собой и в этой борьбе побеждать. Быть в состоянии постоянного движения вперед – это и есть то, что мы имеем в виду, когда говорим: «Жизнь прекрасна». Но именно поэтому очень скоро бег исчерпал для меня свой потенциал прогресса.

Выбежать марафон из трех часов было понятной, трудной, но весомой и достижимой целью. Следующая цель стала психологически неощутимой, и в какой-то момент от марафона стало немного подташнивать. Все стало слишком предсказуемо: чтобы улучшить свой результат еще на десять минут, нужно сбросить вес с 99 до 85 килограммов и бегать по десять часов в неделю – вот, собственно, и всё. Но для обывателя что 2:59, что 2:47 – разница не принципиальна, а лучшие мировые результаты – это два часа с копейками, и они для меня точно недостижимы.

Тут как в отношениях с женщиной: период сумасшедшей влюбленности проходит, и если он не закончился беременностью, то можно просто расстаться по обоюдному согласию. Да, есть спортсмены-однолюбы, для которых марафон – это стиль жизни, они им живут и счастливы от того, что просто улучшают свои показатели в год по минуте. Но я уже сказал: для меня бег на длинные дистанции – лишь рецепт вкусной и здоровой жизни. Существуют и другие рецепты, так почему бы ими не воспользоваться?

Ради галочки

Я все чаще стал вспоминать нашу первую встречу с Алексеем Панферовым: «Ты вполне мог бы сделать айронмен!» Теперь эта цель мне казалась вполне реальной.

Первоначальная мотивация была по-пацански простой: айронмен – это круто! Марафон сегодня в России бегают уже десятки тысяч любителей, а «железную» дистанцию сделали от силы человек пятьсот. И у меня еще есть шансы попасть в первую тысячу.

Но айронмен – это круто, когда ты его уже сделал. Я видел много примеров того, как подготовка к этому соревнованию превращается в фейсбучное шоу или, что еще хуже, в очередную попытку решить все свои жизненные проблемы одним махом. В результате эти люди так и не сделали айронмен, но вовсе не потому, что были не способны на это. Просто они перегрузили себя информацией и эмоциями, раньше времени перегорели и остыли, психологически исчерпали для себя эту задачу еще до старта.

Любая гиперактивность приводит к торможению. Не надо перенапрягать мозг – он взбунтуется, это физиология. Вы не можете жить все время в состоянии эйфории или тревоги, стресс выхолащивает. Подготовка к айронмену – это всего лишь технология. Найдите себе опытного тренера, пусть он составит вам план тренировок, отключите голову и просто тупо его выполняйте. От галочки до галочки. Это как раз тот случай, когда галочка – самая сильная птица.

Именно так я и поступил. Десять тысяч маленьких шагов, которые приведут меня к достойному финишу на айронмене через год, – вот все, что мне сейчас нужно. Я ничего не хочу анализировать, потому что как только ты начинаешь много думать, приходит страх. Я просто регулярно тренируюсь и несколько раз в году выхожу на промежуточные соревнования. На них я запасаюсь спокойствием. Я вижу, что выступаю не хуже других. Я вижу, что обгоняю людей, которые уже сделали полный айронмен, – значит, и я смогу.

В принципе вопрос уже не стоит так: смогу или не смогу. Я прекрасно понимаю, что в состоянии финишировать на «железной» дистанции с результатом 12–13 часов хоть завтра. Но я хочу не просто финишировать, я хочу показать хорошее время, желательно – single digital. А для этого нужно созреть не только физически, но и ментально. Так что я не тороплюсь.

Пока у меня в активе – только половинка на Middle East Championship в Бахрейне. И удачная, и неудачная одновременно. Удачная – потому что я показал там хорошее время и понял, что если не сильно потеряю в темпе на полном айронмене, то вполне могу претендовать на слот чемпионата мира в Коне. А неудачная – потому что на беговом этапе у меня глюкнул датчик, и в итоге на финише табло показало нули. Саму дистанцию мне засчитали, медаль выдали, но глупая электроника не может предъявить время, если хоть один датчик на дистанции не сработал. На эту тему у нас была длительная переписка с организаторами, они принесли извинения, ошибку системы признали, но исправить ее не смогли, поскольку им просто неоткуда взять мотивированный результат. Вот такая коллизия, ужасно неприятная.

Свой первый полный айронмен я запланировал на осень. Пока самое слабое звено для меня – это плавание. Я вырос в степях, а там плавать особо негде, до ближайшей речки-вонючки ехать и ехать, даже Терек – это горная река, в ней особо не поплаваешь. Так что водная стихия – это вообще не мое. Я даже когда на море приезжаю, только ноги у берега мочу. Но зато я очень хорошо еду и бегу. На велосипеде я съем потерянное на первом этапе время – соперники даже ёкнуть не успеют. А на марафоне я их добью. Так что лучше инвестировать усилия в бег и велосипед. Так говорит тренер. А я отключаю голову и просто следую его советам. От галочки до галочки.

Перенастройка судьбы

Представьте себе зимнее утро. Вы выходите на улицу – а ваша машина вся занесена снегом. Вы ее, конечно, почистили, как могли, но все равно на ней остается килограмма два-три пушистого балласта. И вот вы трогаетесь с места, набираете скорость, все лишнее тут же сдувает, а потом еще полчаса вы слышите щелчки и потрескивания – это отлетают самые стойкие кусочки льда и снега.

Примерно то же самое происходит и с человеком, который начинает бегать. Всё лишнее сдувает ветром перемен, которые начинают с ним происходить на этом пути с первой же минуты.

Сначала просыпается ваш организм. В нем начинается удивительный процесс самонастройки. Когда организм недогружен, он слушается вас. Когда он в тонусе – вы сами начинаете слушаться его. Уже после первых тренировок вы вдруг замечаете, что совсем не хотите водки, а вскоре и все остальные крепкие напитки начинают восприниматься организмом как что-то инородное. Потом то же самое происходит со всякими вредными продуктами – в горло больше не лезет майонез, свинина, избыток мучного и сладкого. Причем никакой особой силы воли для этого не требуется. Скорее, наоборот – теперь она потребуется для того, чтобы заставить себя все это глотать.

Затем тот же самый процесс перенастройки происходит с образом жизни. Ты как-то естественным образом начинаешь раньше вставать, а значит, и раньше ложиться, а значит, из твоей жизни уходит весь прежний ночной досуг с его пьянками, гулянками, вечеринками. А раз так – то постепенно удаляются и прежние приятели, с которыми ты раньше каждую пятницу был в лоскуты. Это вовсе не значит, что ты теперь стал хороший, а они остались плохими. Они тоже замечательные люди и прекрасные врачи, просто вы теперь с ними не совпадаете по фазе. Теперь у тебя появляется совсем другой круг общения, а вместе с ним – новые интересы, задачи, возможности.

Наконец, если ты еще не совсем стар, то начинается полномасштабная перезагрузка твоей судьбы.

Однажды после очередной тренировки я пил чай и внимательно разглядывал прожитые годы. Раньше они мне казались чудовищным нагромождением случайных событий и обстоятельств – но теперь это было не так. Я начал различать в них кое-какие закономерности, которых не замечал раньше. Я вдруг отчетливо увидел все узловые моменты моей жизни и понял, что у них общего. Каждый раз, когда я оказывался на очередной жизненной развилке, я принимал верное решение лишь благодаря тому, что имел хоть какое-то отношение к спорту.

Судите сами.

Если бы отец не приобщал к бегу, скорее всего, я бы остался в Новой Кугульте и меня бы там добила водка и анаша.

Если бы не здоровый инстинкт самосохранения, едва ли я свалил бы из вечно пьяного общежития и уж тем более не решился бы уехать из Ставрополя в Москву.

Если бы Киманыч не разглядел что-то такое в моих глазах, он не оставил бы меня при себе и я бы и дальше гнил в гнойном отделении хирургии.

Если бы я не играл в футбол, меня бы не остановил в коридоре Петр Лидов и не вспомнил про вакансию в «Локомотиве».

Наконец, собственная клиника тоже не появилась бы, если бы я не читал лекцию в клубе «I love running» и не познакомился там с Татьяной Королевой.

А это, в свою очередь, привело к тому, что однажды в мою клинику пришла по рекомендациям моих спортивных друзей Тина Канделаки, и прием закончился тем, что она предложила мне вести передачу «Анатомия спорта» на телеканале «МатчТВ».

А потом через Тину к нам пошли топовые клиенты, клиника получила новый импульс развития. В результате теперь мы собираемся переезжать в Крылатское, уже присмотрели помещение на четыреста квадратных метров, и я уже точно знаю, что это лишь начало большого бизнеса.

Наконец, если бы не спорт, мы бы не познакомились с Алексеем Панферовым и он не заразил бы меня страстью к триатлону.

И вот так, отматывая назад, я вижу теперь, как ниточка за ниточкой связывалась воедино моя скромная история успеха. Именно спорт стал в моей биографии главной подъемной силой, именно он все эти годы медленно, но верно тащил меня наверх, именно он помогал мне выбраться из многочисленных ловушек бедности, в каждой из которых я мог благополучно застрять навсегда.

Спорт – это не просто хобби, это алгоритм правильной жизни. Он учит ставить цели и достигать их. Воспитывает командный дух и внутреннюю мотивацию. Прививает чистую мораль, без которой можно выиграть только на короткой дистанции, а на длинной всегда будешь неудачником.

И если ты еще молод, но уже не можешь ответить себе на вопрос, зачем ты живешь на этом свете, – просто надень кроссовки. Можешь даже не бежать. Просто надень.

Айдын Рахимбаев

«Если ты способен двигаться вперед, значит, ты не можешь не двигаться вперед»

Достижения в бизнесе

Контролирующий акционер и председатель совета директоров BI Group, крупнейшей строительной компании Казахстана. Годовой оборот бизнеса 1,4 млрд долларов, в 2015 году компания поднялась на 164-е место в рейтинге ENR Top International Constructors. По версии журнала Forbes, Айдын Рахимбаев занимает двадцатую строчку богатейших людей Казахстана с личным состоянием 325 миллионов долларов.

Достижения в спорте

Вошел в топ-10 лучших гонщиков мира по итогам гонки «Дакар-2015» (9-е место в общем зачете внедорожников). Годом ранее занял на этом же ралли-марафоне 17-е место. Победитель кубка Nissan на этапе Кубка мира Abu Dhabi Desert Challendge. 6-е место на этапе Кубка мира в Марокко. 4-е место на этапе Кубка мира в Катаре.

Выход из сил

Аргентина, 2013 год. Десятый день моего первого «Дакара». Впереди по серпантину идет француз на Baggi и упорно не уступает дорогу. Обгон в горах – один из самых сложных маневров на этой гонке, идущая впереди машина отчаянно пылит, наглухо лишая преследователя обзора. Правила предписывают гонщику самому уступить, как только поджимающий его экипаж подает сигнал «сантинеля». Но мы уже четвертый километр давим на кнопку, а проклятый француз продолжает пылить нам в лобовое стекло, пытаясь вырваться вперед.

Вдруг Baggi резко берет вправо. Ну, наконец-то! Я ускоряюсь, чтобы его обогнать, но в следующую секунду выясняется, что Baggi не уступает дорогу, Baggi просто объезжает препятствие.

И тут перед нами из пыли вырастает каменный утес.

За доли секунды я успеваю разменять лобовое столкновение на удар в правый угол. Это спасло нас со штурманом от стопудовой гибели. Всё происходящее – как в замедленном сне. Утес сработал в качестве трамплина. Наша «Тойота» улетает влево с серпантина в обрыв – слава богу, не слишком крутой и высокий. Мы видим, как заднее колесо со ступицей летит впереди нас, прыгая с камня на камень. В следующее мгновение машина, ударяясь о валуны, несется вниз – тарр! тарр! тарр! тарр! Вперед улетает часть заднего моста, аргентинские болельщики внизу разбегаются, мы проносимся мимо них уже без колес, проскакиваем еще один бруствер и замираем метрах в четырех от крутого берега реки. Я выскакиваю из машины и вместо того, чтобы радоваться, что жив остался и даже не покалечился, снимаю шлем и бью его об землю: «Черт! Черт! Я просрал свой “Дакар”!»

Француз на Baggi ушел вперед и даже не заметил, что произошло, – он подумал, что мы просто отстали. В тот момент злости на него не было, но, конечно, такое поведение на гонке недопустимо и очень рискованно прежде всего для самого нарушителя. На финише дневного этапа мы могли написать на него протест. В этом случае судьи снимают с бортового компьютера гонщика показания, и если выясняется, что наш сигнал об обгоне действительно поступал, нарушителя серьезно штрафуют. Но реально гонщики пишут эти заявления в одном случае из пяти, предпочитая самостоятельно сделать нарушителю «первое и последнее предупреждение». Подходишь вечером в бивуаке: «Мужик, ты чего сегодня творил-то?!» – «Ой, извини, я не слышал, сорри». Заглядываешь в его кабину, нажимаешь кнопку – вот же, датчик горит, значит, не мог не слышать. «Сорри, сорри! Больше не буду». Обычно этого хватает, чтобы человек действительно скорректировал свое поведение.

Первый шок после аварии миновал, и стало ясно, что еще не все потеряно. Да, впереди еще 700 километров серпантина, но шанс все-таки есть. Если мы до конца дня отремонтируемся, за ночь и утро доберемся до финиша и успеем к обеду стартовать вместе со всеми, то мы сможем продолжить борьбу. В таких случаях подбитые инвалиды типа нас начинают гонку, сразу же съезжают в сторону, приводят машину в чувства, гонщики спят пару часов – и снова за руль. Так на «Дакаре» делают многие, это не считается нарушением правил. Мы оглядели жалкие останки нашего болида. Зрелище, конечно, они представляли из себя душераздирающее, но, кажется, все это еще можно было собрать и хоть как-то поставить на колеса.

Для ближайшей аргентинской деревни наша авария стала событием десятилетия. Вообще болельщики на «Дакаре» – это что-то с чем-то. Когда мы выезжали из столицы Перу Лимы, вдоль дороги сплошной стеной стояли люди, люди, люди – 22 километра бешеного позитива. 800 тысяч человек вышли провожать «Дакар». И даже в этой заброшенной деревушке движуха вокруг нас вскоре превратилась в настоящий местный фестиваль. К месту происшествия сбежались все родственники болельщиков, даже больные и немощные. Нас со штурманом кормили, поили, утешали. Тут же кликнули всех слесарей в округе, они привезли автоген, сварку, помогли разобраться и закрепить нам мосты и полуоси, отремонтировать коробку, ходовку, тяги. Когда пришло время прощаться, стоило больших усилий уговорить наших новых друзей не грузить машину доверху едой и напитками.

Старт следующего дня начинался в 7 утра и заканчивался в 12. То есть у нас было 26 часов на то, чтобы спасти свой «Дакар». Эти 26 часов мы шли, ломались и ремонтировались, шли, ломались и ремонтировались, шли, ломались и ремонтировались. Работали на износ, последние километров 200 преодолели как во сне. Пыль, жара, жажда, нервы. Всё, что я помню теперь о том дне и той ночи, – это стиснутые до боли зубы. Остальное слилось в какой-то мутный поток из пота и песка.

Ощущение было знакомым. Примерно то же самое мы с моими друзьями чувствовали в 1998 году, когда спасали не только свой бизнес, но и свои жизни. Кризис подорвал все цепочки поставок, партнеры разорялись и пропадали, друзья увольнялись и бросали, я тогда в 25 лет первый раз в жизни поседел. Второй раз я поседел во время следующего экономического кризиса, который в Казахстане начался еще в 2007-м. Мы к тому моменту были уже крупной девелоперской компанией, наш крах оставил бы десятки тысяч людей без жилья, создал бы в стране политическую напряженность со всеми вытекающими последствиями.

Наверное, у человека есть какой-то особый режим возможностей – типа «турбо», – который врубается только в экстремальных ситуациях и делает его десятикратно сильнее. Нет, ты не становишься в этот момент бэтменом, ты все тот же маленький человечек, но у тебя появляется самый главный ресурс – терпение. Ты становишься сильным той силой, которую большинство людей считает слабостью. Еще со студенческих времен я уяснил: чтобы сдать экзамен, иногда достаточно просто на него прийти. Во взрослой жизни формулировка стала точнее: чтобы победить в игре, иногда достаточно просто в ней оставаться. Любой ценой.

Как мы успели в тот день финишировать, мне до сих пор непонятно. Машина шла только на переднем приводе, задний мост мы к ступице кое-как прикрепили, но обе полуоси были оторваны. Сцепление тоже вышло из строя. Тормоза мы заглушили, оставили только на одном колесе. Машина рассыпалась на глазах. Мы шепотом и на цыпочках проходили овраги и повороты в горах. Незадолго до финиша на кардане оставался только один живой болт. И тем не менее мы успели! Когда финишная линия осталась позади, у нас еще были шансы сохранить гонку.

– Машина ремонту не подлежит, экипаж снимается с дистанции, – вынесла вердикт судейская бригада.

Это был удар посильнее солнечного.

Когда стало ясно, что решение окончательное и обжалованию не подлежит, я просто сполз спиной по переднему колесу на песок и провалился всем своим сознанием в какую-то черную дыру. Я даже не могу описать, что я тогда чувствовал – это вообще нельзя назвать чувством, это был какой-то анабиоз. Непередаваемое состояние полного опустошения и ужаса. Тебя вдруг лишили твоей цели, к которой ты так долго и упорно стремился. Из-под тебя выдернули твою планету, и ты завис в невесомости. Даже воздух как будто лишился кислорода и стал непригодным для дыхания.

Когда я очнулся, вокруг была не Земля, а какой-то Марс. Очередной этап «Дакара» стартовал, весь караван в считаные минуты ушел вперед, бивуак опустел, вокруг осталась лишь голая пустыня. Мой штурман уехал сопровождать эвакуированный автомобиль, а я сидел на песке в полном одиночестве. Я даже не знал, как выбираться из этой глуши, я ведь был на «Дакаре» первый раз и почему-то был уверен, что дойду до финиша. Ведь я шел к нему долгие годы.

Когда ко мне подошли бразильцы и спросили, все ли в порядке, я посмотрел на них как на инопланетян. Это были технари из группы сопровождения команды «Мицубиси». Они и правда выглядели обеспокоенными, поскольку видок у меня был еще тот – вторые сутки без сна, под глазами синяки, все лицо в грязи, комбинезон в соляных разводах от пота. Эти человеческие останки бразильцы закинули на заднее сиденье своего джипа, и я сразу вырубился на семь часов до следующего бивуака. Там я привел себя в порядок, попрощался с командой, добрался до ближайшего аэропорта в маленьком городке Сан-Хуан, взял билет до Буэнос-Айреса и вылетел домой. Но я уже точно знал, что обязательно вернусь.

Протестантская этика

Горный Алтай есть не только в России, часть этого хребта расположена в Восточном Казахстане – там я и родился. Село Казнаковка – в маленькой долине, километров десять на десять, зажатая со всех сторон горами. Живут там в основном казаки и кержаки, очень интересные люди – маниакально работящие, самоорганизованные, практически непьющие. До революции здесь семья с десятью коровами считалась бедняцкой, а с приходом советской власти раскулачен был каждый первый. Но и сегодня по своей трудовой этике местные русские больше напоминают протестантов: зажиточный ты или бедный – все с утра идут работать. Труд воспринимается как единственно возможный образ жизни, бездельник – примерно то же, что извращенец.

Мой отец был сиротой, его в четырнадцать лет взяли в колхоз «Червонный казак» – сначала за скотиной смотреть, потом «водителем упряжки быков», а после армии он стал механизатором. У меня первые детские воспоминания – это тоже работа. Летом сенокос, осенью битва за урожай, на каждое время года – свой труд. В седьмом классе я совершил подвиг – построил сарай. Сам его спроектировал, вычертил, поставил. А в четырнадцать лет мы с друзьями по заказу колхоза за летние каникулы возвели свой первый дом. Небольшой такой, двухквартирный, но абсолютно настоящий. Заработали по 160 рублей в месяц, были страшно горды, испытали первый приступ «строительного счастья». Это непередаваемое ощущение – когда ты идешь мимо бывшего пустыря, а там стоит дом, который ты сам построил, и в нем живут люди. С ума сойти можно!

Единственным интеллектуальным развлечением в Казнаковке было чтение. Сначала я перечитал всю школьную библиотеку, потом колхозную, и на этом книги в станице закончились. Моя мама работала на почте и, видя мой интерес, стала регулярно приносить домой «Роман-газету». Так в моей жизни появились Валентин Пикуль, Джек Лондон, Эрнест Хемингуэй – литература о великой дружбе, силе характера, чести, воле, преодолении. Хотелось соответствовать героям этих произведений, а как можно себя проявить, если ты живешь в небольшом селе и учишься в обычной сельской школе? Только в спорте.

Вплоть до девятого класса я на всех школьных кроссах прибегал последним. Но с наступлением пубертатного периода мне вдруг стало ясно, что на слабых мальчиков девочки не смотрят. Через забор от меня жил мой друг Виталька Воротников, он был лучшим в классе по бегу и лыжам. Как-то военрук объявил, что скоро поедем на трехдневные военно-спортивные сборы, где придется бегать в сапогах. И мы с Виталькой начали специально тренироваться в сапогах. Мне так понравилось, что когда сборы прошли, я решил продолжать тренировки. В результате на осеннем кроссе я занял первое место. Девочки на меня стали смотреть по-другому, даже у учителей в голосе появились нотки уважения.

Первые книги, первые победы, первые деньги – всё это воспитывало здоровые амбиции, которым в Казнаковке становилось тесно. Закончив школу, я отправился покорять провинциальный, но все-таки настоящий город Целиноград. Откуда мне было знать, что через десять лет он станет столицей независимого Казахстана?

Общага

Целиноградский строительно-инженерный институт (ЦИСИ), или «Инженерка», всегда имел репутацию жесткого мужского вуза, куда девушки попадали лишь по недоразумению. Не самое романтичное место, особенно если жить приходится в студенческой общаге, где царит серьезная дедовщина. Особенно если в этой общаге тебя случайно заселили на одном этаже со старшекурсниками. Особенно если на этом адском этаже твои соседи по блоку – парни, прошедшие Афган. С ними нужно было неукоснительно соблюдать главное правило – никогда не закрывать дверь в свою комнату. Если дверь не открывалась с первого раза, они ее просто вышибали ногой вместе с петлями.

Это было как раз то время, когда из Афганистана вывели войска, так что среди дедов было сколько угодно десантуры и морпехов. К концу первого года из 150 первокурсников в общаге прижились лишь 15 человек. Моими соседями по комнате были такие же ребята из глубинки, как и я, – Бауыржан Исабаев, Куат Онлабаев, Арман Ахметов. Нас тоже кошмарили конкретно, в коридор своего этажа мы каждый день выходили как на войну. Это осадное положение очень сильно нас сплотило, мы научились друг другу доверять, и вскоре это помогло нам строить общий бизнес. А пока надо было как-то выживать во враждебной среде, завоевывать себе в ней место под солнцем.

«Ты должен быть сильным, ты должен уметь сказать: «Руки прочь, прочь от меня!» Ты должен быть сильным, иначе зачем тебе быть?» – Цой в те времена был жив, как никогда. Мы снова вспомнили про спорт, стали заниматься тхэквондо. В нем мы видели источник не только силы, но и красоты. Философия этого единоборства построена на вечном стремлении от части к целому. Тхэквондо открыло для борьбы потенциал всего человеческого тела и прежде всего – силу ног, удар которых в два раза мощнее, чем удар рук. Брюс Ли, Ван Дамм и прочие герои видеосалонов очень красиво и эффективно махали конечностями – нам тоже так хотелось. В Проектном институте был хороший спортзал, и там было все по-взрослому. После поединков общую кровь с пола вытирал проигравший. Захаживали и бандиты, отбирали бойцов в свои бригады: «Ты, ты и ты – на выход!» Те, кто не смог отказаться, стали потом пушечным мясом криминальных войн, но кое-кто выжил и высоко поднялся. На нас эти «хедхантеры» внимания, слава богу, не обращали, мы еще были щеглами, а когда подросли – занялись коммерцией. Но связи из того спортзала потом не раз помогали разряжать обстановку на сложных переговорах, когда в решающий момент за спинами недоговороспособных партнеров оказывались знакомые суровые лица.

Днем мы учились, вечером дрались в спортзале, а уже ночью нередко приходилось применять полученные навыки на практике. Но вскоре стало понятно, что в узких коридорах общежития красивое тхэквондо малоэффективно – особо не распрыгаешься. Да и восточное благородство неуместно, когда драка идет в режиме стенка на стенку. Пришлось на второй год перейти в школу рукопашного боя. Здесь уже все было совсем неэстетично, зато дешево, удобно и практично. Нам показывали, как всерьез выводить противника из строя, как правильно давить на глаза, уши и другие болевые точки, как подавлять человека психологически и физически. В коридорах общежития рукопашка реально помогала выживать. Вскоре старшие ребята с нами стали осторожничать. Постепенно начали принимать за своих. А после второго курса, когда очередная команда дедов заканчивала учебу и ей на смену должны были прийти четверокурсники, – мы, девятнадцатилетние, без очереди, с боем взяли в общаге власть и держали шишку до самого выпуска. Нам удалось не просто стать дедами, а устранить саму дедовщину. Мы теперь и сами никого не трогали, и другим не давали. Продержалась ли эта система после нашего ухода – не знаю.

Эксплуатация трудящихся

В студенческие годы ты должен выполнить две задачи: получить стартовое образование и найти себе настоящих друзей. Все остальное успеешь потом.

Любой советский человек знает, что «картошка» – это не только съедобный корнеплод, но и метод добровольно-принудительной мобилизации учащихся всей страны на осенние полевые работы. Такая практика не нравилась в те времена никому, но сейчас, спустя двадцать лет, памятник студенту с ведром я бы поставил в деловых кварталах крупнейших городов на всем постсоветском пространстве. Именно на «картошке» зарождались многие крупные компании и бизнесы. Именно на «картошке» начиналась большая дружба и замышлялись на всю жизнь великие дела. Именно там люди находили единомышленников, определяли друг друга по принципу «свой-чужой», окончательно формировали ценности и взгляды.

Нашей дневной нормой была грядка: сделал – свободен. И каждый день с большим отрывом на поле финишировали две команды – мы и еще трое веселых ребят. Так наша скромная общежитская компания удвоилась за счет новых верных друзей, а в будущем – компаньонов. Не сказать, что каждый из нас был какой-то выдающейся личностью, просто произошел «эффект «Битлз» – несколько обычных пацанов очень удачно друг друга дополнили, и в результате получилась сильная команда.

Первую бизнес-идею подсказала вредная привычка нашего соседа по комнате Армана. Он всегда дымил, как паровоз, а тут вдруг стал курить вместо табака чай: сигареты из магазинов пропали. В стране действительно крепчал дефицит, даже товары первой необходимости было не купить, расцвела уличная торговля. «Хитом продаж» стали сигареты с фильтром – их продавали поштучно, а в самый напряженный момент даже длинные окурки стали на базаре ходовым товаром. Навещая своих родителей в деревне, я заметил, что в сельских магазинах сигареты еще лежат, причем по старым ценам. Стал прихватывать с собой пару сумок и приторговывать в общежитии. Когда сельские поставки иссякли, мы стали летать за сигаретами в Алма-Ату. Там в то время прямо рядом с аэропортом появился «турчатник» – небольшой оптовый рынок, который держали турки-месхетинцы. А цены на авиабилеты не поспевали за инфляцией, поэтому перелеты были баснословно дешевыми. Утром успеваешь на пару сходить, потом в аэропорт, вечером обратно, а на следующий день разносишь товар по предприимчивым старушкам, которые к тому времени уже стали главной движущей силой уличной торговли. Уже тогда мы интуитивно осваивали азы маркетинга. С утра запускали по стихийным рынкам человека, который предлагал товар мелким оптом по заведомо завышенной цене: «Сигареты «Космос» на реализацию! Рубль восемьдесят за пачку!» В ответ старушки подвергали его дружному остракизму: «А-а-а! Совсем оборзели! Вчера же было по рупь пийсят!» Зато таким образом мы выясняли текущую цену и заодно формировали у перекупщиков ожидание дальнейшего подорожания. Так что вечером, когда по рядам шел другой наш человек и предлагал сигареты по рубль пятьдесят, их уже отрывали с руками.

Операция «Акселерация»

Однажды сокурсники из Кызыл-Орды вернулись в общежитие после каникул и обмолвились, что рис в Целинограде теперь стоит намного дороже, чем у них на родине. Мы решили сгонять в Кызыл-Орду, привезти оттуда несколько тонн и здесь продать. Этот наш первый рейс стал настоящим трофи-рейдом, мы попали в страшный буран, тысячу километров пробивались на «КамАЗе» через снег и бездорожье. Но зато в Кызыл-Орде нас ждал приятный сюрприз: выяснилось, что здесь не только рис дешевле, но и мука дороже. На глазах выстраивалась беспроигрышная цепочка: туда везем дешевую целиноградскую муку, там ее продаем, закупаем дешевый кызыл-ординский рис и продаем его в Целинограде. После первой же пары рейсов местечковая торговая сеть уже стала для нас мала. Единственным, кто мог закупать и продавать большие объемы, был кызыл-ординский хлебокомбинат. Нам было тогда всего по двадцать лет, но мы сделали взрослые лица и постучались в кабинет директора.

Выглядеть старше своих лет – этим искусством мне уже давно удалось овладеть в полной мере. Еще на подготовительных курсах я носил большие темные очки, серьезные усы, золотые фриксы, не по-детски отглаженные брюки и отцовскую рубашку. Мои джинсово-маечные однокурсники были уверены, что Рахимбаев пришел учиться после армии. Маскировался я сознательно: это помогало строить отношения со взрослым миром, добиваться, чтобы тебя воспринимали всерьез.

В Кызыл-Орде «боевая раскраска» очень пригодилась: мы вышли из кабинета директора с подписанным бартерным договором на поставку 300 тонн риса в обмен на 360 тонн муки. Денег у нас было всего на двенадцать тонн, но энергии – на миллион. Через три месяца контракт был исполнен и подписан следующий договор – на полторы тысячи тонн. Вскоре студенты-четверокурсники обеспечивали мукой всю Кызыл-Ординскую область. Это была фантастика. Мы наконец-то купили первую легковую машину – одну на всех. Но ощущения «жизнь удалась» почему-то не было. Тогда мы еще не знали, что если ты настоящий предприниматель, то у тебя его не будет никогда.

Знаний по экономике у нас было ноль, мы даже Маркса толком не читали, но интуитивно понимали: нужно оптимизировать цепочку, закачивать в нее новую прибавочную стоимость. Очень скоро стало понятно, что выгодней закупать не муку, а зерно – и самим его перемалывать. Зерно стали приобретать не у оптовиков, а прямо у сельхозпроизводителей и поначалу перемалывали его на мукомольном заводе, но потом поняли, что еще лучше открыть собственное помольное производство. Дальше – больше. Выяснилось, что цена на рис в соседней России еще выше, чем в Целинограде (тогда уже – Акмоле). Первый же «рисовый рейс» в соседнее государство принес еще одно открытие – по ту сторону границы очень дешевый сахар. Продавая там рис, можно тут же закупать сахар и вести его в Казахстан. Наконец, еще одно звено в этой цепочке подсказали сами сельхозпроизводители. Оказалось, что на деньги, вырученные от продажи нам зерна, они рассчитываются среди прочего и за уголь – причем по завышенным ценам. Возникла еще одна идея – часть российского сахара везти в шахтерский город Экибастуз, обменивать его там на уголь, а уголь бартером менять в совхозах на зерно.

Теперь наша цепочка поставок выглядела так: закупаем зерно у сельхозпроизводителей, сами его перемалываем, муку везем в Кызыл-Орду, там сдаем ее на хлебокомбинат, тут же закупаем рис, везем его в Россию, на вырученные деньги закупаем сахар, продаем его казахским шахтерам, на вырученный уголь обмениваем у хлеборобов зерно – и таким образом круг замыкается. Хорошее упражнение для профилактики болезни Альцгеймера, но во времена бартерной экономики такая цепочка была еще не самой сложной и очень эффективной. Многим предпринимателям приходилось выстраивать «паровозы» в два-три раза длинней – лишь для того, чтобы с большими потерями перевести хоть часть своей продукции в живые деньги.

На пятом курсе ЦИСИ уже каждый из нас ездил на собственном автомобиле. Мобильников тогда еще не было, вместо них мы пользовались рациями. Некоторое время автомобили и были нашими кабинетами, но потом появился настоящий офис. Мы были горды и счастливы. Нам было всего по 22 года, а наша фирма уже отправляла грузы вагонами. Это было время эйфории: рынок растет, жизнь удалась, можно пить «Хеннесси» ведрами и есть черную икру поварешками. У многих наших ровесников и партнеров стало сносить головы. Хорошие фирмы рушились на чистой психологии – в команде основателей обострялись противоречия, возникали конфликты, которые порой перерастали в перестрелки. Наша компания на общем фоне смотрелась морально устойчиво: жесткая дисциплина, работа по выходным, безграничное взаимное доверие, все деньги – в оборот. Но азарт развития в какой-то момент вскружил голову даже нам: мы стали привлекать заемные средства, а это были те времена, когда в долгу лучше ни у кого не быть.

БУМ!

17 августа 1998 года Россия объявила дефолт по государственным долговым обязательствам, курс рубля вырос к доллару почти в четыре раза, экономика испытала самый сильный шок за все постсоветское время. Разумеется, это экономическое цунами ударило по всем соседним государствам. Особенно влипли предприниматели типа нас, которые имели тесные приграничные коммерческие связи. За день до катастрофы мы как раз отправили полторы тысячи тонн зерна нашим партнерам в Барнаул, и этот груз там завис. А контракт – в российских рублях, которые за несколько дней катастрофически обесценились. Ситуация обострялась еще и тем, что половина товара была куплена на привлеченные средства. С Барнаулом, слава богу, все обошлось: российские партнеры хоть и с опозданием на полгода, но все-таки с нами рассчитались. Деньги мы не потеряли, но потеряли время, в результате волна неплатежей ударила по всей нашей цепочке. В разных городах страны каждый день включались счетчики, долг рос, как снежный ком. Даже если бы мы продали все свое имущество – квартиры, машины, – это была лишь пятая часть суммы. На кону стояло всё – вплоть до собственной жизни.

Вот тут, кстати, очень пригодился спортивный опыт, который мы получили сначала в школе тхэквондо, потом в секции по рукопашке, а затем в коридорах общаги. Нет, махать кулаками с вооруженными людьми было бесполезно. Но это только в кино гангстеры стреляют друг в друга при каждом удобном случае. В реальной жизни доводить дело до смертоубийства не нужно никому, применение силы – это всегда крайняя мера, трудозатратная и рискованная. Даже в те шальные времена большинство сложных вопросов решались словами, глазами и нервами. Выигрывал тот, у кого была твердость переговорной позиции, уверенность в своих силах, умение держать строй. Всему этому мы научились еще в общаге и теперь очень часто спасались на одном лишь характере.

Но несколько конфликтов все-таки едва не закончились смертоубийством. Самый тяжелый случай произошел в шахтерском Экибастузе. Мы вовремя не отгрузили нашим партнерам уголь, они понесли потери, включили счетчик, назначили встречу. С той стороны приехали шестнадцать вооруженных парней на трех машинах. Мы к разборкам не готовились, нас было всего трое, и с нами был лишь один из тех, кого можно было назвать боевиком, его звали Турсынбек. В те времена на любые деловые встречи всегда ездил человек с пистолетом за ремнем – на всякий случай.

Переговоры шли уже второй час, ситуация накалялась, мы видели, что оппоненты сознательно провоцируют конфликт. Что будет дальше, мы хорошо себе представляли: самого задиристого подстреливают, остальных отправляют за деньгами. Наш человек с пистолетом в кармане отозвал меня в сторону и говорит: «Ты же видишь, что происходит?» – «Вижу». – «Давай так: я киваю, ты пригибаешься, я вот этих двоих за твоей спиной ложу, и резко уходим в окно. Если мы этого сейчас не сделаем, то сделают они. А разбираться уже будем потом в Целинограде, а не здесь».

«Ложу» в данном случае означало не «убиваю», а «вывожу из строя» – обычно для этого достаточно прострелить ногу или плечо. Этот план мне совершенно не нравился, но, в конце концов, ребята меня убедили, и через пару минут стало окончательно ясно, что они правы. Недоброжелательные нотки превратились в прямое и неприкрытое хамство. И вот наш боевик мне кивает, теперь я должен пригнуться, чтобы он стрелял. Но я продолжаю стоять прямо. Потому что в этот момент я вдруг понимаю: как только прозвучит наш выстрел, всё мое будущее поменяется необратимо. Из легального поля я безвозвратно перейду в криминальное. Поменяю статус бизнесмена на статус бандита. И все наши мечты о том, что когда-нибудь придет цивилизованный рынок и у нас будет большой, серьезный, красивый бизнес, накроются медным тазиком. Да, мы выиграем эту ситуацию, но мы проиграем будущее.

Между тем наш человек с пистолетом за ремнем уже мотал головой как лошадь – падай, падай! Я в ответ чуть заметно делаю отрицательный жест. Наши противники просекли фишку, началась движуха, и тут я поднимаю руки: «Ребята, стойте! Есть что сказать!» На самом деле сказать мне было абсолютно нечего, но я просто отчаянно тянул время, хотя бы секунды. И эти секунды сработали. Дверь распахнулась – и в помещение вошли представители третьей стороны, которую никто не ждал, даже мы. Пальцы с курков были сняты, появились новые обстоятельства, переговоры продолжились, и в итоге мы нашли решение. Таких опасных ситуаций в девяностые у нас было несколько, но вот эта, пожалуй, ключевая. Если бы не те десять секунд, мы бы сейчас с вами о бизнесе не разговаривали.

Простыня. Веник. Тапочки

Когда у твоей компании один большой источник дохода – это хорошо. Но еще лучше – когда много маленьких. Это еще один урок, который мы извлекли из своего первого серьезного кризиса. И как только стали приходить в себя, встал вопрос – чем еще заняться, кроме трейдинга, на какие ниши обратить внимание.

Строительство нам тогда казалось недостижимой высотой. Да, Астана уже была столицей, количество стройплощадок в городе росло, но все это были амбициозные государственные проекты, которые нам были не по плечу – банки, театры, государственные учреждения. Массовый спрос на жилье пока не сформировался. Зато уже созрел рынок услуг. В Астану из Алма-Аты хлынул поток чиновников – обеспеченных людей, привыкших к комфорту. А бывший Целиноград в этом отношении первое время оставался провинцией со слабой сервисной инфраструктурой. Да и вообще на севере Казахстана другой менталитет, там привыкли вести более аскетичный образ жизни, чем на вальяжном юге. Не хватало хороших ресторанов, магазинов, досуговых центров. Чиновникам после работы просто некуда было пойти.

Мы решили занять эту нишу и вскоре открыли два самых больших в городе ресторанно-банных комплекса. Один для людей солидных – с номерными банями, отличной кухней, по-европейски обученными официантами. Второй – для людей попроще, но с уровнем обслуживания тоже кардинально отличавшимся от советского: простыня, веник, тапочки, помывочная кабинка, бар.

Свободных денег у нас после кризиса было совсем немного, с долгами перед нами еще не все рассчитались, поэтому строили оба заведения мы сами, без подрядчиков. После рабочего дня снимали костюмы и галстуки, надевали рабочие робы, перекусывали на ходу и вперед – в ночную смену. Это был наш первый строительный опыт, который очень скоро пригодился уже совсем в других масштабах.

Мировая история знает не так уж и много по-настоящему дерзких градостроительных проектов. Санкт-Петербург, Нью-Дели, Бразилиа, Нейпьидо – примеры того, как столицы государств строились с нуля или почти с нуля, можно пересчитать по пальцам. Почти всегда это были еще и важные геополитические жесты. Петр Первый, застраивая устье Невы, прорубал окно в Европу. Президент Бразилии Жуселину Кубичек, создавая на голом месте «город будущего» под названием Бразилиа, хотел оторвать политическую элиту от коррупционных связей. Новая столица Казахстана – это тоже не просто выбор более удобного географического положения. Это программирование будущего. Новорожденное независимое государство таким образом демонстрировало, что, оставаясь одной из крупнейших азиатских держав, она нацелена на европейскую парадигму развития.

В 1999 году в Астане проживало 319 тысяч человек. Согласно генплану за десять лет оно должно было вырасти до 490 тысяч. Однако уже в 2006 году его пришлось корректировать под численность 1 миллион 200 тысяч человек. Великое переселение народа в новую столицу запустило в Казахстане рынок недвижимости, рынок ипотечного кредитования, возродило строительную отрасль, индустрию стройматериалов. В какой-то момент нам стало ясно, что пора снова делать взрослые лица и предпринимать следующий шаг.

Камень на камень, кирпич на кирпич

Вам приходилось бывать на встрече своих однокурсников? Десять лет спустя, двадцать лет спустя? Помните, как это странно – примерять уже сложившиеся судьбы к тем, кого вы знали детьми? Вот этот чувак – он же был звездой всего курса, вся жизнь вертелась вокруг него, почему же он ничего особенного в своей жизни не достиг? А вон тот – вроде ничем не выделялся, а как с тех пор вырос! Природа успеха кажется в такие минуты непредсказуемой стихией, в которой слишком много зависит от случайности, если не от мистики. Но на самом деле все закономерно. Успех – это результат качества амбиций. Добивается его тот, кто способен думать или хотя бы чувствовать на длинные дистанции.

У кого-то в студенческие годы была мечта – купить машину. Он быстрее всех заработал первые деньги, но не стал их вкладывать в свое дальнейшее будущее – он просто купил машину и стал на ней кататься, наслаждаясь жизнью. Все, дальнейшего пути он не видел, мечта другого размера в него просто не помещалась. Кто-то идет дальше и дорастает до собственного магазина. Но чтобы создать сеть магазинов – нужно уже уметь строить сложные отношения, доверять, делиться. И если ты не способен себя менять, ты навсегда остаешься со своим магазином. Кто-то идет еще дальше, дорастает до собственного небольшого завода и останавливается на этом. А кто-то продолжает движение еще, и еще, и еще. Не потому, что ему нужно больше денег, а потому, что если человек способен двигаться вперед, то он просто не может не двигаться вперед. Это закон природы, который действует безотказно.

Мы продали весь свой сервисный бизнес и с удивлением обнаружили, что в двадцать восемь лет стали долларовыми миллионерами. На вырученные деньги стали активно закупать тяжелую строительную технику: краны, бульдозеры, бетономешалки. Труднее всего было найти людей: за девяностые годы большинство строителей и инженеров либо разбежались по другим нишам, либо деградировали. Пришлось делать ставку на молодых и дерзких выскочек. Свой первый дом, обычную панельную пятиэтажку на тридцать шесть квартир, мы строили в режиме самообучения.

Тогда уже все мы понимали, что за стройкой будущее, но, конечно, не могли предвидеть того бешеного роста цен, который вскоре начался. За 3–4 года оборот нашей компании достиг 100 миллионов долларов. Можно было строить что угодно, как угодно, для кого угодно – любое жилье продавалось. Это время было похоже на удачную путину – когда рыба идет по реке одним сплошным потоком. Но именно тогда нам стало ясно, что если мы будем просто кайфовать от шальных денег и не станем прямо сейчас развиваться на перспективу, то похмелье от этого кайфа будет очень тяжелым. Пора было учиться – управлению, развитию, мировому опыту. Бизнес мы сделали сами, на коленке, по наитию, и только теперь, через десять лет после старта, решили наконец понять – что же это такое.

«Однажды путник увидел в лесу дровосека, который надрывался, пытаясь тупой пилой спилить большое дерево. Путник спросил его: «Уважаемый дровосек, почему бы вам не наточить свою пилу? Дело пойдет куда быстрее». «У меня нет времени точить пилу – мне пилить надо!» – простонал дровосек, вытирая пот со лба».

Очень многие компании в то время действовали именно как герой этой притчи, которую сегодня можно услышать на каждом втором бизнес-тренинге. Вскоре большинство из них потеряют контроль над издержками, превратятся в финансовые пирамиды и разорятся. Мы же стали инвестировать в свой потенциал. Сначала организовали собственное производство стройматериалов, чтобы не зависеть от поставщиков. Потом поняли, что такое маркетинг, начали всерьез изучать спрос, научились вести себя на рынке осмысленно. Мы решили делать ставку на качественное жилье экономкласса. Грандов национальной строительной отрасли, которые были слишком сыты благодаря крупным госзаказам, эта ниша тогда еще не интересовала. Поэтому за несколько лет мы относительно легко стали в ней лидерами, а потом начали завоевывать новые территории.

Наконец, мы первыми в Казахстане пропустили весь свой менеджмент через курсы МВА. Тогда еще мало кто из предпринимателей понимал, зачем это нужно – ведь и так всё идет хорошо. Наши сотрудники плакали, кололись, но все-таки продолжали грызть кактус науки. Ведь это самое трудное – перекраивать собственное сознание. Мозг начинает отчаянно сопротивляться. Но вскоре мучительные усилия дали результат – люди всерьез втянулись в процесс перемен. Мы начали грамотно налаживать управленческие процессы, научились управлять издержками и в результате к 2007 году отстроили управление компанией по понятным всему миру международным стандартам. Наша доля на рынке недвижимости города поднялась до 18 процентов, а численность холдинга превысила 4 тысячи человек. Казалось, что нет уже такой силы, которая способна помешать этому безудержному движению вперед…

Тогда мы еще не слышали одну из важнейших мудростей гонщиков «Дакара»: если ты едешь отлично, у тебя все получается, ты идеально проходишь повороты, сам себе нравишься – срочно убирай ногу с газа. Сейчас обязательно что-то случится.

Белое солнце пустыни

В январе 1977 года африканские туареги обнаружили в ливийской пустыне умирающего белого человека. Они доставили его в ближайшую больницу, а потом переправили на родину. Им оказался французский мотогонщик Тьерри Сабин, который потерялся во время ралли Абиджан – Ницца и три дня провел под палящим солнцем. Но вместо того чтобы возненавидеть пустыню, которая его чуть не убила, он проникся к ней еще большей любовью. Тьерри решил, что те места, в которых он чудом остался жив, отлично подойдут для нового большого ралли, на котором каждый гонщик-любитель сможет проверить свои способности. В том же году он разработал правила и первый маршрут новой гонки.

Так появился проект «Париж – Дакар», который с тех пор стал самым сложным и длинным ралли-марафоном на планете. Первый старт был дан 26 декабря 1978 года на площади Трокадеро в Париже, а финиш состоялся в столице Сенегала Дакаре. В гонке приняло участие 90 мотоциклистов, 80 экипажей на автомобилях и 12 на грузовиках. На протяжении трех недель участники преодолели 3168 километров сложнейших спецучастков, трасса прошла по территории Франции, Алжира, Нигера, Мали, Верхней Вольты и Сенегала. Из 182 участников успешно финишировали только 74.

От судьбы не уйдешь – основатель «Дакара» Тьерри Сабин все-таки погиб в пустыне. 14 января 1986 года вертолет, на котором он летел, потерпел крушение во время внезапной песчаной бури в дюнах Мали. Но придуманный этим человеком ралли-марафон оказался более живучим. Правила усложнялись, трасса становилась все более непростой, скорости росли – но с каждым годом «Дакар» привлекал все больше отчаянных гонщиков со всей планеты, желающих помериться силами с природой, друг другом, а главное – с самим собой.

Обо всем этом я еще ребенком читал в газетах и журналах, которые мама приносила с почты. «Советский спорт», «Техника молодежи», «За рулем» – иногда там мелькали заметки о «Дакаре», ведь советские гонщики на «Нивах» тоже принимали в нем участие. Картинки, которые я вырезал и наклеивал в альбом, казались мне тогда сказочными, а мечта когда-нибудь самому поучаствовать в этой гонке – несбыточной.

Единственным доступным мне автомобилем был старый отцовский «Москвич», который уже не первый год стоял в гараже, насмерть парализованный. Чтобы его воскресить, нужно было разобрать двигатель. Отцу было недосуг, да и некуда нам было на нем ездить. Однажды я взял инструкцию по эксплуатации, прочитал ее от корки до корки, перебрал и заменил поршневую, отец позвал знакомого механика, он выставил зажигание, и, ко всеобщему удивлению, «Москвич» сразу поехал! За этот подвиг отец разрешал мне на нем кататься сколько угодно и куда угодно. Я был счастлив и неимоверно крут. Это было второе «получилось!» моего детства – после того школьного кросса, на котором я после летних тренировок занял первое место.

Потом была учеба, бизнес, работа на износ, нездоровый образ жизни – все как у людей. Следующий серьезный шаг в сторону «Дакара» я сделал неосознанно. Мы с моим партнером Бауыржаном Исабаевым и нашими общими друзьями просто решили поохотиться. Например, на волков.

Зубами щелк!

Охота на волков в Казахстане – это особенная охота, гораздо более честная, чем в песнях Высоцкого. Никаких красных флажков, никаких вертолетов и винтовок с оптическими прицелами. Сотни, а то и тысячи километров люди идут за зверем по следу на джипах и снегоходах. По степи, оврагам, камышам, по снегу, в мороз. Состязание между человеком и волком продолжается несколько дней, и шансы у обоих на этой охоте равны.

Волк – это большой, сильный и вопреки народным сказкам невероятно умный зверь. Его размеры вполне сопоставимы с человеческими: длина без учета хвоста достигает 160 сантиметров, высота в холке – 86 сантиметров, а самый крупный из известных науке волков весил 80 килограммов. Образ жизни тоже недалек от нашего: эти звери моногамны, имеют сложную социальную организацию и строгую иерархию. Но в случае опасности тут же разбегаются по одному, чтобы потом снова собраться в стаю.

В девяностые годы охота была почти свернута – в результате в казахской степи расплодилось огромное количество волков. Все чаще их добычей становился домашний скот. Эти звери вырезали кошары подчистую, а что такое для степного жителя потеря всего скота? Это все равно что пожар для горожанина. Полное бедствие, хозяйство нужно начинать с нуля. Пастухи и чабаны звонили в охотхозяйства: «Пожалуйста, сделайте что-нибудь, нет житья от хищников!»

Позже мы поняли, что преследование волка очень похоже на «Дакар». Только на ралли-марафоне у тебя в руках путевая легенда, а здесь – звериный след. Сначала нужно его найти. Для этого мы какое-то время кружим по степи. Обнаружив его, пытаемся определить, когда здесь прошел зверь. Об этом свидетельствует степень припорошенности отпечатков, состояние помета. Если не более пяти часов назад – шансы велики. Волк передвигается со средней скоростью 40–50 километров в час, так что догнать и не сбиться со следа можно, только если ехать не слабее 70 километров в час по снегу, по пересеченной местности.

Казахстан – страна малонаселенная, на протяжении тысячи километров пути может не оказаться ни одного города, да и поселки встречаются крайне редко. Так что охота превращается в экстремальное мероприятие. Идешь по следу сутками, ночуешь в машинах, начинаешь даже думать по-волчьи. Вот он перешел с ходячего шага на маховый. Это значит, что разрыв между вами не более десяти километров – именно на таком расстоянии этот зверь слышит звук снегоходов. Иногда кажется, что волк тоже умеет думать по-человечьи, путать следы у него получается мастерски. Он уже давно в курсе, что чем тверже снег, тем хуже след и ниже скорость преследователей, поэтому очень искусно выбирает маршрут по слепым участкам, выигрывая время. Есть и другие уловки, которыми невозможно не восхищаться. Вот, например, рядом с его следом идет твердая автомобильная колея. Волк, не будь дураком, тут же начинает идти по ней, и след теряется. По этой колее он проходит метров сто, а потом делает из нее гигантский прыжок в сторону и уходит. Приходится кружить вокруг, терять время. Похожий маневр он может совершить еще хитрей: пятится задом по собственным же следам, а потом все тот же прыжок в сторону – метра на три-четыре. Прием особенно эффективный, если за этим расстоянием – кустарник или обрыв, недоступный для обозрения.

Это только в детских сказках лиса умная, а волк «тормоз». На самом деле даже человеку непросто тягаться с этим зверем в хитрости и умении решать сложнейшие задачи. Иной раз бывает так: снежный покров идеальный, идешь по нему на огромной скорости, и вдруг бац – нет следа! Ты стоишь как дурак и глазам своим не веришь. Даже в небо на всякий случай глянешь – ну, не мог же он улететь, в конце концов! А волк вот что делает: ложится и, перекатываясь с боку на бок, преодолевает метров тридцать-сорок, не оставляя следов. А потом встает и уходит в перпендикулярном направлении по высокой сухой траве. Пока ты сделаешь несколько кругов на снегоходе, пока раскусишь эту хитрость – он выиграет у тебя минут двадцать-тридцать, а это огромный отрыв. За это время он придумает еще какую-нибудь хитрость, выиграет еще минут десять-двадцать. Так он постепенно увеличивает свои шансы на спасение, дотягивает до темноты и в конце концов уходит от преследования.

Но даже когда ты его уже настигаешь – волк иногда отчебучивает такое, что хочется дать ему приз зрительских симпатий и отпустить с миром. Вот уже его хвост мелькает на горизонте, разрыв сокращается – два километра, один, восемьсот метров. Впереди последний бугорок, за ним-то мы уж точно его догоним. Ты вылетаешь с этого бугорка – и… чистый горизонт километров на пять вперед. Что такое?! Куда он мог деться?!! Достаешь бинокль, смотришь в него во все глаза – пустота. Только телеграфный столбик метрах в пятистах торчит. Приближаешься – и вдруг из-за него на тебя выскакивает волк. Оказывается, он все это время стоял за ним. На задних лапах, вертикально!

Волк никогда не сдается. Даже когда ты в него уже стреляешь – он на тебя бросается и борется за жизнь до последнего. Волчий оскал – это вообще особая тема. Ощущения, которые в тебе пробуждаются в этот момент, невозможно описать словами. Все тысячелетия человеческой цивилизации исчезают в одно мгновение, в тебе пробуждается бешеная природа, ты забываешь даже слова – хочется лишь зарычать в ответ. Так что в борьбе человека и волка побеждает все-таки волк. Всегда.

Наша последняя серьезная охота выглядела так. Мы взяли сразу три следа – один арлан (вожак) и две суки. Это был конец февраля, уже время гона, значит, самки беременны. Все три следа спустились к речке, и мы долго шли за ними по руслу. И вот, когда между нами осталось меньше километра, арлан вдруг остановился и ушел направо, в степь, а суки пошли дальше по руслу. Вот, думаем, дурень, пока ты идешь по реке, у тебя ведь есть хоть какие-то шансы, там деревья, камыш, слепые участки. Да и темнеет уже, еще немного – и конец сегодняшнему сафари. А в степи мы тебя по-любому догоним. И действительно догнали. Когда расстояние между нами стало минимальным, зверь забрался на большой сугроб и развернулся нам навстречу. Огромный такой волчара, я раньше таких не видел. Один снегоход подъехал, второй, третий. А он на нас ноль внимания. Он повернулся в том направлении, куда ушли две самки, и начал выть.

Волчий вой – это не эмоции, это информация. По разнообразию и диапазону голосовых средств волки превосходят всех животных на планете, кроме людей и летучих мышей. Они способны передавать друг другу на огромные расстояния сложнейшие сообщения. Известны даже редкие случаи, когда язык волков понимали люди – например, эскимос по имени Утек, описанный канадским биологом и писателем Фарли Моуэтом. Мне в тот момент тоже стало казаться, что я понимаю эти звуки. Этот огромный волк выл так, как будто нас не существовало – торжествующе. Он развел своих врагов, как пацанят, спас потомство, выполнил миссию, попрощался со своими самками и теперь готов достойно умереть. Мы стояли, смотрели, слушали и не смели стрелять. Наконец, подъехал на снегоходе третий охотник из нашей команды и, не врубаясь в ситуацию, в азарте с ходу убил зверя наповал. Звук выстрела затих, и в полной тишине в морозном воздухе мы услышали со стороны реки ответный прощальный вой тех двух самок. Меня в этот момент пробил какой-то священный озноб. Судя по лицам моих товарищей, с ними было то же самое. После этого случая мы стали завязывать с волками.

Когда мы возвращались с этой охоты, я вышел с Бауыржаном на связь: «Баур, скажи, только честно, тебе что больше нравится в этой охоте – стрелять или носиться по степному бездорожью? Прием…» – «Айдын, не знаю, как тебе, а мне уже давно больше нравится второе. Прием…» – «Может, тогда просто займемся гонками? Меня тут недавно познакомили с хорошим тренером из России. Прием…» – «Заметано! Конец связи».

Висит груша

К тому времени мы уже были обеспеченными людьми, гоночные машины стали нам по карману. Но в тот день, когда с меня сняли мерку для первого в моей жизни несгораемого комбинезона, появилась сильная дополнительная мотивация. Выяснилось, что форма моего тела стала грушевидной! Талия шире, чем плечи. Я чуть с ума не сошел. Я бегом побежал в фитнес-клуб. Там мое отчаяние лишь окрепло. Оказалось, что я и штангу-то почти не жму, и на беговой дорожке у меня на первой же минуте одышка – в общем, полная физическая деградация в 34 года.

Отныне мой рядовой день выглядел так: в семь утра фитнес, потом работа, вечером рулежка. В Казахстане из гонок есть только автокросс. Начали мы зимой, поэтому выбор был невелик – зимние трековые гонки на льду. Их особенность в том, что нужно ездить вообще без тормозов, на одном газу. Разгоняешься, заходишь в управляемый занос, врубаешь пониженную передачу и снова газуешь. Со стороны смотрится очень красиво – особенно когда в занос идут сразу несколько автомобилей, веером. И кто правильно рассчитал угол атаки, тот на этом повороте может выиграть доли секунды. А как заканчивается траектория поворота, на прямой начинается долбежка – кто кого. Тоже зрелищно, болельщикам нравится.

Но из кабины пилота все выглядит совсем по-другому. После первой же тренировки мы были мокрыми, как мыши. От стресса и перегрузок внутричерепное давление скакнуло так, что глаза выпрыгивали из орбит. Приходилось останавливаться, снимать шлем, приходить в себя. Вечером первого дня очень хотелось бросить это дело, на вторую тренировку мы волокли себя силком. Тренер выслушал нас и говорит: это у вас не здоровье, это у вас страх. Адаптируетесь, перестанете бояться – и все придет в норму.

Так и произошло. Вскоре мы уже по полной включились в рулежку: правила пилотирования, угол атаки, угол поворота. Параллельно ходили в спортзал, приводили себя в норму. Автокросс хоть и сидячий вид спорта, но физические нагрузки там очень серьезные. Нужно иметь сильные мышцы спины, чтобы беречь позвоночник, нужно серьезно тренировать руки, ведь даже если твоя машина с гидроусилителем, активная рулежка все равно тяжелый физический труд. Наконец, автогонка требует большой выносливости, это огромный расход энергии, сопоставимый с реальным беговым марафоном. Перед каждым «Дакаром» я подсушиваюсь до 75 килограммов и все равно за две недели гонки теряю еще 6. Просто сидя в кресле автомобиля. На одних нервах.

На наше первое соревнование тренер заманил нас обманом: «Послезавтра едем в Павлодар. Ездить я вас научил, теперь вам нужна практика контактной борьбы». – «Куда? В Павлодар?! Так там же чемпионат Казахстана! Не рановато ли?» – «Да какой там чемпионат, господи! С кем там соревноваться? Знаю я всех этих чемпионов, ничего особенного».

Приезжаем в Павлодар. Ага, ничего особенного! Огромный зимний ипподром, всё по-взрослому, уйма народа, на старте – экипажей двадцать, все матерые человечищи. Мы сбоку прижались, мандраж пробивает, а тут еще на построении начали объявлять участников: мастер спорта такой-то, мастер спорта такой-то, чемпион Казахстана, мастер спорта СССР. Дошли до нас: «Рахимбаев! Безразрядный! Исабаев! Безразрядный!» Вся шеренга на нас обернулась – это что еще за явление природы?! Мы стоим бледные, готовы сквозь землю провалиться вместе со своей безразрядностью. А тренер сидит на первом ряду трибун – и угорает.

Гонка была сумасшедшая. На втором заезде мы оба перевернулись – причем не по собственной вине, а благодаря посторонней помощи. Новичкам обычно устраивают что-то вроде обряда посвящения: перед поворотом чуть-чуть поддевают бампером в зад, машину тут же начинает крутить: сможешь вытянуть – молодец, не сможешь – учись, студент. После такого «боевого крещения» многие сходят с дистанции, но мы настырные: очухались, подремонтировались, получили от тренера новые указания – и снова в бой. Естественно, закончили гонку в хвосте, но все-таки продержались. На финальном построении соперники уже смотрели на нас по-другому.

За 2007 год мы объездили все соревнования Казахстана, и слово «безразрядный» потихоньку от нас отстало. Менялись к лучшему и наши автомобили. Начинали на вазовских «восьмерках» – конечно, полностью адаптированных для автогонок, с расточенным двигателем, но все-таки старых и раздолбаных. Вскоре приобрели в Тольятти гоночные версии «Калины» по 56 тысяч долларов каждая: мощность 210 лошадей, вес всего 700 килограмм, динамика очень хорошая. Но мы с самого начала понимали: автокросс – это только этап, наши планы гораздо серьезней. Вскоре мы пересели на японские машины и стали уже вплотную готовиться к ближайшему «Дакару».

Красная кнопка

Даже когда ты идешь к большой цели, ничто не мешает соединить полезное с приятным. Чтобы подготовка к ралли-марафону не наносила урон и без того вечно страдающей семейной жизни, мы с друзьями придумали новый вид досуга – трофи-караван. Сажаем в машины жен, детей, грузимся продуктами, забиваем в GPS-навигатор точки и – вперед. Маршрут – только по пересеченной местности. Ночуем в палатках, еда на костре, дети в восторге. Для них это очень хорошая школа ответственности: в городе им обычно ничего нельзя – спички не бери, чайник не трогай, тут обожжешься, там расшибешься. А тут – все наоборот. По правилам, дети у нас всегда отвечают за костер. Они должны сами раздобыть дров, разжечь огонь и всю ночь по очереди дежурить, чтобы он не погас. Такие путешествия очень объединяют семью, мы за год столько не общаемся, сколько за эти пять-шесть дней. Мобильной связи нет, Интернета нет, есть только родные и близкие люди – красота!

Начали мы с родного Алтая, потом сгоняли на Чарынский каньон, съездили на Аральское море. Постепенно увеличивался круг участников этих путешествий и их география. Параллельно с подготовкой к «Дакару» мы объездили всю Монголию и Памир. Каждый новый маршрут прокладывали все дальше и дальше по планете: Каспий, Кавказ, Кападокия. Наметили добраться через Сирию и Ливию до Гибралтара, но помешали войны. В конце концов, мы поставили себе понятную и простую цель – до конца десятилетия постепенно объехать за рулем, семейными экипажами весь земной шар: Африку, обе Америки, Австралию, Новую Зеландию. В этом году готовимся к Ирану.

Пока самое яркое впечатление – это Монголия. Конечно, другие страны тоже по-своему прекрасны, но Монголия – это путешествие не только в пространстве, но и во времени. Мы проехали по этой стране 2500 километров и не увидели ни одной опоры электропередач. Мы как будто провалились на тысячу лет назад. Самая распространенная картинка – повозки на больших деревянных колесах, запряженные яками. На них монголы передвигались еще во времена Чингизхана. В этой стране живут всего 2,3 миллиона человек и 82 миллиона скота. Как-то сразу становится понятно, что люди – не единственные существа на этой планете.

Но одновременно мы с Бауыржаном участвовали и в настоящих гонках, нагуливая опыт перед своим первым «Дакаром». В 2007 году пересели на Nissan Pathfinder и приняли участие в «Шелковом пути». Познакомились там с командой КамАЗа во главе с легендарным российским гонщиком Владимиром Чагиным. Первый вопрос, который мы им задали, нас действительно волновал: «Ребята, наш казахстанский ландшафт – это похоже на «Дакар»?» «Не беспокойтесь, – ответили ребята, – очень похоже». Потом мы и сами в этом убедились: тот же мелкосопочник, те же степи, пески, дюны. Даже проклятый саксаул здесь рвет своими шипами колеса с таким же остервенением.

Наконец, мы получили лицензию на «Дакар», но сначала решили поехать в Марокко, чтобы принять участие в этапе Кубка мира. Считается, что это максимально приближенная к «Дакару» трасса. Кроме того, такие гонки дают рейтинг, по результатам которого тебе потом присваивают бортовой номер и определяют твое место в расстановке пилотов на старте. А это очень важно: чем раньше стартуешь, тем меньше нужно обгонять и тем больше шансов закрепиться в числе лидеров. Но мне в последний момент пришлось отменить свое участие в марокканской гонке: не пустили чрезвычайно важные дела по бизнесу в разгар кризиса. А мой друг Бауыржан поехал. И сразу же получил очень жесткий, серьезный урок.

На ралли у любой машины на самый крайний случай есть красная аварийная кнопка. Каждый гонщик мечтает ее никогда не нажать. За тобой тут же вылетает вертолет, тебя эвакуируют, но ты автоматически сходишь с дистанции и проигрываешь.

В последний день марокканской гонки за шесть километров до финиша машина моего друга получила сильнейший удар. Ничего не поломалось, можно было ехать дальше, но штурман не мог пошевелиться из-за адской боли. Три километра превратились в страшную пытку – крик, слезы градом, скрежет зубов. Наконец, штурман не выдержал: «Всё, больше не могу!!!» Потом врачи диагностировали у него компрессионный перелом позвоночника. А в тот день они с Бауыржаном сидели и минут пять смотрели на эту красную кнопку. Первый в жизни этап Кубка мира. Очень хороший результат. Три километра до финиша… Но все-таки они ее нажали. Проиграли гонку, зато спасли человека.

В январе 2008-го мы наконец вылетели в Лиссабон на свой первый «Дакар». Чувствовали себя уверенно. Но полоса невезения в тот год оказалась жирной. За день до старта из-за угрозы террористического акта гонку отменили – впервые за всю ее многолетнюю историю. А вскоре организаторы приняли решение о переезде «Дакара» в Южную Америку. Мы вернулись в Астану, заварили свои ангары с машинами, надели рабочие галстуки, и три долгих года нам было не до ралли – надо было спасать бизнес. Потому что в конце 2007 года его шатнуло так, что не дай бог испытать никому.

Снова бум!

Нет, это был не мировой финансовый кризис 2008 года. В Казахстане разразился свой собственный кризис – гораздо более болезненный и глубокий, чем в России, причем создан он был во многом искусственно. В 2007 году внезапно перекрылся доступ к внешним займам. Никто не ожидал, что последствия этого решения станут настолько катастрофическими, особенно для строительной отрасли. Без кредитов покупательская способность рухнула отвесно, количество сделок сократилось на порядок, цены упали, подъемные краны замерли, компании стали разоряться одна за другой, в стране появилась целая армия «обманутых дольщиков», которая все смелее выходила на улицы.

А мы к тому времени уже были в пятерке лидеров строительного рынка, 128 миллионов долларов оборота, 4 тысячи сотрудников, компания только что вышла на фондовый рынок, планов громадье. И вдруг – оборот уменьшился в 6 раз, долги превысили показатель EBITDA в 48 раз, количество сотрудников пришлось сократить вчетверо. В общем, адреналина нам стало хватать и без «Дакара».

Кризис растянулся на три долгих года. Чтобы получить деньги на достройку объектов, нам пришлось заложить в банк практически все активы, заработанные за эти годы, включая собственные дома. На работу мы каждый день ходили мимо толпы людей, как сквозь строй. Но мы не сбежали и не воспользовались процедурой банкротства, чтобы сбросить с себя неподъемные обязательства. В этот момент я снова встал перед тем же выбором, что и тогда, в шахтерском Экибастузе, на встрече с бандитами. Выиграть текущую ситуацию, но проиграть будущее, или пойти на риск, но выстоять и тем самым приобрести шанс на дальнейшее развитие? Мы выбрали второе.

В 2008 году я полетел в Москву на тренинг Филиппа Котлера – это именитый человек, гуру маркетинга, мне казалось, что он знает ответы на все вопросы. И когда пришло время общения с залом, я его спросил: «Как поступить нашей компании? У нас есть три тысячи не проданных квартир. Мы держим цены четыре месяца. Что нужно сделать, чтобы перезапустить рынок? Опускать цены или держать их дальше, ждать лучших времен?» Он отвечает: «Конечно, надо опускать цены». Тогда я уточняю: «Мы лидеры рынка, на нас все смотрят, и если мы опустим цены – то их опустят все, и рынок рухнет окончательно». Гуру задумался, но так и не смог ответить. Сказал, что ему нужно время на размышления. В этот момент я окончательно повзрослел. Я понял, что никакой умный дядя не выручит. Филипп Котлер – выше его в маркетинге только вселенная. И если даже он не знает, что делать, значит, это знаешь только ты сам.

Мы, как подорванные, стали хвататься за любые подряды. Готовы были работать в ноль – лишь бы сохранить команду. Живые заказы тогда можно было найти либо у государства, либо в России, которую к тому моменту еще не накрыло. Мы сошлись с Сергеем Полонским и едва не стали генподрядчиком печально известной «Кутузовской мили». Месяца два вели с ним переговоры, практически жили в офисе MiraxGroup. В Москве тогда на строительном рынке было время жирных котов – меньше чем за 500–600 долларов маржи генподрядных с квадратного метра никто не работал. А мы предлагали за 250 долларов сделать все в комплексе, с продажами. Но в день подписания договора Полонский вдруг внес неприемлемый для нас пункт о том, что сотрудничество с ним исключает для нас возможность работы с другими российскими партнерами. Для нас это было, во‑первых, невыгодно, потому что мы уже вели четыре проекта, а во‑вторых, унизительно – все-таки BI Group была на тот момент состоявшейся компанией и построила в пять раз больше площадей, чем Mirax. Мы гораздо лучше разбирались в рынке, были эффективней организованы, умели управлять издержками. Да, нам плохо, да, кризис. Но мы точно не будем карманной компанией.

Прощаясь, я дал Сергею дружеский совет: аккумулируй кэш, тучные времена кончаются. У меня даже сохранилась бумажка с моим прогнозом по MiraxGroup. В ней мы сделали вывод – у компании есть три месяца, потом будет поздно. Сергей тогда отмахнулся: «Это ты говоришь из-за обиды, что контракт не подписали». Когда мой прогноз с точностью до двух недель подтвердился, я позвонил в Москву и позвал его с друзьями в Астану. Мы к тому времени уже начали потихоньку выкарабкиваться, у нас появились первые государственные контракты, мы стали строить автомобильные трассы, железные дороги, стадионы, заводы. Государство включило нас в число подрядчиков мегапроекта «Западная Европа – Западный Китай», новой версии Великого шелкового пути. Рынок потихоньку возрождался, и мы выходили из кризиса более сильными, чем вошли в него. Нам удалось сохранить главное – команду, силы, средства. Так что теперь на любое шевеление на рынке мы реагировали молниеносно. И очень скоро стали лидерами национальной строительной отрасли.

Жаль Сергея, он хороший парень, энергичный, амбициозный. Я готов был поделиться с ним своим кризисным опытом, он бы ему пригодился. Возможно, для него это был последний шанс. Но в ответ Полонский лишь поблагодарил за приглашение и сказал, что сейчас ему не до того: нужно спасать бизнес. Наверное, он не слышал притчу о дровосеке и ненаточенной пиле.

Первый старт

Бизнес – это концентрированная форма жизни, а «Дакар» – это концентрированная форма бизнеса. Он очень хорошо оттачивает правильное мышление. В жизни последствия твоих ошибок могут не наступить никогда. В бизнесе платить приходится за все, но не обязательно сразу. На «Дакаре» результаты твоих решений наступают молниеносно.

В 2012 году после вынужденного четырехлетнего перерыва мы решили вернуться к своей мечте. Вскрыли ангары, привели в чувства машины и весь год изъездили на этапах Кубка России и мира. Потом отправились в Абу-Даби – оттачивать мастерство езды по пескам. Мы любим пустыни и умеем по ним ездить, но в Казахстане они в основном плоские, а в Абу-Даби много дюн.

Искусство езды на машине по дюнам чем-то похоже на навыки серфингиста. Подъезжаешь к вершине, сбиваешь ее верхушку, она идет вниз – и ты вместе с ней скользишь по склону, как на волне. А внизу, перед самым подножием, бьешь по тормозам – весь песок за тобой уходит вперед, создает пологий съезд, ты по нему проходишь на газу и резко стартуешь вперед. Пески – это шанс. На «Дакаре» караван заходит в пустыню в одном порядке, а выходит совсем в другом. Опытному гонщику дюны дают много возможностей выиграть драгоценные секунды и вырваться вперед.

В январе 2013 года моя мечта наконец осуществилась: мы с Бауыржаном вышли на старт. Заполнили все анкеты, поставили 28 подписей о том, что организаторы ответственности за нашу жизнь не несут, указали аэропорт для доставки тела в случае гибели и разошлись по своим экипажам. Под задницами у нас были недорогие машины «Тойота» – сами по себе неплохие, но техобслуживание оставляло желать лучшего: до именитых конюшен мы еще не доросли.

Как вообще выглядит финансово-техническое закулисье «Дакара»? Все зависит от амбиций и финансовых возможностей гонщика. Если ты выступаешь в категории Т 2 (любительская) и тебе нужно просто добраться до финиша, достаточно взять в аренду то, что дают: 100 тысяч евро будет стоить сама машина плюс еще 50 тысяч обслуживание. Если ты претендуешь на что-то большее – цена начинает расти. Следующая ступенька качества – 200 тысяч евро, затем – 350 тысяч. Наконец, топовые конюшни – Mini, Toyota, Peugeot – это уже до миллиона.

Но из желающих выложить этот миллион стоит огромная очередь. Право эти деньги заплатить нужно еще заслужить. Мировым производителям слабые пилоты не нужны – это урон бренду. Контракты заключают лишь с теми, кто поднялся во вторую или хотя бы третью десятку. Что же касается первой, то там, как правило, немного коммерческих пилотов, в основном – профессиональные, именитые гонщики, за которых платят спонсоры.

Как закончился мой первый «Дакар», я уже рассказал в первой главе: на десятый день при неудачном обгоне мы влетели в утес, едва остались живы, потом 28 часов боролись за право продолжить гонку, но были сняты с дистанции по техническим причинам. Бауыржан дошел до конца и финишировал 66-м.

Но этих десяти дней мне хватило, чтобы оглядеться, сориентироваться и познакомиться с интересными людьми из топовых конюшен. У меня сложились дружеские отношения с именитым аргентинским гонщиком Лучио Альваросом из команды Toyota Overdrive. Он познакомил меня с боссом, и мы договорились, что после «Дакара» приедем к ним на переговоры в Бельгию, где находится штаб-квартира команды. В результате мы оказались в команде Toyota. Взяли, честно говоря, со скрипом, но этот аванс в следующем году я полностью отработал.

Вынос мозга

«Дакар» – это не только физический, но и интеллектуальный вид спорта. Может быть, даже самый интеллектуальный из всех существующих. И уж во всяком случае, он точно опережает по этому параметру шахматы.

В каком еще виде соревнований ты должен на протяжении многих часов решать по несколько задач в секунду? Даже шахматный блиц – это лишь слабое подобие того, что творится в кабине дакаровского автомобиля.

Команда штурмана: «150 метров, вилка влево, курс 275!» 150 метров на скорости 160 км/ч – это доли секунды. Ты должен сориентироваться по приборам, оценить поверхность дороги и принять решение. А эти 150 метров еще и зигзагами идут. Плюс неизвестная величина, потому что «вилка влево» – это все за холмом. И вот ты вылетаешь по ту сторону холма и в полете понимаешь, что вилка – это не две дороги, а пять! И до приземления ты должен угадать по приборам, в какую из них курс составит 275 градусов. А еще бывают и ошибки в легендах маршрута. Из 500 поворотов 2 организаторы точно мажут, и никто не знает, будет ли этой пятый поворот или пятьсот пятый. Мозг, как компьютер, постоянно обрабатывает меняющуюся картинку, сканирует поверхность бездорожья.

Не успел ты справиться с этой задачей, как звучит следующая: «После шпильки влево, направо, вилка вправо!» Шпилька – это значит траектория 140 градусов. И цель – не просто пройти очередной маневр, а выиграть на нем время. Каждый день «Дакара» – это 500–600 поворотов. Плюс еще пара сотен оврагов, бугров, взлетов. Если на каждом ты отыгрываешь 0,2–0,5 секунды, то за день нагоняешь минуту-полторы. А если те же доли секунды теряешь – то за день отстаешь на то же самое время. Поэтому голова кипит, а на пятый час батарейки просто начинают садиться. Ты соображаешь все медленней, уставший мозг инстинктивно сбавляет ход, нога на педали газа непроизвольно начинает сачковать. Конечно, приходит на помощь питание. Обычные энергетические батончики, плюс гели, специальные напитки. Командный доктор каждое утро выносит большую корзину, ассистент подсказывает: если день жаркий – лучше одни гели, если день длинный – другие, песчаный этап – вон те, а день высокогорный – вот эти. Сначала в ход идут энергетические, ближе к концу дня, как правило, кофеиновые – чтоб встряхнуло. Употребляешь каждые полчаса, почти как на беговом марафоне.

Способность пройти равномерно весь дневной спецучасток – это и есть показатель высшего класса. Мощность машины в этой гонке, конечно, имеет огромное значение. Но не меньше зависит и от мощности головы. На «Дакаре» побеждают обычно расчетливые и скромные ребята. Некрикливые. Бешеные харизматики высоко не поднимаются. Даже если это титулованные гонщики типа того же Робби Гордона, любимчика американской публики. Он действительно сверхпрофи, в Америке выиграл все, что можно, и сделал заявление: «А теперь я возьму «Дакар»!» Ага! Уже седьмой год подряд берет, даже в десятку еще не попал ни разу.

Второй старт

В 2014 году мы с Володей Демьяненко, одним из лучших штурманов России, стартовали с 42-й позиции, но в первый же день поднялись на 19-е место. Потом прорывались даже в десятку, но из-за досадной поломки, которая сожрала у нас 3 часа, в общем зачете финишировали 17-ми. Очень хороший результат для первого финиша на «Дакаре». Особенно учитывая тот факт, что на восьмой день мы оба едва не стали трупами.

Это было снова в Аргентине. Мы шли по длинному узкому серпантину после дождя. Рулежка на такой трассе выглядит так: перед каждым поворотом ты пускаешь машину в занос, зад у тебя идет веером, а нос просто огибает угол поворота. Все это время ты видишь перед собой огибаемую стену, а как только она кончается и открывается новый участок дороги – уходишь вперед. И таких поворотов в тот день у нас было штук двести. Трасса каменистая, заносы устойчивые, шли хорошо. Но накануне был дождь, с гор натекла грязь, которая кое-где образовала промоины. Мокрая глина – это очень опасная вещь: попадая в нее, машина становится неуправляемой. И вот на очередном повороте мы на хорошей скорости влетели именно в такую жирную лужу. Ширина дороги метров шесть, за краем трехсотметровый обрыв, и нас неумолимо понесло прямо в него.

Накануне при таких же обстоятельствах в пропасть улетела машина с группой журналистов, все погибли. В подобных случаях на дно ущелья долетает сплющенная консервная банка, останки машины разбирают горные пастухи – в хозяйстве всё сгодится. Краем глаза я уже вижу пропасть – всё, бесполезно, мы умерли! Говорят, что в таких случаях за доли секунды перед глазами проносится вся жизнь. Фигня все это, ничего не проносится, просто ужасно обидно! Сначала обидно за «Дакар». Потом ты успеваешь понять: да что там «Дакар», за жизнь обидно! Столько всего еще надо сделать, у тебя огромная компания, интересные задачи, ты только-только вышел на новые перспективы, и вдруг – из-за какой-то лужи…

Одно заднее колесо зависло в воздухе, но я продолжал отчаянно давить на газ – сработал навык, полученный на зимних трековых гонках. И вдруг… В последнюю секунду второе колесо зацепилось за какой-то тщедушный кустик, потом за камешек, за травинку – и наконец машина все-таки вошла в управляемый занос! Мы вернулись на дорогу, а впереди уже следующий поворот. Меня бил колотун, пот катился градом, но я орал: «Курс! Курс! Володя, курс!» А Демьяненко мне шипел в переговорку: «Подожди… У меня ноги отказали…» Я сбавил темп, аккуратно прошел вслепую несколько виражей. Минута тишины, две, три… Наконец, слышу привычный голос: «150 метров, влево курс, 185!» – «Как ноги?!» – «Кажись, нормально».

Бауыржан на этой гонке тоже обзавелся вторым днем рождения. Его машина загорелась на скорости 150 км/ч. Причиной стала маленькая оплошность, которых «Дакар» не прощает.

За несколько минут до инцидента у его автомобиля спустила шина. Поставили запаску, забросили остатки колеса назад и продолжили гонку. Порванная резина пахла копотью, но этому не придали значения. А зря. Уже через несколько минут ее раздуло ветром, колесо загорелось, за ним вспыхнули еще три, дым поначалу было не отличить от пыли, а когда штурман в зеркало заднего вида заметил вздувающую от огня пластиковую обшивку, «Тойота» уже превратилась в факел. Пилот со штурманом успели лишь схватить документы и выскочить из еще не остановившейся до конца машины. В следующую секунду пламя охватило весь корпус, начали стрелять амортизаторы, а затем взорвался бензобак. Машина стоимостью 600 тысяч долларов сгорела за 10 минут. Всё, гонка окончена. Это «Дакар».

Штурман

Честно говоря, я их не понимаю. Это какие-то специальные люди. Сам бы я никогда не смог сесть справа от руля. Это слишком страшно. По сравнению с пилотом штурман находится в более стрессовой ситуации. Он доверяет тебе свою жизнь, он как будто в заложниках. При этом от точности его начитки жизнь экипажа зависит не в меньшей степени, чем от хорошего вождения. Одно неверное слово – и катастрофа.

Со стороны может показаться, что главный в кабине – пилот, но это не так. Пилот – это нападающий, а штурман – вратарь. Пилот – это исполнительная власть, а штурман – законодательная. Человек за рулем лишь грамотно выполняет команды своего напарника. Если пилот не слушается штурмана, он имеет право молотком ему по ноге ударить – это реальная практика на «Дакаре». А если и молоток не помогает и пилоту совсем сносит крышу, штурман просто выбрасывает легенду в окно: «Всё, мы больше никуда не едем!» Типичный штурман – это спокойный, адски терпеливый и очень умный человек. От того, как он разложит маршрут, зависит успех всей гонки. Именно поэтому каждую ночь в бивуаке можно видеть такую картину: пилоты уже давно дрыхнут, а штурманы до двух-трех ночи не спят, внимательно изучают и прописывают roadbook завтрашнего дня.

Заняв на своем втором «Дакаре» 17-е место в общем зачете, я поставил на следующий год новую цель – войти в десятку. Но для этого нужно было прежде всего сменить «конюшню». «Тойота» – прекрасная машина, но все-таки еще больше шансов на Mini. Разумеется, с теми Mini, на которых ездят богатые городские барышни, эти машины не имеют ничего общего, кроме дизайна. На «Дакаре» Mini – это команда концерна BMW.

Сами автомобили ведущих команд не сильно отличаются по своим техническим возможностям. Но когда заходишь в топовые «конюшни» – попадаешь в совершенно иной мир. У той же Mini на «Дакаре» одних только механиков и инженеров 120 человек. Потому что конкурируют в этой гонке не машины, а люди, и выигрывает та команда, которая лучше организована сама по себе. Технари, инженеры, менеджеры, логисты, медики – от качества их работы исход гонки зависит не в меньшей степени, чем от экипажа.

Обратить на себя внимание руководства Mini нам удалось благодаря тому, что весь «Дакар-2014» мы жестко конкурировали за 11–12 позицию с одним из ее экипажей. Это был хороший шанс познакомиться с боссом команды. Его зовут Свен Квандт, он из той самой семьи Квандтов, которой принадлежат BMW, Magna, Varta и еще сотни компаний по всему миру. Это одна из самых уважаемых и влиятельных династий в мировом автопроме.

– Астана? Понятно. – Когда меня представили Свену, он поначалу был немногословен. Про семью Квандтов вообще известно, что скупость на слова – это их фирменный стиль. Но было видно, что своим поведением на гонке мы его заинтриговали. – А почему вы в итоге ушли на 17-е место? – искренне поинтересовался он.

– Поломка. Залили полный бак, 500 литров, не следовало это делать перед песчаным этапом. В итоге из-за лишнего веса завязли в песках, а пока выбирались, потекли гидроноги. Впредь будем умнее. Свен, я буду краток: хочу к вам в команду.

– Все хотят.

Первый разговор на эту тему закончился так: «Через месяц после «Дакара» напиши – посмотрим». Это равносильно отказу. Но на обратном пути мы со Свеном оказались в соседних креслах первого класса. За 14 часов от Буэнос-Айреса до Франкфурта обо всем успели поговорить. В результате получилось не «через месяц позвони», а «через две недели приезжай». Из Франкфурта в Астану я летел на крыльях счастья.

Третий старт

Моим новым штурманом стал Антон Николаев. Опытнейший спортсмен, в автоспорте с 1992 года, семикратный чемпион России, победитель Кубков мира. Наш совместный «Дакар» стал седьмым в его карьере.

Очень большое значение на ралли-марафоне имеет психологическая совместимость пилота и штурмана. Новой паре обязательно нужно скататься, чтобы почувствовать друг друга. Мы с Антоном решили сделать это в Абу-Даби на этапе Кубка мира. Не обошлось без приключений. В дюнах иногда попадаются так называемые «песчаные ловушки» – это когда за гребнем бархана ветер надувает двойную вершину. Очень коварная штука – вместо пологого склона перед тобой вдруг вырастает стена второго конуса, и ты на полном году в нее втыкаешься носом. Именно это с нами и произошло. Пролетев 10 метров, мы словили лобовой удар в 6 джоулей. Для сравнения: 8 джоулей – верная смерть.

– Ты цел?! – захрипел мне в рацию Антон.

– Сейчас пойму.

Кукушки, конечно, у обоих повылетали, но благодаря хорошо прокачанным спинам, обошлось без травм, если не считать того, что мой напарник сломал два пальца. Героически стянув их изолентой, он помог отремонтировать машину, и мы продолжили гонку. Вечером, когда инженеры сняли показания бортового компьютера, у них глаза на лоб полезли. Свен нас отругал: «Вы что, ребята?! Решили умереть – дело ваше, но гонку мне просрать не смейте!» Впрочем, уже на следующий день мы его порадовали – выиграли заезд. А в конечном итоге выиграли Кубок «Ниссана» и набрали хороший рейтинг перед «Дакаром-2015».

«Дакар» называют самой трудной гонкой планеты, и причина тому не только протяженность и сложность самой трассы, которая изобилует всеми «радостями жизни», какие только можно себе представить. Главное препятствие на этой гонке – это ты сам. Твоя психика. «Дакар» – это прежде всего марафон, а главный секрет успеха любого марафона – умение правильно распределять силы.

Первый день гонки достаточно простой, но очень коварный. Мешает чрезмерный эмоциональный фон. Миллионы болельщиков, тысячи журналистов, сотни телекамер – чувствуешь себя бэтменом, очень трудно сохранить хладнокровие. Именно поэтому в первый день никто из опытных гонщиков не газует, достаточно идти процентов на 80 от своих возможностей. Это пролог, борьба за стартовую таблицу следующего дня. Особенно бесит вертолет с прессой. Ты идешь 160–170 км/ч, а над тобой висит какой-нибудь «Евроньюс» с пропеллером – и справа подлетит, и слева, и чуть ли не на капот садится. Приходится тратить дополнительные моральные силы, чтобы его не замечать.

Следующие несколько дней тяжелы сами по себе. Организаторы, как правило, устраивают что-нибудь невыносимое, чтобы как следует всех встряхнуть. В 2015 году такой встряской для нас стали 200 километров феш-феша. Знаете, что такое феш-феш? Желаю вам никогда этого не узнать!

Нет на планете человека, который бы в детстве не любил кайфануть, засунув руку в пакет с мукой. Тычешь пальцем – мука податлива, кулаком – сопротивляется, а опираешься ладошкой – какая-то невидимая сила подсасывает руку к поверхности муки и приходится ее отрывать через сопротивление. Феш-феш – это такой же мукообразный грунт, разбитый в пыль сотнями проехавших по нему машин. Главное правило езды по феш-фешу – ни в коем случае не останавливаться! Притормозил – всё, ты прилип. Приходится очень долго откапываться, на это уходит иногда несколько часов. Потом еще столько же времени выкопанную машину приходится приводить в чувства, потому что этой мукой забиваются все патрубки, все механизмы. Но даже если вам повезло и вы не влипли, есть другая опасность: феш-феш просто убийственно пылит. Непролазный шлейф от машины тянется порой на километр. Обгон можно совершить только чудом. Тут уже другая забота – лишь бы никого не сбить и чтоб в тебя никто не въехал. После того двухсоткилометрового участка в указанный срок финишировали лишь 35 машин из 140. Остальные либо вообще сошли с дистанции, либо добирались в темное время суток. А если феш-феш застал тебя ночью – это вообще пипец. Не видно абсолютно ничего, едешь, как в космосе, ориентируешься только по приборам и легенде, натыкаясь то на деревья, то на камни вдоль дороги.

Психологически опасен день пятый. К этому моменту уже накатывает усталость, нужно постоянно следить за собой. Особенно коварен этот период, если на него приходится жара. Жарко на «Дакаре» всегда, комбинезоны каждый вечер белые от соляных разводов, но в некоторые дни температура бывает запредельной. Например, такой, как в пустыне Атакама, самой жаркой пустыне мира. На некоторых ее участках дождей не бывало более ста лет. В прошлом году польского мотогонщика Михала Херника обнаружили мертвым без признаков аварии – солнечный удар. На меня тоже пару раз накатывало. Самый опасный случай был еще в 2014 году, когда нас с Володей чуть не вырубило обоих одновременно. Спустило колесо, мы выбежали, начали менять запаску и в суете забыли снять шлемы. А они черного цвета, жара +50, вдруг вижу – мой штурман сползает вдоль двери. Я ему ору: «Что ж ты шлем-то не снял?! Гонку запороть хочешь?!!» И тут чувствую, что у меня тоже ноги подсекаются, вспоминаю, что и я тоже в шлеме. Бымс! Падая, успел зацепиться за дверь, снял каску – немного полегчало. Схватился за шланг от резервуара с водой – начал бешено пить, потом Володю к поилке подтащил. Пару минут посидели возле машины, пришли в себя и дальше поехали.

Зато после пятого дня «Дакара» психическое состояние, как правило, стабилизируется. Ты начинаешь чувствовать себя как водитель-дальнобойщик: утром встал, зубы почистил, позавтракал, надел комбинезон и пошел на работу. Никаких нервов. Но спокойствие и уверенность в себе – это тоже ловушка. Особенно такое состояние опасно на восьмой день гонки, который наступает после «выходного дня». Ты высыпаешься, набираешься сил, и у тебя появляется иллюзия всемогущества. Сейчас ты всех порвешь, упущенное наверстаешь. Ага! Себастьян Леб, самый титулованный гонщик на планете, который в 2016 году шел первым, как раз на восьмой день и перевернулся.

Но кульминация «Дакара» – это те 2–3 дня, которые караван идет без техничек. Обычно каждую ночь над твоей машиной колдует команда технарей. Они полностью ее разбирают и снова собирают, меняя все, что вызывает подозрение. Фактически к финишу приходит совсем другой автомобиль: в нем по нескольку раз меняют все, кроме двигателя, который менять запрещено. Но на эти 2–3 дня ты такой возможности лишаешься. Поэтому все немного сбавляют темп, чтобы сохранить машину. Любая поломка может стать роковой.

Чем ближе к окончательному финишу, тем сильнее натягиваются нервы. Ты и сбавлять темп не можешь, чтобы не потерять завоеванных позиций, и все больше боишься рисковать – чтобы не проиграть всё. Каждая вынужденная задержка переживается все острее. На восьмой день, когда мы уже шли восьмыми в общем зачете, у нас сломалась машина, и мы потеряли на ремонт 1 час 20 минут времени. Это был очень большой стресс. Ведь уже вошли в десятку, замаячил шанс войти в пятерку – и вот мы с Антоном стоим на обочине, а мимо один за другим пролетают сначала внедорожники, а потом и грузовики. В результате мы в тот день пришли 36-ми, в общем зачете сползли во вторую десятку, и теперь нам нужно было последние дни гонки идти ва-банк, любой ценой восстанавливая утраченные позиции. И все из-за какой-то лопнувшей спицы, которая пробила радиатор.

Наверное, самый тяжелый день гонки – это день последний. Все на взводе: нет ничего обидней, чем поломаться или попасть в аварию за несколько часов до финиша. Но «Дакар-2015» оказался нестандартным. На нашей гонке самым тяжелым стал день предпоследний.

Я уже говорил, что некоторые ошибки организаторов в путевой легенде хоть и неприятны, но допустимы. К этому все относятся как к статистической погрешности. Но то, что случилось на 13-й день в 2015 году, иначе как бедствием не назовешь. Косяки следовали один за другим. Хорошо, если маневр был просто неверно прописан, но некоторых поворотов в легенде не было вообще! В этот день с трассы улетело с десяток машин, санитарные вертолеты постоянно висели в воздухе. Мы сами пару раз чуть не перевернулись и каждые полчаса вылетали с трассы, прокладывая себе дорогу сквозь деревья и кустарники. Финишировали все избитые и израненные, но с хорошим временем.

Зато ужас тринадцатого дня был с лихвой компенсирован на последнем спецучастке. Самый тяжелый этап вдруг превратился в самый легкий. Первым дали старт мотоциклистам. Но тут пошел сильный дождь, и посыпались сообщения о многочисленных авариях. Поэтому старт внедорожников сначала задержали на двадцать минут, а потом и вовсе изменили маршрут, выкинув из него все самые опасные участки. В результате последний день гонки превратился, по сути, в показательные выступления. Мы удержались в десятке, заняв 9-ю позицию. Мой друг и партнер Бауыржан Исабаев, который на этот раз выступал со штурманом Володей Демьяненко, занял 17-е место. С третьей попытки мы наконец-то оба взяли «Дакар», причем с хорошими результатами. А победителем стал Нассер аль-Аттия из Катара. Он, кстати, не только гонщик. На Олимпиаде 2012 года в Лондоне Нассер взял бронзу в соревнованиях по стендовой стрельбе. При этом он скромнейший человек. Когда дает автограф, то сам благодарит поклонника за внимание к своей персоне. А если на трассе кто-то ведет себя некорректно или даже вызывающе, Нассер никогда не устраивает разборок после финиша. Просто бубнит себе под нос, что Всевышний всё видит. Именно люди такой породы и есть настоящие победители. Если бы не Голливуд, это было бы давно очевидно для всех.

Состояние «Дакара»

Отвечая на вопросы журналистов, Свен Квандт сам назвал «следующую цель гонщика Рахимбаева» – войти в пятерку. Но в 2016 году я на «Дакар» не поехал. Во-первых, в экономике опять начались кризисные явления, девальвация. Все не так страшно, как восемь лет назад, но все-таки в этот момент я должен быть со своей командой. А во‑вторых и в‑главных, для того чтобы войти в пятерку, мне нужно психологически дорасти. Я это чувствую.

К своему первому «Дакару» в 2013 году после четырех лет вынужденного простоя я подошел с таким сильным желанием, что прямо терпелка заканчивалась. Наверное, это и есть «состояние «Дакара». Зная себя, я уверен, что еще год-другой – и у меня оно снова начнет зашкаливать. Сейчас я много бегаю, увлекся триатлоном, этой осенью планирую сделать Ironman. Это такая моя программа на выносливость, которая пригодится на следующем «Дакаре»! Я нахожусь в ожидании следующего рывка. Желание участвовать в этом ралли-марафоне должно стать обстоятельством непреодолимой силы. Только тогда ты на нем чего-нибудь добьешься.

Когда я вспоминаю эти три года, в голове всегда всплывает одна и та же картинка – озеро Уюни.

Уюни находится в Боливии, это «самое большое зеркало мира». Крупнейший солончак на планете, его площадь составляет более 10,5 тысячи квадратных километров, а запасы соли оцениваются в 10 миллиардов тонн на высоте 3600 метров. Впрочем, озером Уюни становится лишь в сезон дождей, когда его поверхность покрывается тонким слоем воды и превращается в зеркальную поверхность неимоверной красоты: небо здесь воистину сливается с землей, горизонта просто нет.

В сухое же время года дно озера обнажается и становится идеально ровной поверхностью, изрезанной лишь ромбообразными соляными сотами, которые при езде совсем не чувствуются. В этом году организаторы «Дакара» решили доставить гонщикам удовольствие и 300 километров маршрута проложили по поверхности Уюни. Это было незабываемое впечатление. Вот, посмотрите видео. На спидометре 185 км/ч, а машина стоит. Да, да, она стоит! Это земля под ней мчится с бешеной скоростью, а машина – даже не шелохнется. Я даже убираю руки с руля и снимаю это наваждение на свой IPhone. Похоже на какую-то космическую реальность, правда? А может быть, наоборот, именно так и выглядит наша жизнь.

Майкл Коглин

«Не важно, насколько ты безумен. Всегда найдется человек безумней тебя»

Достижения в бизнесе

Основатель и руководитель школы триатлона «Discomfort Zone» (штат Онтарио, Канада).

Достижения в спорте

Один из сильнейших триатлетов планеты на дистанции Ultraman. Чемпион мира Ultraman 2015 Hawaii (результат 21:44:18). Второе место на чемпионате мира Ultraman 2011 Hawaii (результат 22:19:08). Третье место на гонке Ultraman Canada 2010 (результат 23:33:03). Лучшее персональное время на дистанции Ironman – 9:21:09. Лучшее время на дистанции Ironman 70.3–4:25:48.

Выход из сил

Это было в 2011 году на чемпионате мира Ultraman Hawaii. Ультраменская гонка – самая длинная в триатлоне, она состоит из трех этапов. День первый – 10 километров вплавь и 145 километров на велосипеде. День второй полностью педальный – 276 километров. И день третий полностью беговой – два марафона подряд.

Это был второй день, и я возлагал на него большие надежды, поскольку уверенней всего себя чувствую именно на вело. Последние полчаса мы отчаянно конкурировали за лидерство с очень крутым бразильским триатлетом Алессандро Рибейро, он на тот момент уже трижды выигрывал эту гонку и становился чемпионом мира. Несколько раз я вырывался вперед, несколько раз он – в итоге, когда мы выехали из городка Ваймеа, я был лидером. Впереди нас ожидал перевал через гору Кохала – самый старый вулкан на острове. Это 6 километров с набором высоты в 400 метров. Я ждал этого участка с нетерпением, готовился к нему как к решающему этапу второго дня. Я вообще комфортно себя чувствую во время тяжелых нагрузок, карабкаться на велосипеде в гору для меня – возможность оторваться от соперников.

Но… Сегодня на этом подъеме был встречный ветер. Боже мой, какой же сильный это был ветер!

Я никогда в жизни еще не имел дела с таким ветром – ни на велосипеде, ни пешком. Я только по телевизору видел нечто подобное. Вечером в новостях сказали, что его порывы превышали 20 метров в секунду. Иногда это было похоже на землетрясение: мой вел чудовищно швыряло из стороны в сторону, мне казалось, что я просто разучился на нем ездить, ощущения были именно такие, как в детстве во время первой попытки сесть за педали. Потом я узнал, что другие участники гонки на этом подъеме просто спешивались, надевали беговые кроссовки и шли пешком – правила это позволяют, если ты не выпускаешь велосипед из рук. Но я все-таки ехал сам. И бразилец тоже ехал сам. Вскоре он в очередной раз меня обогнал и стал потихоньку уходить вперед. А я был в замешательстве, не понимал, что происходит, – я же мечтал об этом подъеме, а теперь этот проклятый ветер спутал мне все карты!

У меня есть одна особенность характера. Я слишком добрый. Я не понимаю, что такое здоровая спортивная злоба, мотивация типа «ррррр, щас всех порву!» меня не возбуждает. Вместо этого во мне очень сильна такая тихая канадская целеустремленность: я могу добиваться невозможного, но только если эта борьба идет на позитиве. В этом есть и источник уязвимости: как только возникает какая-нибудь непредвиденная кризисная ситуация, как только все настройки на гонку сбиты, у меня может случиться «кризис жанра». Нет, я не впадаю в панику, не швыряю велосипед в кусты, не разбиваю шлем об асфальт. У меня просто немножко портится настроение, и этого «немножко» достаточно, чтобы начинать проигрывать. Я впадаю в такой печальный фатализм: «Эх, бедный я, несчастный – наверное, сегодня просто не мой день».

Так было и на этот раз. Я вдруг заметил, что ветер, конечно, сильный, но и я уже почему-то выкладываюсь не на сто процентов, а на восемьдесят. Чтобы вернуться к своему максимуму, мне нужен был какой-то позитивный импульс, а где его взять, когда тебя практически сдувает с дороги? Скорая психологическая помощь пришла откуда не ждали. Парень из моей группы сопровождения подбежал ко мне с бутылкой воды. Обычно для этого маневра велосипедисту приходится сбавлять ход, а пешеходу – бежать на пределе своих возможностей. Тут же получилось наоборот – Кай сначала рванул за мной, но моя скорость была настолько низкой, что он промахнулся, пробежав вперед лишние метра три.

Мне вдруг почему-то стало дико смешно. Это и правда выглядело комично: пешеход идет, хоть и пригибаясь от ветра, но все-таки без особого напряга, а рядом с такой же скоростью едет велосипедист, весь потный, на последнем издыхании, язык на плечо. Я и сейчас улыбаюсь, когда прокручиваю в голове эту сцену. А тогда я вдруг вспомнил детство, свои мечты об экстремальных путешествиях, о том, чтобы ветер рвал мои волосы, а дождь хлестал с такой силой, что глаз не открыть. Я еще раз огляделся вокруг. Бразильца тоже швыряло по дороге, но он все-таки равномерно жал на педали и увеличивал разрыв. Кай смотрел на меня с каким-то детским ожиданием: «Ну?!» И я вдруг неожиданно сам для себя улыбнулся до ушей и заорал во все горло: «Да это же просто праздник какой-то!!!»

Мои друзья из команды сопровождения вздрогнули, но их лица тут же просияли. «Господи, как же мне все это нравится!!!» Ветер заглушал мои слова, но теперь это было уже не важно. Во мне как будто переключили какой-то тумблер. Я взял у Кая бутылку с водой и рванул вперед. Я поехал не намного быстрее, но теперь это уже были мои сто процентов. Вслед за мышцами вдруг включилась голова. Я заметил, что Алессандро едет не просто так, а придерживаясь правой стороны. Действительно – ветер там был чуть слабее и предсказуемей, без резких порывов. Эта хитрость мне помогла – я перестал отставать от соперника. А главное – у меня появилась осмысленная и позитивная цель. Я знал, что впереди мне предстоит знакомый спуск, я его уже отрабатывал на тренировках. Так что как только перевал был взят – я почувствовал себя в своей тарелке.

Поначалу Алессандро Рибейро не было видно, он уже исчез за ближайшим поворотом. И долгое время, как только я проходил очередной вираж, Алекс уже скрывался за следующим. Мне вдруг на ум пришла поговорка: «Out of sight – out of mind» («с глаз долой – из сердца вон». – Д. С. – М.). Но я ее тут же переиначил по-своему: «Out of sight – but not out of mind!» Это был очень долгий спуск, он длился около получаса. Я летел вниз, я орал эту фразу во всю глотку, и минут через пять она стала уже не актуальной – бразилец появился в зоне видимости, я его догонял! Ветер все равно был бешеным, но еще более бешеным был я. Ребята из моей команды сопровождения потом говорили, что боялись за мою безопасность, но я в тот момент не чувствовал никакого риска. Я опустил голову и просто врубился на полную мощность, мною овладело состояние какой-то нечеловеческой концентрации. Было такое ощущение, что тело бешено крутит педали здесь, в этой реальности, а головой я проник в какое-то четвертое измерение, где было тихо, спокойно и уютно. Несмотря на сильнейший шум ветра, я отчетливо слышал пение птиц и различал мельчайшие звуки леса. Наверное, это что-то биологическое. Наверное, в такое же состояние впадает хищник, преследующий свою добычу, или, наоборот, добыча, спасающаяся от хищника. Все чувства предельно обострены, и в то же время разум сохраняет какое-то противоестественное хладнокровие.

Наша скорость достигала 60 километров в час. Когда дорога выходила из леса на открытое пространство, было особенно опасно – я видел, как в этот момент моего соперника перебрасывает с одной стороны дороги на другую, и заранее готовился к этим моментам, выигрывая драгоценные секунды. Когда мы почти поравнялись, возникла другая проблема – как безопасно обогнать велосипедиста, которого в любой момент может швырнуть в твою сторону? Но, улучив момент, я все-таки вырвался вперед, опустил голову еще ниже и пошел в отрыв. Впереди оставалось еще 7 минут гонки. В этот день я финишировал, обогнав своего соперника на 59 секунд.

По итогам трех этапов Алессандро Рибейро все равно стал чемпионом – четвертый раз в своей жизни. В разговоре со мной он признался, что эта победа далась ему труднее всего. Сам я выиграю эту гонку только через четыре года, но это второе место стало для меня драгоценней первого. Ведь за две недели до старта я получил тяжелейшую травму и вообще не мог стоять на ногах. Но об этом чуть позже.

С чего начинается родина

Слово «канада», а точнее «kanata», на языке племени ирокезов означает «деревня». Это слово европейское ухо впервые услышало в XVI веке от местных индейцев, когда они показывали дорогу до ближайшей материковой деревни участникам экспедиции Жака Картье – мореплавателя, положившего начало французской колонизации Северной Америки. Продолжая двигаться в глубь материка, он слышал это слово постоянно. В результате на своей карте Жак обозначил новую территорию как «Страна Канад».

Фактическую самостоятельность Канада получила лишь в XIX веке, а окончательную независимость – в XX. До этого была англо-французская война, объединение разрозненных колоний в единое государство и еще много чего. Современный флаг со знаменитым красным кленовым листом был принят в качестве государственного символа лишь в 1965 году, и это был первый флаг Канады без использования символики английской метрополии.

Если вы в разговоре с моими соотечественниками обмолвитесь, что не видите особой разницы между канадцами и американцами, – скорее всего они не будут с вами спорить, но и заслужить к себе серьезное отношение после этого вам будет нелегко. Да, можно было бы сказать, что среднестатистический канадец настроен слегка антиамерикански, если бы слово «анти» вообще было свойственно канадской культуре. Мы не любим противопоставлений. Наш менталитет сохранил в себе больше европейского. В нашем характере меньше агрессии и нервозности, а вместо вечной погони за успехом – культ обыкновенного добросовестного труда, частной жизни и доверия государству.

Впрочем, понятие «культ» тоже не свойственно канадскому менталитету. Есть только одно исключение – хоккей с шайбой.

Есть версия, что хоккей в Канаду завезли английские стрелки после победы в англо-французской войне. В Старом Свете они играли в эту игру на траве, но в Канаде климат более суровый, поэтому возникла зимняя версия. Резиновая шайба была придумана лишь в 1879 году, до этого она была деревянной, а еще раньше в хоккей на льду играли тяжелым мячом.

Первые правила игры тоже сильно отличались от нынешних. Долгое время в хоккее не было вертикальных ворот, а количество игроков поначалу доходило до пятидесяти с каждой стороны. Потом их сократили до семи, затем до шести, но вплоть до 1910 года не практиковалась смена составов, так что под конец матча игроки уставали до полусмерти. Вратари лишь в 1929 году догадались надеть защитные маски, а до тех пор регулярно получали шайбой в лоб. Наконец, штрафной бросок буллит был и вовсе введен лишь в 1934-м. Неизменно все эти годы было лишь одно – страсти на трибунах и неотвратимо растущая популярность этой игры в нашей стране. Когда я пошел в школу, там было очень трудно встретить мальчика, который не мечтал бы стать знаменитым хоккеистом.

Именно таким мальчиком был я сам.

Джоки и гики

Я вырос в городке Маркем, это пригород Торонто, столицы провинции Онтарио, самой населенной в Канаде. Это была обычная жизнь ребенка из семьи среднего класса. Мы не были совсем уж хорошо обеспечены, но на спорт хватало. Моя мама работала школьной учительницей, папа менеджером среднего звена в местном отделении IBM, и у этой компании неподалеку от нашего дома был гольф-клуб, куда сотрудники и члены их семей имели бесплатный доступ.

Позже я осознал, что мне всегда больше нравились индивидуальные виды спорта. Конечно, я играл в хоккей с друзьями, но исключительно за компанию. Гораздо больше зимой мне нравилось кататься на горных лыжах, а летом – играть в гольф. Я проводил в этом клубе все свободное время, стал даже подрабатывать газонокосильщиком, но выдающихся результатов не достиг – мой гандикап так и не поднялся выше семерки. Впрочем, меня это не сильно расстраивало. У меня тогда еще не было серьезных спортивных амбиций, а родителям хватало мудрости не делать из своих детей суперменов. В нашей семье интересы всегда были сбалансированы: спорт, путешествия, чтение – мы не зацикливались на чем-то одном. Исключение – моя сестра, которая всерьез занималась гимнастикой и даже чуть было не поехала на Олимпиаду в Сеуле в 1988 году.

Надо признать, что за исключением хоккея система господдержки юношеского спорта в Канаде не такая эффективная, как в соседних Соединенных Штатах. Чаще всего твое спортивное будущее зависит от родительского бюджета. Государство готово помогать лишь тем, кто уже достиг больших результатов за свой счет. Но даже эти программы поддержки в стране постоянно меняются, поэтому на них мало кто рассчитывает. Нет особых привилегий у спортсменов и при поступлении в университеты и колледжи. Поэтому многие талантливые ребята из Канады получают высшее образование в США: там они учатся бесплатно, играя за студенческие команды. В Америке это большой бизнес. Если в Канаде футбольный матч между двумя университетами может собрать 5 тысяч болельщиков, что тоже немало, то в США даже на игры между колледжами приходят сотни тысяч зрителей, их освещает телевидение, журналисты берут серьезные интервью у игроков. Но, отучившись, «спортивные эмигранты» чаще всего возвращается на родину – у нас в Канаде все-таки жить выгодней, здесь больше социализма.

Для спортивных молодых людей в английском языке есть специальное сленговое словечко – джок. Это такой сильный подросток, который участвует во всех соревнованиях, стремится побеждать любой ценой, всегда бодрый, позитивный, уверенный в себе. Если ты по уши в спорте – ты джок. Если ты по уши в книгах, в учебе – ты брейн или гик. В школе у джоков высокая репутация, они снятся девочкам, их имена у всех на слуху. В университетах девочки потихоньку начинают понимать, что мозг – это тоже сила, поэтому статус гиков в их глазах растет. Я не был джоком. Я был ближе к брейнам, много занимался математикой и физикой. Это и определило мой выбор университета. Если бы мне тогда показали в ютубе меня сегодняшнего – я бы очень сильно удивился.

Резкий старт

Это был Университет Гуелф. Я поступил туда на факультет физики. Вообще-то я учился в католической школе, но на дальнейшей жизни это обстоятельство не сказалось никак. В студенческие годы моим кумиром стал Стивен Хокинг, английский физик-теоретик, популяризатор науки, профессор Кембриджского университета. Человек удивительной стойкости духа, в каком-то смысле он тоже Ironman.

В возрасте двадцати с небольшим лет у молодого, подающего надежды ученого развился боковой амиотрофический склероз, который вскоре привел к параличу. Стивен оказался в инвалидной коляске, но продолжал заниматься наукой. Он постоянно находился на границе жизни и смерти, причем эта граница неуклонно сдвигалась в сторону смерти. Еще через двадцать лет Хокинг заболел тяжелейшей формой воспаления легких, ему сделали серию операций, провели трахеостомию, в результате которой он потерял способность говорить. Но и это не остановило ученого. Он продолжил заниматься наукой, пользуясь аппаратом синтезатора речи. Единственным его подвижным ресурсом долгое время оставался кончик указательного пальца правой руки, но скоро отказал и он. В живых осталась лишь мимическая мышца щеки, на которой закрепили специальный датчик – последний шанс оставаться человеком. И вот, пользуясь этой крошечной возможностью, Стивен Хокинг живет активной жизнью, которой позавидовал бы любой здоровый человек. Он общается с внешним миром, участвует в научных диспутах, пишет книги, снимается в кино, а в 2007 году даже совершил полет в невесомости на специальном самолете.

Я мечтал совершить хотя бы часть того, что сделал Хокинг, но очень скоро мне стало ясно, что я не настолько силен в науке, как он. У меня были неплохие результаты, но быть научным затворником, гением-одиночкой – это все-таки не мое. Чем старше я становился, тем больше мне нравилось заниматься не самой наукой, а организацией науки. У меня хорошо получалось общаться с людьми, сводить вместе перспективных физиков и помогать им добиваться лучших результатов. Я организовывал путешествия, вечеринки, ученые советы. Однажды я самостоятельно подготовил и провел Национальную студенческую конференцию по физике. На нее съехалась куча народу, я был ответственным за всё – и это было круто. Заниматься физиками мне стало интересней, чем заниматься физикой. Возможно, если бы я продолжил научную карьеру, я стал бы не ученым, а менеджером, администратором. Но мне хотелось заниматься чем-то таким, что было бы ближе к реальным людям. Я хотел быть полезным здесь и сейчас.

Однажды я узнал о том, что группа канадских ученых занимается разработкой нового метода лечения рака – при помощи радиации. Они были настоящими физиками, но при этом спасали людей, а не просто сидели в кабинетах и лабораториях. Это было то, что нужно! В этой команде работал мой знакомый, он свел меня со своими коллегами, и я решил посвятить их деятельности свою дипломную работу.

Работали они в Лаврентийском университете, который расположен в городе Садбери – это четыре часа езды на север от Торонто. Здесь же находился и медицинский раковый центр, в котором применялись эти новые разработки. Я сделал все возможное, чтобы не только перевестись в Лаврентийский университет, но и устроиться на практику в этом центре. А когда она закончилась, мне предложили постоянную работу. Я был счастлив. Мне всего 25 лет, а я уже занят любимым делом – занимаюсь физикой, работаю в команде единомышленников, спасаю людей, делаю этот мир лучше.

В свободное время я увлекся игрой в сквош – это такая парная игра с ракетками и мягким полым мячом. Мы с друзьями и коллегами играли в местном фитнес-клубе, участвовали время от времени в местных любительских турнирах, но это нельзя было назвать серьезным спортом. В какой-то момент я даже начал немного набирать вес. Это было совсем небольшое отклонение от нормы, но если уже в этом возрасте это отклонение есть, то что же будет дальше? Я поговорил со своим тренером и понял, что для хорошей формы сквоша мне уже недостаточно, поскольку он дает лишь непродолжительные импульсивные нагрузки.

Что делать? Я вспомнил про велосипед. Сначала он стал для меня просто средством передвижения, потом я начал участвовать в групповых любительских заездах – и мне это все больше нравилось. А в один прекрасный день я пришел в свой фитнес-клуб и узнал о том, что в нем открывается новое направление – триатлон. Более того, туда уже записался мой приятель. По сути, это был тот же фитнес, но в новой упаковке: мы занимались всеми тремя дисциплинами, не выходя из спортивного зала. Плавали в бассейне, крутили педали на тренажерах, бегали по стационарной беговой дорожке. При этом плавал я отвратительно, бегал через силу и только педали крутил с удовольствием. Впрочем, мне и в голову не приходило заниматься троеборьем за пределами фитнес-клуба. Я уже слышал слово Ironman и знал о существовании людей, которые его сделали, но мне они казались сумасшедшими.

Один пишем, три в уме

Первые опыты человечества в формате троеборья были зафиксированы в начале прошлого века во Франции. В 1920 году газета «l’Auto» сообщила о соревнованиях под названием «Les Trois Sports», участники которого пробежали 3 километра, проехали на велосипеде 12 километров и переплыли канал Марна. На протяжении последующих десяти лет такого рода турниры проводились в этой стране все чаще, но Вторая мировая война не дала развиться этим попыткам во что-то более серьезное.

Следующее серьезное упоминание о триатлоне появляется лишь в 1974 году и на этот раз – в Южной Калифорнии (США). Недалеко от залива Сан-Диего несколько друзей-спортсменов различной специализации организовали клуб и начали тренироваться вместе. Среди них были бегуны, пловцы и велосипедисты, и вскоре тренировочные сессии превратились в неофициальные гонки, а затем и в официальные. Первый триатлон залива Mission Bay был задуман и проведен Джеком Джонстоуном и Доном Санааном. Он состоялся 25 сентября 1974 года, и в нем приняли участие 46 атлетов. Эта дата теперь считается днем рождения современного короткого триатлона.

А родиной длинного триатлона стали Гавайи. Идея родилась, как это часто водится, во время мужского спора. Он возник в 1977 году на церемонии награждения победителей беговой гонки Oahu Perimeter Relay. Среди ее участников были представители клубов Mid-Pacific Road Runners (бег) и Waikiki Swim Club (плавание). И вот они крепко поспорили, кто физически выносливей – бегуны или пловцы. Масла в огонь подлил один из атлетов, морской пехотинец Джон Коллинс. Он предложил третий вариант, продемонстрировав статью в журнале «Sports Illustrated», где говорилось о том, что Эдди Меркс, легендарный бельгийский велосипедист, имел самый высокий зарегистрированный показатель «максимального потребления кислорода» среди всех когда-либо измеренных атлетов.

Сам Коллинс был не новичок в триатлоне: он и его жена Джуди уже принимали участие в тех самых соревнованиях, которые организовывал в Калифорнии клуб San Diego Track Club. Был ли этот легендарный спор спланированной акцией или идея и впрямь родилась спонтанно, история умалчивает, но большинство его участников с подачи Джона решили установить истину незамедлительно.

Гонка объединила три уже существующих соревнования на длинные дистанции: заплыв в открытой воде Waikiki Roughwater Swim (2,4 мили), гонку на велосипеде Around-Oahu Bike Race (112 миль) и марафон Гонолулу (26,219 мили). Перед стартом каждый атлет получил три листа бумаги с несколькими пунктами правил, а также надписью на последней странице: «Плавание 2,4 мили! Велогонка 112 миль! Бег 26,2 мили! Сделай это и гордись всю оставшуюся жизнь!» В своей торжественной речи Коллинс добавил: «Кто бы ни финишировал первым, мы назовем его Железным Человеком!»

Рано утром 18 февраля 1978-го на старт вышли пятнадцать мужчин, двенадцать из которых закончили гонку, а всемирную славу первого Ironman’а получил Гордон Халлер, финишировавший с результатом 11 часов 46 минут и 58 секунд.

Но долгое время триатлон все же оставался весьма экзотическим видом спорта – по крайней мере, у нас в Канаде. Отношение к нему резко изменилось в 2000 году, когда троеборье было включено в программу Олимпийских игр. Чтобы достичь большей зрелищности этой дисциплины, все три дистанции сократили до минимума: 1,5 километра плавания, 40 километров велогонка и 10 километров бег. Впрочем, меня это событие не особо волновало: я был всего лишь заядлым игроком в сквош, который баловался триатлонной программой тренировок в фитнес-клубе. Но первая же Олимпиада с участием триатлетов резко повысила рейтинг триатлона в Канаде. В 2000 году в Сиднее последние полчаса этой гонки превратились в захватывающее зрелище. Спортсмен из Германии Стефан Вукович и представитель Канады Саймон Уитфилд шли ноздря в ноздрю. Лидер все время менялся, болельщики двух стран прильнули к экранам телевизоров, вертолеты с прессой кружили над первыми финишерами в истории олимпийского триатлона, едва не сбивая друг друга. На финишной прямой вперед вырвался немец, за ним по пятам – канадец. Последняя минута… Последние 30 секунд!.. И вот буквально за 100 метров до финиша Саймон Уитфилд вырвал победу у немца! Канада – первый победитель в истории олимпийского триатлона!

Портрет Саймона вышел на следующий день на первой странице «Global Mail». Малоизвестный до сих пор вид спорта стал набирать в нашей стране популярность быстрыми темпами. Но даже после этого у меня и мысли в голове не было повторять все эти спортивные подвиги. Я плавал, бегал и крутил педали исключительно в косметических целях – чтобы бороться с лишним весом и поддерживать форму. Но вскоре кончилась зима, наступила весна, и логика занятий сама стала требовать от меня чего-то большего.

Сначала я сделал пятимильный забег – просто чтобы попробовать себя за пределами спортивного зала. Неплохо финишировал и подумал: «Ок. Что дальше?» Дальше была второстепенная любительская велогонка. Выступил я на ней неважнецки и выслушал от друзей массу наставлений о том, что мне нужен нормальный шоссейный велосипед. Для начала я одолжил его у своего приятеля, стал ездить быстро и полюбил этот вид спорта по-настоящему. Но все равно долгое время отказывался верить, что мое увлечение триатлоном – это всерьез и надолго. Поэтому на свою первую дистанцию я пришел во всем чужом: гидрокостюм, велосипед, гоночный костюм, велообувь – все, вплоть до ремня, я одолжил у друзей.

Это был 2001 год, спринтерская дистанция – 750 метров плавание, 20 километров велосипед, 5 километров бег. Я занял 82-е место из 500 и после финиша почувствовал, что это уже нечто большее, чем просто развлечение выходного дня. Следующего старта я ждал с нетерпением, зима в том году казалась невыносимо длинной. Стало очевидно – эта штука меня зацепила по-настоящему. По степени увлеченности триатлон стал уже чем-то вроде игры в сквош. Я сменил свое главное хобби, но это все еще было хобби. Я ждал, когда же придет весна, чтобы попробовать сделать следующий шаг.

Уголовное дело

В тюрьму строгого режима переводят преступника-рецидивиста Фрэнка Ли Морриса. Криминальная биография новичка заставляет директора исправительного заведения напрячься: 7 сроков, 11 побегов, уровень IQ – 133, последний приговор – за ограбление банка, причем удачное. В первый же день после прибытия Морриса начальник вызывает его к себе и предупреждает, что из этой тюрьмы сбежать невозможно.

Фрэнк и сам в курсе. Алькатрас – самая суровая тюрьмы Америки. Она находится на одноименном острове в помещении бывшего оборонительного форта в заливе Сан-Франциско. До берега – 2 километра ледяной воды с быстрыми течениями. В самой тюрьме – строжайшие порядки, от которых некоторые заключенные сходят с ума. За 29 лет лишь 34 человека пытались бежать отсюда, но все безуспешно: семерых застрелили, двое утонули, остальных вернули за решетку.

В тюрьме осужденный Моррис встречает старых знакомых, вместе с которыми он уже когда-то отбывал срок, – братьев Джона и Кларенса Энглинов. Обнаружив при помощи простукивания за одной из стен камеры служебный тоннель, они мастерят самодельную дрель и по крупинке просверливают в бетоне лаз, через который вылезают на крышу. Затем по водосточной трубе спускаются к берегу, где садятся на плот, сооруженный из пятидесяти надутых резиновых плащей для прогулок арестантов. Исчезновение заключенных охрана обнаруживает не сразу, поскольку после себя они оставили под одеялами манекены с головами из папье-маше. Поймать беглецов так и не удалось, найти их трупы – тоже. Одни считают, что все трое погибли, другие – что спаслись. Награда в 1 миллион долларов за их поимку до сих пор в силе.

Эта реальная история почти без изменений легла в основу бестселлера «Побег из Алькатраса», который в 1963 году написал Дж. Кэмпбелл Брюс. А спустя еще шестнадцать лет по этому роману был снят одноименный художественный фильм. На волне его успеха в Сан-Франциско стартовала одноименная триатлонная гонка по предполагаемому маршруту легендарных беглецов. С тех пор «Побег из Алькатраса» проходит каждый год и привлекает тысячи спортсменов-любителей. Участники этого соревнования сначала плывут 1,5 мили (2,4 километра) от острова, где давно уже вместо тюрьмы расположен музей, до Сан-Франциско. Затем им предстоит проехать 18 миль (29 километров) на велосипеде и, наконец, преодолеть 8 миль (12,9 километра) бегом.

Именно на эту гонку меня и зарядил один из друзей. На подготовку ушла вся зима, зато впечатлений хватило на всю жизнь. Старт «Побегу из Алькатраса» дается со старинного парохода, который подходит к зловещему острову рано утром. Первое ощущение – жуть. На море туман, берега не видно, высота борта метров пять. Температура воды 10–12 градусов, волны очень приличные, плюс течение, которое неподготовленного атлета запросто может унести в залив. Да еще и любопытные морские котики норовят затесаться среди плывущих, а местные биологи пугают белыми акулами, которые в этих краях действительно водятся. Велоэтап проходит вдоль залива Marina Green, мимо парка Golden Gate. Рельеф сложный, много закрытых поворотов, техничных спусков и крутых подъемов. Еще более живописный этап – беговой. Часть его проходит прямо по пляжу, под ногами то асфальт, то песок, то трава. Особое удовольствие – 400 метров подъема по песчаной лестнице Equinox Sand Ladder. В общем, несмотря на относительно короткие этапы, «Побег из Алькатраса» – гонка очень непростая.

Я финишировал и снова испытал то новое чувство, которое впервые постучалось в мое сердце год назад. На этот раз я уже ничего не брал взаймы у друзей, даже велосипед у меня теперь был свой собственный. Но если на старте «Побега» я все еще был человеком, который просто приехал экстремально развлечься, то к финишу я необратимо изменился. Теперь для меня это был уже не просто сквош. Я впервые задумался о том, что неплохо было бы уделять триатлону максимум времени. В том же году я принял участие в еще одном соревновании, на этот раз – с заметным прогрессом. И почувствовал, что готов к более серьезным испытаниям. Я сел за компьютер, нашел календарь гонок Ironman на следующий год и крепко задумался.

Нет, это не было похоже на припозднившийся синдром мальчика-джока. Джок – это все-таки про то, как побеждать других. Я не хотел никого побеждать. Я был готов бороться только с собой и с силами природы. Я просто чувствовал, что, если мне удастся выполнить что-то невыносимо трудное, чего я еще никогда не совершал, – я буду счастлив. И я уже понимал, что именно триатлон дает возможность ощущать это счастье снова и снова.

Второе рождение

Это теперь «железных» дистанций полно по всему миру. Тогда, в 2002 году, во всей Северной Америке их было всего ничего, а в Канаде и вовсе одна-единственная – в Британской Колумбии. Я заглянул в календарь и обомлел: эта единственная гонка приходится как раз на мое тридцатилетие. Какие тут еще могут быть сомнения?!

Но еще один клик – и меня ждало разочарование. Все слоты на Ironman Canada уже были распроданы. Оставался единственный шанс – пробиться через квалификационную половинку. И я это сделал. Я хорошо выступил на дистанции 70.3 и получил шанс стать на свое тридцатилетие «железным» человеком. Но у этого успеха был один побочный эффект. Триатлон стал не просто самым важным моим увлечением. Триатлон теперь стал смыслом моей жизни.

В день своего рождения я пересек финишную черту полновесной «железной» дистанции и – перешел в новое качество жизни. До сих пор все мои увлечения возникали по принципу «почему бы и нет?». Теперь я точно знал, чего я хочу. И это полностью изменило мой собственный взгляд на себя.

К тому времени я уже получил диплом магистра, работал в онкологическом медицинском центре, моя карьера складывалась благополучно, мною все были довольны – начальники, родители, друзья и еще до недавнего времени я сам. Уже пора было получать статус PhD, задумываться об академическом образовании, о собственных исследованиях в области физики и медицины – по крайней мере, еще совсем недавно мне казалось, что я этого хочу. Но после своего первого айронмена я вдруг понял, что научная карьера – это не то, с чем я просыпаюсь утром и засыпаю вечером. Еще недавно я боялся себе в этом признаться, но теперь я знаю точно – я хочу всерьез заниматься триатлоном, хочу участвовать в соревнованиях, хочу зарабатывать тренерской работой. Мне было уже тридцать лет, не самое лучшее время, чтобы так круто менять жизнь, но родители восприняли эти перемены на удивление спокойно. У меня вообще очень мудрые родители. Они всегда были готовы помочь, но никогда не отказывали своему сыну в праве самому принимать самые важные решения в жизни. В конце концов, научная карьера – это был тоже мой собственный выбор, и теперь я имел полное право от него отказаться.

Уставать на работе – естественное состояние любого человека на земле. Девяносто процентов моих ровесников в этом положении говорят: «Ну что ж, жизнь не такая уж и веселая штука, иногда нужно потерпеть, возможно, тебе просто нужно взять отпуск». Чаще всего такое самолечение занимает долгие годы, а то и всю оставшуюся жизнь. Собственно говоря, в моем случае этот процесс тоже сильно затянулся: окончательно уволился я со своей работы лишь через восемь лет. Но с приоритетами определился сразу. После своего первого айронмена я для себя решил, что триатлон – дело моей жизни, но пока это дело не приносит дохода, мне нужна постоянная работа, и она у меня, слава богу, есть. Более того, она мне нравится. Но еще больше мне нравится триатлон.

Я еще не совсем понимал, как именно смогу на этом увлечении зарабатывать, но знал одно простое правило: если ты хочешь, чтобы твой бизнес когда-нибудь начал работать на тебя, сначала надо поработать на него. Настоящая коммерческая деятельность всегда начинается с бесплатного труда. Уже в 2002 году я потихоньку начал работать на волонтерских началах тренером в такой же программе, по которой еще недавно занимался сам. Мне нравилось делиться с другими тем, что я уже знал и понимал. Я делал это два года подряд и все больше убеждался в том, что мне нравится не только самому заниматься триатлоном, но и учить этому других. Я замечал происходящие вокруг перемены – людей все больше интересовали циклические виды спорта, специализированные школы и коучинговые центры открывались один за другим, на глазах рождалось новое направление спортивной индустрии. Мне стало ясно, что я и сам мог бы неплохо вписаться в этот бизнес и занять в нем достойное место. Вот только с чего начать?

Хуже не бывает

Мой первый клиент нашел меня сам. Это был парень из нашего клуба. Он просто подошел ко мне однажды и сказал:

– Говорят, ты сделал Ironman Canada? Это круто! Я тоже хочу. Давай ты меня подготовишь, чтобы я смог финишировать на этой дистанции в следующем году. Сколько это стоит?

– Нисколько, – ответил я этому парню. – Мне не нужны от тебя деньги. Мне от тебя нужна обратная связь. Давай поступим так. Я буду тебя бесплатно тренировать, а ты будешь со мной бесплатно делиться своими впечатлениями – что так, что не так. Я тебе помогу стать хорошим атлетом, а ты мне поможешь стать хорошим тренером.

Я работал бесплатно, но для меня это уже был бизнес. В 2004 году у него появилось название – «Discomfort Zone» («Зона дискомфорта»). Наверное, маркетологи скажут, что можно было бы выбрать что-нибудь попривлекательней. С ходу обозначить свой спортивный клуб как место, где вам будет так плохо, что хуже не бывает, – это все равно что назвать вегетарианское кафе «Полезная гадость». Но я не гнался за количеством клиентов, для меня гораздо важнее было их качество. Я сознательно поставил на входе фильтр для людей с неправильной мотивацией. И время показало, что это было правильное решение: работать с клиентами-единомышленниками не только приятней, но в конечном счете и выгодней. Впрочем, еще долгое время это название оставалось просто названием. Я произносил его при каждом удобном случае, использовал его в электронной переписке, но вплоть до 2005 года не заработал на нем ни одного канадского цента. Это нисколько не огорчало: я знал, что иду в правильном направлении, а значит, рано или поздно деньги меня найдут. Так оно и случилось.

Однажды я получил приглашение принять участие в тренировочных сборах в Новой Зеландии. Точнее – это организаторы сборов получили предложение от меня. Я отправил им информацию о своих достижениях, и они мне ответили: «Ок, ты нам подходишь». Это был приятный шок. Честно говоря, я не надеялся на положительный вердикт. Вообще-то это был очень крутой лагерь – для профессионалов и продвинутых любителей. Он назывался «Epic Camp», а слоган у него вполне вписывался в философию «Discomfort Zone»: «Легких путей не существует!» Выдержать программу «Epic Camp» в триатлоне – это все равно что финишировать в Тур-де-Франс для продвинутого велолюбителя или пройти «Дакар» для автогонщика. Отказаться от такой возможности – это было выше моих сил. Я просто перестал бы себя уважать.

Новая Зеландия хоть и находится на другом конце земного шара, является очень популярным местом для европейских и североамериканских атлетов, которые на зимний период улетают тренироваться в теплые края. Но ехать сразу в «Epic Camp» я не решился – мне нужно было серьезно подготовиться, поэтому отпрашиваться с работы пришлось на целых шесть месяцев. Когда мой босс услышал о моей просьбе отпустить меня в отпуск за свой счет, он отреагировал так: «Нууу… Хорошо…» Впрочем, я хорошо подготовился к этому разговору: нашел себе временную замену, а главное – не стал грузить его триатлоном, а просто преподнес эту отлучку как «путешествие моей мечты» – мол, давно хотел посмотреть мир, годы уходят, а тут появилась прекрасная возможность сделать это недорого и в хорошей компании. В общем, я сделал все, чтобы облегчить моему боссу возможность сказать «да». Но даже если бы он сказал «нет», я бы все равно поехал в Зеландию – даже через увольнение.

Осталось найти источник заработка на эти полгода. Клиентов у меня на тот момент еще не было, но были последователи – несколько учеников, с которыми я занимался в выходные дни. Надо сказать, что к тому времени мое имя в городе Садбери и его окрестностях уже кое-что значило. Мой спортивный блог набирал популярность, в нем я рассказывал о собственных достижениях, давал советы, вдохновлял новичков, держал в тонусе тех, кто уже занимался серьезно. Ко мне тянулись – людям нравилась моя страсть к триатлону, сначала они начинали общаться в онлайне, а потом приходили на реальные тренировки. За это время я успел много поработать бесплатно, поэтому переход из последователей в клиенты произошел легко и естественно.

Я просто объяснил своим ученикам, что еду кардинальным образом повышать свою квалификацию, так что когда я вернусь из этого путешествия, они получат тренера уже совсем другого уровня. Но зачем ждать эти 6 месяцев? Я могу уже с первых дней делиться с ними своими новыми знаниями и вести тренировки по Интернету. То есть фактически я им предложил за совсем небольшие деньги услугу по трансляции навыков «Epic Camp» в режиме реального времени. Выяснилось, что мои ученики уже давно были морально готовы платить за то, что я для них делаю, так что когда я собрал чемодан и поехал в аэропорт, у меня уже было шестеро настоящих клиентов. Волонтерское хобби окончательно оформилось в бизнес. Лишнее подтверждение тому, что если ты хочешь двигаться вперед, не нужно ждать удобных обстоятельств – надо просто двигаться вперед, а обстоятельства сами подстроятся под тебя.

Контрольный в голову

Маршрут путешествия был такой: Онтарио – Калифорния – Гавайи – Новая Зеландия. Почему Калифорния? Я хотел немного усовершенствовать свои навыки езды на велосипеде. Там хорошая погода, там у меня друзья, а еще в Сан-Диего есть аэродинамический тоннель. В нем аэроконструкторы тестируют самолеты, ученые изучают аэродинамику, а спортсмены оттачивают свое мастерство. Мы с друзьями тренировались в горах, работали в этой аэродинамической трубе – в общем, классно провели время.

Зачем я поехал на Гавайи? Из чистого любопытства. Я слышал об одной невероятной гонке. В ней участвует совсем немного людей, но это настоящие сумасшедшие. Три дня они плывут, едут, бегут на пределе своих возможностей. 10 километров в воде, 431 километр на велосипеде, 84 километра бегом. Да, это был Ultraman. Мой первый Ultraman и мой последний Ultraman, в котором я стартовал не как участник.

Это, пожалуй, самое незрелищное спортивное состязание – оно для этого слишком долгое и малочисленное. Никаких трибун и телетрансляций, маршрут идет вокруг главного гавайского острова Биг Айленд и на протяжении всех 515 километров ни разу не закольцовывается. Единственная возможность наблюдать эту гонку во всем ее захватывающем величии – это оказаться в команде одного из спортсменов и проехать вместе с ним весь маршрут в машине сопровождения.

Я написал организаторам и спросил, не нужны ли кому-нибудь из атлетов бесплатные помощники. Внятного ответа не получил. Тогда я решил писать участникам гонки напрямую. Одного из них тоже звали Майк, в прошлом году он тоже прошел «Epic Camp», с него я и решил начать. «Не нужна ли мне помощь? Вообще-то нужна, – ответил Майк. – У меня тут как раз один человек не смог приехать». В общем, мне повезло! Как потом оказалось, моему тезке повезло тоже, поскольку потеря накануне гонки человека из команды – это форс-мажор.

Майкл Ханрек прилетел из Англии. Мне в его команде досталась роль водителя. Когда я приземлился на Гавайях, я знал о гонке Ultraman только то, что это интересное приключение. Улетал я с новой мечтой, мир для меня перевернулся, я как будто надышался какого-то сверхобогащенного кислорода. Это было самое потрясающее, что я видел в своей жизни. Это была самая тяжелая борьба, на какую только способен человек. В ней было экстремально выражено все, что я так люблю в триатлоне, – все до последней капли. Особенно захватывающим был последний день, когда участникам гонки нужно было пробежать два марафона подряд. По жаре, после двух невыносимо тяжелых дней, да еще по трассе, которая все время шла немного в гору. Иногда я бежал рядом с Майком в качестве пейсера, и в голове у меня пульсировала только одна мысль: «Когда-нибудь я тоже это сделаю. Когда-нибудь я тоже это сделаю. Когда-нибудь я тоже это сделаю».

Победителем тогда стал тот самый Алессандро Рибейро из Бразилии, с которым мне и самому пришлось потом помериться силами. Майкл пришел вторым. Я сам на тот момент сделал уже три айронмена и ехал в Новую Зеландию для того, чтобы достичь, как мне тогда казалось, невозможного – отобраться на Кону, принять участие в Ironman Hawaii. Но по дороге я увидел Ultraman – и это, конечно, было гораздо круче. Эта поездка стала началом новой главы в моей жизни. Это был как контрольный выстрел в мою и без того поврежденную триатлоном голову. Ставки выросли многократно, планка амбиций поднялась на максимальную высоту, и я готов был теперь выложиться на все сто.

С перепугу я прилетел в Новую Зеландию за месяц до начала сборов и все это время тренировался самостоятельно. Я не хотел ударить в грязь лицом, но за этот месяц настолько перестарался, что когда приехали все остальные участники «Epic Camp», оказалось, что я среди них один из лучших. Конечно, там были триатлеты гораздо сильней меня, но они приехали без подготовки, а я к тому времени был уже на пике своей формы.

Тем не менее сборы превратились в тяжелейшее испытание. Ты только и делаешь, что плывешь, едешь, бежишь, ешь, спишь, плывешь, едешь, бежишь, ешь, спишь – и так каждый день без остановки. Организм и правда перешел в какое-то «железное» состояние – он уже адаптировался настолько, что такие нагрузки превратились для него в естественные. Я начал понимать, почему древние греки так превозносили атлетов и считали неполноценными людей, которые были развиты интеллектуально, но не уделяли достаточно внимания крепости своих мышц. Дело тут не только во внешней красоте, тысячу раз отображенной в античных скульптурах. Дело в том, что невозможно достичь внутренней гармонии одним лишь усилием мысли. Сильное, здоровое, развитое тело – такой же ингредиент развитой личности, как высшее образование или богатый жизненный опыт. Не случайно атлетами были Пифагор, Гиппократ, Аристотель, Софокл и Еврипид.

Но, видимо, даже по меркам Древней Греции «Epic Camp» – это слишком. Особенно если у тебя в голове уже не Ironman, a Ultraman и ты тренируешься по максимальной программе. И хотя я заметил за своим организмом феноменальную способность очень быстро восстанавливаться, все-таки загнал его. У меня начался синдром перетренированности. Нет, не было ни бессонниц, ни панических атак – просто я вышел на плато, мои результаты перестали расти, а сам я смертельно устал. Так что когда финальную гонку Ironman New Zealand из-за плохой погоды значительно сократили, я был совсем не против.

Сборы кончились, я вернулся в Канаду, снова пошел на работу, начал выплачивать долги. За время моего путешествия я окончательно избавился от провинциального комплекса, стал чувствовать себя уверенно. Теперь я точно знал, что у меня отличный велосипед, очень неплохой бег и сносное плавание. Даже мысль об Ультрамене уже не казалась мне фантастической. В принципе, если взять любые три дня, которые я провел в «Epic Camp», то по нагрузкам это было очень похоже на режим ультра-гонки.

Превозмогая синдром перетренированности, я в августе 2006 года сделал Ironman Canada, отобрался на Кону, немного отдохнул, а в октябре того же года финишировал на Ironman Hawaii. И то и другое я сделал очень неплохо, но все-таки если бы не усталость – мог бы сделать еще лучше. Поэтому после своей первой Коны я решил отдохнуть. Просто отдохнуть. Весь 2007 год я участвовал только в коротких гонках. А в конце 2008 года, спустя почти два года после Коны, я наконец снова вышел на старт «железной» дистанции. Это была гонка «Beach2Battleship» (сейчас она называется «Ironman North Carolina»). Я финишировал на ней со своим лучшим результатом – 9:21:09. В этот день я поставил себе жирную галочку: айронмен сделан. Теперь это пройденный этап. Следующая цель – Ultraman!

Гражданин негативный и гражданин позитивный

Я все еще продолжал совмещать работу в медицинском центре и свой тренерский бизнес, но теперь он занимал все больше сил и времени. Безграмотная с точки зрения маркетинга вывеска «Discomfort Zone» полностью оправдала себя. Все мои новые клиенты оказывались очень интересными и успешными людьми, работать с ними было наслаждением. Это неудивительно. Успех – он почти всегда по ту сторону границы вашей зоны комфорта. И в спорте, и в бизнесе. И людям определенной породы нравится эта идея выносливости, преодоления. А мне нравятся люди, которым нравится эта идея. Мне нравится, что под моим руководством они совершают еще одно восхождение – на этот раз не в бизнесе, а в спорте.

Тем не менее для собственной подготовки к Ультрамену я сам нанял себе тренера.

Еще не было человека, который, услышав об этом, тут же не спросил бы меня – а зачем тренеру нужен тренер, ведь он сам тренер?! Обожаю этот вопрос, хотя, если честно, меня поражает, что люди сами в упор не видят ответа на него. Люди думают, что тренер – это лишь носитель какого-то особого знания и только ради этого знания его и нанимают. На самом деле все совсем не так. Тренер, конечно, понимает про тренировки больше, чем клиент, но главная ценность его услуг вовсе не в этом. Тренер нужен для того, чтобы не выпадать из объективности.

Ни один человек, будь он хоть тысячу раз тренер, не в состоянии относиться к себе правдиво и беспощадно. Всем нам свойственно думать так, как нам нравится думать. Умозрительно мы можем знать правильные ответы на все вопросы, но во время тяжелых нагрузок голос реальности почти всегда заглушается шумом собственного «эго». Да, я мог бы тренироваться и без тренера. Вот только после каждой тренировки я бы говорил себе: «Сегодня был хороший день, ты неплохо поработал, все сделал правильно!» И довольный уходил бы домой. Даже если бы на самом деле это было совсем не так.

Но как найти тренера для подготовки к гонке Ultraman? Это настолько редкая дисциплина, что ни в одном коучинговом центре вы не найдете людей с такой специальностью. Такого человека можно лишь назначить самому – так я и сделал. Его звали Алан Кузенс, он жил в Америке, в штате Колорадо, а познакомились мы с ним еще на сборах в Новой Зеландии. Алан к тому времени уже был на полной занятости, но я уговорил его работать со мной удаленно, по Интернету. Нет, он тоже еще не подготовил в своей жизни к ультрагонке ни одного атлета, но я его убедил, что у него получится. Почему я был так уверен? У меня сильная интуиция, но дело не только в этом. Я с ним разговаривал, я читал его статьи, я видел, как он сам развивался в спорте, – и я понял, что это тот самый человек, который мне нужен. Мне понравился его системный, даже почти научный подход к тренировочному процессу. Алан не из тех людей, которые мыслят эмоциями, он очень точен и аккуратен в цифрах, замерах. Он заранее видит проблемы и решает их. И что самое важное – когда он услышал мое предложение, я увидел, как у него загорелись глаза. Мы восприняли эту задачу как совместный проект. В конце концов, никаких проверенных методик по подготовке к Ultraman не существует, это в чистом виде эксперимент. Мы просто будем вместе искать решения по мере поступления задач – и мы их обязательно найдем. Это было что-то вроде договора о взаимном развитии.

Поначалу у нас с Аланом была лишь базовая стратегия, в которую мы решили вносить изменения по мере продвижения вперед. Начали с плавания, поскольку это было моим слабым звеном. Я стал увеличивать длительность заплывов – до двух с половиной часов, трех часов и более. Отдельно пришлось отрабатывать переход из длительного горизонтального положения в воде к дальнейшей езде на велосипеде. Оказалось, что это не так-то просто, особенно если плавательный этап сопровождается ощутимой качкой. Я начал понимать тех живых существ, которые сотни миллионов лет назад выходили из Мирового океана на сушу. Триатлон вообще похож на краткое содержание истории жизни на земле: сначала ты водоплавающий, потом четвероногий, наконец – прямоходящий.

Следующая по серьезности задача, которую мы должны были решить, – это бег. На ультрадистанции марафон в два раза длиннее, чем на «железной». Но его нельзя назвать в два раза более трудным – все-таки под это испытание выделяется отдельный день. Впрочем, для меня это было слабое утешение, поскольку я все равно ничего больше марафона пока не бегал. Чтобы очередная экспедиция в terra incognita была для организма не столь болезненной, мы решили поначалу чередовать бег и ходьбу. Десять минут я бежал, одну минуту шел. Многие, наверное, скажут, что это плохая идея, потому что организм каждый раз расслабляется и потом его очень трудно врубать заново. Но мы так не думали. Главный смысл этой стратегии был вовсе не в том, чтобы облегчить себе физическую нагрузку. Она была хоть и серьезной, но не запредельной. Главная задача – научиться правильно думать о таком длинном беге. Уместить его в голове. Выразить для себя отношение к нему в одной мысли. Из этой правильной мысли потом нужно будет построить правильную стратегию поведения на всей беговой дистанции.

Самое интересное открытие, которое я сделал по ту сторону 42 километров, было до смешного неожиданным. Оказывается, чем ближе к финишу двойного марафона, тем больше устает не столько твое тело, сколько твой мозг! Ведь на протяжении всего бега он тоже трудится. Он постоянно дает мышцам сигнал: «Давай! Давай! Давай!» Он постоянно ищет новую мотивацию к дальнейшему труду. Почему я не могу прямо сейчас просто взять и остановиться? Что мне мешает? Как только тело в сотый раз задает этот вопрос, рассудок должен снова на него ответить. Это серьезный интеллектуальный труд. Вспомните, как ребенок способен довести взрослого человека до белого каления своими «почему?». На каждый ответ у него новое «почему?», и так – до бесконечности. Но ребенок – это гораздо лучше. Во-первых, от ребенка можно отмахнуться, а от собственного организма – никак. Во-вторых, «почему?» ребенка, как правило, позитивные, а «почему?», которыми вас терзает собственный организм, больше похожи на женские истерики. Как только мозг выключается, в голову тут же ползет негатив. Если не следить за этим, он отравит и парализует весь организм. Рассудок в этот момент становится гигантским насосом, который выкачивает из вас всю эту черную энергию. Стоит только ему поломаться – и начинается наводнение бессилия.

Все это время внутри у вас звучат два голоса. Они ведут друг с другом непрекращающуюся беседу. Одного я зову Негативный, другого Позитивный. Это самая настоящая дипломатия. Тут тоже нужно решать проблемы, причем желательно до того, как они реально дадут о себе знать. Очень велик соблазн попробовать их избежать, но даже если это удастся – это неправильное поведение. Так можно избежать одной проблемы, но нельзя избежать всех проблем, поэтому нужно научиться их решать. Когда я бегу, я – решальщик проблем. И проблемы, и их решения – все это происходит во время бега в голове, и главный секрет преодоления сверхдлинных дистанций именно в этом – нужно научиться работать ментально, бежать не только ногами, но и головой. Выход из сил – это прежде всего напряжение ума, и лишь во вторую очередь – мышечных волокон.

Даже травму можно получить не физически, а ментально. Именно это случилось и со мной. В первый же месяц подготовки к Ultraman я заработал острую боль в спине. Это была очень странная травма, я не понимал, откуда она взялась. Просто в один прекрасный день начала болеть спина, и это отняло у меня почти три месяца тренировок. Врач лишь пожимал плечами, а мы с Аланом, в конце концов, пришли к выводу, что эта травма была не в спине, а голове – что-то вроде психосоматики. Дело в том, что весь этот месяц я тренировался как одержимый. Я делал все, что предписывал мне тренер, это был очень жесткий график, день был расписан по минутам. Наверное, мне стоило в какой-то момент подать сигнал тревоги и скорректировать план тренировок, но я этого не сделал. В результате мое тело и моя личность просто взбунтовались.

Мы поговорили с Аланом, и он нашел очень верное решение. Он сказал: «Ок, давай изменим подход. Больше никаких жестких тренировочных планов. Я будут давать тебе не планы, а список целей и время на их достижение. А ты уже сам планируй свои тренировки, как это будет для тебя комфортней. Ты ведь и сам тренер, в конце концов».

Этот подход сработал: спина перестала болеть, голова встала на место, двойной марафон уместился в сознании, и дальше пошел серьезный прогресс.

Ультрамен первый. Истерику прекратить

В Канаде тогда была всего одна ультрадистанция – в Британской Колумбии. Выходя на старт, я не очень сильно волновался. Для этого не было причин. Цели победить я себе не ставил, а в том, что я просто финиширую, я был уверен. Если раньше я только педали крутил с удовольствием, а бег и плавание терпел и каждый раз не был уверен, что дотерплю до конца, то теперь у меня уже вызывали позитивные эмоции все три дисциплины. Я научился наслаждаться страданием.

Это был август 2010 года. Моя команда сопровождения на этой гонке состояла из трех моих друзей и одной тети. Тетя Хелен работает медсестрой-администратором, она очень организованный человек, один из самых организованных людей, которых я видел в своей жизни. Тетя Хелен поддерживала мой распорядок все эти дни – и это очень пригодилось.

Десять километров я еще не плавал никогда, даже на тренировках. Максимум – семь. Мы с Аланом так поступили преднамеренно, чтобы оставить мне для гонки повышенную мотивацию – и это сработало. Когда я наконец финишировал и вылез из воды, я был счастлив, хотя был всего лишь десятым с результатом 3 часа 20 минут. Но я не переживал, потому что впереди был велосипед, а на велосипеде я чувствую себя превосходно.

Представьте себе, что вы заходите на автозаправку, расплачиваетесь за бензин, заказываете себе кофе – и вдруг в помещение врывается какой-то мужик в спортивной форме и, вместо того чтобы кричать: «Всем на пол! Это ограбление!» – сломя голову бросается в туалет. Вы переглядываетесь с окружающими – мол, что это было? Но не успеваете понять, в чем дело, как тот же самый мужик так же стремительно вырывается из туалета и стремглав бежит к выходу – на этот раз уже под всеобщие аплодисменты.

Таким мужиком в тот день был я. Примерно так выглядела моя типичная санитарная остановка. На велоэтапе я стал вторым, переместившись в общем зачете с десятого места на третье. Меня никто не обогнал, а я обогнал семерых. Настроение после финиша первого дня было сказочное. Выйти на третье место – это лучшее, что я мог сделать, поскольку первые двое лидеров были ребятами очень сильными, тягаться с ними мне было еще рано. По крайней мере, мне так казалось в тот день. Но уже на следующий выяснилось, что я себя недооценивал.

Второй день был полностью посвящен велосипеду. Мы стартовали группами по два человека, пара за парой. Я накануне был вторым на велогонке, поэтому стартовал в первой двойке, бок о бок с лидером. От волнения облажался на первых же метрах – промахнулся застежкой обуви мимо педали, в результате меня успели обогнать несколько человек. Но ничего – впереди еще 276 км, слишком много, чтобы такая мелочь имела значение. Энергии у меня было столько, что первую половину дистанции приходилось себя сдерживать. Я ехал медленней, чем мог, потому что знал – вторая часть гонки будет труднее, предстоит сильный ветер и крутые подъемы. А значит, надо придерживаться стратегии negative split (обратное распределение сил) – когда ты полностью выкладываешься на второй половине. Психологически это очень непросто: инстинкт победителя гонит тебя вперед, а чтобы слушать рассудок – до этого нужно дорасти. Почти всю первую половину я проехал четвертым, к началу второй половины вышел на третье место с большим отставанием от лидеров. Они не следовали negative split, они ехали быстро с самого начала, да еще при этом подгоняли друг друга – с их уровнем подготовки это можно себе позволить. До лидера мне оставалось двенадцать минут, до второго гонщика – десять. Но впереди были 140 километров, и я чувствовал, что еще успею сегодня преподнести им сюрприз.

Эти 140 километров выглядели так: сначала подъем и спуск в долину, а затем все время немножко в гору и навстречу ветру. Он дул мне в лицо, а я улыбался. Потому что понимал – этот напряг играет в мою пользу, у меня осталось главное – силы. Не знаю, как себя чувствовали те двое лидеров, но только наш разрыв стал неуклонно сокращаться: десять минут, девять, восемь, семь… За шестьдесят километров до финиша на этой гонке ты пересекаешь финишную линию, и дальнейший маршрут – это тридцать километров в одну сторону, затем разворот и столько же в другую. Я был все ближе и ближе к этому развороту, а моих соперников на встречной дороге все не было, а это значило, что разрыв между нами совсем невелик! Крылья у меня за спиной вырастали с каждой минутой. Парень, который был вторым, попался мне навстречу совсем рядом с разворотом, до него мне оставалось меньше минуты, а до лидера – чуть меньше пяти. Я развернулся, и никому не надо было говорить мне «давай!». Я втопил так, как только мог. Я уже забыл про свой план-минимум просто достойно финишировать. Я догнал второго парня и устремился за первым. В тот день я уступил лидеру всего 1 минуту и 51 секунду, а второго обогнал на 3 минуты 11 секунд. Я себя чувствовал так, как будто выиграл миллион долларов. Это была не просто радость победы. Я выиграл благодаря правильной стратегии – такое приятно вдвойне.

Но впереди был еще целый день бега. На старте я насмешил людей – пришел в домашней пижаме. Утро было очень холодным, а я, отправляясь в эти края, рассчитывал на жару и ничего, кроме спортивных трусов, с собой не взял. Но буквально за пять минут до старта стало теплее, и мне удалось принять человеческий облик.

Вообще во время бега я предпочитаю холод жаре, но в этот раз холодное затяжное утро чуть не поломало мой negative split. Когда вокруг свежо, хочется бежать быстрей. Я продержался в медленном темпе только первую четверть. На второй четверти значительно прибавил. На третьей – ускорился еще сильней. А на четвертой – силы иссякли. Впрочем, такого чуда, как вчера, я бы все равно не смог повторить: бегали эти двое просто невероятно. Они оба на старте ушли за горизонт и установили в тот день каждый по рекорду, причем лидер выдал результат 21:49:45, побив предыдущий рекорд на полтора часа.

Я финишировал третий, с большим отрывом от четвертого, и еще занял первое место среди новичков. Думаю, мне удалось произвести впечатление на организаторов. Но главное, что я получил, – это уверенность, что могу достойно выступить даже на Гавайях, а также ясность насчет того, какие задачи для этого нужно выполнить. И задача первая – поменять наконец кардинальным образом свою жизнь. Сделать то, что следовало сделать уже давно, – оставить свою работу и полностью сосредоточиться на спорте и бизнесе.

Пост и молитва

Спасать людей от рака – это очень важно, полезно и благородно, но сердцу не прикажешь, а в сердце у меня уже давно поселился коучинг. Но так как парень я все-таки осторожный, то знаете, что я сделал на этот раз? Я снова взял отпуск. Теперь уже на целый год.

Нет, теперь я никуда не уезжал. Я просто решил попробовать полностью посвятить свое время бизнесу и посмотреть, что получится. А вдруг я заблуждаюсь? Вдруг я необъективен? Вдруг жизнь в режиме «сам себе хозяин» – это все-таки не для меня? Сжигать мосты – не мой стиль жизни, гораздо разумней оставить себе возможность вернуться, если вдруг пойму, что до сих пор находился в плену иллюзий.

Я снова нашел себе временную замену, помог боссу сказать мне «да», а добытый таким образом год решил разбить на две половины. Половину первую полностью посвятил бескомпромиссной подготовке к гавайскому ультрамену, а половину вторую – строительству собственного бизнеса. Я успел накопить денег, чтобы теперь эти шесть месяцев не думать ни о чем, кроме триатлона. Так что в 2011 году я тренировался так, как еще никогда в моей жизни не тренировался. Это было похоже на монашеский подвиг, только вместо поста, молитвы и смирения у меня были бег, велосипед и плавание.

В американском штате Колорадо, в отрогах скалистых гор есть небольшой городок Боулдер. В нем живет всего 90 тысяч жителей, но это один из известнейших городов США. Здесь был задуман мультипликационный сериал «Южный парк», здесь разворачивались события романа «Противостояние» Стивена Кинга, здесь расположен флагманский обувной магазин Crocs, поскольку именно двое уроженцев Боулдера разработали линейку этой знаменитой обуви. А в 2010 году газета USA Today опубликовала результаты исследования ученых из компании Gallup, согласно которому именно в Боулдере живут самые счастливые люди Америки. И вот тут я с учеными абсолютно согласен.

300 солнечных дней в году – этот подарок природы сделал Боулдер идеальной тренировочной базой для занятий легкой атлетикой. Сначала его облюбовали профессионалы, затем любители, теперь же он стал мировой меккой триатлона – со своей неповторимой атмосферой и инфраструктурой. Сюда на постоянное место жительства съезжаются спортсмены и любители из всех стран – чтобы жить и тренироваться в кругу единомышленников. Я тоже решил сюда перебраться, но не навсегда, а лишь на один сезон. Чтобы хорошо подготовиться к чемпионату мира в Коне, мне нужен был похожий климат и правильная, мотивирующая среда. К тому же в Боулдере жил мой тренер Алан Кузенс. Поэтому я просто взял машину, загрузил в багажник все свои вещи, приехал в Колорадо и – тренировался, тренировался, тренировался.

Но к октябрю похолодало даже в Боулдере. До чемпионата оставался еще месяц, и я решил провести его в Аризоне, там все еще стояла жара. Я поселился на вершине горы в небольшой деревушке – специально для того, чтобы естественным путем, без допинга, увеличивать в крови количество эритроцитов. Организм сам начинает их вырабатывать, когда ему немного не хватает кислорода. Деревня называлась Lemnon, почти как самый полезный фрукт. В ее окрестностях я ездил на велосипеде и бегал, преодолевая большие перепады высот.

Под занавес я решил принять участие в местном марафоне, который был известен тем, что весь его маршрут идет в гору. Я позвонил своему тренеру Алану, он был сначала против, но мне все-таки удалось его убедить в том, что это безумие будет лучшей тренировкой накануне ультрамена на Гавайях. В тот день я проснулся в полтретьего утра, поехал вниз на старт, но на полпути бросил машину и решил преодолеть это расстояние бегом, удлинив таким образом сегодняшнюю дистанцию. Я бежал и думал: «Чувак, ты совсем сбрендил! Ты теперь, наверное, один из самых сумасшедших людей на планете, если не считать тех, для кого это уже медицинский диагноз». И в этот самый момент я нагнал еще одного чувака. Его звали Чак. Мы разговорились. Чак бежал в свой день рождения. У него традиция: каждый свой день рождения он бегает столько миль, сколько лет ему исполнилось, плюс одну милю. В тот день ему стукнуло 56, и он бежал 57 миль! И не просто бежал, а преодолевал сложнейшую дистанцию с большим перепадом высот. Когда я добрался до старта, я больше не говорил себе: «Чувак, ты сошел с ума!» В тот день я окончательно снял с себя одежды бэтмена. Я научился не выпендриваться перед собой. Я понял одну простую вещь: не важно, насколько ты безумен, всегда найдется человек, который еще безумней тебя.

Гонка выздоровления

На Гавайи я прилетел за двадцать дней до старта, чтобы как следует адаптироваться. Мои родители были уже здесь: они решили в этот важный для меня момент быть рядом. Первые пару дней я просто отдыхал вместе с ними, а потом начал вместе осваивать трассу. Моя команда, которая на этот раз состояла все из той же тети Хелен и моих друзей, еще не прилетела, поэтому на машине меня сопровождали родители. В первый день мы проезжали поселок Капитан Кук, в котором аборигены убили мореплавателя Джеймса Кука. И в этом самом поселке в тот день едва не погиб я сам.

Дорога, по которой проходит начальная часть велоэтапа, очень загружена и опасна, особенно коварны перекрестки. Подъезжая к одному из них, я заметил на прилегающей справа дороге машину, которая стояла и мигала левым поворотником. Я был уверен, что водитель меня видит, но это оказалось не так. В самый последний момент он вдруг тронулся с места. Моя скорость была 50 км/ч. Шансов избежать столкновения – никаких. Я перелетел через крышу автомобиля вместе с велосипедом.

Эта авария тут же собрала пробку, и мои родители стояли в ней, даже не подозревая, что со мной произошло. Когда я пришел в себя, моя первая мысль была: ой, как не хочется расстраивать мамочку! Я лежал на асфальте без движения, потому что еще не был уверен, не повредил ли я позвоночник. Лежал и думал – лишь бы не потерять сознание, чтобы когда мама придет, крикнуть ей, что со мной все в порядке. И когда я услышал ее голос, я так и сделал. Наверное, со стороны это выглядело очень смешно: на асфальте лежит человек, которого только что сбила машина, и орет, что у него все в порядке.

Мне ужасно повезло. Кости остались целыми, голова не задета, позвоночник не пострадал. Единственное серьезное последствие – очень большая гематома на обеих ножных мышцах. Я вставал на ноги и тут же садился от боли. Моему отцу было 72 года, а маме 65. В доме, где мы остановились, не было лифта, и им пришлось тащить меня по ступенькам, с перерывами на отдых. Это было как откровение. Я атлет в полном расцвете сил, в отличной физической форме, и вот – не могу ходить, мои пожилые родители вынуждены меня таскать на себе! И все это – за 13 дней до гонки.

Попасть в такую передрягу не пожелаю никому, но сам я теперь, оглядываясь назад, понимаю, что не хотел бы отменить случившееся. Это был очень хороший опыт, его нужно было пройти. Я почувствовал поддержку очень многих людей. Я заново сблизился с родителями. Я почувствовал себя слабым, а это иногда очень полезно для того, чтобы стать сильней. Это смиряет гордыню, возвращает с небес на землю. Это хорошее чувство, правильное. И я очень рад, что его испытал.

Местные врачи были настроены на удивление позитивно. Это ведь все-таки Кона, здесь спортивные травмы случаются чаще, чем насморк, любой медик уже через пару лет становится спортивным врачом. Тут тебе не будут говорить: «Месяц постельного режима, а про спорт можешь на полгода забыть!» Здесь всё понимают и к здоровью относятся философски. Так что врачи мне сказали, что травма, конечно, потребует долгого лечения, но фатального ничего нет, поправляйся, до свадьбы заживет, а если сильно постараешься, то, может, и не до свадьбы, а до старта.

Но оказалось, что быстро поправляться – это тяжелый ежедневный труд. Вылечить отеки на ногах – методичная круглосуточная работа. Регулярный прием лекарств, круглосуточная терапия с переменой холодной и горячей воды, массажи, специальные упражнения. Восстановление после этой аварии – самое трудное, что я когда-либо пережил. Тринадцать долгих дней, посвященных одной-единственной цели – вылечить наконец эти чертовы гематомы и выйти на старт.

Я нанял еще одного тренера. Да, да, у тренера теперь было два тренера – один для тела, другой для головы. Этого человека я тоже встретил в Колорадо. Его нельзя было назвать профессиональным спортивным психологом, но у него было хобби – он изучал нейро-лингвистическое программирование. Первым делом этот непрофессиональный психолог меня спросил:

– Были ли у тебя в прошлом похожие ситуации? Например, в детстве, когда ты сильно болел, а потом быстро поправился?

– Конечно, были.

– Тогда попытайся вспомнить это чувство стремительного выздоровления и наложи его на нынешнюю ситуацию.

Я пытался. Я делал это каждую ночь. Это было похоже на магию, но это действительно помогало. А еще я визуализировал свою предстоящую гонку, представлял себе, что плыву, еду, бегу – без боли. Час за часом, день за днем, от старта до финиша. Это было тяжелей любой тренировки, это занимало очень много сил и высасывало из меня всю энергию. За четыре дня до старта случился еще один сюрприз – мне позвонил из Торонто член моей команды, который отвечал за ремонт велосипеда, и сообщил, что не может вылететь: срок действия его загранпаспорта закончился. Я бросился к Фейсбуку: «Эй, кто-нибудь, спасите, помогите!» И о чудо – в тот же день нашелся парень, который как раз собирается на Гавайи. Его звали Кай, и он потом очень классно сработал на маршруте. Таким образом, мне прилетела обратно моя же собственная история многолетней давности, когда я по дороге в Новую Зеландию в аналогичной ситуации помог другому спортсмену, став на добровольных началах членом его команды.

Вся эта гонка выздоровления настолько меня утомила, что в какой-то момент я уже просто не в силах был больше нервничать. Мой мозг окончательно переутомился и успокоился. Теперь мне уже было ничего не страшно. На фоне всего пережитого гонка для меня стала избавлением. Когда я вышел на старт, я улыбался блаженной улыбкой: ну, наконец-то я могу отдохнуть!

Ультрамен второй. Остаться в живых

План-минимум, который мы с моим тренером составили для этой гонки, я назвал «приключенческим». На ногах у меня были специальные повязки, травма еще давала о себе знать, и все это не позволяло рассчитывать на хороший результат. Так нам казалось.

На старте выяснилось, что о моей драме уже наслышаны все участники соревнований, меня подбадривали, мне пожимали руку. Такое количество авансов, которое я получил в тот день, нужно было как-то оправдывать – это вдохновляло и придавало сил.

Плавательный этап проходил на западном побережье острова, где вдоль берега расположен горный хребет. Стартовали мы еще до рассвета, и в какой-то момент солнце стало пробиваться с востока из-за вершин. Моим сопровождающим на лодке был очень прикольный парень по имени Боу. У него на голове была пушистая шевелюра, и он ни на секунду не переставал улыбаться. Боу плыл на своей лодке рядом со мной со стороны берега, и каждый раз, когда я поднимал из воды голову, чтобы сделать вдох, я видел одну и ту же картину: горная гряда, солнечные лучи, сияющий нимб вокруг пушистой головы Боу и его улыбка до ушей. В результате на этапе заплыва у меня была лишь одна проблема – не расхохотаться под водой. В тот день я видел эту картинку несколько тысяч раз, и по мере того, как солнце поднималось все выше и выше, нимб над головой моего спутника становился все ярче и ярче. Помните, я говорил, что в моем мозгу во время гонки ведут постоянный диалог два чувака – Негативный и Позитивный. Так вот, Позитивного я теперь знаю в лицо.

Проплыл я в тот день так, как мне еще ни разу не удавалось. Вышел из воды одиннадцатым – неплохо для человека, который еще десять дней назад не мог самостоятельно встать на ноги. Велоэтап начался на позитиве, травма почти не чувствовалась. В поселке Капитан Кук я словил дежавю – на том коварном повороте, который однажды уже чуть не убил меня, снова стояла машина и мигала левым поворотником. Но теперь я знал, чем это может кончиться. Я стал заранее кричать и махать руками, привлекая к себе внимание. И это помогло – водитель меня заметил. Едва тронувшись с места, машина встала как вкопанная. И тут я понял, что должен сказать спасибо провидению за ту аварию, в которую попал две недели назад. Если бы я не влип тогда, я влип бы сейчас, и это было бы гораздо хуже – во‑первых, потому что я выбыл бы из гонки, а во‑вторых, вполне возможно, на этот раз одними ушибами дело бы не обошлось. Уже после финиша я узнал, что в тот же день на этом проклятом слепом перекрестке сбили двух других участников соревнования – оба они получили очень тяжелые травмы.

Мой «приключенческий план» допускал, что в любой момент я могу столкнуться с острой болью и сойти с дистанции. Между тем пока все шло как в прошлый раз – я обгонял людей одного за одним и наконец вышел на второе место. Было больно, но эта боль вполне терпима, я ожидал худшего. Лидером, которого мне не удалось догнать, был очень сильный парень из Швеции, он уже дважды побеждал на этой дистанции. Я проехал велоэтап на 5 минут лучше его, но этого было недостаточно, чтобы отыграть 35 минут, которые я уступил ему во время плавания. Впрочем, не это было главным. Главным было то, что мои ноги – работали!

Первый день гонки закончился в Национальном парке вулканов – настоятельно советую вам там побывать. Гавайи – это вообще такой клочок земли, где постоянно ощущаешь себя, как будто в первый день сотворения: Большой Остров постоянно растет и дышит, он увеличивается на пару сантиметров в год, но именно здесь, наверху, в парке вулканов, это ощущение незавершенности окружающего мира накрывает с головой. Это очень странное чувство, оно незримо витает в воздухе и проникает в твое сознание вместе с кислородом. Находясь на этом клочке земли, ты постоянно помнишь о том, что под ногами у тебя лишь тоненькая скорлупка, которая сдерживает невероятную мощь, таящуюся внутри земного шара. Эта скрытая, но необузданная энергия напоминает о себе дымящейся поверхностью земли, открытыми жерлами вулканов, лавовыми полями и просто каким-то особым видом гравитации, который ты чувствуешь только здесь и больше нигде. Вы когда-нибудь смотрели сериал «Остаться в живых»? Если вы побываете в этой части Гавайского архипелага, вы увидите события этого фильма совсем другими глазами.

Граница между первым и вторым днем Ultraman Hawaii – это не только тектонические разломы, но и разломы климатические. Здесь, на этой высоте, проходит граница между восточной и западной частями Большого острова, и они отличаются между собой, как Африка и Ирландия. На западе почти всегда солнце, на востоке – дождь. На западе постоянно дует ветер, на востоке из-за этого вечное скопление облачности. Типичный пейзаж западной части острова – это лавовые поля и выжженная жарой скудная растительность, зато на влажной и дождливой восточной половине – буйная зелень субтропиков. Маршрут Ultraman полностью огибает весь Большой Остров, так что день второй начинается с пересечения границы миров и погружения в совершенно иную реальность.

Сначала – длинный-предлинный спуск с дождем и холодом, причем на первом этапе этого спуска согреться нам не удалось: организаторы сказали, что на маршруте упало дерево, так что разгоняться никому не следует. Дальше стало повеселей, но я все равно не торопился, поскольку снова решил придерживаться стратегии negative split. Профиль маршрута второго дня полностью состоит из перепадов высот, но особо тяжелый и затяжной подъем находится ближе к финишу, поэтому я решил приберечь силы. Было невыносимо тяжело видеть, как тебя обгоняют люди, которые заведомо слабей, но умение контролировать свои эмоции – это и есть мастерство. Перевалив через середину дистанции, я заметно прибавил, стал «собирать» всех обратно и очень скоро вышел на третье место. Впереди оставались вчерашний швед и Алессандро Рипиеро из Бразилии, трижды чемпион на этой дистанции. Вчера я даже на больных ногах обогнал его на велоэтапе, сегодня он решил прибавить, но у меня тоже еще оставалось достаточно сил. Я уже благополучно забыл про свой «приключенческий план» и всерьез думал о лидерстве.

Когда ты догоняешь соперника на Ультрамене, то первое, что ты видишь – это машина с его командой сопровождения. По правилам гонки она не может постоянно следовать рядом со спортсменом, это создает опасность для других участников движения. Поэтому машина каждый раз значительно обгоняет своего участника, останавливается на обочине, поджидает его, пропуская вперед, и затем, спустя какое-то время, снова обгоняет. Так что когда я увидел впереди фургон с командой бразильца, я мысленно возликовал – он уже близко!

Но радоваться было рано. Едва я обогнал этот фургон, как услышал предательское шипение своего колеса: эти маленькие, совсем не заметные, но чертовски острые камушки, которые образуются в результате извержения вулканов, постоянно поджидают тебя на гавайских дорогах. Обычно замена колеса занимает не больше минуты, но тут выяснилось, что вторая шина у меня тоже в полуспущенном состоянии, так что вся эта возня украла у меня почти две минуты, которые показались десятью. Чтобы наверстать упущенное время, понадобился еще целый час, но вот я снова вижу машину сопровождения моего главного конкурента, обгоняю ее, а затем и его самого. Позади 200 из 270 километров сегодняшнего этапа, и я уже в лидерах – первый раз за всю историю своего участия в гонках Ultraman. Но я еще не знал, что теперь меня ждет борьба с главным своим соперником – с самим собой.

Впереди вдруг выросла невидимая мягкая стена. Я старался изо всех сил, но она упорно не пускала меня вперед, и через несколько минут я снова уступал бразильцу. Это была какая-то мистика. Стоило только мне вырваться на первое место, как я тут же терял ориентиры и совершенно не понимал, что делать дальше. Все эти годы я мечтал оказаться лидером гонки хотя бы на одном из этапов, но мне ни разу не хватило ума предположить, а что же я буду делать, когда это случится? О чем надо думать и что надо чувствовать, чтобы сохранить это лидерство надолго? Какую цель себе поставить, когда ты уже добился своей главной цели?!

Это очень важный вопрос, который актуален для любого длинного усилия – в спорте, в бизнесе, в политике… Природа лидерства – искусство правильного мышления, очень тонкое искусство, которому невозможно научиться теоретически. Только оказавшись хотя бы на одну минуту на первой позиции и ощутив непреодолимую силу этой невидимой мягкой стены, ты сможешь сделать первый шаг к тому, чтобы этим искусством овладеть. А пока… Твое тело уже способно лидировать, твои ноги крутят педали быстрее всех, ты даже стратегически все делаешь правильно, но… ты просто еще не лидер, вот и всё!

Уступая превосходство и оказываясь вторым, я снова обретал цель – догнать и перегнать соперника! – и снова эту цель достигал. Я чувствовал себя как собака, как гончая борзая, которая прекрасно умеет преследовать свою жертву, но как только ее настигает, тут же останавливается. Потому что собака не лидер. Она просто не понимает, зачем бежать быстрее всех просто так, когда некого догонять.

Лидерство – это реальность, которую нужно построить в своей голове и научиться в ней жить. В тот день я понял, что пока еще этого не умею, поэтому мое подсознание цеплялось за любую возможность снова и снова проиграть. Даже когда бразилец задержался позади дольше обычного, я пропустил его буквально на ровном месте. Мы спустились в городок под названием Ваймеа, последний населенный пункт перед финишем. Я остановился на красный сигнал светофора – Ultraman слишком малочисленная гонка, чтобы ради нее перекрывать движение, поэтому участники обязаны придерживаться общих ПДД. Я был в курсе, что Гавайи – штат США, а в этой стране правый поворот разрешен даже на красный свет. И будь я лидером – я бы обязательно вспомнил об этом. Но я, как дурак, стоял и ждал зеленого сигнала. Алессандро Рибейро догнал меня, спокойно повернул направо и снова стал первым. Случайность? Я в случайности не верю.

Что было в тот день дальше, я описал в самом начале своей истории, в главе «Выход из сил»: адский ветер на подъеме, умопомрачительный спуск и победное завершение дневного этапа с отрывом от бразильца в 59 секунд на очередном рывке.

Но впереди был еще третий день – 84 километра непрерывного бега.

Я снова сделал ставку на свой любимый negative split, только на этот раз прогадал. Гавайи – не то место, где на двойном марафоне можно сохранить силы для второй половины дистанции. Если ты не успеваешь сделать рывок ранним утром, то потом жара просто не даст тебе его сделать. Здесь нужно придерживаться стратегии positive split – выложиться по максимуму в начале, а потом просто работать на выживание, преследовать одну-единственную цель – добраться до финиша и остаться в живых.

Впрочем, я не знаю, что было бы со мной, если бы я взял на вооружение positive split – может быть, я бы победил, а может быть, сошел бы с дистанции, как это случилось с одним из моих главных соперников, шведом Йонасом Колтингом. Он не выдержал: слишком много боли. Я же в своей привычной стратегии чувствовал себя терпимо, хотя и уступал бразильцу Алессандро Риппьеро минуту за минутой. На втором марафоне я даже попытался немного наверстать упущенное, но все-таки гавайская жара – это обстоятельство непреодолимой силы.

Еще один сюрприз. Основная усталость почему-то навалилась не на тело, а на голову. Я чувствовал себя не как грузчик, который разгрузил вагон, а как какой-нибудь стартапер из Кремниевой долины после третьих суток непрерывного программирования – еще немного, и голова просто отвалится. Мой мозг выдохся быстрее, чем тело – и это был важный урок на будущее. По результатам трех дней я занял второе место, это было намного круче, чем я от себя ожидал, но теперь мне стало ясно окончательно – чтобы стать первым, нужно научиться не только долго плыть, ехать и бежать. Чтобы стать первым, нужно научиться очень долго и очень правильно думать. Чтобы стать первым, нужно вырасти как личность.

Нежелезный человек

Терри Фокс был как раз из тех подростков, которых называют джок. Обычный кудрявый жизнерадостный парень из города Винипег провинции Манитоба. Отец – стрелочник на железной дороге, мать – домохозяйка, в семье трое детей. Терри всегда отличался повышенной активностью и любовью к спорту: футбол, бейсбол, баскетбол, регби. После школы он подал документы в университет и решил стать, как я, тренером.

В 18 лет подросток попал в небольшую автомобильную аварию. Ушиб колена – пустяк, на который не стоило даже обращать внимания. Но мелкая травма почему-то упорно не хотела заживать: колено ныло все сильней и мешало играть в баскетбол. Наконец игнорировать боль стало невозможно, и родители Терри отвели его к врачам. Их диагноз оказался сокрушительным – рак кости.

Месяцы на больничной койке, химиотерапия, облучение и, в конце концов, ампутация правой ноги выше колена. В 19 лет Терри стал инвалидом, но это не сломило его. Он быстро освоил протез, вскоре уже играл с отцом в гольф и даже вернулся в баскетбол – правда, теперь это был баскетбол на инвалидных колясках. Однажды Терри вышел с очередного медицинского обследования чуть более задумчивым и решительным, чем обычно: рак вернулся. А это значит, что теперь он уже вернулся навсегда.

Задумчивость быстро прошла, а решительность осталась. Провести остаток своих дней на больничной койке с микроскопическим шансом на выздоровление – бессмысленная трата времени и последних жизненных сил. Девятнадцатилетний Терри Фокс решился на настоящий мужской поступок – совершить сверхмарафонский пробег через всю Канаду, с востока на запад, от Атлантического океана до Тихого. Цель – собрать пожертвования на борьбу с онкологией. Юный атлет все рассчитал: если каждый из 20 миллионов граждан Канады скинется по одному доллару – этого хватит на серьезные научные исследования, которые помогут если не победить рак, то хотя бы сделать его лечение более доступным и эффективным. Но даже если не получится – пусть пример Терри хотя бы вдохновит миллионы больных людей найти в себе мужество и силы прожить остаток своих дней достойно и полноценно.

После долгих тренировок Терри наконец стартовал. 12 апреля 1980 года он окунул свою единственную целую ногу в воды Атлантического океана неподалеку от города Сент-Джонс провинции Ньюфаундленд. В следующий раз он собирался окунуть ее уже в Тихом океане в провинции Ванкувер. Старт прошел практически незамеченным, но с каждым днем «Марафон надежды» приобретал все большую огласку и вскоре вышел на первые полосы сначала канадских, потом американских, а затем и мировых газет. В день Терри Фокс пробегал 42 километра, превозмогая прогрессирующую боль, которая временами становилась просто невыносимой. Протез натирал ногу до огромных мозолей, иногда он окрашивался в красный цвет от стекающей по нему крови – но Терри все равно бежал навстречу своей смерти и своей цели.

С каждым новым километром все больше восхищенных людей выносили этому отважному подростку деньги, чеки, цветы и просто крепкие рукопожатия. Многие присоединялись к пробегу. Его характерная манера бежать, слегка подпрыгивая, как это обычно делают дети в минуты радости, стала более узнаваемой, чем походка кинозвезд. Но на всех видео того времени этот молодой парень не похож на человека, который купается в лучах славы. Он почти не улыбается, он исполнен тихого канадского упорства, и кажется, сама смерть стоит на обочине вместе с другими людьми и тихо ему аплодирует.

«Марафон надежды» продолжался 143 дня. За это время Терри побежал 5373 километра. Его маршрут пересек провинции Ньюфаундленд, Новая Шотландия, Остров принца Эдуарда, Нью Брэнсуик, Квебек и Онтарио. 1 сентября 1980 года он сошел с дистанции. К этому времени рак перекинулся на его легкие, бежать дальше было невозможно физиологически.

28 июня 1981 года Терри Фокс умер, успев выполнить свою миссию. Он собрал чуть больше 24 миллионов долларов при тогдашнем населении Канады в 24 миллиона человек. Но главное – ему удалось привлечь внимание к проблеме онкологии, которая в то время сильно недооценивалась в общественном сознании. Сегодня Фонд Терри Фокса, который финансирует передовые исследования в области рака, достиг 360 миллионов долларов. А в центре города Оттавы этому парню поставили памятник, который ни капли не щадит нервы прохожих: Терри изображен на нем в свой последний беговой день, он едва держится на ногах, лицо искажено от боли.

Зачем я рассказал эту историю? Сейчас поймете.

Ультрамен третий. Игры разума

На несколько лет я вернулся к «мирной жизни». Я окончательно ушел с основной работы, полностью переключился на собственный бизнес и вскоре понял, что этот выбор был правильным. Дела пошли в гору, количество членов клуба «Discomfort Zone» вскоре стало измеряться десятками, у меня появился второй тренер, который взял на себя новых клиентов. Я встретил девушку, мы стали жить вместе и подумывать о полноценной семье. Тренировки продолжались, но в умеренном режиме – для поддержания формы. Так прошло два с лишним года.

Но все это время я не выпускал из внимания задачу, которую сформулировал в 2011 году после финиша на Гавайях. Я должен был вернуться на эту дистанцию и победить. Не потому, что мне так уж сильно хотелось победить, а потому, что я должен был достичь нового внутреннего состояния и проверить эту версию своей личности в самом трудном на планете спортивном испытании.

В 2013 году я позвонил своему бывшему тренеру Алану Кузенсу, с которым мы к тому времени уже долго не общались, и у нас состоялся разговор, в результате которого мы поняли, что снова хотим достичь общей цели. Затем были долгие 14 месяцев подготовки к старту. Поначалу я боялся, что успел растерять все, чего достиг, но опасения были напрасными. Физическая форма восстановилась довольно быстро. Вот только теперь я уже знал, что тренируйся ты хоть сутки напролет – этого недостаточно для победы. Гораздо важней было научиться мышлению лидера. Но как это сделать? Безотказных методик не существует, все слишком индивидуально, каждый случай – это восхождение на ту же самую гору, но по новому маршруту.

Тем интересней нам с Аланом было это восхождение совершить.

Мы решили, что, помимо тренировок, нужно участвовать в промежуточных соревнованиях, где у меня были серьезные шансы быть первым. Я должен был осваиваться в новой роли, решать новые задачи на тему лидерства, учиться не просто хорошо бежать, а отстаивать свою позицию в борьбе с соперниками. Одной из самых тяжелых таких гонок стал забег на 50 километров, в котором участвовали сильнейшие атлеты. В этом забеге я не стал первым, но научился искусству превосходства.

Раньше я думал, что распределение мест на гонке – это вопрос персональной силы и выносливости, математический результат, фиксирующий объективный уровень подготовки каждого атлета. Кто быстрей бежит, тот становится первым, кто чуть медленней – вторым, кто еще медленней – третьим и так далее. Вроде логично. Но на этой гонке я наконец понял, что простая логика тут не работает. Раньше, услышав за спиной чье-то тяжелое дыхание, я думал: «Ну, что ж – раз он меня догоняет, значит он просто объективно сильней, ничего не поделаешь». Теперь я попробовал думать иначе. Я стал защищать свое превосходство. Я стал воспринимать эту ситуацию не с точки зрения силы и выносливости, а с точки зрения состояния ума. Соперник меня обгоняет не потому, что он сильнее, а потому, что он думает, что он сильнее, а я думаю, что я слабее. Надо заставить его думать неправильно, надо разрушить его реальность, которая помогает ему меня догонять. В конце концов, ведь это ты впереди, а не он. Ведь это у тебя преимущество, а не у него. Ведь это ты руководишь ситуацией, и только ты.

На той гонке я впервые попробовал сказать себе: «Он сможет меня догнать, только если я буду лежать на земле». И просто прибавить ходу. Совсем немного – лишь для того, чтобы разрушить ожидания соперника. Оказалось, что этого достаточно. Он ведь тоже бежит на пределе возможностей, а если ты чуть-чуть прибавляешь и его усилия больше не приносят результата, это оказывает сокрушительный психологический эффект. Преследователю вдруг становится плохо, он теряет психологическую опору и начинает резко отставать. Теперь я снова и снова ставил себя в подобные ситуации, привыкал к ним, учился в них жить. В результате к старту 2015 года я подошел не только в хорошей физической форме, но и с правильной головой.

Теперь я должен рассказать о том, как прошел мой третий и самый успешный чемпионат мира по Ultraman, но тут есть одна проблема. Чем сильнее ты становишься, чем выше поднимаешься по лестнице мастерства, тем меньше в твоих гонках такого, о чем можно интересно рассказать на публику. Это характерно для любого вида деятельности, не только для спорта. С точки зрения драматургии каждая твоя новая победа все скучней и заурядней для стороннего наблюдателя. Это на первых стартах ты испытываешь wow-ощущения, делаешь кучу ошибок, получаешь травмы, истекаешь кровью, и потом очень интересно об этом рассказываешь окружающим. На вершине мастерства ты счастлив, но немногословен. Теперь ты все делаешь более-менее правильно и просто методично достигаешь цели – о чем тут рассказывать?

Поэтому последняя гонка – буквально по пунктам. Проплыл я, как всегда, неважнецки – почти с тем же временем, что четыре года назад. Но теперь меня это нисколько не огорчало. Теперь я понимал, что главная задача на плавании – не в том, чтобы сделать хороший результат, а в том, чтобы не наделать роковых ошибок. Например, не нахлебаться морской воды, потому что потом будет адски тошнить на велоэтапе и я потеряю все, что выиграл в плавании. Я вылез из воды в отличном расположении духа, и дальше начался новый для меня тип борьбы – борьба за превосходство.

Мне было важно занять лидирующее положение в первый же день, причем с большим отрывом, чтобы поселить в сознании соперников мысль о моей неуязвимости. Чтобы они смирились с мыслью: «Эх, завтра еще один этап на вело, этот парень уйдет в отрыв еще сильней, так что, видимо, он будет лидером. Ну, что ж, наверное, он этого заслужил».

Теперь я понимал: чтобы выиграть всю гонку, нужно выиграть ее в сознании каждого соперника. И еще я знал, что мои главные конкуренты участвовали в этом чемпионате первый раз в жизни. А это значит, что вместе со мной против них играет еще один фактор – неизвестность. Светофор в Ваймеа, адский подъем с бешеным ветром, каждый поворот, каждый камушек, каждая трещинка в асфальте – я эту книгу уже читал, знал ее наизусть, а им еще только предстояло это сделать. Они еще не знают, как поведет себя в тех или иных ситуациях их физика, психика, характер. И даже если и то, и другое, и третье будут на высоте – им все равно потребуется гораздо больше интеллектуальных усилий для решения всех этих задач. А значит, у них гораздо раньше, чем у меня, устанет главная мышца – мозг.

Во второй день я снова финишировал первым, показав при этом исторический рекорд гавайской гонки по сумме двух велоэтапов. Я выложился полностью и был почти без сил, хотя мог бы и не напрягаться так сильно, ведь мой ближайший конкурент отставал от меня на 42 минуты. Но эта была часть стратегии. Мы с Аланом придумали комбинацию, при которой победа в этой гонке была лишь задачей-минимум. Вторая, козырная цель заключалась в том, чтобы установить новый исторический рекорд времени на Ultraman Hawaii. Зачем? Чтобы было чем кормить в себе лидера. Расчет был на то, что, имея вторую цель, ты не зависишь от первой. Ты соревнуешься не с соперниками, ты соревнуешься за собственный идеал. Вырвавшись на первое место, ты больше не думаешь о преследователях, твои мысли поглощены новой задачей. И очень даже может быть, что ты ее выполнишь. Ну, а не получится – по крайней мере выиграешь гонку.

На старте третьего дня мои шансы установить рекорд были абсолютно реальны. Для этого надо было пробежать на 3 минуты быстрее, чем в 2011 году. Не так уж и много, учитывая мой серьезный прогресс за эти четыре года. А если пробежать быстрее на 6 минут, то можно поставить рекорд всех дистанций Ultraman в мире. Но, как сегодня пишут в соцсетях, «что-то пошло не так». К исходу первого марафона я был всего лишь на 6 минут быстрее самого себя в 2011 году. Третья четверть дистанции оказалась адски тяжелой – поднялся сильный ветер, пришлось даже попросить ребят из моей команды задать мне темп и поработать пейсерами. Когда же осталась последняя десятка, у меня вырубились часы, и вплоть до самого финиша я бежал в неизвестности – успеваю на рекорд или не успеваю?!

Наверное, я первый человек на дистанции Ultraman, который финишировал первым с отрывом в 27 минут, а потом посмотрел на циферблат и мысленно произнес: «Вот дерьмо!»

Наверное, так и должна выглядеть настоящая победа.

Во всяком случае, если у тебя есть надежда, что эта победа – не последняя.

Что будет дальше? Пока не знаю. Жизнь становится все более и более стабильной, я уже почти женатый человек, подумываю о том, чтобы стать отцом. У меня хороший бизнес, полсотни постоянных клиентов, десять из которых веду я сам. Недавно «Discomfort Zone» вышла на международный уровень, у нас появились клиенты в США, на Багамских островах, в Брунее. Некоторые ученики со временем становятся партнерами. Так в 2016 году Леонид Богуславский, с которым я уже работаю много лет, вместе со своим другом и компаньоном Алексеем Панферовым предложили нам стратегическое сотрудничество с их собственным коучинговым центром в России – Angry Boys Sports. Это новые амбиции, новые возможности, новые задачи.

Наверное, еще немного, и я снова позвоню своему другу и тренеру Алану. Наверное, перед этим звонком я снова буду думать, что уже слишком стар, растерял свою форму, да и вообще пора всерьез заняться семьей. А когда я в очередной раз выйду на старт и финиширую с новым для себя результатом, я, наверное, опять скажу: «Вот, дерьмо!»

Поживем – увидим.

Леонид Новицкий

«Дважды побеждает тот, кто побеждает самого себя»

Достижения в бизнесе

В 90-е годы построил с нуля две крупных региональных уральских компании – «Экологвтормет» и «Газстройкомплект». С 2001 по 2009 годы занимал пост первого заместителя гендиректора ОАО «Росагролизинг» – структуры, которая создала в России рынок лизинга сельхозтехники. Построил и удачно продал Саранский экскаваторный завод (ОАО «САРЭКС»). В настоящий момент – владелец холдинговой компании «Аватар», которая контролирует промышленные и интеллектуальные активы в России и за рубежом.

Достижения в спорте

Двукратный обладатель Кубка мира FIA по ралли-рейдам. Шестикратный участник гонки «Дакар» в классе внедорожников. С 2006 по 2013 год последовательно занимал 25-е, 20-е, 11-е, 8-е, 4-е и 3-е места в абсолютном зачете. Болельщики и журналисты называют Леонида Новицкого «император пустыни» – за то, что в умении ездить по пескам ему нет равных. В свободное время занимается бегом, альпинизмом, лыжными гонками на длинные дистанции.

Выход из сил

Это была моя первая международная гонка и мой первый большой песок. Эмираты, этап Кубка мира, 2006 год. Если бы я знал, во что ввязываюсь, то, наверное, просто не поехал бы.

Накануне мы с моим штурманом Олегом Тюпенкиным решили все-таки потренироваться – ведь я до сих пор ни метра по песку не проехал. В ста километрах от Дубая есть место, куда местные жители приезжают погонять на бытовых «Лендкрузерах», а то и на моноприводных машинах. Наш автомобиль на их фоне выглядел просто космическим аппаратом. И вот мы съезжаем с асфальта, проезжаем метров 600, и всё – полдня выкапываемся. Местные сидят, смотрят, прикалываются. Для нас это был шок. Завтра старт, впереди 1200 километров сплошного песка, а мы, оказывается, вообще младенцы.

Но даже после этого я еще до конца не понимал, что такое песок. Я не понял этого даже на первый день гонки, который выдался относительно легким. Зато я очень хорошо понял это на второй день.

Что такое песчаная ловушка? Это такая огромная воронка между дюнами – как после падения гигантского снаряда. Глубина – метров 150, дно острое, угол спуска и подъема – градусов 45. Объезжать эту воронку надо по спирали, но мы этого не знали. Мы спустились на самое дно, уперлись в него носом, кое-как перевалили и стали пытаться карабкаться наверх. Разумеется, безрезультатно.

Представьте себе: солнце в зените, оно давит на нас всей своей мощью, температура за пятьдесят, на дне этой воронки ни тени, ни ветра. Если солнечный удар вырубит обоих – не факт, что нас успеют найти живыми. И вот в таких условиях мы барахтались три часа: поддомкрачивали машину, приспускали шины, чтобы увеличить площадь сцепления, подкладывали под колеса специальные карбоновые трапы – отвоевывали таким образом у песка метр на разгон и пытались продвинуться вверх еще хотя бы чуть-чуть. Скоро у нас кончилась вода, меня охватило полное отчаяние. Я пошел нажимать красную кнопку, чтобы прилетел вертолет и нас отсюда забрал, но штурман Олег уговорил помучиться еще часок. Мимо ехали камазовцы, остановились на гребне, попытались нас вытащить, но им не хватило троса, а спускаться вниз – значит насмерть застрять самим. Ребята сбросили нам воду и уехали, но эта вода позволила продержаться еще немного, и, наконец, нам удалось поставить машину в удобное положение, разогнаться и выскочить из этой проклятой ловушки.

В тот день мы получили пенализацию за опоздание, но все же продолжили гонку. Каждый день мы снова где-нибудь застревали, откапывались, обливались потом, финишировали в сумерках, когда лидеры уже спали, – и учились, учились, учились. Одна большая, неподъемная задача постепенно распадалась на сотни маленьких и понятных. С каждым днем мы ехали все уверенней и в конце концов финишировали девятыми в общем зачете – невероятно хороший результат для первого раза.

Но когда в последний день гонки я увидел финишные знаки, мой организм дрогнул. По щекам градом покатились слезы. Неужели эта пытка наконец-то кончилась?! Я улыбался и рыдал, это было похоже на грибной дождь – наверное, мой бедный организм таким образом освобождался от того колоссального напряжения, которое ему пришлось вынести в эти пять дней.

То, что не убивает, делает нас сильнее – эта истина стала банальной, но она не перестала быть истиной. После той ужасной гонки я должен был возненавидеть песок, но почему-то я, наоборот, его полюбил. Я стал вживаться в пустыню, уезжал в нее на сотни километров, учился ездить по дюнам и вскоре достиг в этом искусстве большого прогресса. Постепенно ко мне стало приходить понимание, что высшее напряжение сил – это вовсе не стиснутые зубы и до предела напряженные жилы. Это даже не просто способность перетерпеть боль и страдания. Высшее напряжение сил – вот что это такое.

Да, именно так оно и выглядит. Обыкновенная прямая линия. Почему? Сейчас вы сами поймете.

Эта неуклюжая кривая – наши усилия на начальном этапе любого нового дела, будь то спорт, бизнес, наука или ухаживание за женщинами. Ты совершаешь много лишних и бессмысленных действий, ты слишком часто идешь на поводу у своих эмоций, в результате – куча ошибок, весь лоб в шишках и минимальный КПД.

Но если человек не дурак и способен учиться, если он много работает и упорно движется к своей цели, то постепенно амплитуда этих колебаний уменьшается, линия потихоньку спрямляется, путь из точки А в точку В укорачивается.

Чем у́же коридор колебаний, тем эффективней действия и тем ты ближе к тому, что на литературном языке называется «высшим мастерством». Пожалуй, я все-таки немного слукавил, когда нарисовал самому себе прямую линию. Действовать по прямой способны только роботы или идеально написанные компьютерные программы. Даже мастер высшей пробы, если он все-таки живой человек, действует всегда немного кривовато. Так что в моем случае танец предельных возможностей выглядит скорее так:

Забейте в поисковик слово «ралли-рейд» или «дакар». Вы найдете сотни видеороликов, сочащихся адреналином. Машины летят над землей, приземляются, как снаряды, оставляя после себя воронки и тучи пыли, – красота! Потом герои этих роликов так же красиво рассказывают о своих подвигах, ошибках, смертельной опасности, а мы слушаем и завидуем.

Я вас разочарую: «езда по воздуху» и вообще всяческое «фигурное катание» – признак незрелости пилота. В полете машина становится неуправляемой, а главное – движется медленней, чем по земле. Поиск на мою фамилию не выдаст вам ни одного видео или фотографии, где у моей машины были бы оторваны от земли все четыре колеса. Да, скорость бешеная, но никакого героизма и акробатики. Только скорость, чистая скорость, ничего лишнего. Настоящая красота езды заключается не в том, чтобы дальше всех прыгнуть в длину, а в том, например, чтобы выиграть всю гонку, не победив ни на одном этапе, как это сделал легендарный Стефан Петрансель.

Главный признак профессионализма – стабильность. Этой закономерности в мире подчиняется всё – будь то спорт, бизнес или война. Ты можешь казаться очень умным, очень удачливым, ты можешь сорвать звезду на коротком усилии, на одной сделке, на сегодняшнем гоночном этапе. Но если ты внутренне не достиг состояния стабильности, ты уже завтра потеряешь всё. Любое длинное усилие в какой-то момент выходит на плато, когда быстрый прогресс позади и каждое новое достижение стоит невероятного напряжения. Как жить и развиваться на этой высоте? Ответ звучит вроде бы просто – нужно быть честолюбивым, нужно быть упорным и нужно быть стабильным. Но последнее слагаемое успеха почему-то редко принимается во внимание многочисленными коучерами и консультантами. Между тем именно оно имеет решающее значение. Превозмочь себя – это трудно, но это легко. Стиснуть зубы и перетерпеть могут не все, но многие. А вот впустить в себя выносливость навсегда, подчинить ей всю свою натуру, спрямить кривую своего действия до состояния струны – это качество действительно под силу не каждому. И когда я начинал свое восхождение, я меньше всего предполагал, что оно под силу мне.

Большой взрыв

Москва, улица Волхонка, 2001 год. Через пять минут должно начаться очень важное заседание в Госдуме, а я намертво застрял в пробке. Опаздывать было нельзя, мероприятие очень важное. Бросаю машину, хватаю портфель, ослабляю галстук – и бегу по Моховой. Сто метров, двести, триста… На полпути я весь взмок, а когда добрался до цели, то понял, что мне конец.

Как я дошел до жизни такой? Сейчас расскажу.

В городе Коркино Челябинской области, где я родился и вырос, постоянно грохотали взрывы. Рядом с ним находился угольный разрез глубиной в полкилометра, там добывали уголь открытым способом. История этого разреза началась в 1936 году – с события, которое вошло в мировую историю энергетики как «Коркинский взрыв», самый мощный на тот момент мирный взрыв на планете. Чтобы сбросить 20 метров лишней породы и обнажить угольный пласт, было решено взорвать 1808 тонн в тротиловом эквиваленте. Накануне всех жителей города специально вывезли на безопасное расстояние, а колебания почвы в тот день зафиксировали сейсмостанции Москвы и Ленинграда.

Взрывы поскромней с тех пор звучали в городе постоянно, вселяя в нас, школьников, чувство местного патриотизма. Наш шахтерский город и правда был крутым: уголь продавался за границу, поэтому снабжали Коркино по «московской сетке». В СССР не было проблем с работой, все были трудоустроены, но была проблема с тем, чтобы на заработанные деньги купить хоть что-нибудь нужное. Вся страна делилась по категориям снабжения, и у нас он был наивысший – в местные магазины съезжались люди за покупками со всего южного Урала.

Но при этом Коркино был типичным шахтерским городком со всеми своими прелестями. Вместе с гулом взрывов воздух постоянно наполняла угольная пыль: идешь в школу – надеваешь чистую рубашку, в обед возвращаешься домой – воротник уже черный. Почти все население – либо шахтеры, либо рабочие с сопутствующих производств, либо инженерно-техническая интеллигенция. Наша семья относилась к третьей категории. Мама работала главным инженером на металлообрабатывающем заводе, отец руководил коркинским подразделением треста «Востокметаллургмонтаж». По нынешним временам это топовые должности, но в СССР шахтеры зарабатывали намного больше своих начальников. Будучи главным инженером целого завода, моя мама получала 300 рублей – в два раза меньше минимальной шахтерской зарплаты.

Постоянное стремление к повышению благосостояния семьи привело к тому, что родители стали одними из первых в городе, кто начал разводить на продажу пушных зверей. Мы жили в частном доме, на заднем дворе у нас стояли вольеры для лис и песцов – мы их откармливали, а отец потом выделывал шкуры и сбывал тем, кто шил и продавал зимние шапки. Еще до легализации кооперативного движения наша семья фактически занималась предпринимательской деятельностью, была важным звеном в подпольном кластере по производству товаров народного потребления. У родителей это занимало много времени и сил, поэтому как только мы с сестрой подросли – стали брать на себя почти все дела по дому. Я был ответственным за огород, а моя старшая сестра Лена, которая тогда даже представить себе не могла, что станет министром сельского хозяйства России, помогала матери по дому. Когда кто-то из нас двоих отлынивал, другой превращался в строгого контролера. У меня на этот случай было безотказное средство воздействия – веник. Однажды над сестрой кто-то пошутил, сказав, что если помахать им перед лицом – то на всю жизнь вылезут прыщи. Она поверила. С этого момента почти все споры между нами решались в мою пользу.

Молодежная среда в Коркино, конечно, была жесткая, как и в любом пролетарском городке. Постоянные драки: улица на улицу, район на район. Мы жили рядом с кинотеатром «Гоголь», поэтому назывались «гоголевские». Были еще «ленинские» (с улицы Ленина), цвиллинговские (с улицы Цвиллинга), «спорттоваровские» (те, что жили рядом с магазином спорттоваров). В чужом районе одному лучше было не ходить, но той звериной жестокости, которая появилась в 90-е, тогда еще не было. Дрались до первой крови, с арматурой друг за другом не бегали, ножами не махали, ногами лежачих не били. Молодежная вражда была больше похожа на какую-то спортивную игру – кто кого. Даже массовые драки всегда были в рамках приличия. Ну вышли на дискотеке за угол, отметелили друг друга и дальше пошли танцевать.

Коркино был городом закрытым, все поголовно невыездные, легенды о том, как кто-то из дальних родственников ездил в Чехословакию, передавали из уст в уста, словно былинный эпос. Тягу к великим географическим открытиям наша семья компенсировала автомобильными поездками по СССР – в основном на Черное море и по республикам Средней Азии. Купить машину в те времена было сложнее, чем сегодня продать бизнес. Обыкновенные «Жигули» стоили 5–6 тысяч рублей, но даже если ты накопил эти деньги, нужно было еще получить талон на автомобиль. Его выдавали по специальной очереди, в которой люди стояли годами. Но были и обходные пути. Из нашего города многие ездили работать на архипелаг Шпицберген в шахты «Арктикугля». Там не только очень хорошо платили, но и давали талоны на машины. Многие их потом перепродавали.

Так у нас появился сначала «ВАЗ-2102», а потом «ВАЗ-2104». Уже в школьные годы отец иногда пускал меня за руль – особенно если это было нужно ради какой-то благородной цели. Например, в день, когда мы всей школой собирали металлолом. Это был тот еще квест: бегаешь по дворам, ищешь любую железяку, которая плохо лежит, а потом в школе на доске объявлений вывешивают списки, какой класс сколько собрал, и победителям – почет и уважуха. Как-то раз во время такого квеста я обнаружил в общешкольной куче металлолома очень ценную вещь – раму от картинга. Я в то время уже ходил в секцию при ДОСААФ, но там давали покататься всего два раза в неделю, а тут – появилась реальная возможность построить свой личный аппарат и гонять на нем хоть каждый день.

Я договорился с приемщиками и выменял эту раму на другой металлолом. Потом выпросил у отца пять рублей, купил у знакомого пацана старый двигатель от мотоцикла «Минск», раздобыл где-то колеса от мотороллера и начал как умел возиться со всем этим хозяйством. Отец, увидев, что я не шучу, привез мне чертежи. В итоге через четыре месяца мы с друзьями этот картинг собрали и стали самыми крутыми на районе среди ровесников. Неподалеку был стадион с гравиевой дорожкой, там мы гоняли как бешеные. Очередь из желающих прокатиться записывалась за неделю. Разумеется, домой приходили все в масле и мазуте. В общем, детство у меня было дай бог каждому.

Отрочество, юность

Картинг был далеко не единственным моим спортивным увлечением и даже не самым главным. В школьные годы я успел позаниматься почти всеми доступными в Коркино видами спорта – легкой атлетикой, беговыми лыжами, шахматами, боксом, хоккеем. Участвовал в областных соревнованиях, получал разряды, даже в вуз поступил во многом благодаря спортивным достижениям. Уральский сельскохозяйственный институт был одним из немногих учебных заведений с военной кафедрой, поэтому конкурс туда был запредельный – 40 человек на место. И если бы спортсменов не брали в первую очередь, то, скорее всего, я бы экзамены провалил, загремел в армию и поехал служить в Афганистан со всеми вытекающими последствиями.

Однажды в дверь нашей общежитской комнаты кто-то настойчиво постучал. На пороге стоял здоровый парень с большими бицепсами и вправленным носом. «Кто-нибудь боксом занимается?» – «Ну, я немного». – «Пойдем со мной. Мне тренироваться не с кем». Мы пошли в столовую, сдвинули столы в форме ринга, надели перчатки. И тут мой противник проявил неосторожность. Он, видимо, решил, что я совсем зеленый, и пошел на меня с опущенными руками. А я не сдержался и тут же одним ударом выбил ему челюсть. «Скорую» вызывать не стали, вправлять челюсти нас учили в боксерской секции, поэтому уже через пять минут мы продолжили. В том поединке я, конечно, оказался на полу: все-таки мой противник был кандидатом в мастера спорта. Но, видимо, мы сошлись характерами, на следующий день – снова стук в дверь: «Переезжай к нам в комнату. Будем держаться вместе».

Этого боксера звали Паша, и в его комнате уже подобралась веселая компания: борец Аслан из Абхазии и бывший морской пехотинец Сергей, специалист по рукопашному бою. Вскоре мы стали иметь на курсе, скажем так, некоторый авторитет. Но не столько из-за своих бойцовских качеств, сколько благодаря таланту организовывать людей. Это был важный урок на всю последующую жизнь: если ты хороший организатор и умеешь решать вопросы, ты всегда будешь востребован. Потому что любая деятельность – это и есть не что иное, как объединение усилий разрозненных людей для решения тех или иных задач.

В полной мере эта способность нашей веселой компании проявилась на военной кафедре. Там из нас, будущих тракторостроителей, зачем-то делали ракетчиков. Вокруг этой кафедры вообще было много противоречий. Студенты совсем не горели желанием постигать военную науку, но и рисковать отчислением боялись, потому что иначе – армия. Военным преподавателям тоже не очень-то хотелось обогащать наши пустые головы знаниями, особенно весной и осенью, когда лучше провести лишний день на даче. Еще одним важным элементом в этой конструкции был горбачевский сухой закон, который изрядно портил настроение всему мужскому населению страны. Зато способность доставать спиртные напитки в глазах окружающих стала бесценным качеством. Мы приняли во внимание все вышеперечисленные обстоятельства, и очень скоро они стали работать на нас.

Пашка, который боксер, с первых же дней сумел подружиться с руководителем кафедры. Слово за слово – скоро мы предложили полковнику решение, которое устроило всех. Пункт первый: мы организовываем студентов нашего курса на сезонные дачные работы для офицеров. Пункт второй: за это студенты получают гарантию неотчисления и вообще – проводят на сельхозработах время гораздо веселей, чем за партами. Пункт третий: сами мы на эти работы не едем, а едем к нашему знакомому продавцу, который без очереди отпускает нам 30–40 литров пива. Канистры с волшебным напитком мы везем в общежитие и вместо учебы устраиваем с нашими преподавателями «пивной день». Целый день сидим, болтаем обо всем подряд – и о военной науке, кстати, тоже. В таком изложении она гораздо лучше усваивается. Так что когда пришло время экзаменов, поблажки со стороны преподавателей мне почти не понадобилось – я и так все знал.

Вскоре начались и наши первые настоящие предпринимательские опыты. Мы с друзьями по комнате скинулись и купили видеомагнитофон – страшную по тем временам ценность. В конце 80-х он стоил столько, что на эти деньги квартиру в Москве можно было купить. Потому что тогда это была не просто бытовая техника, а безотказный инструмент бизнеса. В среду вечером я садился на электричку, ехал в Коркино, брал у отца машину, мы грузили в нее видеомагнитофон и за четверг-пятницу объезжали с новой видеокассетой все общаги студенческого городка. Джеки Чан, Брюс Ли, Рембо, Терминатор – тогда все это воспринималось как прорыв в новый мир. Даже коменданты общежитий поначалу не брали с нас денег за аренду красного уголка, а пускали просто за бесплатный допуск к просмотру. В итоге наш видеомагнитофон окупился многократно, но скоро мы начали осваивать и другие возможности.

Однажды мы с отцом заехали на челябинскую станцию технического обслуживания «АвтоВАЗ». Вообще-то мой папа всегда сам менял масло, регулировал клапаны, мог устранить своими руками почти любую техническую неисправность. Но тут зачем-то привез меня к «официальному дилеру» – наверное, специально, чтобы познакомить с тамошним слесарем, моим ровесником. Алексей рассказал мне, что у них, у слесарей, есть большая беда. Им жуть как не хватает запчастей, а купить их теперь можно только в Тольятти, да и то нелегально. Рабочие АвтоВАЗа как-то их достают – скорее всего, просто выносят с завода. Было в те времена такое позорное явление – «несуны». В телепередаче «Прожектор перестройки» их постоянно клеймили, но это не мешало в Тольятти работать целому рынку, где эти запчасти продавали.

От Челябинска до этого города ровно тысяча километров. Я брал у отца машину, и мы с Алексеем раз в неделю стали туда ездить, закупаться под конкретных клиентов, список которых формировал мой напарник. За одну поездку мы зарабатывали по несколько тысяч рублей. Вместе с видеосалоном это были уже приличные деньги, так что вскоре у меня появился собственный автомобиль. Первые перламутровые «Жигули» в Челябинске, «шестерка» с бампером от «семерки», верх крутизны. На этом чуде природы я ездил по городу, модничал, девчонок катал. А для работы мы купили «четверку» и «УАЗ», «буханку», потому что объем поставок рос с каждой неделей.

Но очень скоро этот бизнес все-таки уперся в потолок. Масштабировать его дальше расстояния вытянутой руки оказалось невозможно. Мы пытались расширять сеть сбыта за пределы своего автосервиса, начали искать контакты на рынках Челябинска, Екатеринбурга, Троицка, но все эти попытки упирались в дефицит доверия. В те времена нельзя было верить вообще никому. Оптовики еще не народились, а у тех, кто работал в рознице, живых денег не было, товар брали только на реализацию. Люди появлялись, исчезали, обещали, кидали. Бандитские группировки, которые пытались в этих отношениях что-то гарантировать, тоже постоянно менялись и перекраивали сферы влияния. Расти вширь было невозможно, и я понял, что нужно легализовываться и искать новые ниши.

Дымовая завеса

Свою первую фирму я назвал «Крис» – в честь новорожденной дочери. Церемония выдачи свидетельства о регистрации бизнеса была похожа на экзамен в театральное училище. Представьте: Коркино, горисполком, замглавы города в окружении членов комитета по предпринимательству. Я стою перед этим «худсоветом», мне нужно произнести какой-то монолог на тему «зачем мне юридическое лицо». Ответ «просто денег заработать» – неправильный. И вот я говорю: «Хочу заниматься предпринимательством. Хочу создать компанию. Хочу развивать экономику. Сначала займусь торговлей, потом дорасту до собственного производства». Они отвечают: «Ну, хорошо, хорошо, вот тебе свидетельство, иди, работай на благо Родины». Тогда это выглядело как какой-то бессмысленный ритуал, а спустя двадцать лет оказалось, что свое торжественное обещание я выполнил в точности. И компанию создал, и производство построил, и экономику развивал.

Но сначала пришлось пройти через адский период первоначального накопления капитала. Честно говоря, я не очень люблю вспоминать 90-е. Грязное, неприятное время. Примитивные мозги, убогие потребности, полное отсутствие правил, пьянки, бани, кабаки, общение с нехорошими людьми и постоянный риск. В голове до сих пор сидят некоторые условные рефлексы, оставшиеся с тех времен. Меня, например, всегда охватывает чувство тревоги, когда в помещении накурено. Запах табака стойко ассоциируется с опасностью после того, как меня чуть не убили в собственном подъезде.

В тот день я вышел из квартиры и почувствовал – что-то не так. Дым! В доме, где я тогда жил, курение на лестничных клетках не приветствовалось, и все старались это правило соблюдать. Значит, курил кто-то чужой. Дым перемещается снизу вверх, следовательно, курили где-то на нижних этажах. Я спустился ниже, курильщиков не встретил, но запах табака не исчез. Когда я миновал второй этаж, мне уже было ясно, что меня поджидают у выхода между подъездными дверьми. Это знание позволило мне напасть первому, увернуться от выстрела и выбить из рук противника пистолет. Оба киллера спаслись бегством, а источник угрозы удалось в тот же день вычислить. Все-таки курение – вредная привычка, от нее страдает производительность труда даже в такой экзотической профессии, как наемный убийца.

Вскоре у нас с ребятами появился офис в Челябинске, но мы по-прежнему не понимали, чем именно занимаемся. Это было время, когда все занимались всем. Специализации ни у кого не было. Бизнес – это просто бизнес. Коммерческая фирма – это просто контора, которая зарабатывает деньги всеми возможными способами. Ключевым словом было слово «тема». Сегодня у тебя тема была одна, завтра другая, послезавтра третья. За счет разницы валют и пока еще не побежденного дефицита было выгодно заниматься экспортно-импортными операциями. Поэтому каждая вторая компания, едва появившись на свет, тут же становилась международной. Выглядело это примерно так. Ты вез с Урала в Прибалтику какие-нибудь титановые трубки. Там узнавал, что в Венгрии дешевые соки. Отправлялся туда и на вырученные деньги закупал эти соки. В Венгрии выяснялось, что в соседней Югославии дешевые аккумуляторы. Соки на Урале сбывались легко, а с аккумуляторами приходилось попотеть. Распихивая их по предприятиям и частным лицам, ты знакомился с директором цементного завода, которому, оказывается, нужны мешки для цемента. Не вопрос – находишь эти мешки и начинаешь ему их поставлять. Завод в этих мешках грузит цемент на экспорт. А у тебя есть случайный знакомый из Москвы, у которого в аренде причал в Новороссийске. Ты с ним договариваешься, находишь в Европе покупателя на цемент – и делаешь контракт. Чем дальше – тем больше связей и новых возможностей. Чем больше связей и возможностей – тем быстрее растет оборот и масштабы твоей деятельности.

Не обходилось и без потерь. Однажды очередную партию цемента, 40 тысяч тонн, у меня просто смыло с новороссийского причала во время очень сильного шторма. Это случилось в ту самую ночь, когда затонул пароход «Адмирал Нахимов». Я, естественно, попал на большие деньги, еле выкрутился. В эпоху перемен приходится много терять, но еще больше удается приобретать. Несмотря на все издержки, бизнес достаточно неплохо рос, и вскоре потребовались заемные средства под очень крупную импортную операцию. Помню свой первый опыт общения с банком. Мы запросили 400 тысяч долларов в рублевом эквиваленте. Тогда уже началась гиперинфляция, банки выдавали деньги под 60 процентов годовых с плавающей ставкой, но брать все равно было выгодно. И вот передо мной сидят члены кредитного комитета – сцена, которую сегодня можно было бы показывать в юмористической передаче. Критериев оценки риска вообще никаких, да и откуда им быть, когда вся национальная экономика – один сплошной риск. В конце концов, заявку мне одобряют, но тут же подводят к одному человеку с очень серьезным лицом: «Познакомьтесь, это подполковник из 6-го отделения МВД. Он твою фамилию в тетрадочку записал, копию с твоего паспорта снял, так что теперь мы очень не советуем тебе делать глупости. Если что – будешь иметь дело не с нами, будешь иметь дело с ними».

Поначалу эти люди из будущего УБОПа просто выполняли для предпринимателей-заемщиков роль пугала. Но очень скоро самые умные и продвинутые из них становились партнерами. Коммерсанты сами искали дружбы с людьми в погонах. И даже не потому, что хотели лишний раз обеспечить свою безопасность. Просто у этих людей был очень важный ресурс – информация, связи и контакты. Эти ребята очень хорошо разбирались в реальной экономике, гораздо лучше лабораторных экономистов. По большому счету они были первым поколением бизнес-консультантов в нашей стране. С поправкой на свое время эти офицеры занимались тем же, чем в развитых экономиках занимаются крупные консалтинговые компании. Сводили людей, организовывали сделки, обеспечивали достаточный уровень доверия. Сначала – по долгу службы, потом – за деньги, а вскоре – и за долю в бизнесе. Отдать 10 процентов своей компании такому консультанту в погонах или его жене были рады многие, потому что эти 10 процентов многократно себя окупали. И так было повсеместно. Потом некоторые из этих людей сами полностью ушли в бизнес, но большинство остались на госслужбе и построили тот самый государственный монополизм, при котором мы все теперь и живем.

Талончики на газ

Моя нелюбовь к 90-м не отменяет того факта, что это было удивительное время. Всего за десять постсоветских лет мы преодолели те стадии развития, который мировая экономика прошла за века. Дикий период первоначального накопления капитала очень скоро закончился, и на смену ему пришла новая реальность. Слово «тема» в деловых разговорах стало звучать все реже и реже. Работать по-старому, хватаясь за все, что пахнет деньгами, стало невозможно и невыгодно. Конкурировать теперь можно было лишь за счет снижения транзакционных издержек, а для этого нужно было фокусироваться на чем-то одном. Коммерсанты начали определяться с приоритетами, стали занимать те или иные экономические ниши, обзаводиться собственными службами безопасности и юристами. На смену ушлым людям приходили расчетливые, а кто не успел вовремя поменяться, сходили с дистанции. Появился запрос на общие для всех правила игры, мелкие жулики, откровенные бандиты и отъявленные авантюристы потеряли актуальность. Они либо расселись по тюрьмам, либо пошли работать охранниками и таксистами.

Я тоже постепенно определился с приоритетами. Моими основными партнерами стали Магнитогорский и Челябинский металлургические комбинаты. Пригодились школьные навыки – я скупал по всей стране металлолом и поставлял его в обмен на металлопрокат. Этот металлопрокат сначала я отправлял на экспорт, но потом потихоньку пришли в себя отечественные сырьевые монополисты, и я стал работать с Газпромом, точнее, с его новоуренгойским подразделением, которому продукция металлургов была нужна для капитального строительства. Я поставлял им его в обмен на газовые зачеты, грубо говоря – за талончики на газ. Эти «талончики» я тоже обменивал в Челябинске и Магнитогорске на металлопрокат и таким образом делал круг, зарабатывая свои 20 процентов на каждом этапе. Такой бизнес был гораздо более стабильным и доходным по сравнению с вечной нервотрепкой, которую представляла из себя хаотичная оптовая торговля. Правда, иногда и здесь случались приключения. Однажды Магнитогорский металлургический комбинат рассчитался со мной по бартеру продукцией АвтоВАЗа. Я получил 1200 автомобилей. Превратился в крупнейшего регионального продавца «Жигулей». Распихивал их потом куда только можно. Пришлось даже за некоторое количество этих автомобилей квартиру в Москве купить.

Но чтобы этот бизнес был долгосрочным, нужно было иметь источник постоянного поступления металлолома. Поначалу я приобретал его у разрозненных поставщиков, которые скупали металл у населения, но долго так продолжаться не могло. Гораздо надежней было иметь собственную производственную базу, и вскоре я ею обзавелся. Недалеко от Уренгоя было расположено огромное «кладбище железа» площадью в сотни квадратных километров. Миллионы тонн хорошего тяжелого промышленного металлолома остались здесь еще со времен комсомольских строек. Я забирал у ребят, которые сидели на этом «месторождении», столько лома, сколько они могли загрузить. Но проверку большими деньгами мои поставщики не выдержали и вскоре начали пить, гулять, мотаться по миру и заниматься всякими глупостями вместо того, чтобы развивать свой бизнес. Задолженность передо мной у них неуклонно накапливалась, и в конце концов я выловил их между запоями и предложил сделку: «Ребята, отдайте мне это предприятие. Вот вам еще кучка денег, езжайте к себе на Украину, покупайте там рестораны, магазины, ночные клубы и занимайтесь тем бизнесом, который вам больше подходит». Они согласились. Я тут же начал развивать это «месторождение», модернизировал оборудование, привлек к своей деятельности Уренгойгазпром и администрацию Нового Уренгоя. Они помогали мне дополнительной техникой и своевременным оформлением бумаг, а сами ставили себе жирную галочку в реализации государственной экологической программы, на которую тоже выделялись какие-то деньги. Это было чем-то похоже на студенческую комбинацию с военной кафедрой. Все были довольны – и Газпром, и местные власти, и даже окружающая среда, которую мы основательно за эти годы почистили.

Но к концу 90-х и эта ниша стала потихоньку закрываться. Пришло время вертикально интегрированных компаний. Металлурги окончательно встали на ноги, обзавелись собственными сырьевыми базами, стали закупать газ напрямую у газовиков и в посредниках типа меня больше не нуждались. Я вовремя продал свое месторождение моим партнерам из Новокузнецка, а сам полностью переключился на работу с Уренгойгазпромом. Мы сотрудничали с управлением капитального строительства этого предприятия. Газовики к тому времени тоже оклемались и стали строить дома отдыха, санатории, жилье для сотрудников – а моя компания «Газстройкомплект» занималась материально-техническим обеспечением этих строек. Спокойный, непыльный, надежный бизнес, которым можно было заниматься до конца дней своих. Но я вырос в Коркино, привык к тому, что время от времени окружающий мир должно потряхивать. Поэтому вскоре я сам приложил неимоверные усилия для того, чтобы усложнить себе жизнь.

«Росагролизинг»

Все эти годы успешно развивалась карьера моей сестры. Лена закончила медицинский институт, работала обычным кардиологом в студенческой поликлинике, потом замглавврача в медсанчасти Челябинского металлургического комбината, а затем ушла в бизнес по поставкам медицинского оборудования. Чтобы наращивать клиентскую базу, нужно было как-то подстегивать платежеспособный спрос на этот дорогой товар. Елена решила получить экономическое образование и в процессе учебы заинтересовалась еще не освоенным в России финансовым инструментом – лизингом.

Лизинг – это долгосрочная аренда имущества с возможностью последующего выкупа. С его помощью предприниматели могут получать в пользование дорогое оборудование, единоразовая покупка которого им не по карману. А производители этого оборудования с помощью лизинга стимулируют спрос. Закончив учиться, Елена успешно внедрила этот инструмент в своем бизнесе, а затем стала продвигать его на всем рынке медицинского оборудования. Вскоре она создала и возглавила Российскую ассоциацию лизинговых компаний и в этом качестве стала известна как человек, который лучше всех в России понимает, что такое лизинг и с чем его едят.

Наконец, государство тоже дозрело до понимания, что это эффективный инструмент развития многих отраслей экономики. Например, сельского хозяйства, которое к тому времени находилось в полуобморочном состоянии. Было решено создать госкомпанию, которая занималась бы внедрением лизинга в эту отрасль. И когда тогдашний премьер-министр Михаил Касьянов стал искать человека на должность ее руководителя, кандидатура моей сестры Елены Скрынник была вне конкуренции.

На должность первого заместителя гендиректора Росагролизинга она пригласила своего брата. У меня к тому времени и так все было хорошо, да и кабинет чиновника – не самое удобное место работы для человека, который привык к предпринимательской инициативе. Но это был вызов, который нельзя было не принять. Такие масштабные задачи выпадают один-два раза в жизни, отказаться – значит жалеть потом до конца дней своих. Поэтому я закрыл все свои компании и перешел на новую работу. Почему закрыл, а не продал? Потому что тогда пришлось бы распрощаться со своей командой, а мне на новом месте люди были нужнее денег. Фактически «Росагролизинг» начинался с тех 50 человек, которых я привел с собой из «Газстройкомплекта».

За следующие 6 лет мы с нуля создали компанию с портфелем в 120 млрд рублей. Я до сих пор считаю это главным своим достижением как менеджера и предпринимателя. Мы решили огромную задачу государственной важности. Достаточно посмотреть на график сельхозпроизводства в стране, чтобы понять: «Росагролизинг» фактически возродил в России сельское хозяйство и агропромышленный комплекс. С нашей помощью опять всем стало хорошо. Машиностроители получили твердые заказы на производство тракторов, комбайнов, современного оборудования. Аграрии за разумную плату обрели доступ к основным средствам производства. Сейчас уже никто не помнит, какое жалкое зрелище 15 лет назад представляли из себя и те и другие. На заводах собственники менялись по 2–3 раза в год. В деревне зарплату получали комбикормом, а пределом мечтаний аграриев было выбить из государства горюче-смазочные материалы на очередную посевную. Поля зарастали лесом, люди разбегались по городам, задача возродить сельское хозяйство казалась невыполнимой.

Помните финальный эпизод из фильма «Операция Ы»? Моргунов пытается поставить на ноги спящих Вицина и Никулина, чтобы вывести их в безопасное место, а они поочередно падают. Поднял Никулина – упал Вицин, поднял Вицина – упал Никулин. Первое время наша работа с аграриями и машиностроителями выглядела примерно так же. Нужно было привести в чувства две отрасли, каждая из которых – скорее мертва, чем жива. Особенно тяжело было с сельским хозяйством. Напрямую в селе работать было просто не с кем. Люди, которых государство успело уже сто раз обмануть, были деморализованы до предела. Про обеспечительные меры и вовсе говорить было бессмысленно. Конечно, у фермера, который перестал платить за трактор лизинговые платежи, мы можем изъять этот трактор, но что делать, если таких фермеров будут сотни? Мы просто разоримся на транзакционных издержках.

Помните мой рассказ о том, как в начале 90-х с нами работали банковские кредитные комитеты? Они привлекали офицеров из шестого отдела для устрашения заемщиков. Я решил действовать тем же методом, только теперь в качестве таких «консультантов в погонах» мы стали привлекать региональные администрации. Это было очень удобно. Во-первых, они стали формировать для нас пакет заявок на сельхозтехнику с учетом репутации каждого из сельхозпроизводителей. Им там на месте видней, кто этот трактор убьет, а кто на нем будет эффективно работать. Во-вторых, теперь они отвечали за успешность лизинговой программы собственными бюджетными гарантиями. А это значит, что в их же собственных интересах всячески помогать фермерам развиваться, а не вставлять палки в колеса. Наши ожидания вскоре оправдались: региональные власти постоянно держали руку на пульсе, собирали совещания сельхозпроизводителей – все ли в порядке на полях, как работает техника, вовремя ли осуществляются платежи, не нужна ли помощь.

Сформированный регионами пакет заказов мы передавали машиностроителям. Тут тоже хватало веселья. Заводы находились в коматозном состоянии: управление неэффективное, технологии архаичные, некоторые модели сельхозтехники еще на трофейных конвейерах собирали. Но после того, как машиностроители получили от нас твердые заказы, у них увеличился горизонт планирования. Теперь предприятия могли оптимизировать производство и вкладываться в качество продукции. Для них это стало вопросом первостепенной важности, поскольку каждый косяк оборачивался убытками на гарантийном обслуживании, нормы которого мы отныне очень жестко прописали.

Вскоре и Вицин, и Никулин стали понемногу приходить в себя, эффективность обеих отраслей повысилась, туда потянулись инвесторы. Я сам вложил в АПК собственный капитал, который у меня остался еще с предпринимательских времен, и построил два завода по производству тракторов – в Курске и Саранске. Первый опыт был скорее экспериментальным, а вот предприятие «Сарэкс» в Мордовии стало образцовым для всей отрасли. К проектированию линии я привлек немцев из инжениринговой компании Durr. При этом мы добились максимальной степени локализации комплектующих: из 3000 деталей нашего трактора 2800 закупали в России. Получилась недорогая и очень функциональная машина, сопоставимая по качеству с лучшими мировыми образцами. А сам завод, который мы вскоре красиво упаковали и продали в хорошие руки, и сегодня выпускает 14 тысяч единиц техники в год.

Тем временем аграрии тоже занимались модернизацией, уменьшая себестоимость продукции и становясь все более конкурентноспособными. Они стали консолидировать активы, строить собственную переработку, формировать сеть сбыта. В результате при портфеле в 120 млрд рублей просроченная задолженность перед «Росагролизингом» составляла всего 1,2 млрд рублей. Даже коммерческие банки с их жесткой кредитной политикой не всегда могут похвастаться такими показателями.

В советское время за реализацию такого масштабного проекта дали бы звание Героя соцтруда. Нас же наградили прокурорскими проверками, допросами следователей по особо важным делам и так называемыми «журналистскими расследованиями» на федеральных телеканалах. Теперь для человека, который интересуется политической жизнью, но не очень-то вникает в ее подробности, слово «Росагролизинг» ассоциируется с коррупционным скандалом, героями которого стал я, моя сестра и еще ряд людей, создавших эту компанию. В результате ни одного уголовного дела против нас так и не было возбуждено, ни одного факта коррупции не доказано, любому человеку, который хоть немного разбирается в экономике, понятна смехотворность всех обвинений – но какое это теперь имеет значение. Нашлись люди, которые изгадили очень красивую историю и приложили все силы для того, чтобы вылечить мой патриотизм. Первое у них получилось, второе – нет.

Тем не менее такая жизнь меня изрядно задолбала. Нужна была отдушина, и вскоре она нашлась. Первые мои опыты в автоспорте начались еще в середине нулевых, но теперь они захватили меня целиком и полностью. Когда сидишь за рулем, ты, по крайней мере, сам себе принадлежишь. И это уже само по себе огромный кайф.

Дышите глубже, проезжаем Сочи

Работа чиновника или менеджера госкомпании – это тоже тот еще марафон. Я, конечно, говорю об эффективных чиновниках и менеджерах, а не о карьерных пассажирах, которые умеют практиковать только бег на месте. В госуправлении можно достигать масштабных и амбициозных целей, но это требует усилий, гораздо более тяжелых, чем в бизнесе. Здесь у твоих действий ниже КПД, здесь намного мощней сопротивление реальности, а сила обстоятельств, которые от тебя не зависят, максимальная. Утром сверху поступает одна установка, днем другая, вечером третья. Иногда это напоминает забег на сверхдлинную дистанцию с гирями на ногах. Но тот, кто говорит, что госуправление – это болото, в котором ничего полезного сделать не возможно, просто пытается самооправдаться. Если у тебя есть цель и достаточный уровень амбиций, нет ничего невозможного – пусть даже плыть приходится в соляной кислоте.

Но после того километрового забега в галстуке мимо пробки по Моховой улице мне стало окончательно ясно: если я хочу спастись от профессионального выгорания, в моей жизни должно появиться что-то столь же важное, как семья и работа. Но чем заняться? Идти в спортзал? Качалки я никогда не любил, это тупиковый путь собственного развития, оттуда просто некуда расти. Я стал вспоминать все, чем занимался в детстве. Для начала решил просто отжиматься по утрам. Потом набрался смелости и вышел первый раз на пробежку. Это сейчас человек, бегущий по улице, воспринимается нормально, а тогда окружающие смотрели на тебя, как на голого. Да и результаты были таковы, что я сам себя ненавидел. Мне всего 30 с небольшим, у меня и лишнего веса-то практически нет, а дыхалка – как у беременной женщины. Но постепенно я стал приходить в форму, причем даже без всяких тренеров – основные принципы тренировок я знал еще с детства. Затем появился большой теннис, но очень скоро я понял, что это не мое. Хоккей? Это уже интересней, но хоккей требует команды, а все мои друзья люди занятые – в результате мы чаще играли в Куршавеле, чем в Москве. В общем, это было время хаотичных увлечений – очень похожее на то, что со мной происходило в бизнесе в начале 90-х. Этакий период первоначального накопления капитала – только не материального, а физического. Хватаешься за все подряд, переходишь от темы к теме, ищешь свою специализацию – какую-то страсть, в которой будет сгорать без остатка весь негатив. Я искал эту страсть, но в итоге не я ее нашел, а она меня.

Тот, кто к 35 годам умудрился ни разу не побывать в Сочи, тот я. Но в этом возрасте я все-таки там оказался, и мне безумно понравилось. Я стал регулярно приезжать в Дагомыс, у меня появился местный гид-водитель. Валяться на пляже я не люблю, поэтому скучать ему не приходилось. Достопримечательности, поездки по горам, новые люди, новые места – я человек беспокойный, мне все интересно.

И вот однажды я ему говорю: «Слушай, а где здесь у вас вино домашнее делают? Не вот эту бормотуху, которую туристам продают, а настоящее, чтобы своими руками, для себя и гостей». – «Не вопрос, поехали». Так мы оказались в поселке Уч-Дэре в гостях у одного очаровательного армянина – моего будущего соседа. Он нас очень хорошо встретил, накрыл стол, напоил кофе, потом мы спустились к нему в винный погреб, стали ходить от бочки к бочке, пробовать разное вино. Вылез я оттуда основательно напробовавшись, мы снова сели на террасе, и меня потянуло на лирику: «Как же вам повезло, что вы здесь живете! Такой воздух, такая растительность, такой вид на море!» – «Так в чем дело?! Вон напротив дом продается. Покупай и живи».

Через десять минут я познакомился с хозяином этого дома, через двадцать мы договорились о цене, через тридцать я подписал предварительный договор и оставил залог. Дом, конечно, старый, но место шикарное, вид на море изумительный, участок ломится от плодовых деревьев. В общем, сходил вина попить, заодно сменил место жительства.

Уч-Дэре переводится как «три реки». Это культовое номенклатурное место еще с советских времен. Здесь находится так называемая «брежневская баня» с чайными домиками, где любили отдыхать члены ЦК. До аэропорта тридцать минут, до моря – пять. За год я полностью перестроил этот дом и уже на следующий сезон привез туда свою семью. Постепенно начал обзаводиться собственной инфраструктурой для активной жизни: купил небольшую яхту и несколько джипов. Если погода хорошая – ходил в море, если не очень – гонял по горному бездорожью. Назвать спортом это было еще нельзя – просто шальной туризм. Забуриться по проселочным дорогам в какие-нибудь труднодоступные места, посмотреть древние дольмены, заехать к пчеловодам на горную пасеку, навестить пастухов, половить форель, встретить на дороге медведицу с медвежатами, форсировать горную речку, где-нибудь застрять и вытаскивать машину при помощи лебедки. Тогда я еще не знал, что это уже почти джип-триал. Но вскоре мне объяснили.

Не езда, а ерзанье

У меня есть друг и партнер, белорус Андрей Бирюков. Он всегда любил автоспорт и в начале нулевых организовал вместе с заводом МАЗ команду «МАЗ-Яровит». Она сразу же очень хорошо стартанула – два года подряд выигрывала европейский чемпионат по трак-триалу, езде на грузовиках по бездорожью. В результате весьма экзотический вид спорта стал в Беларуси очень популярен, и Андрей решил пойти дальше – развивать у себя на родине не только трак-триал, но и джип-триал. В 2003 году он предложил мне с ним съездить в Минск на очередное соревнование, и я подумал – а почему бы и нет.

Джип-триал – автомобильное соревнование не столько на скорость, сколько на проходимость. Ехать надо по сильно пересеченной местности, трасса разделена на зачетные секции. Овраги, буераки, ручьи и реки – иногда их и человек-то пройти не в состоянии, а машина преодолевает. В первый заезд Андрей взял меня штурманом – это был один из трех случаев в моей жизни, когда на спортивной трассе я сидел справа. Не могу сказать, что мне сильно понравилось, но я решил повторить. Через месяц снова приехал в Минск, на этот раз на своей Ниве и уже за рулем. Снова то яма, то канава, снова не езда, а ерзанье. В этот раз я окончательно понял, что джип-триал – не мое. Но на второй день Андрей в качестве развлечения устроил для участников соревнований небольшой сюрприз под названием «джип-спринт». Это была уже гонка на скорость. Всего 5 километров, по небольшим кругам, но их оказалось достаточно, чтобы меня торкнуло. Я понял – хочу!

Как я уже говорил, мне нужна была отдушина. К тому времени я не ходил на работу, а жил на ней. Еще лет 10–15 таких трудовых будней, и меня можно было бы выбрасывать на помойку. Охота? Я пробовал: охота – это пьянка. Рыбалка? Это еще более сильная пьянка. Скажу по секрету: автогонки – это тоже пьянка. Но, во‑первых, самая меньшая из всех, потому что пить за рулем все-таки опасно. А во‑вторых и в‑главных, если ты приходишь сюда всерьез и надолго, то пьянка очень быстро заканчивается.

Я сел за руль гоночного автомобиля, чтобы просто отдыхать, но оказалось, что просто отдых – это не отдых. Чтобы разгружаться по-настоящему, нужно принять автоспорт как еще один жизненный проект. В отличие от охоты и рыбалки здесь тебе есть куда расти. Как только появляются первые успехи, алкогольную зависимость сменяет адреналиновая. А дальше начинается цепная реакция правильных действий – одно тянет за собой другое, и в результате происходит апдейт личности. Чтобы получить новую дозу адреналина, нужно еще немного приподнять свой профессиональный уровень. Чтобы приподнять профессиональный уровень, нужно вырасти как человеку. Бухло – не самый лучший спутник на этом пути. Если хочешь бухать, почему бы тебе просто не бухать? Это будет и дешевле, и безопасней. Зачем для этого дорогие машины, опасные соревнования? Тем не менее большинство людей, которые приходят в автоспорт, остаются именно в таком полупьяном формате. Выпить, закусить, погонять на машинках, сфотографироваться в крутом несгораемом комбинезоне на юзерпик для аккаунта в соцсетях – это такая новая версия мужских гаражных посиделок. Более продвинутая, но по сути та же самая.

Через полтора года после своего первого заезда в Минске я стал обладателем Кубка Беларуси по джип-триалу и с этого момента полностью переключился на ралли-рейды. Первой моей серьезной гонкой стал «Северный лес», который проходит в Карелии. Тогда она еще не имела статуса этапа Кубка мира, но по сложности для меня это уже был космос. Очень серьезная трасса, соревнования проходят в феврале, температура иногда опускается до –38. Там я на своей машине героически лег поперек дороги, но все-таки выбрался, финишировал и окончательно понял, что отдушина найдена. Наверное, со стороны это попахивало мазохизмом. Чувак пашет, как шахтер, рискует как летчик-испытатель, не высыпается как мать-одиночка, и все это – за собственные же деньги. Да, все так. Но теперь я действительно отдыхал! Я получал неимоверный кайф просто от того, что все происходящее со мной – в моих собственных руках. Куда я поворачиваю руль, туда машина и едет, как я организовал гонку, так она и пройдет, всё вокруг – прямой результат моих действий. Это было похоже на то, как я ребенком лепил из пластилина зайчиков и солдатиков. С тех пор мир стал очень сложным и непослушным, а теперь вдруг выясняется, что есть только один материал, который податливей пластилина, – это ты сам.

Лошадиное бессилие

Если ты хочешь расти как гонщик, то совершенствоваться нужно не только тебе, но и твоему автомобилю. Из «Нивы» я вырос в первый же сезон и поставил себе задачу обзавестись настоящей раллийной машиной. Скоро мы с моим тренером купили в Москве желтый «Мицубиси Паджеро» 3.2, дизель, на длинной базе. Тогда нам казалось, что это настоящий дакаровский автомобиль. Сейчас над этим можно только посмеяться. Это была четырехдверная серийная «Паджеро», которую разобрали до пола, приварили новый каркас, из четырехдверной сделали двухдверную. Но для меня тогда это был существенный шаг вперед. На этой желтой «Паджере» я в 2004-м стал участвовать в этапах Кубка России и неплохо вырос. Но уже на следующий сезон этот аппарат перестал мне соответствовать, надо было искать другой. И вот тут начались проблемы, которые не решить никакими деньгами.

Следующий уровень – это уже прозаводские мастерские, а там с частниками не разговаривают в принципе, ни за миллион, ни за два, ни за пять. Эти люди блюдут репутацию бренда, им нужно, чтобы на их машинах ездили гонщики в ралли-рейдах, а не папенькины сынки по любовницам. Поэтому первый вопрос всегда один и тот же: «Кто ты такой?» А мне на него еще нечего было ответить, я даже Кубок России пока не выиграл. Этот барьер в карьере любого гонщика рассчитан на то, что дурак дальше не пройдет, а человек, который мотивирован по-настоящему, возьмет его штурмом, измором – как угодно, но прорвется. Именно так у нас и получилось. Слава богу, в Европе есть много русских немцев, каждый второй барыжничает машинами, имеет хорошие связи и что хочешь тебе из-под земли достанет. С их помощью в 2005 году мы привезли из Франции «Паджеро» уже настоящей подготовки. На ней я в том же году выиграл Кубок России. Потом поехал в Эмираты на этап Кубка мира и занял там девятое место в абсолютном зачете – это была та самая гонка, в которой я финишировал со слезами на глазах.

В узком кругу производителей гоночных машин этот список достижений уже кое-что значит, с этого момента ты для них существуешь. Сначала тебе дают возможность купить что-нибудь не самой первой свежести. И нужно соглашаться, потому что это все равно возможность продвинуться вперед. Если ты этот шаг делаешь – тебе продадут следующую машину, а это возможность сделать следующий шаг. Так у меня появился «Мицубиси L200 Тритон» – серьезный, специально подготовленный автомобиль, на который пришлось ждать разрешения из головного офиса в Японии. Дальнейшее развитие пилота похоже на гонку вооружений: ты покупаешь автомобиль с запасом возможностей, за год из него вырастаешь, снова покупаешь, снова вырастаешь – и так шаг за шагом. Каждый раз, пересаживаясь на очередной аппарат, ты думаешь, что лучше уже ничего быть не может – и снова убеждаешься, что ошибался. С каждой новой машиной у тебя открывается новое дыхание – второе, третье, пятое. Но каждый новый болид ты должен заслужить. Не ты выбираешь автомобиль, а он тебя. Помните эпизод из фильма «Аватар»? «А как я пойму, что он меня выбрал?» – «Очень просто. Он захочет тебя убить».

Смерть пописать отпустила

Если кто-то подбегает к тебе с острым предметом в руке и вонзает его в твою грудь, то скорее всего этот кто-то тебя убивает. Но в моем случае именно так выглядело спасение.

2009 год, многодневная гонка по территории Ливии и Туниса. К тому моменту мы с моим штурманом Олегом Тюпенкиным уже выступали в составе команды X-Raid – это подразделение БМВ, одна из самых сильных и труднодоступных команд в раллийных гонках. Годом ранее после очередного этапа Кубка мира они увидели в нас потенциал и предложили клиентскую программу. Такое случается крайне редко, обычно люди сами добиваются этой возможности долго и упорно. X-Raid специально под нас построила новую машину последней спецификации, самую современную, круче не бывает. И в конце апреля мы вышли на ней на этап Кубка мира.

Это была очень интересная и красивая гонка. Состав участников радовал звездными именами и интересными людьми. Во время таких многодневных гонок очень важна атмосфера в команде, нужно уметь эмоционально разгружаться, поэтому каждый вечер наш бивуак превращался в бесплатный цирк. Мы много хохмили, прикалывались друг над другом, устраивали всякие самодельные шоу. У нас был специальный тим-менеджер, ответственный за ржачку – его звали Скотти, очень веселый парень из ЮАР. Он привез с собой целый мешок всяких приколов – костюм бабочки, дракона, проститутки. Напялить все это и сыграть в регби – самое простое, что он придумывал для нашей вечерней программы. Мы и сами постоянно чудили – то тебе кетчуп вместо шампуня в душе подсунут, а как только ты им вымажешься – отключат воду. То Тобби Квандту, сыну хозяина X-Raid Свена Квандта, незаметно табаско в гамбургер напихают, а он ужас как не любит острое. Тобби начинает плеваться, ругаться, бить тарелки, а когда огонь во рту гаснет – ржет вместе со всеми.

Но больше всех отличилась Моника – наш командный фотокорреспондент. Эффектная, молодая, красивая, высокая девушка – этакая царевна среди семи богатырей. Мы с показным энтузиазмом ревновали ее по любому поводу: «Тааак, ты куда это на ночь глядя собралась? Опять с мотогонами флиртовать? Оставайся лучше с нами, а то пожалеешь». И вот после очередной такой «измены» мы решили ее проучить. Там, где мы в ту ночь остановились, обитали какие-то огромные жуки размером с грецкий орех – черные, страшные, но совершенно безобидные. Мы прошли по всему бивуаку, насобирали этих жуков штук сто и напихали их в палатку Моники. В ту ночь она вернулась поздно, жуки к тому времени уже спать легли, поэтому вечером никакой реакции не последовало. Зато утром мы все проснулись от истошного визга. Солнце взошло, жуки пробудились, стали приветливо жужжать, разбудили Монику – и навели на нее панику. От ужаса она даже не могла вылезти из палатки и бегала прямо в ней по бивуаку, падала, каталась – пока добрые люди наконец не помогли ей расстегнуть молнию. После этого пришлось бегать уже нам, потому что в каждого, кто попадался ей на глаза, тут же летели камни.

Перестала ли Моника после этого изменять нашему коллективу с мотогонами – этого я не знаю, потому что то утро едва не стало последним в моей жизни.

Накануне мы с Олегом выиграли спецучасток и должны были теперь работать «открывашкой» – то есть стартовать первыми и идти в лидерах. Дело это не очень приятное: впереди нет чужих следов, ехать приходится исключительно по роуд-буку. До этого нужно психологически дозреть, а у нас с Олегом опыта лидерства тогда еще было недостаточно, «открывашками» мы работали всего несколько раз. Но даже этим было трудно объяснить то, что с нами началось перед стартом. Появилось какое-то необъяснимое ощущение тревоги, накатил мандраж, зубы застучали, руки затряслись, язык не слушался. Прямо в таком мы и состоянии стартанули.

Сбились с пути сразу же. По роуд-буку первые 4 километра должны были идти по дюнам, а после – выход на гравийную дорогу. Но вот мы скачем по песку уже 6 километров – никакой дороги нет. Олег вертит в руках книгу, нервничает. Вдруг я боковым зрением замечаю, что метрах в трехстах левее нас обгоняет Герлен Шишери и он явно мчится по гравию. Я, наконец, тоже выскакиваю на дорогу и зачем-то нажимаю педаль до отказа.

Куда в тот день делась моя фирменная осторожность и здравый рассудок? В абсолютном зачете Герлен мне был вообще не конкурент, и гнаться за ним не было никакого смысла. Если бы я просто проехал сегодняшний и завтрашний день в своем обычном режиме, я бы выиграл Кубок мира. Почему я так агрессивно повел себя после этой заминки в дюнах? Ответ на этот вопрос неизвестен. Зато известно, что произошло дальше.

На этой гравийке были песчаные переметы. Выглядят они точно так же, как снежные переметы на российских дорогах – бугры, которые надувает ветром поверх дорожного полотна. Они не очень высокие и достаточно пологие, но на скорости 200 км/ч даже таких препятствий достаточно для катастрофы. Особенно если они идут один за другим.

Первый раз мы подпрыгнули и приземлились на передние колеса. Второй раз подпрыгнули и снова приземлились на передние колеса. Ситуация очень опасная: передняя подвеска эти бугры отрабатывает, а когда их касается задняя, то происходит подбой. Третий перемет стал последним. Мы приземлились на морду автомобиля. Затем нас перевернуло на крышу. Достаточно долго мы скользили на ней по ходу движения, но потом нас развернуло на 90 градусов и закрутило вокруг своей оси. Это самое неприятное, что может случиться с экипажем, хуже только лобовой удар. Скорость вращения бешеная, центробежная сила в тот момент была такой, что еле-еле удалось прижать руки к груди. Это меня спасло от серьезных повреждений, но кисть правой руки я все-таки успел раздробить о руль.

Сколько мы так вращались, я не знаю. Я не терял сознания, но восприятие времени в такие моменты неадекватно. Машина остановилась, встав на колеса – точнее, на то, что от них осталось. Внутри у нее что-то урчало и булькало – все патрубки, естественно, поотрывало, рабочие жидкости вытекали и шипели, было понятно, что нужно срочно эвакуироваться. Даже если машина не взорвется, нас в любой момент может накрыть следующим болидом. Рядом хрипел Олег, у него был болевой шок. Во время вращения он не успел сгруппироваться, и сначала ему раздробило кисть, а потом руку выкинуло в окно и оторвало о какое-то препятствие. Теперь она безжизненно висела в рукаве комбинезона.

Я кое-как вывалился из машины и пополз по песку, чтобы вытащить Олега. Но далеко не уполз, потому что полностью потерял пространственную ориентацию, а главное – вообще не мог дышать. Во время такого бешеного вращения в организме образуется вакуум, происходит прилив жидкости, легкие заполняются водой, и человек в таком состоянии просто задыхается и умирает. Именно это со мной и должно было произойти, если бы не счастливая случайность. Я был уже весь синий от удушья, когда возле нас остановилась следующая машина. Штурман этого экипажа по основной профессии был хирургом. Он моментально понял, что со мной происходит, схватил свою железную ручку, вытащил из нее стержень, сильнейшим ударом пробил мне грудь и таким образом дал доступ воздуха в легкие. Следующие несколько часов я дышал через эту ручку, которая превратилась в нечто вроде патрубка. Олегу он тут же наложил жгут – иначе он бы умер от потери крови. В таком виде медицинский вертолет эвакуировал нас в ближайшую больницу. Даже для такого жесткого спорта, как ралли-рейд, этот инцидент был из ряда вон, поэтому гонку в тот день остановили.

Руки из жопы

Что такое медицина районного уровня в Тунисе – можете себе представить. Оборудования нет. Цивилизации нет. Из обезболивающего только морфий, который, как выяснилось, меня не берет. Его мне вкололи, наверное, стакан – все без толку. Но Олегу все-таки предотвратили гангрену, а мне попытались собрать кисть руки. Металлические стержни вставляли фактически без обезболивания, спасало только то, что я постоянно терял сознание. Наконец, на третий день прилетел медицинский спецборт с реаниматологами из Германии, который вызвал Свен Квандт. Первым делом они мне вкололи какой-то обезболивающий коктейль, и это было такое счастье, какого я больше не испытывал никогда. Ужасная боль, которая мучила тебя трое суток подряд, наконец начинает уходить из организма – лучше этого просто ничего на свете быть не может. Но когда мне сообщили, что мы полетим во Франкфурт, я протестовал, хотел в Россию. Я же патриот, у нас ведь самые крутые врачи, светила науки – только они смогут меня правильно вылечить. Реаниматологи вкололи мне еще немного этого коктейля и сказали: «Заткнись и делай, что тебе говорят!»

Немцы совершили невозможное. Во-первых, они нас пустили в Германию без виз, паспорта с визами нам уже в больницу полицейские привезли. Свен Квандт решил этот вопрос лично с Ангелой Меркель. Во-вторых, врачи пришили Олегу оторванную руку, восстановили в ней кровообращение – для этого понадобилось больше 30 операций под общим наркозом. Рука осталась безжизненной, поскольку нервы успели отмереть, но внешне – как настоящая. Недавно Олегу снова звонили из больницы: «У нас тут подходящая конечность появилась, приезжайте – пришьем, вернем чувствительность». Но он отказался: «Что же это получается, я буду свою жену чьей-то чужой рукой ласкать?! Нет уж, пусть все остается по-прежнему».

Мне же хватило восемнадцати операций. Легкие зажили быстро, но вылезла еще одна травма – отслоение сетчатки обоих глаз. Лазером ее припаяли, зрение восстановилось, хотя с тех пор и приходится его беречь. Но больше всего врачам пришлось повозиться с раздробленной кистью. Я теперь с чистой совестью могу заявить, что руки у меня сделаны из жопы. Одна из костей кисти была повреждена до такой степени, что восстановлению не подлежала, поэтому немцы спилили часть кости с моего тазобедренного сустава и выпилили из нее новую фалангу.

Потом еще была длительная реабилитация в Москве. Каждый день к семи утра я ездил в бассейн «Чайка», где есть специальное отделение для травмированных спортсменов. В обеденный перерыв ко мне из этого центра приезжали две медсестры и час делали процедуры в рабочем кабинете. Вечером по дороге домой я снова заезжал в медицинский центр, чтобы делать специальные упражнения. Плюс занимался занимательным самолечением. Есть у меня один знакомый пластический хирург. Узнав, что со мной случилось, он привез мне женскую сиську – силиконовый имплант. «Вот тебе, – говорит, – качай руку, лучше всякого эспандера». Эта сиська на работе постоянно лежала у меня на столе, и я брался за нее в любое свободное время. Три штуки порвал, прежде чем рука восстановилась. Но вещь полезная, действительно помогает, рекомендую.

Сжатые зубы

Когда я вышел из больницы, понял, что получил еще одну травму, которую врачи не заметили, – психологическую. Я не сомневался, что рано или поздно вернусь за руль, но первое время даже на пассажирском сиденье на меня накатывала паника. Жена ехала со скоростью 40 километров в час, а я уже нервничал: «Что ты так гонишь?!» Мне было реально страшно. Я понял, что психотравма – это не образное выражение, а реальное увечье – такое же, как сломанная нога или контузия. И после нее тоже требуется реабилитация. Нужно отвыкать от этого страха, точнее – привыкать к нему.

Я заставлял себя ездить на машине – сначала на заднем сиденье, потом на переднем наконец попробовал вернуться за руль. Было очень неприятно, почти больно. Однажды на Лазурном побережье я взял напрокат «Феррари» и решил проехать по автобану. Разрешенная скорость 130 км/ч. В тот момент, когда въезжал в поворот на ста, у меня вдруг начался мандраж. Умом я понимал, что «Феррари» может легко пройти этот поворот и на 300 км/ч, но как объяснить это нервам? Да никак! Не надо им ничего объяснять. Я просто сжимал зубы и нажимал на педаль газа. И страх постепенно отступал – по одному километру в час, по два, по три.

В том же году я снова сел за руль дакаровского джипа. Я еще был в лангете, в железе, толком руку на руле держать не мог. Спасибо команде – все в ней восприняли нашу катастрофу как общий вызов, и мое возвращение в спорт стало делом принципа. Механики даже разработали для меня специальный рычаг переключения скоростей и расположили его под рулем слева – чтобы мне не нужно было перегружать больную кисть. Это было очень удобно, но ФИА разработку не одобрило, так что пришлось еще немного помучиться.

Первые три дня тренировок меня хватало на 70 километров. После этого пробега я останавливался, выходил из машины, укачивал собственную руку, как ребенка, успокаивал. Следующие три дня дистанция увеличилась до 110 километров. Потом – 130. Так я постепенно отвоевывал у страха и боли свои прежние способности. Приходилось есть много анальгетиков. Немецкие врачи на этом настаивали: «Боль терпеть нельзя. Как только становится больно – сразу убивай ее. Иначе она внедрится в твое сознание, организм ее запомнит, и твой прогресс остановится – мозг просто будет блокировать все попытки выйти за границы этой боли».

Олег Тюпенкин тоже постепенно приходил в себя после катастрофы, но до квалификационных гонок врачи его не допустили. Сегодня мы часто участвуем вместе в тестовых заездах, я его брал с собой на гонку в Марокко в 2013 году, мы заняли на ней второе место, Олег был счастлив. Но в команде X-Raid мне после возвращения дали другого штурмана. Его звали Андреас Шульц. Очень мудрый человек с огромным опытом, всю свою жизнь посвятил автоспорту. Он два раза выигрывал «Дакар», долгое время ездил в экипаже с Карлосом Сайенсом. Человек уже в годах, но не утративший молодого и здорового бешенства. Когда делает ошибку – у нас это называется «штурман словил блуд» – бьет себя по голове роуд-буком и кричит: «Швайне! Швайне!!!»

Постепенно я начал понимать удивительную вещь. Катастрофа в Ливии пошла мне на пользу. Тело серьезно пострадало, но головой я дорос до нового уровня. После возвращения в строй у меня началась полоса больших удач. В 2010 году, еще будучи в лангете и со штырями в кисти, я занял 8-е место на «Дакаре» и выиграл Кубок мира. Наверное, я начал понимать что-то такое, чего невозможно понять, если ты не прошел через серьезные испытания. Например, я понял, что такое глиссирование.

Глиссирование

Глиссирование – это мой собственный термин, которым я обозначаю правильное состояние сознания во время гонки.

Представьте себе, что вы бежите под уклон по горной каменистой тропе. Делаете несколько шагов в секунду, каждый раз принимая решение, куда поставить ногу. Вот на этот камень или на тот? На белый или на черный? На блестящий или на матовый? А почему он блестит? Может, он мокрый и скользкий? Если пускать каждый такой вопрос в голову и рационально на него отвечать – обязательно упадешь. Либо замедлишься настолько, что проиграешь. Но вдруг вы замечаете, что если перестать об этом думать, то ноги несут вас сами. Организм как будто отключает головной мозг и позволяет ногам самостоятельно решать, куда делать следующий шаг.

Там, где я теперь живу, я почти каждый день бегаю именно по таким тропам. Это очень помогает тренировать навыки правильного мышления в автогонках. Мозг приучается думать поверх рассудка, парить над волнами, как экраноплан. Это переключает в более высокий режим, где действует рациональность какого-то совсем другого порядка. Ее невозможно описать при помощи аргументов и фактов, в ее существование надо просто поверить, и тогда она начнёт действовать. Именно это состояние я и называю глиссированием.

Первый раз я его почувствовал не в себе самом, а в кабине великого гонщика Стефана Петранселя. Когда я пришел в команду X-Raid, ее хозяин Свен Крандт попросил меня проехать с ним тренировочный заезд в качестве штурмана. Я очень долго отбрыкивался, потому что, как уже говорил, ненавижу сидеть справа. Но спустя несколько минут после старта мне в очередной раз пришлось оценить мудрость Свена, который очень деликатно дал мне ценнейший урок на всю жизнь.

Рядом со мной за рулем сидел девятикратный победитель «Дакара», человек, который тогда был на голову выше меня. Я увидел, как Стефан ведет себя за рулем, – и я был поражен! Такое ощущение, будто все, что творилось за лобовым стеклом, для него имело второстепенное значение. Атмосфера в кабине была самой непринужденной. Петрансель держал руль одной рукой, он болтал, шутил, в какой-то момент даже посмотрел куда-то вверх: «О, гляди! Парашютист!» Между тем мы мчались со скоростью 200 км/ч по пересеченной местности! Какой, на хрен, парашютист! Кто за дорогой следить будет?! Но в том-то и дело, что Петрансель ни на секунду не терял контроля над дорогой. Я видел, как он отрабатывает на ней каждое событие. Он ехал по гоночной трассе, словно в магазин за пирожками, – уверенно, непринужденно, красиво.

Это было совсем не похоже на то, как ездил тогда я сам. Я держал руль звериной хваткой. Я впивался глазами в каждое очередное препятствие. Я был молчалив, напряжен и сосредоточен. Мне казалось, что именно так и должен вести себя настоящий гонщик. И до определенного предела эта концентрация давала эффект, помогала мне расти. Но затем она превратилась в главный тормоз для дальнейшего развития. В тот день благодаря Квандту и Петранселю я это понял и полностью изменил свое поведение за рулем. Мой взгляд больше не метался перед капотом автомобиля в поисках препятствий, он переместился дальше к горизонту. Я постепенно научился замечать дорожные события задолго до их приближения. У меня появилось гораздо больше времени на их отработку. Оказалось, что при такой тактике и правда хватает времени еще и на облака посмотреть, и короткой шуткой со штурманом перекинуться, и лишний раз подумать о стратегии.

Чем настойчивей я осваивал искусство глиссирования, тем больше появлялось новых открытий. Оказалось, что постепенно точка твоего внимания перемещается все дальше от капота и в конце концов переваливает за горизонт. Ты обретаешь способность с невероятной степенью точности угадывать то, что находится за пределами поля видимости. Штурманы, с которыми я езжу, уже давно заметили, что я чувствую, когда мы нагоняем соперника, даже если от него еще и пыли в воздухе не видно. У нас на эту тему теперь полно дежурных шуток: «Что-то ты прибавил. Кого нагоняем?» – «Да, кажется, французами запахло». Никакой мистики тут нет, это просто обостренная интуиция и предельная наблюдательность. Способность по каким-то мельчайшим косвенным признакам вычислять приближение соперника. По отдельности мозг всего этого не фиксирует, но общую картинку выдает безошибочно – нагоняем!

Кубок мира

Это очень сложное соревнование, которое длится целый год и проходит от этапа к этапу в разных концах планеты. В 2010 году, всего через год после возвращения с того света, я наконец-то одержал в нем победу. В тот сезон этапы проходили в Арабских Эмиратах, Тунисе, Португалии и Египте. Каждая гонка длилась 5–7 дней и была по-своему красивой – причем когда я говорю о красоте, я имею в виду вовсе не пейзажи. Природа, конечно, изумительна везде, поскольку этапы Кубка мира проходят в труднодоступных, малозаселенных уголках планеты, не испорченных цивилизацией. Но «красота» – это прежде всего красота задач.

Сначала Португалия – очень узкие дороги со своеобразным грунтом, достаточно жестким, глиняным. Ехать по этому грунту непросто, приходится учиться на ходу. Затем Тунис – шикарная пустыня, песчаные эрги. И, наконец, Эмираты – те самые Эмираты, где я когда-то начинал ездить по пескам, выкарабкивался из песчаной ловушки и плакал от счастья, что дошел до финиша. На этот раз мы с Андреасом ехали наслаждаясь.

В Тунисе была одна дорога, которую я никогда в жизни не забуду – два года учился по ней ездить. Прямая как стрела гравийная грунтовка с выдолбленными через каждые 300 метров круглыми ямами, сантиметров по 30 глубиной. Никто их специально не рыл, их вырыла сама природа. Сначала я каждый раз притормаживал, потому что стоит только прибавить скорость – и тебя выбрасывает из этой ямы так, что только держись. Но этот участок не давал мне покоя: должно же быть какое-то решение, чтобы преодолевать его быстро! Наконец, я решил проехать его на полном ходу, вдавил педаль в пол – будь что будет. И оказалось, что это работает! «Больше скорость – меньше ям» – совковая мудрость иногда помогает. Я вообще считаю, что наш национальный характер очень эффективно преломляется в раллийных гонках. Вот это умение до предела мобилизоваться, выбраться из любой ситуации на морально-волевых – это то, что мне не раз помогало. И не только мне.

Я однажды прокатился с Вовой Чагиным на «КамАЗе», решил посмотреть, как ездят настоящие пацаны. Стиснул зубы, задницу сжал в кулак и залез в кабину. Вылезал я оттуда другим человеком. Это было что-то с чем-то – легче в космос слетать! Машина чумовая, но трясет так, что у меня в глазах была одна цветомузыка – зрачок просто не успевает отрабатывать такую скорость изменений, он не для того был создан. Это сейчас там хотя бы амортизаторы нормальные поставили, а тогда камазовцы вообще ездили на стойках от боевой машины десанта. Нормальный человек в таких условиях должен просто разрушаться на атомы, только наши люди способны ездить, да еще и побеждать. Кровь в глазах, зубы в глотке – и вперед. Разберемся потом.

Но вернемся на Кубок мира 2010 года. Это была напряженнейшая гонка, на решающем этапе мы жестко бились с тройкой мировых лидеров – Петранселем, Шлессером и Ромой. Был момент, когда Петрансель зарылся в песке, и я остановился, помогал ему откапываться. Мы хоть и соперники, но члены одной команды – это часть спортивного поведения. Но вообще мы все трое ехали практически на равных. В тот год я понял про гонки еще одну важную вещь. Выигрывает вовсе не тот, кто едет быстрее. В первой десятке вопрос скорости уже второстепенный. Машины у всех примерно одинаковые, искусство вождения тоже. Мы с Насером как-то раз сравнивали по бортовым компьютерам время езды на полном газу. Оказалось, что у нас этот показатель совпадал с точностью до второй цифры после запятой – чуть более 70 процентов от общего времени. По сути педаль в полу у тебя на протяжении всей гонки, ты лишь тормозом отрабатываешь препятствия. И когда в таком режиме едут все лидеры, выиграть можно лишь на умении избегать ошибок.

Сравнивать автогонку с марафоном – это все равно что сравнивать бег на двух ногах и бег на двухстах ногах. Вероятность сбоя увеличивается на несколько порядков. Особенно учитывая тот факт, что половина этих ног – не твои собственные, а ноги твоих коллег по команде. Марафон ты бежишь в меру своей персональной подготовки, тут сюрпризов почти не бывает. Ралли-рейды – это уравнение с огромным количеством неизвестных. Даже если ты как гонщик достиг полного просветления, даже если команда предусмотрела все на свете – ты можешь банально колесо проколоть, стать жертвой ошибки в роуд-буке или, наконец, утром съесть испорченный йогурт и несколько раз останавливаться по нужде.

В конечном счете умение побеждать – это искусство правильного поведения. Моя жена говорит, что во время многодневной гонки я превращаюсь в робота – и это не сильное преувеличение. Помните, я рисовал линии, изображающие длинные усилия? Когда идет пятый день гонки, траектория твоего поведения спрямляется до максимума, все становится подчиненным одной-единственной цели. В бивуаке, в перерывах между спецучастками, ты постоянно сосредоточен, ты мыслишь минутами, секундами, шестеренками. Ты думаешь лишь о том, что еще можно сделать правильно, чтобы избежать ошибки. Весь остальной мир для тебя больше не существует.

Это состояние у меня немного притупляется, лишь когда начинается песок. Потому что тут задача значительно усложняется. Но для всех остальных она усложняется гораздо сильнее, чем для меня.

Песочница

Дюны – это что-то среднее между горами и волнами.

На горы они похожи размерами – 200–300 метров в высоту. А на волны – образом жизни. Под воздействием ветров дюны постоянно гуляют, перестраиваются, растут. У каждой дюны есть гребень, и на нем происходит примерно то же самое, что на гребне морской волны. С одной стороны песок слежавшийся, твердый, отшлифованный ветром, а с другой – «пухляк», который надуло с бархана. Он очень мягкий и представляет из себя что-то вроде песчаной пены, в которой легко увязнуть.

Это самый сложный момент в преодолении дюн. Взбираясь на нее, ты видишь только линию горизонта. Что за ней – не знает никто. И ты должен каким-то шестым чувством правильно рассчитать скорость. Она должна быть достаточно большой, чтобы не увязнуть в этой «пене». И в то же время ты должен перевалить через гребень осторожно, ведь по ту сторону полная неизвестность. Там может быть комфортный спуск, а может – отвесная стена, а может – песчаная ловушка, а может, и вовсе «козырек», с которого ты просто упадешь и разобьешься. Недожмешь газу – сядешь на брюхо в «пухляк» и будешь откапываться несколько часов. Пережмешь – улетишь по ту сторону, как снаряд, сыграешь в рулетку, которая может стоить тебе здоровья или жизни. Причем визуально этот пухляк иной раз невозможно отличить от твердого, как бетон, слежавшегося песка. За сколько метров до гребня он начнется на этот раз и начнется ли вообще? Как сохранить достаточный запас хода? Учебников езды по дюнам нету, только собственный опыт и врожденная чуйка.

Езда по дюнам похожа на жизнь в России. Спуск-подъем, спуск-подъем, спуск-подъем. Нет никаких рецептов и закономерностей, за каждым гребнем – новая непредсказуемость. В дюнах, как в нашей стране, – постоянно нужно думать. Русский мозг не привык искать универсальных решений, мы умеем каждую ситуацию воспринимать как уникальную – и здесь это умение очень помогает. Есть только одно общее правило – не тормозить на подъеме. Все остальное – непредсказуемо. Бывают короткие дюны, длинные дюны, обрывистые дюны, тысячи разных дюн. Это бесконечное поле сложнейших и очень красивых задач.

После моей первой мучительной гонки в Эмиратах мне понадобилось два года, чтобы научиться этот задачник читать. Постепенно я стал сначала чувствовать, а потом и понимать, что меня встретит по ту сторону гребня. Оказалось, что для этого есть много подсказок – конфигурация соседних дюн, направление ветров, цвет песка. В некоторых случаях ты уже становишься уверен настолько, что можешь смело ехать в лоб и вылетать по ту сторону – за гребнем для тебя уже нет неизвестности. Но если, к примеру, ветра в этой местности разнонаправленные, то дюны становятся непредсказуемыми абсолютно. Для такой местности я постепенно нашел собственный стиль езды – галсами. Я штурмую вершину не в лоб, а срезаю ее под углом. Я как бы ломаю угол гребня и на той стороне получаю гарантированный комфортный съезд. Первый раз у меня это получилось просто от ужаса: однажды я выехал на гребень в лоб и в последний момент сумел избежать таким образом ловушки. С тех пор этот маневр я стал использовать постоянно. Почему другие так не ездят? Не знаю. Езда по дюнам – это как почерк. У каждого он свой.

Но именно песок – это то поле, на котором можно выигрывать, получая колоссальное преимущество. Именно здесь тот голубой океан, в котором у тебя почти нет конкурентов. На гравийной дороге ты борешься за секунды, и этот ресурс все равно быстро исчерпывается, потому что все-таки есть законы физики и ехать быстрее определенного предела невозможно. А песок – это бесконечный ресурс, здесь можно выигрывать за счет решения задач, которые большинство твоих соперников решает хуже тебя. «Императором пустыни» меня впервые обозвали итальянские журналисты после того, как в 2008 году я выиграл самый сложный спецучасток на этапе Кубка мира в Ливии. Потом это трансформировалось в «Царя Сахары», да так и закрепилось. Я не возражаю.

Приключения чайников

Но тем труднее мне было взойти на подиум «Дакара» – гонки, которая не балует песком. Удалось это лишь в 2013 году, с шестой попытки. Впрочем, рассказать подробно стоит лишь о первой и последней.

Свое восхождение на этот Эверест я начал в 2006 году – еще до переезда гонки из Африки в Южную Америку. Мы с Олегом решили участвовать в последний момент, когда времени подобрать хорошую машину уже почти не было. В итоге мы связались с итальянцами из команды «Техноспорт» и вкусили все прелести дакаровского сервиса для чайников. Еще на стадии подготовки машины меня терзали смутные сомнения, которые я высказывал механикам, но они давили своим авторитетом – типа чувак, ты еще просто ничего не понимаешь, постой в сторонке, не мешай работать взрослым мальчикам, а мы тебе потом побибикать дадим. В итоге накануне старта они выкатили абсолютно сырой Nissan Pathfinder – достаточно сказать, что в нем было 700 килограммов лишнего веса. В первый же день эта машина полностью развалилась, мы еле дотянули до финиша, за ночь нам ее заново собрали. На третий день итальянцы сказали, что механики устали и не успевают подготовить машину к утру. Пришлось им объяснить, что они, видимо, уставшими родились, раз на третий день из пятнадцати у них закончились силы. Под конец мы уже даже перестали обижаться. Для гонщиков уровня ниже среднего на «Дакаре» это стандартная бизнес-модель: впарить клиенту некондицию, и чем быстрее он сойдет с дистанции, тем больше денег команда сэкономит.

Но не на тех напали. Мы же советские люди – умирать буду, а за пятку все равно укушу. Каждый день у нас была только одна цель – доехать до финиша и не развалиться по пути. Но мы все-таки ехали и сходить с дистанции не собирались. Когда не удавалось распинать итальянцев, ходили по другим конюшням, просили детали, чтобы отремонтироваться самим. Над нами смеялись: «Ребята, вы же понимаете, что, помогая вам, мы против себя играем!» – но все равно помогали. Договорились с командой «Мицубиси», чтобы они обслуживали наш «Ниссан» по-настоящему. И все равно это чудовище нам практически пришлось нести на руках. Некоторые детали буквально веревками подвязывали, чтоб не отвалились. В последний день за 100 километров до финиша у нас сдох генератор. Мы ехали на одном аккумуляторе, без фар, светили вперед налобными фонариками. Но за 15 километров до финиша сдох и аккумулятор – машина полностью умерла. Пришлось звонить своим ребятам, они по-партизански привезли нам запасной аккумулятор, и мы кое-как финишировали, каким-то чудом заняв при этом еще и 25-е место в абсолюте.

Теперь я понимаю, что этот гроб на колесах спас нас тогда от больших неприятностей. Мы были еще горячи и неопытны, я любил поиграть в гонщика, так что наверняка влетел бы в какую-нибудь аварию – хорошо, если без фатальных последствий. Уже будучи в команде X-Raid, я часто оказывался в подобной ситуации искусственно. Мудрый Свен Квандт, когда замечает у пилота в глазах нездоровое возбуждение, просто идет и втихаря прикручивает двигатель, специально сбавляя мощность. Да, вечером я приеду, буду кричать, топать ногами, ругаться, а он скажет: «Леня, машина цела?» – «Цела, но мне ведь сегодня надо было обогнать этого Терранову, а ты мне не дал!» – «Леня, ты сегодня на финиш каким пришел?» – «Восьмым». – «Ну вот и скажи спасибо. Я же тебя знаю. Я еще утром понял, что тебе очень хочется этому Терранове полжопы откусить. Если бы я тебя не притормозил, ты бы сегодня мог и в третьей десятке оказаться, если бы вообще остался в игре».

25-й, 20-й, 8-й, 11-й, 4-й – почти каждый сезон на «Дакаре» я улучшал свой результат. Исключение – 2011 год, когда я сошел с дистанции – снова сломал руку, причем ту же самую. Утром того дня у меня снова был нездоровый блеск в глазах, но на этот раз Свен не уследил. Я догнал Карлоса Сайнса, начал гонять его по пустыне и попал в промоину. Еще один опасный инцидент случился со мной уже в 2013 году, когда мы заняли третье место, но на десятый день чуть не вышли из игры. Причем по собственному желанию.

Затяжные роды

К тому времени мы распрощались с Адреасом Шульцем, потому что я понял, что он меня уже не тянет. Моим новым напарником стал Костя Жильцов – очень интересный, перспективный и позитивный человек. Мы друг друга знаем давно, он в последнее время ездил с Жан-Луи Шлессером, мы с ним часто боролись на трассе, и я видел, как быстро Костя прогрессирует. Мы оба поняли, что вместе сможем стать еще сильней. Так оно и случилось – «Дакар» 2013 года мы отработали идеально, без единой ошибки.

С самого начала мы взяли хороший темп и ни разу не вылетали из первой пятерки. Но на десятый день в ход гонки вмешались обстоятельства непреодолимой силы. По легенде, на нашем пути было сухое русло реки. Мы стали его смело пересекать, и тут вдруг нас смыл поток воды, который сошел с гор. Машину залило полностью, Костю затянуло под днище, мы его чуть не потеряли. Еле выбрались, добрались до финиша, но в результате съехали с четвертой позиции в четвертую десятку. Мы стали протестовать. Организаторы должны были этот селевой поток предвидеть, ведь накануне прошел сильный дождь. Нужно было просто пустить гонку по другому маршруту, а если уж случилась такая фигня – аннулировать этот день. Мы стали требовать, чтобы нас вернули на прежнюю стартовую позицию «на правах приоритетного гонщика» – есть такой пункт в правилах. После долгих переговоров нас переместили лишь на 28-е место, я психанул и хотел сойти с дистанции. Свен уговорил остаться и правильно сделал. Уже на следующий день мы все отыграли. На спецучастке было немного песка – этого оказалось достаточно, чтобы снова выйти в лидеры. Один обгон получился особенно зрелищным – я перепрыгнув через чужую машину, сиганул прямо с гребня дюны. Со стороны это выглядело как безумие, но на самом деле риск тут был нулевой, я все рассчитал на 100 процентов. Я вообще был в тот день очень сосредоточен и зол. Получился хороший такой привет организаторам.

В этой гонке я поимел от журналистов еще одно прозвище – Мистер Стабильность. Если не считать этого дурацкого десятого дня, других провалов по времени у нас с Костей на этом «Дакаре» не было. Каждый день мы приезжали четвертыми в абсолюте и в итоге ближе к концу прорвались в тройку. Это была часть стратегии. Как я уже говорил, гравийные дороги – не самая сильная моя сторона, песков на «Дакаре» не так уж и много, так что мне пришлось биться с сильнейшими гонщиками планеты на их поляне. Поэтому я решил делать ставку на стабильность и безошибочность. И эта ставка сработала.

Но в последний день все-таки пришлось понервничать. Мы бились за третье место с Нани Ромой, ему нужно было отыграть 14 минут, чтобы скинуть меня с подиума. И я видел, что у него просто дикое желание это сделать. Последний спецучасток представлял из себя 240 километров сплошного горного серпантина, а Нани Рома профессиональный классический раллист, это его стихия. Отбить 14 минут на 240 километрах непросто даже для такого великого гонщика, но я очень боялся досадных случайностей. Любая оплошность, какое-нибудь пробитое колесо или мелкая поломка могли решить исход дела. Но в итоге я проиграл Роме лишь 4 минуты и удержался на третьем месте.

У гонщиков есть такая поговорка: «К следующему «Дакару» начинаешь готовиться, сойдя с подиума». Эта гонка похожа на тяжелые, затяжные роды, и после нее случается что-то вроде послеродовой депрессии. У состояния глиссирования оказывается тоже есть похмелье. Ты много дней бежал впереди собственного мозга, но теперь он все-таки догоняет тебя и начинает кусать за самые уязвимые места. Почему я в тот момент поступил так, а не этак? Почему не пошел на обгон, ведь мог? Несколько недель подряд тебя гложет какое-то дикое внутреннее опустошение. Наверное, это облегченная версия посттравматического синдрома – то, что переживают ветераны локальных войн, вернувшись домой. Ты достигаешь цели, но, лишившись ее, впадаешь в полную прострацию. Ты не можешь ни с кем разговаривать, ты не понимаешь, о чем тебе теперь думать, к чему стремиться. Ты настолько привык действовать в режиме робота, когда все подчинено одной цели, что теперь тебе нужно время, чтобы научиться жить по-человечьи. Не по прямой линии, а вкривь и вкось, как все нормальные люди.

Последние три года я не участвовал ни в одной серьезной гонке. 3-е место на «Дакаре» далось ценой проблем со здоровьем – опять начала отслаиваться сетчатка глаза, зрение ухудшилось на 50 процентов. Врачи вынесли свой вердикт: если не хочешь ослепнуть – придется пока воздержаться от подвигов, будем наблюдать динамику восстановления. Я продолжаю заниматься спортом – бег, велосипед, лыжный марафон, альпинизм, но все это для меня имеет второстепенное значение, все это лишь средство поддержания формы для возвращения в автоспорт. Постепенно зрение пришло в норму, и в этом году я приму участие в тестовых заездах, а в следующем планирую вернуться на большие дистанции. Если честно, немного страшновато. Таких затяжных пауз у меня еще не было. Сколько времени мне понадобится на то, чтобы восстановить способность читать трассу? Не утратил ли я навыки глиссирования? Мой спортивный директор считает, что если ты уже однажды его приобрел, то потерять невозможно. Я ему верю. Потому что верю себе. Потому что знаю, что на этом пути я не способен остановиться. Я из тех людей, которым интересно жить на плато, которые любят отвоевывать каждый следующий миллиметр на пути к цели. Мне еще есть над чем работать. Мне еще надо выиграть «Дакар». Но даже когда я его выиграю – все равно не успокоюсь. Появятся новые цели. Эта игра бесконечна. И выиграть в нее невозможно, потому что невозможно ничего выиграть у самого себя. Самого себя можно только победить.

От автора

Последние слова из предисловия Криса Маккормака звучат так: «Самый лучший способ заняться чем-либо – это прекратить говорить об этом и просто начать действовать».

Такое бывает не только с людьми, но и с книгами. Есть книги, которые только говорят, и есть книги, которые действуют.

Эта книга начала действовать еще тогда, когда в ней не было написано ни слова. И человеком, который первый на себе почувствовал это действие, стал ее автор.

Первый раз в жизни я встал на беговую дорожку год назад – на следующий день после подписания авторского договора. Надо было хоть немного понять тех, о ком предстояло писать. Эти люди достигли потрясающих результатов в спорте на выносливость, но ведь еще совсем недавно они выглядели примерно так же, как я – умеренный живот, одышка, гиподинамия, хронический трудоголизм. Чтобы понять, какой путь они с тех пор прошли, нужно самому сделать в этом направлении хотя бы несколько шагов.

Творческий эксперимент оказался экспериментом с собственной жизнью. Спустя два месяца я пробежал свою первую десятку. Через полгода – первый полумарафон. А еще через полгода в Роттердаме – марафон полный с весьма скромным, но все-таки не детским результатом 3 часа 41 минуты.

Следующими, на кого эта книга стала действовать еще до выхода в свет, – стали ее герои.

Историю, посвященную Алексею Панферову, первым прочитал Айдын Рахимбаев из BI Group, чья история тоже вошла в книгу. На следующий день он пришел на работу с красными глазами. «Я полночи читал, а потом еще полночи не спал, – признался предприниматель. – Утром разослал ее всем своим друзьям-компаньонам. Видишь, какая тишина в офисе? Совет директоров пришлось перенести на вечер».

За прошедшие с тех пор 5 месяцев с самим Айдыном Рахимбаевым и его компанией произошли необратимые изменения, причем к лучшему. Сначала побежал Айдын. За ним побежали все топы. Глядя на них – весь менеджмент компании. Потом эпидемия перекинулась на рядовых строителей, а затем и на мирных жителей города Астаны. 28 мая 2016 года BI-Group провела массовый BI-марафон, в котором приняло участие более 3000 человек. Тем временем сам Айдын весной сделал олимпийку, летом половинку, а к моменту, когда выйдет в свет эта книга, уже повесил в кабинете медаль о финише на полном айронмене. Параллельно он решил построить в городе за свои деньги триатлон-парк, уже договорился с городскими властями. Похоже, к следующему сезону последствия того ночного чтения примут в Казахстане национальный размах. И это эффект всего от одной из семи историй этой книги, у которой до выхода был один-единственный читатель.

По мере написания этой книги, ее герои демонстрировали все новые достижения. Поэтому писать пришлось очень быстро, иначе истории безнадежно устаревали. Дмитрий Москалев сходил еще на две вершины и собрался взойти на Пик Коммунизма. Леонид Богуславский совершил невозможное – финишировал на полном айронмене в Техасе после двух переломов и сложнейшей операции. А Алексей Панферов пробежал еще два марафона из трех часов с лучшим результатом 2:55. Его новое серьезное увлечение – скитур.

Хочу отдельно поблагодарить Леонида Богуславского. Написать эту книгу было его идеей. Фактически Леонид является ее полноценным соавтором. На протяжении целого года нашего общения он активно помогал мне ценными советами, мудрыми соображениями, очень важными и своевременными замечаниями. Без его участия эта книга получилась бы более поверхностной и слишком «журналистской». Кроме того, общение с Леонидом очень обогатило меня лично. С его помощью я понял многие важные вещи – про спорт, про бизнес, про себя самого.

Я счастлив, что помог этим людям рассказать свои истории. Эта книга насыщена их страстью и способностью двигаться вперед, ставить перед собой все новые цели и, проявляя волю, достигать их. Они решили поделиться этой страстью и опытом, чтобы вокруг стало еще больше людей, которые тоже умеют проявлять волю и достигать цели. И раз вы прочитали эту книгу до конца, значит еще одна их цель достигнута.

Дмитрий Соколов-Митрич

Table of Contents

Дмитрий Соколов-Митрич Мы здесь, чтобы победить: семь историй о лидерстве в бизнесе и спорте

Предисловие Криса Маккормака

Достижения в спорте

Достижения в бизнесе

Алексей Панферов «В борьбе сильного и выносливого всегда побеждает выносливый»

Достижения в бизнесе

Достижения в спорте

Выход из сил

Шаболовка, 37

Кредитно-денежная политика

Кожаные куртки

Трудовая книжка

Первый миллион

На три буквы

Дешевые понты

Туризм для денег

Сначала был живот

Тяжелое похмелье

Изобретение велосипеда

Болезнь железная

Болезнь реальная

Очень хороший год

Издевательство над человеком

Почему аборигены не ели Кука

Проклятие

Великое отступление

Все по фигу!

Сурки и бобры

Матрешка с зубами

Дмитрий Москалев «Свобода – это когда тебе никто ничего не должен, а ты должен всем»

Достижения в бизнесе

Достижения в спорте

Выход из сил

Устройство человека

1000+1=1000

Купить Билла

Разговор с товарищем Сталиным

Случай на экзамене

Разговор с товарищем Высоцким

Мак-Кинли

Для тех, кому за тридцать

Опыты с реальностью

Сила слова

Операция «Репутация»

Соло

Сын

Нельзя

Можно

Гора родила

Прикладное молчание

Мингма и Пенба

Блеф

Леонид Богуславский «Удачные возможности есть у каждого. Надо их распознать, рискнуть и проявить волю»

Достижения в бизнесе

Достижения в спорте

Выход из сил

Теория и практика разбитых окон

Марафон одиночества

Немного антисемитизма

Русские алгоритмы

Elevator Pitch

Бархатная эволюция

Березовский

Активы и пассивы

Прыжок лягушки

Нефть, газ и подводные мины

Третье ухо

Четвертая жизнь

Ловушка для кайфа

Цель. План. Жопа

Красота и страшная сила

Первый финиш

Первый подиум

Первый полный Айронмен

Кона

Перелом

Еще перелом

Злые мальчишки

Эдуард Безуглов «Когда ты бежишь, любая дорога ведет тебя к цели»

Достижения в бизнесе

Достижения в спорте

Выход из сил

Дедовщина

Бегство

Новая кугульта

Ставрополь

Москва

Победа над Германией

Проктология и революция

Киманыч

Врачебная тайна

Случай на дежурстве

Краткий курс спортивной медицины

Скандалы и интриги

Довлатов, Тургенев, Достоевский

Фабио Капелло

«Хочу тело, как у Брэда Питта»

Марафон

Искусство мелочей

Ради чего я бегаю

Ради галочки

Перенастройка судьбы

Айдын Рахимбаев «Если ты способен двигаться вперед, значит, ты не можешь не двигаться вперед»

Достижения в бизнесе

Достижения в спорте

Выход из сил

Протестантская этика

Общага

Эксплуатация трудящихся

Операция «Акселерация»

БУМ!

Простыня. Веник. Тапочки

Камень на камень, кирпич на кирпич

Белое солнце пустыни

Зубами щелк!

Висит груша

Красная кнопка

Снова бум!

Первый старт

Вынос мозга

Второй старт

Штурман

Третий старт

Состояние «Дакара»

Майкл Коглин «Не важно, насколько ты безумен. Всегда найдется человек безумней тебя»

Достижения в бизнесе

Достижения в спорте

Выход из сил

С чего начинается родина

Джоки и гики

Резкий старт

Один пишем, три в уме

Уголовное дело

Второе рождение

Хуже не бывает

Контрольный в голову

Гражданин негативный и гражданин позитивный

Ультрамен первый. Истерику прекратить

Пост и молитва

Гонка выздоровления

Ультрамен второй. Остаться в живых

Нежелезный человек

Ультрамен третий. Игры разума

Леонид Новицкий «Дважды побеждает тот, кто побеждает самого себя»

Достижения в бизнесе

Достижения в спорте

Выход из сил

Большой взрыв

Отрочество, юность

Дымовая завеса

Талончики на газ

«Росагролизинг»

Дышите глубже, проезжаем Сочи

Не езда, а ерзанье

Лошадиное бессилие

Смерть пописать отпустила

Руки из жопы

Сжатые зубы

Глиссирование

Кубок мира

Песочница

Приключения чайников

Затяжные роды

От автора