Annotation

Данная работа – первое монографическое исследование, специально посвященное комплексному историческому и компаративистскому анализу проблем охраны государственной власти средствами уголовного права, выполненное на базе правовых памятников XI–XIX вв., Уголовных кодексов РСФСР 1922, 1926, 1960 гг., Уголовного кодекса РФ, уголовного законодательства ряда зарубежных стран, иных нормативных правовых актов РФ с учетом современных достижений уголовно-правовой науки. В ней показан генезис уголовно-правового регулирования ответственности за посягательства на власть; выявлен тренд развития уголовного законодательства об ответственности за рассматриваемые преступления; осуществлен анализ, углублен и уточнен ряд теоретических положений, относящихся к характеристике составов преступлений, предусмотренных ст. 277, 295, 296, 297, 2981, 317, 318, 319 УК РФ; внесены предложения по совершенствованию уголовного законодательства, разработаны рекомендации по его применению в следственной и судебной практике; доказана необходимость самостоятельной уголовно-правовой охраны главы государства – Президента Российской Федерации, исследованы ее концептуальные основы и представлена теоретическая модель соответствующей главы Уголовного кодекса РФ. Законодательство приведено по состоянию на сентябрь 2015 г. Для студентов, аспирантов, преподавателей юридических вузов, научных сотрудников научно-исследовательских институтов, судей, прокуроров, следователей и адвокатов.

- Т. К. Агузаров, Ю. В. Грачева, А. И. Чучаев

- ВВЕДЕНИЕ

- Раздел I

- Глава I

- § 1. Исторический метод в уголовном праве

- § 2. Охрана власти по Русской Правде, уставам и уставным грамотам

- § 3. Охрана власти по судебникам XV–XVII вв

- § 4. Охрана власти по Соборному уложению 1649 г

- § 5. Охрана власти по законодательству Петра I

- § 6. Охрана власти по Уложению о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г

- 6.1. Преступления против государя императораи членов императорского дома. Бунт против верховной власти

- 6.2. Сопротивление распоряжениям правительства и неповиновение властям

- 6.3. Оскорбление и явное неуважение власти

- § 7. Охрана власти по Уголовному уложению 1903 г

- 7.1. Бунт против верховной власти и преступные деяния против священной особы императора и членов императорского дома

- 7.2. Смута

- Глава II

- § 1. Уголовно-правовая охрана власти по некодифицированному законодательству начала XX в

- § 2. Охрана власти по Уголовным кодексам РСФСР 1922, 1926 и 1960 гг

- Раздел II

- Глава I

- § 1. Компаративистика как метод уголовного права

- § 2. Уголовно-правовая охрана власти по законодательству постсоветских государств

- § 3. Уголовно-правовая охрана власти по законодательству зарубежных государств

- Глава II

- § 1. Социальная обусловленность уголовно-правовой охраны власти

- § 2. Посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля

- § 3. Посягательство на жизнь лица, осуществляющего правосудие или предварительное расследование

- § 4. Угроза или насильственные действия в связи с осуществлением правосудия или предварительного расследования

- § 5. Неуважение к суду

- § 6. Клевета в отношении судьи, присяжного заседателя, прокурора, следователя, лица, производящего дознание, судебного пристава

- § 7. Посягательство на жизнь сотрудника правоохранительного органа

- § 8. Применение насилия в отношении представителя власти

- § 9. Оскорбление представителя власти

- Глава III

- § 1. Социальная обусловленность уголовно-правовой охраны главы государства

- § 2. Теоретическая модель норм об охране главы государства

- ЗАКЛЮЧЕНИЕ

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

- 91

- 92

- 93

- 94

- 95

- 96

- 97

- 98

- 99

- 100

- 101

- 102

- 103

- 104

- 105

- 106

- 107

- 108

- 109

- 110

- 111

- 112

- 113

- 114

- 115

- 116

- 117

- 118

- 119

- 120

- 121

- 122

- 123

- 124

- 125

- 126

- 127

- 128

- 129

- 130

- 131

- 132

- 133

- 134

- 135

- 136

- 137

- 138

- 139

- 140

- 141

- 142

- 143

- 144

- 145

- 146

- 147

- 148

- 149

- 150

- 151

- 152

- 153

- 154

- 155

- 156

- 157

- 158

- 159

- 160

- 161

- 162

- 163

- 164

- 165

- 166

- 167

- 168

- 169

- 170

- 171

- 172

- 173

- 174

- 175

- 176

- 177

- 178

- 179

- 180

- 181

- 182

- 183

- 184

- 185

- 186

- 187

- 188

- 189

- 190

- 191

- 192

- 193

- 194

- 195

- 196

- 197

- 198

- 199

- 200

- 201

- 202

- 203

- 204

- 205

- 206

- 207

- 208

- 209

- 210

- 211

- 212

- 213

- 214

- 215

- 216

- 217

- 218

- 219

- 220

- 221

- 222

- 223

- 224

- 225

- 226

- 227

- 228

- 229

- 230

- 231

- 232

- 233

- 234

- 235

- 236

- 237

- 238

- 239

- 240

- 241

- 242

- 243

- 244

- 245

- 246

- 247

- 248

- 249

- 250

- 251

- 252

- 253

- 254

- 255

- 256

- 257

- 258

- 259

- 260

- 261

- 262

- 263

- 264

- 265

- 266

- 267

- 268

- 269

- 270

- 271

- 272

- 273

- 274

- 275

- 276

- 277

- 278

- 279

- 280

- 281

- 282

- 283

- 284

- 285

- 286

- 287

- 288

- 289

- 290

- 291

- 292

- 293

- 294

- 295

- 296

- 297

- 298

- 299

- 300

- 301

- 302

- 303

- 304

- 305

- 306

- 307

- 308

- 309

- 310

- 311

- 312

- 313

- 314

- 315

- 316

- 317

- 318

- 319

- 320

- 321

- 322

- 323

- 324

- 325

- 326

- 327

- 328

- 329

- 330

- 331

- 332

- 333

- 334

- 335

- 336

- 337

- 338

- 339

- 340

- 341

- 342

- 343

- 344

- 345

- 346

- 347

- 348

- 349

- 350

- 351

- 352

- 353

- 354

- 355

- 356

- 357

- 358

- 359

- 360

- 361

- 362

- 363

- 364

- 365

- 366

- 367

- 368

- 369

- 370

- 371

- 372

- 373

- 374

- 375

- 376

- 377

- 378

- 379

- 380

- 381

- 382

- 383

- 384

- 385

- 386

- 387

- 388

- 389

- 390

- 391

- 392

- 393

- 394

- 395

- 396

- 397

- 398

- 399

- 400

- 401

- 402

- 403

- 404

- 405

- 406

- 407

- 408

- 409

- 410

- 411

- 412

- 413

- 414

- 415

- 416

- 417

- 418

- 419

- 420

- 421

- 422

- 423

- 424

- 425

- 426

- 427

- 428

- 429

- 430

- 431

- 432

- 433

- 434

- 435

- 436

- 437

- 438

- 439

- 440

- 441

- 442

- 443

- 444

- 445

- 446

- 447

- 448

- 449

- 450

- 451

- 452

- 453

- 454

- 455

- 456

- 457

- 458

- 459

- 460

- 461

- 462

- 463

- 464

- 465

- 466

- 467

- 468

- 469

- 470

- 471

- 472

- 473

- 474

- 475

- 476

- 477

- 478

- 479

- 480

- 481

- 482

- 483

- 484

- 485

- 486

- 487

- 488

- 489

- 490

- 491

- 492

- 493

- 494

- 495

- 496

- 497

- 498

- 499

- 500

- 501

- 502

- 503

- 504

- 505

- 506

- 507

- 508

- 509

- 510

- 511

- 512

- 513

- 514

- 515

- 516

- 517

- 518

- 519

- 520

- 521

- 522

- 523

- 524

- 525

- 526

- 527

- 528

- 529

- 530

- 531

- 532

- 533

- 534

- 535

- 536

- 537

- 538

- 539

- 540

- 541

- 542

- 543

- 544

- 545

- 546

- 547

- 548

- 549

- 550

- 551

- 552

- 553

- 554

- 555

- 556

- 557

- 558

- 559

- 560

- 561

- 562

- 563

- 564

- 565

- 566

- 567

- 568

- 569

- 570

- 571

- 572

- 573

- 574

- 575

- 576

- 577

- 578

- 579

- 580

- 581

- 582

- 583

- 584

- 585

- 586

- 587

- 588

- 589

- 590

- 591

- 592

- 593

- 594

- 595

- 596

- 597

- 598

- 599

- 600

- 601

- 602

- 603

- 604

- 605

- 606

- 607

- 608

- 609

- 610

- 611

- 612

- 613

- 614

- 615

- 616

- 617

- 618

- 619

- 620

- 621

- 622

- 623

- 624

- 625

- 626

- 627

- 628

- 629

- 630

- 631

- 632

- 633

- 634

- 635

- 636

- 637

- 638

- 639

- 640

- 641

- 642

- 643

- 644

- 645

- 646

- 647

- 648

- 649

- 650

- 651

- 652

- 653

- 654

- 655

- 656

- 657

- 658

- 659

- 660

- 661

- 662

- 663

- 664

- 665

- 666

- 667

- 668

- 669

- 670

- 671

- 672

- 673

- 674

- 675

- 676

- 677

- 678

- 679

- 680

- 681

- 682

- 683

- 684

- 685

- 686

- 687

- 688

- 689

- 690

- 691

- 692

- 693

- 694

- 695

- 696

- 697

- 698

- 699

- 700

- 701

- 702

- 703

- 704

- 705

- 706

- 707

- 708

- 709

- 710

- 711

- 712

- 713

- 714

- 715

- 716

- 717

- 718

- 719

- 720

- 721

- 722

- 723

- 724

- 725

- 726

- 727

- 728

- 729

- 730

- 731

- 732

- 733

- 734

- 735

- 736

- 737

- 738

- 739

- 740

- 741

- 742

- 743

- 744

- 745

- 746

- 747

- 748

- 749

- 750

- 751

- 752

- 753

- 754

- 755

- 756

- 757

- 758

- 759

- 760

- 761

- 762

- 763

- 764

- 765

- 766

- 767

- 768

- 769

- 770

- 771

- 772

- 773

- 774

- 775

- 776

- 777

- 778

- 779

- 780

- 781

- 782

- 783

- 784

- 785

- 786

- 787

- 788

- 789

- 790

- 791

- 792

- 793

- 794

- 795

- 796

- 797

- 798

- 799

- 800

- 801

- 802

- 803

- 804

- 805

- 806

- 807

- 808

- 809

- 810

- 811

- 812

- 813

- 814

- 815

- 816

- 817

- 818

- 819

- 820

- 821

- 822

- 823

- 824

- 825

- 826

- 827

- 828

- 829

- 830

- 831

- 832

- 833

- 834

- 835

- 836

- 837

- 838

- 839

- 840

- 841

- 842

- 843

- 844

- 845

- 846

- 847

- 848

- 849

- 850

- 851

- 852

- 853

- 854

- 855

- 856

- 857

- 858

- 859

- 860

- 861

- 862

- 863

- 864

- 865

- 866

- 867

- 868

- 869

- 870

- 871

- 872

- 873

- 874

- 875

- 876

- 877

- 878

- 879

- 880

- 881

- 882

- 883

- 884

- 885

- 886

- 887

- 888

- 889

- 890

- 891

- 892

- 893

- 894

- 895

- 896

- 897

- 898

- 899

- 900

- 901

- 902

- 903

- 904

- 905

- 906

- 907

- 908

- 909

- 910

- 911

- 912

- 913

- 914

- 915

- 916

- 917

- 918

- 919

- 920

- 921

- 922

- 923

- 924

- 925

- 926

- 927

- 928

- 929

- 930

- 931

- 932

- 933

- 934

- 935

- 936

- 937

- 938

- 939

- 940

- 941

- 942

- 943

- 944

- 945

- 946

- 947

- 948

- 949

- 950

- 951

- 952

- 953

- 954

- 955

- 956

- 957

- 958

- 959

- 960

- 961

- 962

- 963

- 964

- 965

- 966

- 967

- 968

- 969

- 970

- 971

- 972

- 973

- 974

- 975

- 976

- 977

- 978

- 979

- 980

- 981

- 982

- 983

- 984

- 985

- 986

- 987

- 988

- 989

- 990

- 991

- 992

- 993

- 994

- 995

- 996

- 997

- 998

- 999

- 1000

- 1001

- 1002

- 1003

- 1004

- 1005

- 1006

- 1007

- 1008

- 1009

- 1010

- 1011

- 1012

- 1013

- 1014

- 1015

- 1016

- 1017

- 1018

- 1019

- 1020

- 1021

- 1022

- 1023

- 1024

- 1025

- 1026

- 1027

- 1028

- 1029

- 1030

- 1031

- 1032

- 1033

- 1034

- 1035

- 1036

- 1037

- 1038

- 1039

- 1040

- 1041

- 1042

- 1043

- 1044

- 1045

- 1046

- 1047

- 1048

- 1049

- 1050

- 1051

- 1052

- 1053

- 1054

- 1055

- 1056

- 1057

- 1058

- 1059

- 1060

- 1061

- 1062

- 1063

- 1064

- 1065

- 1066

- 1067

- 1068

- 1069

- 1070

- 1071

- 1072

Т. К. Агузаров, Ю. В. Грачева, А. И. Чучаев

УГОЛОВНО-ПРАВОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ ОХРАНЫ ВЛАСТИ (ИСТОРИЯ И СОВРЕМЕННОСТЬ)

МОНОГРАФИЯ

[битая ссылка] ebooks@prospekt.org

ВВЕДЕНИЕ

Говоря о защите власти средствами уголовного права, необходимо исходить из широкого и узкого понимания данного обстоятельства. По сути, все правовые акты в первую очередь так или иначе охраняли власть, ее интересы и интересы ее представителей, а уж затем – иные ценности, признанные таковыми правящим классом. В то же время в указанных правовых памятниках выделялась специальная группа норм, которые имели цель непосредственной защиты власти в лице верховного правителя – государя.

Разумеется, власть как таковая представляет социальную ценность, и в связи с этим не было и нет ни одного государства, в котором не обеспечивалась бы ее неприкосновенность, в том числе уголовно-правовыми средствами. Однако сферы криминализации даже в одной стране при единой форме правления имеют существенные различия, что заметно при сопоставлении правовых памятников разных периодов развития России. Если в древние времена все преступления против власти сводились к посягательству на князя, а затем царствующую особу, то в XX в. перечень этих деяний пополнился новыми, ранее неизвестными видами преступлений – антиправительственной агитацией и революционной деятельностью.

В отличие от так называемой ядерной преступности (т. е. преступлений, образующих ядро преступности независимо от исторических, политических, экономических и других общественных условий, например убийств, изнасилований, хищений и т. д.) преступления против государственной власти составляют так называемую периферийную преступность, т. е. деяния, которые являются зависимыми от внешних условий, нормативная регламентация уголовной ответственности за их совершение отличается существенной изменчивостью. Особенно это заметно по законодательству времени социальных катаклизмов. Сказанное позволяет высказать утверждение: криминализация деяния против власти не всегда означает признание его объективно общественно опасным, т. е. причиняющим или способным причинить вред общественным отношениям. Некоторые деяния объявлены преступными только потому, что были направлены против угнетения народа господствующим классом; другими словами, таким образом власть стремилась удержать свое господство. Именно поэтому многие нормы правовых памятников, особенно Уголовного уложения 1903 г., а также первых лет советской власти являются откровенно реакционными.

Уголовный кодекс РФ внес существенные изменения в правовую регламентацию ответственности за преступления против власти. Вместе с тем многие исследователи подчеркивают, что уголовно-правовые нормы требуют совершенствования. Подобного рода задача невыполнима без учета современного состояния законодательства в этой части зарубежных стран. Реализация интегративной функции компаративистики способствует гармонизации и унификации уголовно-правовых норм, разработке уголовного законодательства исходя из зарубежного опыта. Сказанное, в частности, относится к вопросам признания главы государства самостоятельным объектом уголовно-правовой охраны и др.

Наконец, судебная практика испытывает серьезные трудности в квалификации преступлений против власти, отграничения их от смежных деяний. Это обусловлено рядом обстоятельств, в том числе несовершенством уголовно-правовых установлений, слабым теоретическим и методическим сопровождением правоприменительной практики. Теоретические исследования проблем уголовно-правовой охраны власти ограничиваются конкретными преступлениями (группами преступлений), что не позволяет системно взглянуть на имеющиеся проблемы в правовом регулировании ответственности за посягательства на нее, и как следствие – выработать комплекс научно обоснованных, социально приемлемых предложений для совершенствования законодательства и правоприменительной практики. Многие вопросы в теории уголовного права до сих пор остаются дискуссионными.

Говоря об уровне исследованности темы, необходимо иметь в виду соответствующие исторические эпохи. Так, в дореволюционном праве проблемы ответственности за посягательства на власть изучали С. Абрамович-Барановский, И. Андреевский, К. Анциферов, М. М. Богословский, П. О. Бобровский, В. И. Веретенников, М. Ф. Владимирский-Буданов, В. В. Волков, Н. А. Воскресенский, Л. Гетц, Ш. С. Грингауз, Ф. Ф. Древинг, Г. Г. Евангулов, Я. Г. Есипович, Н. П. Загоскин, М. М. Исаев, Н. Калачев, В. Книрша, Г. Е. Колоколов, А. Ф. Кони, Г. К. Котошихин, Д. И. Курский, Н. Ланге, В. Н. Латкин, В. Линовский, А. Лохвицкий, П. И. Люблинский, П. Н. Малянтович, В. Меншуткин, М. Михайлов, С. П. Мокринский, Ф. Л. Морошкин, П. Н. Мрочек-Дроздовский, Н. К. Муравьев, Н. А. Неклюдов, С. В. Познышев, Н. Н. Полянский, А. Попов, А. Е. Пресняков, Д. Я. Самоквасов, Н. Д. Сергеевский, В. Д. Спасович, П. Стучка, Н. С. Таганцев, Г. Г. Тельберг, Б. С. Утевский, А. Д. Чебышев-Дмитриев, И. С. Урысон, И. Я. Фойницкий, Д. А. Червонецкий, П. И. Числов, И. Ф. Эверс и др.

Из числа современных специалистов обращались к дореволюционному законодательству об ответственности за преступления против власти В. А. Балыбин, И. В. Дворянсков, А. И. Друзин, Д. А. Донсков, А. Ю. Кизилов, А. Г. Маньков, А. Т. Потемкина, В. А. Рогов, А. А. Рожнов, Е. А. Скрипилев, А. В. Федоров, Г. В. Фецыч, С. А. Цветков и другие ученые, исследовавшие вопросы уголовной ответственности за конкретные преступления против власти.

Общим и частным вопросам компаративистики посвящены работы Х. Бехруза, О. Н. Ведерниковой, В. Н. Додонова, Г. А. Есакова, Х. Кетце, И. Д. Козочкина, Н. Е. Крыловой, Н. М. Марченко, В. С. Нерсесянца, К. Осакве, А. Х. Саидова, А. В. Серебренниковой, Ю. А. Тихомирова, В. А. Туманова, К. Цвайгерта, А. Е. Чернокова и др.

Проблемы уголовной ответственности за преступления против власти по советскому и постсоветскому законодательству исследовались Е. Р. Абдрахмановой, С. Э. Асликяном, М. Васильевым-Южиным, М. А. Гараниной, М. Н. Голоднюк, И. В. Дворянсковым, С. А. Денисовым, С. В. Дьяковым, П. С. Елизаровым, Л. Д. Ермаковой, П. В. Замосковцевым, Э. В. Зеренковым, А. А. Игнатьевым, И. Н. Кабашным, М. П. Карпушиным, А. Ю. Кизиловым, В. С. Клягиным, Е. Е. Козельцевым, Ю. И. Кулешовым, М. М. Курбановым, А. Г. Лебедевым, Л. В. Лобановой, Г. Магульяно, Т. Ю. Марковой, В. Д. Меньшагиным, З. А. Николаевой, С. П. Ордынским, А. А. Пионтковским, Г. Ф. Поленовым, В. С. Прохоровым, А. А. Радченко, Ш. С. Рашковской, А. Р. Саруханяном, А. В. Седых, В. И. Симоновым, Е. А. Смирновым, И. И. Солодкиным, В. И. Субботиной, М. Х. Сулаймановым, Е. А. Сухаревым, П. Ф. Тельновым, К. В. Третьяковым, М. В. Турецким, А. В. Федоровым, М. Х. Хабибуллиным, К. Н. Харисовым, Е. Ю. Хлопцевой, К. Л. Чайкой, И. М. Черных и др.

Указанные и другие работы, посвященные проблемам ответственности за преступления против власти, несомненно внесли вклад в российскую науку, однако в них, как правило, исследуется либо конкретный состав преступления, либо группа рассматриваемых преступлений в сфере функционирования определенной ветви власти, что объективно, по сути, не позволило представить генезис норм об этих деяниях, показать связь последних со становлением российской государственности. Кроме того, ряд исследований, хотя и не утратили своей научной значимости, были осуществлены на базе ныне не действующего законодательства, следовательно, многие вопросы, которые в них затрагивались, в настоящее время уже не актуальны.

Среди преступлений против власти особое значение имеют насильственные посягательства на ее представителей. Однако многие аспекты ответственности за их совершение в литературе до сих пор остаются дискуссионными, что не может не сказаться на правоприменительной практике. Именно поэтому в работе подвергнуты всестороннему анализу составы преступлений, предусмотренные ст. 277, 295, 296, 297, 298^1, 317, 318, 319 УК РФ.

Раздел I

УГОЛОВНО-ПРАВОВАЯ ОХРАНА ВЛАСТИ: ВОПРОСЫ ИСТОРИИ

Глава I

УГОЛОВНО-ПРАВОВАЯ ОХРАНА ВЛАСТИ: ДОРЕВОЛЮЦИОННЫЙ ПЕРИОД

§ 1. Исторический метод в уголовном праве

Метод (греч. methodos) в широком смысле слова означает, во-первых, «способ познания, исследования явлений природы и общественной жизни»; во-вторых, «прием, способ или образ действия»[1]. В сфере науки данное понятие используется в первом его значении, выступает в качестве внутренней организации и регулирования процесса познания. Поэтому под методом понимается совокупность определенных правил, приемов, норм познания и действия, «способ построения и обоснования системы философского знания»[2].

По Ф. Бэкону, метод – светильник, освещающий путнику дорогу в темноте, следовательно, нельзя рассчитывать на успех в исследовании какой-либо проблемы, двигаясь ложным путем. Универсальным по сути методом он считал индукцию (лат. inductio – наведение) – вид обобщения, связанный с предвосхищением результатов наблюдений и экспериментов на основе данных опыта. Последние индуцируют общее, поэтому индуктивные обобщения обычно рассматривают как опытные истины или эмпирические законы[3].

Р. Декарт методом называл «точные и простые правила», соблюдение которых способствует приращению знаний, позволяет отличить истинное от ложного. В отличие от Ф. Бэкона, апеллировавшего к опыту и наблюдению, он обращался к разуму и самосознанию. Принцип субъективной достоверности (отрицание чужого мнения и создание своего) Р. Декарт признавал единственным методом познания мира (рационалистический метод)[4].

«Существенный вклад в методологию[5] внесли немецкая классическая (особенно Гегель) и материалистическая философия (особенно К. Маркс), достаточно глубоко разработавшая диалектический метод – соответственно на идеалистической и материалистической основах»[6].

В современном научном познании важную роль играет диалектико-материалистический метод познания, основанный на принципах объективности, всесторонности, конкретности, историзма, противоречия.

Принцип историзма методологически выражает развитие действительности во времени в виде целостного единства таких ее состояний, как прошлое, настоящее и будущее. Он предполагает, во-первых, изучение настоящего состояния предмета исследования; во-вторых, реконструкцию прошлого – генезиса (происхождения, возникновения) явления, основных этапов развития; в-третьих, предвидение будущего, прогноз тенденций его эволюции. Выражая сущность марксистского понимания указанного принципа, В. И. Ленин подчеркивал: «…Не забывать основной исторической связи, смотреть на каждый вопрос с точки зрения того, как известное явление в истории возникло, какие главные этапы в своем развитии это явление проходило, и с точки зрения этого его развития смотреть, чем данная вещь стала теперь»[7].

Марксистский историзм распространяется на все сферы объективной действительности. «Мы знаем только одну единственную науку, – писали К. Маркс и Ф. Энгельс, – науку истории. Историю можно рассматривать с двух сторон, ее можно разделить на историю природы и историю людей. Однако обе эти стороны неразрывно связаны; до тех пор, пока существуют люди, история природы и история людей взаимно обусловливают друг друга»[8].

К. Поппер, отрицательно относясь к революционным взглядам К. Маркса, тем не менее разделял его «“экономизм” (или “материализм”), т. е. утверждение, согласно которому экономическая организация общества, организация нашего обмена веществ с природой является фундаментальной для всех социальных институтов, особенно для их исторического развития (курсив наш. – Авт.)»[9].

Исторический принцип диалектического метода познания активно используется в различных науках. Известный исследователь истории науки Б. М. Кедров отмечал: «Изучение прошлого может и должно служить средством для того, чтобы понять настоящее и предвидеть будущее и на основе этого осмыслить развитие науки как целенаправленный исторический процесс»[10].

Гегель, оценивая роль Монтескье в историческом исследовании права, отмечал: «Относительно… исторического элемента в положительном праве Монтескье указал истинно историческое воззрение, подлинно философскую точку зрения: законодательство вообще и его частные постановления нужно рассматривать не изолированно и абстрактно, а как взаимно зависимые моменты некоторой целостности, в связи со всеми другими особенностями, составляющими характер определенной нации и определенной эпохи; в этой связи они получают свое истинное значение, а также и свое оправдание»[11].

Историзм практически присущ исследованиям всех русских криминалистов прошлых веков. Н. Д. Сергеевский, например, таким образом объяснял его значимость в уголовно-правовых исследованиях: «Проследив происхождение известного института или законоположения, мы узнаем те условия, которые породили его и которые влияли на его развитие; зная это, мы имеем возможность оценить его современное значение, иначе говоря, мы получаем возможность решить: должно ли быть это законоположение сохранено, или оно должно уступить место другому, как потерявшее жизненное основание, вследствие изменившихся условий»[12].

Говоря об историзме в науке уголовного права, Б. С. Волков, на наш взгляд, обоснованно отмечал, что он важен не сам по себе; его методологическое значение определяется тем, насколько он связан с другими методами научного познания, с философскими взглядами и представлениями, основными требованиями диалектического метода[13].

Исторический принцип диалектического метода исследования уголовного законодательства имеет прикладной характер, это обстоятельство предопределяет цели и задачи историко-правового анализа юридических памятников. В обобщенном виде их можно представить как более глубокое проникновение в сущность эволюционных процессов, взаимосвязи между правовыми явлениями различных эпох, прогноза тренда и динамики развития уголовного права и выработку научной основы совершенствования уголовно-правового регулирования социальных явлений. «Историко-правовой анализ либо укрепляет основания научной концепции, отражая ее соответствие законодательству и традициям общества, либо ослабляет эти основания, показывая ее инородность и тому и другому»[14].

Надо иметь в виду, что ретроспективное исследование законодательства, обеспечивавшего безопасность власти, фактически охватывает два исторических массива: первый – генезис и эволюцию институтов власти в России; второй – генезис и эволюцию уголовно-правового обеспечения ее функционирования. Игнорирование данного обстоятельства может привести к выводам, которые не отражают либо социально-правовые основания уголовного законодательства, либо его характеристики и, во-первых, не будут соответствовать сущности охраняемых общественных отношений, во-вторых, будут смещены во времени.

При этом, как обоснованно отмечается в литературе, недостаточно лишь констатировать и наблюдать выявленные изменения уголовно-правового регулирования, сравнивая их с предыдущими подходами к формулированию соответствующих уголовно-правовых запретов. Представляется важным изучение концептуальной основы таких изменений. Другими словами, их следует сопоставлять с эволюцией теоретических воззрений, доктрин, учений. Все это предполагает использование методологии, основанной на инструментарии целого ряда наук (философии, в том числе философии истории, истории, социологии, политологии, психологии, семантики, лингвистики и др.)[15].

М. А. Дамерли пишет, что историей науки давно уже подтвержден факт тесной связи всех наук с философским знанием, их обращения к философии за основополагающими методологическими идеями. При историческом изучении права одновременно присутствует и «право», и «история», поэтому важно использовать знания, аккумулированные как философией права, так и философией истории[16].

Методология исследования истории уголовного права во многом обусловливается содержанием предмета познания и его закономерностями. Другими словами, метод определяется особенностями самого предмета изучения[17].

А. И. Калашникова приходит к выводу, что «…научная методология историко-правовых исследований – это базирующаяся на философском мировоззрении система взаимосвязанных принципов, законов и категорий и обусловленных ими средств (способов), а также процедур познания развития государственно-правовых явлений»[18]. Автор, на наш взгляд, обоснованно подчеркивает, что рассматриваемая методология не может быть сведена к совокупности приемов, даже если при этом превалирующее значение придается историческому принципу диалектического метода исследования; она является более сложным по своей структуре образованием, включает ряд элементов, находящихся между собой в отношениях, характерных для составляющих именно системы. К ним относятся: потребности в изучении истории права вообще и уголовного права в частности (объективные и субъективные); мировоззренческие (философские) и научные позиции исследователя; задачи, принципы, законы и категории изучения; непосредственно методы познания и обеспечения связи с практикой (методы применения результатов исследования)[19].

Методология уголовного права в той или иной мере, по сути, всегда была в центре внимания криминалистов. «…Вопросы методологии, метода исследования становятся весьма актуальными в переломные моменты истории, когда сама жизнь заставляет по-новому оценивать и даже переоценивать многие традиционные методологические постулаты»[20].

Первой работой, специально посвященной методам науки уголовного права, стала докторская диссертация Г. С. Гордеенкова, которую он защитил в 1838 г. в Харьковском университете по разряду наук: законы полицейские и уголовные с судопроизводством[21]. В ней он развивал идеи, обозначенные им в своей магистерской диссертации[22].

Г. С. Гордеенков в качестве методов исследования уголовного права выделял догматизм (догматическое учение), философский, социологический (автор не упоминает этот термин, а говорит о практическом изучении законов[23]) и исторический. Право, по его мнению, неотделимо от всего того, что складывается в государстве на момент принятия и действия закона (экономических, политических, социальных, культурных, религиозных, предшествующего опыта правового регулирования и т. д.)[24]. Оно обособляется лишь искусственно для более полного и глубокого его познания. «При таком понятии права видно: что истинное знание оного неразрывно соединено с знанием прочих элементов народной жизни, или, по крайней мере, того влияния, какое элементы сии, по близкой их связи, имели и имеют на существо и форму права. Изъясняя это влияние, юристы открыли в праве присутствие элемента исторического»[25].

Выделяя историзм в науке уголовного права, Г. С. Гордеенков придавал ему особое значение, в системе методов ставил его на второе место после догматизма.

В литературе обращается внимание на то, что цели исторического познания Г. С. Гордеенков не ограничивал собственно наукой уголовного права, обоснованно полагая, что полученные знания важны как для правоприменителя, так и законодателя. «Применительно к первой из них историзм обеспечивает определенную степень точности толкования закона, основанного на знании причин его появления и господствующей в нем идеи. Законодателю же важно знать эволюцию закона; наблюдая за его развитием, он вносит в него изменения, отвечающие потребностям времени, находящие отклик в “общем чувстве народа”, другими словами, соответствующие правоожиданиям населения»[26].

Л. С. Белогриц-Котляревский историзм в науке уголовного права связывал с двумя методами познания – дедукцией и индукцией, причем последней отводил второстепенную роль. По мнению автора, индуктивный метод связывает исследователя с положительным правом, на основании этого он получает критерий для оценки уголовного права; дедуктивный же метод приобретает этот критерий из логического содержания самих понятий[27].

Н. С. Таганцев, как следует из его лекций по уголовному праву, не выделял историзм в качестве самостоятельного метода науки уголовного права. Он его включал в так называемый критический метод, который наряду с рассматриваемым методом охватывал социологию уголовного права (автор говорит о данных практики) и компаративистику (опыт других народов). «Преобладание того или другого элемента, догматического или критического, зависит от того состояния, в котором находится в данный момент законодательство страны. Появление нового полного кодекса всегда выдвигает на первый план работы чисто догматические, и наоборот, чем более устарело законодательство, чем сильнее сознается необходимость его реформы, тем более преобладают и в литературе данного права работы критические»[28].

Необходимо различать историзм в уголовном праве как науке и историческую школу уголовного права. Последняя возникла в Германии (Савиньи и др.), но не получила там достаточного развития. В России указанное направление стало развиваться в 40-е гг. XIX столетия[29]. Ученые видели свою задачу в том, чтобы, толкуя законодательные памятники, «вскрыть особенности национального духа их постановлений»[30].

«В отличие от своих немецких предшественников, российские криминалисты-историки не абсолютизировали результаты более ранних исследований, не ограничивались старыми приемами изучения законодательных актов, инициировали новые подходы в историческом познании уголовного права. Вместе с тем надо иметь в виду, что и сама историческая школа была неоднородной. Выделялись историко-догматическое, историко-философское, историко-сравнительное направления»[31]. Например, представитель первого направления Н. С. Власьев исходил из того, что право должно изучаться путем «перенесения в наши исторические изыскания систем и воззрений уже готовых, хотя выработанных по явлениям быта нам чуждого»[32]; это необходимо для того, чтобы «показать во всех периодах, прожитых человечеством, одно и то же нравственное существо, руководимое вечным и неизменным побуждением осуществить во внешней жизни в возможной полноте свое нравственное содержание»[33].

Историко-сравнительный аспект присущ, пожалуй, практически всем работам криминалистов прошлого. Первым из них следует, вероятно, назвать Фердинанда Л. М. Имгоффа, который защитил в 1711 г. диссертацию «Опыт составления права Московиии общего» (Specimen collationis iuris Moscovitici et communis). Г. С. Фельдштейн обоснованно указывает: «Труд Ферд. Лаз. Мавр. Имгоффа… представляет собой диссертацию, написанную с привлечением всего ученого аппарата того времени»[34].

В диссертациях Ф. Ф. Деппа «О наказаниях, существовавших в России до царя Алексея Михайловича»[35], М. В. Духовского «Понятие клеветы как преступления против чести частных лиц по русскому праву» – законодательства о преступлениях против чести[36]. В работах К. Г. Лангера «Слово о начале и распространении положительных законов, и о неразрывном союзе философии с их учением» (1866 г.), «Слово о происхождении и свойстве вышнего криминального суда, и что употребление оного рассуждать надлежит, по различному состоянию гражданств, и по намерению, которое в наказании людей иметь должно» (1867 г.) не только содержится историко-сравнительный анализ уголовного законодательства египтян, евреев, греков, римлян и древних германцев, но, главное, формулируются требования к данному методу исследования. «Яснее полуденного свиста есть сколь нужно знание происшедших перемен в общежительстве, коего законы мы познать или изъяснять стараемся… Из исторических писателей весьма изрядно усмотреть можно мнения законодателей, причины, советников, страсти, сложение тела, воспитание, состояние общества, нравы граждан и все прочее обыкновенно повод и начало подающее к узаконениям и учреждениям, чего инако никакою остротою проникнуть бы не можно было»[37].

Историко-сравнительный метод исследования С. Е. Десницкий обосновывал, в частности, тем, что «…знание, касающееся до правил истины, зависит от свойственности наших рассуждений о том, что праведным и неправедным, добрым и худым почитается у разных народов… Руководство, показующее, в чем свойственность наших рассуждений состоит, есть нравоучительная философия и натуральная юриспруденция»[38].

В работе П. Дегая «Взгляд на современное положение уголовного законодательства в Европе» предпринята попытка дать оценку изучения основных черт западноевропейского уголовного права в его историческом развитии, чтобы затем на этой основе создать уголовно-правовую науку. «Автономические туземные законы порождают науку законодательства… она не стесняется пределами местности… отделяет общее от частного, постоянное от временного… и… усиливая полезное, достигает до окончательного ее развития…»[39].

Рассматриваемым методом активно пользовались А. Д. Любавский[40], П. А. Муллов[41], К. Арсеньев[42], В. Андреев[43], В. Серебрянный[44] и др. Но «только в лице В. Д. Спасовича русская криминалистика получает юриста, благодаря которому научная догма нашего уголовного права вступает в новый фазис ее более глубокого развития»[45].

В литературе отмечается, что в «“Обзоре перемен в законодательстве уголовном начиная с нового издания Свода законов 1857 г.”[46], “Теории взлома”[47], особенно в Учебнике уголовного права[48] и других работах, судебных речах В. Д. Спасович предстает блистательным компаративистом-историком»[49].

К историко-философскому направлению следует отнести работы И. Н. Даниловича, уже упоминавшегося Г. С. Гордеенкова, Д. М. Семеновского, А. С. Жиряева, П. Д. Колосовского и др. И. Н. Данилович, например, исходил из того, что «все периоды человеческой образованности находятся в неразрывной между собой связи и служат взаимным себе дополнением. Каждый из них, порознь взятый, представляет одну сторону идеи правосудия, которой целость составляет созерцание множества соединенных периодов»[50]. В связи с этим следует обращаться «…к историческим исследованиям… и извлечению из них начал для уголовных сводов»[51]. При этом ученый видел в исторических памятниках не исходную точку зрения, а только данные, требующие усовершенствования в соответствии с существующими потребностями.

В числе сторонников историко-философского направления в литературе упоминается Н. Д. Сергеевский[52], но при этом подчеркивается, что к данному направлению ученого можно относить лишь по формальным основаниям[53]. В его работах встречаются элементы позитивизма[54], так называемого научного догматизма[55], классической школы[56] и др.

М. Ф. Владимирский-Буданов, оценивая германскую историческую школу уголовного права, писал, что она продвинула науку вперед, благоприятно отразилась на правотворчестве. «Но крайности исторической школы привели к реакционному направлению, т. е. к стремлению возвратить формы права, уже прожитые исторически, и к предпочтению национальных, хотя бы и несовершенных, форм права всяким другим»[57].

Характеристики историзма в науке уголовного права и исторической школы уголовного права позволяют выделить следующие их отличия. Как уже указывалось, первый представляет собой принцип диалектического метода исследования, вторая же характеризует направление в науке, связанное единством основных взглядов, общностью или преемственностью принципов и методов. Кроме того: а) историческая школа – результат предыдущей деятельности, историзм – исходный пункт и предпосылка последующей деятельности; б) функции исторической школы – объяснение происхождения и эволюции уголовного законодательства, предсказание его развития; историзма – регуляция деятельности по исследованию правовых памятников; в) историческая школа – система идеальных образов, отражающих сущность уголовного законодательства, его закономерности; историзм – система правил, используемых для дальнейшего познания уголовного права; г) историческая школа, как и всякая теория, нацелена на решение поставленной задачи; историзм – на выявление способов такого решения.

Следует иметь в виду: чтобы выполнять методологическую функцию, историческая школа уголовного права должна быть соответствующим образом трансформирована, преобразована «из объяснительных положений теории в ориентационно-деятельные, регулятивные принципы (требования, предписания, установки) метода»[58].

§ 2. Охрана власти по Русской Правде, уставам и уставным грамотам

В конце IX в. киевский и новгородский политические центры объединились, образовав Древнерусское государство, характеризующееся как раннефеодальная монархия. Во главе государства стоял киевский великий князь, опиравшийся в своей деятельности на дружину и совет старейшин. Управление на местах осуществлялось его посадниками (наместниками) в городах и волостелями в сельской местности.

В раннефеодальном государстве существовало дворцово-вотчинная система управления. Судебных органов как институциональных учреждений еще не было. «В этот период князь выступал универсальным носителем власти; в его руках было сконцентрировано и управление, включающее выработку обязательных для всех предписаний и контроль за их исполнением, и правосудие»[59]. Функции суда выполняли органы власти и управления в центре и на местах.

В это время зарождалась церковная юрисдикция. Церковь имела право в отношении населения своих земель и духовенства рассматривать дела по всем вопросам и в отношении всего населения государства – дела по определенным категориям (о деяниях против религии, нравственности, семьи и др.). Церковные уставы определяли перечень дел, подсудных митрополиту, епископу и др.

На раннем этапе развития Древнерусского государства действовали нормы обычного права. С усилением роли государства все в большей мере возрастало значение законодательной деятельности князей, появились письменные правовые акты, определявшие привилегии господствующего класса и защищавшие их интересы. Одним из них является Русская Правда, имеющая три редакции: Краткую, Пространную и Сокращенную. Краткая Правда состояла из двух частей – Правды Ярослава (30-е гг. XI в.) и Правды Ярославичей (последняя четверть XI в.)[60].

И. А. Исаев утверждает, что по Русской Правде объектами преступления были личность и имущество (вероятно, речь идет о собственности)[61].

Ю. П. Титов также полагал, что указанный правовой памятник не знает понятия преступления против власти (государственного преступления) и не предусматривает наказаний за деяния, которые позднее так были названы. Подобное положение автор объясняет тем, что оно напрямую связано с характерным для того времени общим понятием преступления («обида»), неразвитостью государственной власти и ее аппарата[62]. Вместе с тем Ю. П. Титов выделял нормы Русской Правды, предусматривающие ответственность за убийство в зависимости от социального положения жертвы – привилегированных людей («княжих мужей»): дружинников, княжеских слуг («огнищан», «подъездных»)[63].

По мнению О. И. Чистякова, в Русской Правде «нет ни государственных, ни должностных, ни иных родов преступлений»[64]. Согласно позиции других авторов нормы об охране представителя власти встречаются уже в Русской Правде[65]. Думается, что исходя из сущности власти это вполне объяснимо. Необходимость защиты ее представителей предопределена уже самим существованием государства, получающим наиболее яркое выражение во власти. Недаром во всех имеющихся в литературе многочисленных определениях государства выделяется такой его признак, как наличие властной силы. Т. Гоббс справедливо замечал, что «пока люди живут без общей власти, держащей всех их в страхе, они находятся в том состоянии, которое называется войной, а именно в состоянии войны всех против всех»[66]. Именно это состояние и приводит людей к установлению государства в целях своего самосохранения[67].

Государство для осуществления своих функций нуждается, по М. Веберу, в материальных ресурсах и управленческом штабе, представителей которого берет под усиленную, в том числе и уголовно-правовую, защиту.

В ст. 1 Русской Правды указывается: «Убьеть муж (ь) мужа, то мьстить брату брата, или сынови отца, любо отцу сына, или братучаду, либо сестринусынови; аще не будеть кто мьстя, то 40 гривен за голову; аще будеть русин, любо гридин, любо купчина, любо ябетник, любо мечник, аще изгои будеть любо словенин, то 40 гривен положите за нь»[68]. Данная норма не получила однозначного толкования. Специалисты XIX в., интерпретируя ее, в первую очередь обращают внимание на два момента: является ли исчерпывающим круг лиц, имеющих право на месть[69], и о какой мести (расправе) – внесудебной или послесудебной – идет речь[70].

В литературе также указывалось, что потерпевшими закон признавал представителей власти младшего и среднего звена: гридина и мечника[71], ябетника[72]. К их числу современные исследователи предлагают относить и русина, непосредственно упоминаемого в тексте анализируемой статьи. «Нельзя подходить к трактовке термина “русин” чересчур прямолинейно, полагая, что он характеризует не столько социальный (или даже должностной)» статус, сколько “…этническую принадлежность…” Анализ социальных факторов, сопутствовавших появлению ст. 1 Краткой Правды (и даже в определенной степени обусловивших ее появление), позволяет усомниться в правильности буквального толкования исследуемого термина»[73].

Некоторые авторы считают, что русин – свободный обыватель, коренной житель Киевской Руси[74].

По мнению Б. Д. Грекова, «русин», «огнищанин»[75], «боярин», «княж муж» – родственные понятия, обозначающие элиту княжеской дружины[76].

В историко-правовой науке пока не сложилось единого мнения и относительно термина «муж», используемого при описании потерпевших в ст. 1 Русской Правды. Вслед за Н. М. Карамзиным многие стали утверждать, что это слово употребляется в значении «человек»[77], следовательно, законодательную фразу «убьют муж мужа» следует понимать как убийство человека человеком. Подобная трактовка изменяла сущность проблемы, переводя ее в плоскость правового регулирования кровной мести.

Б. Д. Греков, на наш взгляд, пришел к обоснованному выводу о том, что Русская Правда «говорит главным образом о “мужах”, под которыми можно разуметь дружинную, рыцарскую среду в обычном понимании термина. Тут мы имеем рыцаря-мужа с его неразлучным спутником – боевым конем и оружием, с которым рыцарь не расстается, наконец, с его одеянием. Что эти мужи существуют не со вчерашнего дня, видно из того, что в их среде успел вырасти и окрепнуть условный кодекс рыцарской чести, обычной в этой среде для всей Европы»[78]. Кроме того, он отмечает, что «мужи» «…всегда вооружены, часто пускают оружие в ход даже в отношениях друг к другу и в то же время способны платить за побои, раны и личные оскорбления; они владеют имуществом… Живут они в своих “хоромах”»[79]. В обоснование высказанной позиции Б. Д. Греков приводит ст. 17 Русской Правды[80]. По его мнению, «господин, владеющий хоромами», о котором говорится в указанной статье, не кто иной, как «муж», своеобразный аналог средневекового феодала[81].

Аналогичная оценка давалась и исследователями XIX в. Например, И. Андреевский на основе Лаврентьевских летописей также утверждал, что «муж» – это, в частности, дружинник, которому князья вверяли земли[82]. В. О. Ключевский, характеризуя состав Думы Владимира (987 г.), указывает: «Старцы градские являются представителями неслужилого населения: в древнейшем списке Начальной летописи они иногда называются старцами людскими, а людьми тогда назывались в отличие от служилых княжих мужей простые люди, простонародье»[83].

Современные авторы считают, что в ст. 1 Русской Правды содержится комплексная[84], или синкретичная[85], уголовно-правовая норма, целью которой является защита жизни и деятельности лиц, представляющих княжескую власть. Условно выделяемые две ее части дифференцируют ответственность исходя из мотива совершения деяния; в первой части статьи имеется в виду причинение смерти указанным в ней потерпевшим по личным мотивам, во второй – в связи с их служебной деятельностью. Этот вывод, в частности, основывается на сравнении наказания, предусмотренного за данные преступления. Последнее из них каралось вирой, размер которой по тем временам был огромен (40 гривен), он встречается лишь в двух статьях Русской Правды[86]. «Социальное неравенство при регламентации защиты жизни было весьма ярко выражено в “Русской Правде”», – писал А. Н. Красиков[87].

Особый интерес представляют ст. 19–23 Русской Правды. Он обусловлен по крайней мере двумя обстоятельствами. Во-первых, данные статьи относятся ко второй части указанного правового памятника, получившего в литературе название «Правда Ярославичей»; во-вторых, посвящены охране в том числе жизни лиц, служащих князю[88]; в-третьих, они являют собой своеобразный уголовно-правовой институт древнерусского законодательства[89].

Статья 19 Правды регламентирует ответственность за убийство огнищанина «в обиду». Словосочетание «в обиду» в историко-правовой литературе толкуется по-разному. Например, А. А. Зимин трактовал его как кровную месть[90]. Однако, по мнению Т. Е. Новицкой, указанная позиция по крайней мере нелогична. Кровная месть к этому времени еще не была отменена, следовательно, нельзя было за нее и наказывать[91].

Достаточно сложное объяснение рассматриваемого понятия предложено Е. Н. Щепкиным. Согласно ст. 19 штраф (80 гривен) платил сам убийца; более того, чтобы сделать наказание более ощутимым, закон запрещал общине помогать в уплате штрафа («а людем не надобе»). На этом основании автор утверждал: персонифицированность виры предполагает, что преступник известен. Следовательно, убийство «в обиду» выделяется не по мотиву его совершения, а по иному критерию, каковым в данном случае является личность виновного (например, в отличие от убийства в разбое, когда убийца не установлен)[92].

Скорее всего, законодатель все же имел в виду «убийство в отместку», что на современном языке означает убийство в связи с осуществлением потерпевшим своей служебной деятельности.

Как мотив преступления обида рассматривалась и в дореволюционной историко-правовой литературе. Так, по мнению И. Д. Беляева, сопоставление ст. 1 и 19 Русской Правды дает основание заключить, что при криминализации деяния законодатель исходит из мотива преступления, воли преступника[93].

По сути, также трактуют данную норму некоторые советские исследователи. Например, Н. А. Рожков считает, что словосочетание «в обиду» указывает на субъективную сторону деяния, характеризуя его как злонамеренное, заранее обдуманное убийство[94]. Аналогичного мнения придерживается Т. Е. Новицкая[95]. В целом соглашаясь с таким объяснением рассматриваемой нормы, А. Ю. Кизилов замечает: «…В методологическом плане ход их рассуждений выстроен не совсем верно – вместо того, чтобы, уяснив содержание мотива, раскрыть затем сущность всего преступления… они, напротив, шагнули назад, ограничившись констатацией… умышленного характера деяния. Действительно, говоря об убийстве, совершенном за нанесенную ранее огнищанином обиду, законодатель хотел подчеркнуть мотив преступления – месть… Однако подразумевается месть, которая была вызвана не личными мотивами, а предшествующей деятельностью по исполнению должностных обязанностей… Коль скоро повышенная уголовно-правовая охрана представителей власти есть явление общесоциальное, то логично предположить, что ее появление вызвано у всех народов схожими причинами – противодействием властной управленческой деятельности (в виде посягательств на ее уполномоченных субъектов) и, как следствие, стремлением со стороны государственной власти обезопасить себя от такого рода дезорганизующего воздействия посредством уголовно-правового принуждения»[96].

Приведенные доводы, на наш взгляд, опровергают утверждения современных авторов, согласно которым термин «в обиду» означал всякое нанесение обиды, т. е. причинение материального или морального ущерба (некоторые говорят о вреде[97]) лицу или группе лиц[98].

Сущность рассматриваемого преступления во многом отражает характеристика потерпевших – огнищанина и подъездного княжи[99], являвшихся наиболее знатными княжескими слугами, приближенными князя. В частности, подъездной, выражаясь современным языком, был ответственным за налоговую дисциплину, контролировал поступления в княжескую казну. На их особую охрану указывает и санкция статьи, которая по тем временам признавалась достаточно строгой; с виновного взыскивалась повышенная плата – 80 гривен, которые поступали в пользу князя.

М. Ф. Владимирский-Буданов пишет: «При отсутствии корпоративности класс бояр не мог пользоваться какими-либо привилегиями (исключительными правами)… В сфере личных прав огнищане (или княжие мужи) ограждаются двойной вирой при убийстве… но это относится именно к княжим мужам и объясняется их личными отношениями к князю…»[100].

Статья 20 Русской Правды предусматривает ответственность за разновидность лишения жизни – убийство огнищанина «в разбое». Это преступление рассматривалось как одно из наиболее тяжких деяний, направленных на представителей власти. Достаточно сказать, что именно из-за участившихся случаев «разбоя» по совету духовенства Владимир I в качестве наказания за данное преступление ввел смертную казнь. Обязанность установить преступника, совершившего преступление на территории верви[101], по обычаю лежала на самой верви. Согласно ст. 5 Пространной Правды она должна была выдать его князю «головой».

Во времена Русской Правды значение слова «разбой»[102] было иным, чем сейчас. Однако его истинное значение, заложенное в ст. 20 Русской Правды, пока, пожалуй, остается невыясненным. Как в дореволюционной и советской, так и в современной литературе высказаны диаметрально противоположные мнения, порой недостаточно убедительные, не основанные на правовых памятниках. Так, разбой, убийство в разбое рассматриваются как злонамеренное насильственное нападение, к которому потерпевший не давал повода[103]; убийство без ссоры, без «вины» со стороны потерпевшего[104]; намеренное нападение[105] и др.

Мнения современных специалистов также существенно разнятся. Некоторые авторы, суммировав имеющиеся объяснения, толкуют указанное понятие как неспровоцированное нападение с целью убийства[106]. Л. В. Черепнин разбой воспринимал как социальный конфликт, который возникает на почве экономического неравенства и влечет за собой гибель собственника[107]. При таком подходе разбой представляется насильственным имущественным преступлением, посягательством населения на феодальную собственность. В современной литературе также встречается утверждение, что разбой в ряде случаев являл собой протестную реакцию угнетаемых социальных слоев в феодальном обществе[108].

Действительно, «разбойниками феодалы-законодатели нередко именовали представителей эксплуатируемой массы, выступавшей против феодального гнета»[109]. Однако, на наш взгляд, будет ничем не оправданным преувеличением «убийство в разбое» признавать явлением классовой борьбы как таковым. Как утверждает А. Ю. Кизилов, при феодализме собственность и средства внеэкономического принуждения были сконцентрированы в руках правящей элиты. Составители Русской Правды, принадлежащие к этой элите, признавали сложившийся порядок справедливым. «Поэтому… разбоем следовало считать не только народные выступления против… эксплуатации, но и всякие нарушения нормальной деятельности дворцово-вотчинных административных органов, осуществляющих функции регулирования общественной жизни и решавших в той или иной степени возникающие перед феодальным социумом задачи»[110]. Следовательно, «…бой, поединок, имеющий характер социального неподчинения, противодействия… есть не что иное, как сопротивление представителю княжеской власти»[111].

На наш взгляд, приведенные доводы дают все основания «убийство в разбое» относить к посягательствам против представителя власти, совершаемым в связи с выполнением ими обязанностей по службе как главой княжеской администрации.

Много споров вызвала ст. 21 Русской Правды. В ней говорится: «Аже убиють огнищанина у клети[112], или у коня, или у говяда[113], или у коровье татьбы[114], то убити в пса место[115], а то же покон и тивуницу[116]».

В первую очередь специалисты не могут прийти к единому мнению, как представляется, по основному вопросу: кем в данном случае выступает огнищанин – потерпевшим (жертвой преступления) или преступником, которого надлежит убить «как собаку»?

Сторонники признания огнищанина преступником исходят из того, что ст. 21 Русской Правды содержит специальную норму по отношению к норме, указанной в ст. 38 данного акта[117]. Вряд ли с этим можно согласиться. В ст. 38 сказано: «Аще убьють татя на своем дворе, любо у клети, или у хлева, то тои убит; аще ли до света держать, то вести его на княжь двор; а оже ли убьють, а люди будуть видели связан, платити в немь». Данная норма закрепляет правило, выработанное обычаем, – право убить вора на месте преступления, если кража произошла ночью. Запрещалось убивать связанного преступника. Это ограничение имеет принципиальное значение для определения цели нормы – она заключалась в ограничении самочинной расправы и тем самым укреплении юрисдикции князя.

М. Ф. Владимирский-Буданов рассматриваемую норму анализирует с точки зрения права лица на необходимую оборону, согласно которой собственнику, защищавшему свое имущество, дозволялось принимать к виновному любые меры, вплоть до его убийства. Исходя из этого, он пишет: «…Случай татьбы, совершенной огнищанином, возбудил вопрос, может ли собственник также поступить с княжескими дружинниками, как и с простыми людьми; закон поспешил ответить в утвердительном смысле…»[118].

Советские исследователи придерживаются такого же мнения. Например, М. Н. Тихомиров в этой статье видит своеобразную уступку со стороны князя, попытку ограничить произвол княжеских людей[119]. В пользу сказанного автор каких-либо доводов, по сути, не приводит. Как нам представляется, подобного рода утверждение само по себе вызывает сомнение: чем могли вызываться такие уступки в X в., когда власть князя была ничем не ограничена?

А. А. Зимин, также считая преступником огнищанина, обращает внимание на санкции ст. 19–21 Русской Правды. Если согласно ст. 19 вира уплачивалась преступником, согласно ст. 20 – общиной, то в ст. 21 Правды вообще ничего не говорится о вире, что дает основание считать преступником огнищанина, убитого на месте совершения преступления[120].

Вызывают сомнение по крайней мере два обстоятельства: во-первых, совершение указанными лицами подобных преступлений столь часто, что потребовалось создание специальной нормы[121]; во-вторых, признание в классовом обществе, причем на подобной стадии его развития, ненаказуемым убийство преступника, задержанного на месте совершения преступления, независимо от его социального положения.

В литературе отмечается, что в анализируемой статье имеется несоответствие начала фразы «аже убиють огнищанина» ее окончанию «то убить в пса место»[122]. В связи с этим А. Ю. Кизилов обоснованно задается вопросом: если преступником является огнищанин, то почему его следует убить дважды, причем второй раз – с особой жестокостью, унизительно, «как пса»[123]?

Скорее всего, правы специалисты, полагающие, что формулировка ст. 21, соотношение выделенных нами частей фразы предполагают появление нового лица, которое в норме никак не обозначено[124]. На наш взгляд, рассматриваемую норму необходимо оценивать вкупе с двумя предыдущими статьями. В этом случае раскрывается логика законодателя: в правовом памятнике последовательно даются нормы, предусматривающие усиление наказания в зависимости от обстоятельств совершенного посягательства на представителя феодальной администрации, исполняющего свои обязанности. В ст. 21 Русской Правды, как представляется, говорится об убийстве огнищанина при защите им княжеской собственности. На это указывает и достаточно развернутое описание обстоятельств совершения посягательства – у клети, коня, говяда, коровьей татьбы (другими словами, при хищении имущества из дома, конюшни, скотного двора).

Как уже указывалось, причинение смерти огнищанину наказывалось двойной вирой, т. е. налицо привилегированная охрана потерпевшего. Такая кара могла обусловливаться не столько его личностью и социальным статусом, сколько выполняемыми им функциями в системе дворцово-вотчинного управления. Косвенно об этом свидетельствует и содержание ст. 22–27 Русской Правды; в них перечислены размеры штрафа, взимаемого за убийство княжеских слуг и лиц, находящихся в зависимости от князя. Во-первых, это высшие слуги князя: княжеский тиун (ст. 22), конюх старый[125] (ст. 23); во-вторых, среднее звено в управленческом аппарате князя: сельский и ратаиный (пахотный) старосты (ст. 24)[126]; в-третьих, рядовичи[127] (ст. 25).

Наказание за убийство указанных лиц зависит от места потерпевшего в управленческой иерархии княжеского домена: чем выше занимал он в ней место, другими словами, чем более важные функции выполнял, тем более строго каралось посягательство на его жизнь. Двойная вира предусматривалась за лишение жизни высших княжеских слуг – приказчика (тиуна) и управляющего конюшнями.

Пространная редакция Русской Правды уголовно-правовой охране представителя власти уделяет больше внимания, чем ее прежняя редакция. Это проявляется в ряде моментов: во-первых, в увеличении количества норм об ответственности за посягательство на жизнь; во-вторых, в существенном изменении содержания ранее известных норм; в-третьих, в появлении новых уголовно-правовых запретов; в-четвертых, в зачатках абстрактного изложения правового материала. Так, ст. 3 Пространной Правды в представленном виде можно рассматривать как общую норму, предусматривающую ответственность за любое посягательство на представителя княжеской администрации («Аже кто убиеть княжа мужа в разбои…»), так как нормы об отдельных видах убийств («в обиду» – ст. 19; «у клети…» – ст. 21 Краткой Правды) не вошли в нее. В данной статье унифицируется обозначение потерпевшего, вместо конкретного указания соответствующего лица – огнищанина, тиуна, подъездного и т. д. – используется единое понятие – княжий муж. Преступник – убийца впервые назван головником.

В ст. 6. Пространной Правды предусмотрена ответственность за убийство «в сваде»[128] или «в пиру»[129]. Содержание этой нормы в литературе относится к числу дискуссионных. С одной стороны, авторы признают, что данная статья отграничивает указанные в ней виды убийства от лишения жизни в разбое. С другой стороны, считают, что дифференциация ответственности осуществлена не по субъективным признакам (злой воле), а по объективным обстоятельствам – его совершения в общественном месте, в присутствии других лиц[130]. «…Правда вводит свой принцип степени ответственности, основанный не на понимании умышленного и неумышленного убийства, а на том, было ли это убийство совершено открыто, в честной ли схватке (праву чести уделено много внимания в Правде), во время ли ссоры на пиру, когда требования к поведению его участников были несколько снижены, или тайно, при совершении злого дела»[131].

Иного взгляда на сущность нормы, содержащейся в ст. 6 Пространной Правды придерживаются некоторые современные авторы. Например, С. А. Цветков считает, что убийство в ссоре или на пиру выделено в отдельный состав не из-за открытого характера его совершения, а по иным причинам, в частности по мотиву преступления[132], который мог быть только личным[133]. С таким пониманием рассматриваемой нормы в целом можно согласиться. В средневековье пиры были одной из форм общественной жизни. В X–XII вв. на княжеские пиры с участием бояр и гридей специально приглашались представители и других социальных слоев города, между ними «допускались словесные турниры… не принятые в обычной жизни»[134].

И. А. Исаев полагает, что в рассматриваемом случае подразумевается неумышленное, открыто совершенное убийство (а «на пиру» – значит еще и в состоянии опьянения)[135]. Думается, что для такого вывода нет никаких оснований, особенно относительно неосторожного характера лишения жизни. К этому времени формы вины вообще не выделялись.

Таким образом, объектом преступления согласно ст. 6 Пространной Правды является личность, а не власть. Но в таком случае возникает вопрос о месте данной нормы в системе норм указанного правового памятника, коль скоро предыдущая статья, третья, и последующая, седьмая, предусматривают ответственность за посягательства на представителя княжеской власти в связи с исполнением им своих обязанностей по службе. Вероятно, это можно объяснить уровнем законодательной техники. За основу построения законодательного акта взяты не общественные отношения, интересы княжеской власти, а личность потерпевшего. В связи со сказанным трудно согласиться с утверждением, что «Русская Правда проводит различие по объекту преступления»[136].

Как уже говорилось, в ст. 7 Пространной Правды предусматривалась ответственность за убийство в разбое, признаваемое особо тяжким преступлением, о чем свидетельствует наказание за него: преступник не мог рассчитывать на помощь в выплате виры со стороны общины, он вместе с семьей выдавался на поток[137] и разграбление[138]. Словосочетание «будеть ли стал на разбой без всякоя свады», используемое при описании преступления, на наш взгляд, однозначно свидетельствует о мотиве преступления, который связан с выполнением потерпевшим (представителем княжеской администрации) обязанностей по службе.

Таким образом, можно констатировать: Русская Правда, выделяя два вида посягательства на жизнь, фактически имеет в виду, выражаясь современным языком, различные объекты уголовно-правовой охраны: жизнь и функционирование власти, которое охватывает и личность как носителя определенных властных полномочий. Посягая на потерпевшего – представителя дворцово-вотчинной системы управления, виновный тем самым нарушает и порядок управления, свойственный раннефеодальному обществу.

Князь и его администрация, наряду с административными функциями, осуществляли правосудие. С древних времен судебный процесс носил публичный характер. Специалисты полагают, что княжеская юрисдикция не ограничивалась его личным судом[139]. Все исследователи ссылаются на ст. 33 Краткой и ст. 78 Пространной Правды[140]. Однако сущность этих норм в литературе раскрывается по-разному. Одни считают, что речь идет о побоях и истязаниях лиц, совершивших преступление[141]; другие – о нарушениях «княжеской защиты над элементами, которые входят или уже вошли в состав княжеского домена»[142]; третьи – об ответственности за самовольное применение наказания без суда лицам, подпадающим под княжескую юрисдикцию[143]. Не вступая в полемику по этому поводу[144], обратим внимание лишь на то, что несанкционированное насилие в отношении огнищанина каралось штрафом, в четыре раза более высоким, чем в отношении других лиц.

Статус представителя княжеской власти, осуществляющего правосудие, прямо отражался на его уголовно-правовой охране. Надо сказать, что подобная ситуация была характерна не только для русского права, а свойственна и праву других стран. А. Е. Пресняков данное явление относил к числу общеисторических, свойственных всем европейским народам указанной эпохи. В подтверждение он ссылался на нормы германского уголовного права, устанавливающие виру, эквивалентную предусмотренной Русской Правдой, за убийство лиц, находящихся под опекой конунга[145].

При характеристике уголовно-правовой охраны представителей власти необходимо иметь в виду княжеские уставы и уставные грамоты, представляющие собой акты законодательства, в которых регулировались и отношения по обеспечению государственного управления.

Выделяются две группы подобного вида актов. В основе первых лежат установления древнерусских князей (например, Устав князя Владимира Святославича о десятинах, судах и людях церковных, Устав князя Ярослава Владимировича о церковных судах), вторые – уставные грамоты[146] и уставы[147], возникшие в период феодальной раздробленности в XII–XIV вв. (например, уставная грамота волынского князя Мстислава Даниловича, Устав Князя Ярослава и др.).

В XIII в. Киевское княжество утрачивает значение славянского государственного центра. Но еще ранее от него отделился ряд княжеств, среди которых важное значение приобрели Ростово-Суздальское (Владимирское), Смоленское, Галицко-Волынское княжества, Новгородская земля. Установилась сложная система вассальных отношений. Например, в Ростово-Суздальском княжестве власть принадлежала князю, имевшему титул великого. Полностью действовала дворцово-вотчинная система управления: княжеский совет, вече, феодальные съезды, наместники и волостели.

Особенностями общественного строя и феодальных отношений характеризовалось Новгородское государство. Во-первых, сложился своеобразный тип государственности – феодальная республика; во-вторых, государственное управление осуществлялось через систему вечевых органов; в-третьих, высшими должностными лицами являлись посадник[148], тысяцкий[149], архиепископ[150] и князь.

Политическая и государственная организация Псковского государства, выделившегося из Новгородской республики (1348 г.), по сути, полностью повторяла новгородскую систему.

На территории Новгородской и Псковской республик в целом действовала Русская Правда, однако источниками права также выступали вечевое законодательство, договоры города с князьями, судебная практика и иностранное законодательство. В результате осуществленной кодификации были приняты Новгородская и Псковская судные грамоты.

Первая из них сохранилась лишь фрагментарно, в части, относящейся к судоустройству и судопроизводству. В частности, закреплялось право тысяцкого на осуществление суда. Новгородская судная грамота содержит запрет «наводить наводки». В ст. 6 говорится: «А истцю на истца наводки не наводить, ни на посадника, ни на тысетцкого, ни на владычня наместника, ни на иных судей, или на докладшиков. А кто наведет наводку на посадника, или на тысетцкого или на владычна наместника, или на иных судей, или на докладшиков, или истець на истца у суда или у доклада или у поля, ино взять великим князем и Великому Ноугороду на виноватом на боярине 50 рублев за наводку, а на житьем дватцать рублев, а на молодшем 10 рублев за наводку; а истцю убытки подоймет»[151].

По мнению А. А. Зимина, «наводить наводку» значит клеветать, дискредитировать[152]. Современные авторы, комментируя эту норму, на наш взгляд, обоснованно подчеркивают, что «наводить наводку в данном случае означает побуждать толпу к нападению на суд…»[153].

Статья 5 Новгородской грамоты, запрещающая «сбивать с суда», т. е. вмешиваться в правосудие, осуществляемое посадником, тысяцким[154], наместником князя или назначенными ими судьями, корреспондирует ст. 58 Псковской судной грамоты. В ней сказано: «А на суд помочю не ходити, лести в судебницу двема сутяжникома, а пособников бы не было ни с одной стороны, опричь жонки, или за детину, или за черньца или за черницу, или который человек стар велми или глух, ино за тех пособнику бытии; а хто опрочне имет помогать или силою в судебню полезет, или подверника[155] ударит, иновсадити его в дыбу[156] да взять на нем князю рубль, а подверником 10 денег»[157].

Особый интерес представляет ст. 7 Псковской судной грамоты. Во-первых, вводится новый вид наказания, неизвестный Русской Правде, – смертная казнь[158]; во-вторых, выделяется, по сути, государственное преступление – измена. «А крим(с)кому татю, и коневому и переветнику и зажигалнику тем живота не дати[159]»[160].

С. К. Викторский отмечает, что «…применение смертной казни… имело, кажется, печальное последствие: оно способствовало постепенному примирению населения со смертной казнью, до того времени противной его правосознанию»[161].

В Судной грамоте не говорится о форме смертной казни. Согласно сохранившимся летописям в Пскове, она исполнялась через повешение, сожжение и утопление.

В ст. 7 указанной грамоты перевет[162] назван в ряду других преступлений, не являющихся посягательствами на власть. Вероятно, это объясняется не только уровнем развития уголовного права, но и оценкой опасности упоминаемых в статье деяний. Например, конокрадство считалось не менее опасным преступлением, чем измена.

Следует обратить внимание еще на одно обстоятельство, встречающееся как в Новгородской, так и Псковской судных грамотах, – социальную направленность преступления. В указанных актах подчеркивалось, что оно причиняет вред не только отдельному частному лицу, но и государству («Господину Великому Новгороду» или Пскову). Складывалось, таким образом, понятие преступления как общественно опасного деяния.

§ 3. Охрана власти по судебникам XV–XVII вв

В истории России XV в. связан с окончанием периода раздробленности, образованием единого национального государства. Для такого государства требуется государственный аппарат, централизация которого одновременно обеспечивает укрепление самодержавной власти, вначале в известном смысле ограниченной Боярской думой – особым совещанием из родовитого боярства.

В период феодальной раздробленности удельные князья, каждый в отдельности, и их бояре издавали собственные законы, давали по тому или другому случаю всякого рода грамоты, которые нередко противоречили друг другу. Русская Правда еще имела применение в северо-восточной Руси, но с изменением условий общественно-политической жизни, созданием централизованного государства уже перестала соответствовать новой обстановке и новым потребностям феодального общества. Необходимо было принятие законов, отвечающих развитию производительных сил, усилению экономических связей внутри страны, выгодных и угодных господствующему классу феодалов, регламентирующих основные вопросы укрепления феодального правопорядка. Одним из таких законов стал Судебник Ивана III, утвержденный в 1497 г.[163]

Судебник 1497 г. – по сути, первый кодекс Русского централизованного государства. В историографии он получил диаметрально противоположные оценки. Например, утверждается, что «Судебник Ивана III, в сущности, не заключал в себе каких-нибудь новых начал, представлял однако то важное удобство, что вместо отдельных грамот, имевших силу закона, появился один общий закон для всего государства»[164]. Н. Калачев, наоборот, подчеркивает, что данный Судебник – «без сомнения первый письменный кодекс, обнародованный для всей России от имени верховной власти, кодекс в высшей степени примечательный, как памятник, основанный на прочном утверждении самодержавия в нашем отечестве, как краеугольный камень всего последующего развития нашего письменного законодательства»[165]. Еще более значимым Судебник видится С. В. Юшкову: «В Судебнике 1497 г., пожалуй, более чем в каком-либо другом кодексе, проявляются реформирующие и правотворческие стремления законодателя. И это неудивительно: издание Судебника было произведено, если можно так выразиться, на самом стыке двух эпох, тогда, когда социально-политический строй достиг своего завершения, но вместе с тем обнаружились явные признаки его упадка»[166].

На наш взгляд, составители Судебника, использовав правовые нормы, содержавшиеся в более ранних памятниках права, и в первую очередь в Русской Правде, Псковской судной грамоте, уставных грамотах и других[167], проявили новаторство в создании норм права, соответствующих новому этапу развития феодального общества. Издание этого кодекса было важным актом среди мероприятий русского правительства, направленных к государственной централизации, перестройке центрального и местного аппаратов власти, разработке норм уголовного и гражданского права, судоустройства и судопроизводства в интересах защиты привилегий господствующего класса. «Сравнение Судебника с современными ему кодексами западноевропейских стран приводит к выводу, что он выделяется среди них как памятник, свидетельствующий о наличии единого права для всего Русского государства»[168].

Взяв под особую охрану начала господства и подчинения в феодальном обществе, деятельность государственного аппарата и его представителей, защищающих указанные властеотношения, Судебник особое внимание уделяет регламентации ответственности за различные преступления, посягающие на жизнь и здоровье феодальных чиновников, политический строй и органы государственной власти. Обострение классовых противоречий и внутриклассовой борьбы, влекущее выступления народных масс, квалифицируемые кодексом как преступления против существующего строя, вело к усилению репрессий, применению смертной казни.

Анализ конкретных норм, посвященных охране власти, обусловливает необходимость хотя бы в общих чертах охарактеризовать принципы государственного управления, присущие Московскому государству и нашедшие отражение в кодексе. Так, ст. 1 Судебника устанавливает различия между судебной деятельностью главы государства – великого князя и судебной деятельностью бояр. «Судити суд бояром[169] и околничим[170]. А на суде бытии у бояр и у околничих диаком». Появление дьяка на суде как государственного чиновника означает ограничение боярских привилегий в области отправления правосудия[171].

Статья 2 Судебника впервые в русском законодательстве отражает попытку регламентировать деятельность лиц, возглавляющих какую-либо отрасль центрального управления. Это непосредственно оказало влияние на определение подсудности дел тому или иному боярину. Согласно указанной статье судья мог разрешать только те категории дел, в отношении которых имелись указания в законе или по сложившейся судебной практике (дело, «которое ему приказано ведати»). Скорее всего, отсюда возникло правило, согласно которому «судья не может вмешаться в чужой присуд».

С целью строгой регламентации деятельности органов наместничьего управления Судебник вводит различия наместников: «с боярским судом» и «без боярского суда». В ст. 20 говорится: «Об указе наместникам. А наместникам и волостелям, которые держат кормленья без права боярского суда, холопа и рабы без доклада (в центр, их владельцам) не выдавать, ни грамоты о возвращении его беглых людей не давать, также и холопу и рабе правой грамоты на их владельца (об освобождении из холопства) не давать без доклада, и отпускной холопу и рабе не давать».

Кормленщик «с боярским судом» по своему статусу отличался от кормленщика «без боярского суда». В частности, он обладал правом вынесения окончательного решения по ряду важнейших дел, в том числе, как видно из текста статьи, о холопстве и наиболее тяжких преступлениях, тогда как второй обязан был выносить свое решение по этим делам на «доклад» боярам в Москву.

Таким образом, во-первых, Судебник отражал политику русского правительства о консолидации и укреплении государственного аппарата, во-вторых, вводя понятия кормления «с боярским судом» или без него, ограничивал компетенцию основной массы местных органов государственного управления, способствовал контролю за их деятельностью. Возможно, такое решение законодателя стало ответом на требования дворянства, искавшего защиту от произвола должностных лиц наместничьего управления.

Полномочиями кормленщика «с боярским судом» наделялись лица, занимавшие привилегированное положение в системе государственного аппарата управления, а также наместники наиболее отдаленных от центра областей. Положения ст. 2 °Cудебника, регламентировавшей права и обязанности кормленщика «без боярского суда», по сути, относятся к постановлениям о местном суде[172].

При характеристике уголовно-правовых средств защиты власти, на наш взгляд, необходимо иметь в виду, что «Судебник обосновывает наказания за… преступления главным образом не свойством содеянного (corpusdelicti), а свойством преступной воли содеявшего: всякое преступление подлежит известной каре сообразно наличности или отсутствию данных, свидетельствующих о наибольшей испорченности преступника; состав преступления по общему правилу не влияет на различия в наказаниях.

Данные, свидетельствующие о наиболее дурном свойстве преступной воли лица и обосновывающие собою высшую степень уголовного возмездия, – суть: облихование на повальном обыске[173] (ведомая лихость) и рецидив»[174].

«Ведомая лихость» как понятие не имела правового определения. В литературе она раскрывается достаточно широко. «“Ведомый” лихой человек – это лицо, которое уже не впервые проявляет свою преступную волю, которое пользуется репутацией завзятого, закоренелого злоумышленника, испорченность свободной воли которого ведомо обществу»[175]. Очевидно, что при такой характеристике к данной категории могли быть отнесены любые лица, которые совершили посягательство на власть.

К числу наиболее особо тяжких преступлений против власти закон относит убийство, крамолу, подмет. «Закон, выделяя их в особую категорию, обосновывает строгость отношения к ним тем, что уравнивает их с “ведомой лихостью”: лицо, совершившее одно из таких преступлений, признается… столь же опасным, как и обыкновенный преступник, если он уже не впервые совершил злодеяние, и в обществе сложилось о нем дурная слава…»[176].

В ст. 9 Судебника говорится: «А государскому убойце и коромолнику, церковному татю, и головному, и подымщику, и зажигалнику, ведомому лихому человеку живота не дати, казнити его смертною казнью». Давая общую характеристику этой норме, П. Н. Мрочек-Дроздовский отмечает: «Я считаю слова: “…ведомому лихому человеку” – приложением ко всему ряду предшествующих слов: “А государскому убийце… и коромольнику, церковному татю и головному и подметчику, и зажигальнику”… перевод этой статьи таков: “А убийце своего господина, бунтовщику, церковному татю и татю свободы людей (продажа в холопство свободных), и подметчику, и поджигателю, как ведомым лихим людям, – смертная казнь”. Т. е. “ведомому лихому человеку” – здесь просто повторение сказанного в 8 ст.[177]… полагающей ту же кару облихованному преступнику, несмотря на состав преступления… преступления 9 ст. и без облихования вели к тому же наказанию»[178].

Иная трактовка сути указанного словосочетания дается А. Г. Поляком. По его мнению, наказание «ведомого лихого человека» не связывается с совершением какого-либо деяния из числа указанных в ст. 9 Судебника[179].

Архитектоника рассматриваемой нормы, ее соотношение со ст. 8 Судебника скорее свидетельствуют о правоте А. Г. Поляка. В этом случае законодатель вводит ответственность вне зависимости от состава преступления, только в связи с характеристикой личности, что является отражением усиления террора в период создания Судебника.

Надо иметь в виду, что «государский убойца» – не убийца государя, феодального монарха, а крестьянин, убивший своего хозяина (владельца). Именно так переводили это словосочетание исследователи судебников[180]. В этом значении слово «государь» употребляется во многих памятниках права XV в. Например, в Псковской судной грамоте (кстати сказать, многие специалисты полагают, что именно ст. 7 этой грамоты лежит в основе ст. 9 Судебника) говорится: «…а которой государь захочет отрод дать своему зорнику[181]…» (ст. 42); «…а государю на изорники, или на огородники, или на кочетники[182]волно и взакличь[183] своей покруты[184] и сочить…» (ст. 44); «…а коли изорник имеет запиратся у государя покруты…» (ст. 51).

Среди государственных преступлений в XVI в., как уже указывалось, выделялась крамола. Она упоминалась еще в договорах XIV в. как деяние, суть которого заключалась главным образом в отъездах местных князей и бояр, пытавшихся сохранить свою самостоятельность. Отсюда и применяемые к ним меры состояли лишь в лишении чина и вотчин. Однако впоследствии по мере усиления противоборства с великокняжеской властью крупные бояре стали прибегать к прямой измене, заговорам, восстаниям и иным действиям, направленным против власти и жизни самогó великого князя. Особенно ярко это проявилось в XV в. во время продолжительной феодальной войны, когда власть в Москве не раз переходила к удельным князьям. Великий князь Василия II был даже ослеплен[185].

Именно с этого времени крамола стала считаться тяжким злодеянием против власти, однако ее наказуемость впервые была зафиксирована в качестве государственного (политического) преступления в Судебнике 1497 г.

По закону крамолу, на наш взгляд, следует толковать широко, а не только как измену родине; ее наказуемость не зависела от фактически совершенного деяния. Для привлечения к уголовной ответственности достаточно было обнаружение умысла.

С. Герберштейн слово «коромольник» перевел как предатель крепости («предавшие крепость»)[186]. Это явно неточный перевод, однако обратим внимание на другое: предать крепость могли и военачальники, которые командовали вооруженными формированиями, ее гарнизоном и т. д. Следовательно, государственную измену, акты предательства могли совершить и представители власти, а не только лица из числа народных масс, выступления которых против угнетения признавались крамолой[187]. Кроме того, следует иметь в виду, что «коромольник» – это еще и заговорщик. В таком значении это слово употребляется во многих памятниках права того времени. Например, в договорной грамоте великого князя Симеона Ивановича говорится: «А что Олексей Петровичь вшел в коромолу к великому князю, нам, князю Ивану и князю Андрею, к себе его не приимати, ни его детей, и не надеятисьны его к собе до Олексеева живота»[188].

В литературе не сложилось единого мнения о сущности подмета. Так, А. Г. Поляк полагает, что в законе речь идет о подбрасывании кому-либо похищенного имущества с целью обвинения его в разбое или татьбе. Это могло ввести в заблуждение государственную власть, поэтому преступление являлось в глазах законодателя настолько опасным, что за его совершение в качестве меры наказания предусматривалась смертная казнь[189].

По мнению же Л. В. Черепнина, в данном случае речь идет о шпионаже, разглашении секретных сведений[190].

Согласно толковым словарям слово «подмет» означает обман, подлог, ложный донос[191]. В связи с этим объяснение смысла данного слова в рассматриваемой норме, предложенное А. Г. Поляком, выглядит предпочтительнее.

К середине XVI в. обострились классовые противоречия. Народные восстания в Москве 1547 г., а затем и во многих других регионах Русского государства выражали протест широких масс посадских людей и крестьян против феодального угнетения. Указанное обстоятельство вынудило власть поспешить с принятием нового кодекса, призванного обеспечить подавление сопротивления феодальнозависимого населения.

Новый Судебник был составлен по предложению царя Ивана IV. В исторической литературе нет единой точки зрения по поводу того, кем и как он был принят. Например, Н. Добротвор утверждает, что Судебник был одобрен церковным собором с участием, кроме духовенства, и боярства[192]. А. Г. Поляк пишет: «Судебник 1550 г., возможно, был принят на Земском соборе, явившись тем самым первым законодательным актом складывающейся русской сословно-представительной монархии, отразившим основные требования господствующего класса»[193].

Основным источником рассматриваемого кодекса явился Судебник 1497 г. Кроме того, в его основу легли уставные и губные грамоты, решения совместных совещаний Ивана IV с боярами и Освященным собором, нормы уставных грамот о старостах и целовальниках и т. д.[194] Судебник является комплексным актом; наряду с уголовно-правовыми в нем содержатся нормы гражданского и административного права, уголовного процесса и т. д.[195] Особо следует отметить правило, впервые закрепленное в кодексе, согласно которому каждый новый законодательный акт должен включаться в общерусский свод законов[196].

Статья 1 Судебника 1550 г., представляя русское государственное управление, по сути, отражает сложившую к тому времени ситуацию, характеризующуюся усложнением аппарата власти. «Суд царя и великого князя судити бояром, и околничим, и дворецким, и казначеем, и дьяком…».

Управление государством и дворцовым ведомством зиждется на общих основаниях. Включение дьяка в состав судей свидетельствует о все возрастающем значении служилой бюрократии. Много функций управления сосредоточивается у казначеев.

Издание Судебника – важный этап борьбы за ликвидацию отживающего наместнического управления. Иван IV писал князю Андрею Курбскому: «Не может осуществиться и ваше (бояр. – Авт.) желание править теми областями и городами, где вы находитесь. Ты своими бесчестными очами видел, какое разорение было на Руси, когда в каждом городе были свои начальники и правители…»[197].

Уголовно-правовая охрана власти в Судебнике 1550 г., по сравнению с предыдущим Судебником, представлена более широко. Если исходить из последовательности статей кодекса, посвященных защите представителей власти, то на первое место поставлен запрет о ложном их обвинении. «А хто виноватый солжет на боярина, или на околничего, или на дворецкого, или на казначея, или на дьяка, и того жалобника, сверх его вины, казнити торговою казнью бити кнутьем да вкинути в тюрьму» (ст. 6). Место нормы в системе Судебника, на наш взгляд, вполне объяснимо. В ст. 4–5 Судебника закреплена ответственность за должностные преступления, в частности взяточничество и нарушение служебных обязанностей по корыстным мотивам. Таким образом, с одной стороны, законодатель криминализировал указанные деяния, совершаемые представителем власти, с другой стороны, закрепил уголовно-правовые меры охраны указанных лиц от сутяжников. Можно предположить, что, предусмотрев наказание в виде тюремного заключения с предварительным позорящим телесным наказанием, власть в том числе преследовала цель воспрепятствовать потоку челобитных и таким образом обеспечить спокойствие приказной администрации. В этом смысле рассматриваемая норма перекликается с нормами, содержащимися в ст. 59 и 72 Судебника, согласно которым ябедник признается «ведомо лихим человеком». Обращает на себя внимание, что санкция ст. 6 строже, чем за умышленное неправосудие, ответственность за которое предусмотрена ст. 3–5 Судебника.

По своему содержанию ст. 6 примыкает к ст. 8 Судебника, устанавливающей ответственность челобитчика за неосновательную жалобу на действия представителей государственного аппарата. «…А хто учнет бити челом на боярина, или на дьяка, или на подъячего, или на недельщика, что взяли на нем пошлин лишок, и обыщетца то, что тот солгал, и того жалобника казнити торговою казнью да вкинути в тюрьму». Данный запрет обусловлен законодательным закреплением положения, согласно которому «от записки[198] подъячему не имати ничего». Это правило распространялось и в отношении записи челобитных. В Москве они писались специальными площадными подъячими. «Запрещение в законе взимания денег за составление челобитий, несомненно, практически не достигало успеха. Однако само появление… нормы свидетельствует о стремлении правительства хотя бы внешне прокламировать возможность населения обращаться со своими жалобами к центральной власти»[199].

Статья 26 Судебника, предусматривающая ответственность за бесчестье, своими истоками уходит к ст. 2 Двинской уставной грамоты. Однако круг потерпевших, предусмотренных этими нормами, существенно отличается. Двинская уставная грамота защищает честь боярина и его слуги, а Судебник, вводя различные меры ответственности за бесчестие, тем самым дифференцирует потерпевших в зависимости от категории должностных лиц. Так, выделяются: а) «дети боярские, за которыми кормленья» и б) «дети боярские, которые емлют денежное жалование»; в) дьяк полатный и дворцовый[200].

П. А. Садиков отмечает, что в законе говорится «о дьяках государевых дворцовых (Большого и местных) и дьяках других приказов». В противном случае трудно объяснить «пропуск в статье о бесчестьи всех других приказных дьяков и упоминание почему-то об одних только думных и дворцовых»[201].

Уголовная репрессия предусматривалась в отношении лиц, которые своими действиями могли поколебать устои феодального строя, посягнуть на экономические и политические привилегии представителей власти. Так, в ст. 59 Судебника говорится: «А доведут на кого… подписку…». Эта формула по своей сути идентична формуле, закрепленной в ст. 8 прежнего Судебника, и означает обвинение кого-нибудь в подделке документов.

Своеобразный памятник права представляет собой Судебник 1589 г.[202] Исторической науке он стал известен лишь в 1899 г., когда список Судебника, принадлежавший Ф. Ф. Мазурину, в составе собрания его рукописей поступил в Московский главный архив Министерства иностранных дел и был опубликован С. К. Богоявленским[203]. В настоящее время известно пять списков Судебника. Кроме того, М. М. Богословским обнаружены тексты нескольких статей, которые свидетельствуют о том, что имелся и шестой список[204].

Выделяются краткая и пространная редакции указанного акта[205]. В заголовке краткой редакции Судебника сказано: «Новый приговор царя и великого князя Феодора Ивановича всеа Росии под прежние главы».

Предисловие к пространной редакции более развернуто, в нем говорится: «Царь и великий князь Федор Иванович всея Руси в лета 7097 июня в 14 день приговорил и уложил сей Судебник со отцем своим духовным патреярхом Иевом, да с митрополитом… наогортцким Александром, и со всеми князми, и бояры, со вселенским собором, по прежнему уставу, по уложению отца своего благоверного царя Ивана Васильевича всея Руси, и прежних князей, и бояр, как впредь суд судити бояром, и околничим, и дворецким, и казначием, и дияком, и по городам намесником и по волостям земским судьям, и по всей моей государеве Руской земли; а впредь всякие дела судить по сему Судебнику и управы чинити по указу, как государь укажет, с котораго дни уложить…»[206]. Как представляется, в данном тексте имеется противоречие: из первой фразы можно сделать вывод, что Судебник утвержден царем, а из заключительной вытекает, что речь идет о будущем времени. В литературе же преобладает мнение, согласно которому царское правительство не утверждало его, но в то же время признавало имеющим законную силу[207].

Многие авторы полагают, что Судебник возник в районах черносошного[208] севера (Поморья)[209].

Главное значение данного акта для юридической науки, пожалуй, заключается в том, что он позволяет видеть изменения норм общерусского права в практике волостного суда под влиянием так называемого обычного права.

Вопросы уголовного права и защиты власти уголовно-правовыми средствами представлены в нем достаточно скудно. Так, ст. 6, как и ст. 6 Судебника 1550 г., предусматривает ответственность за ложные обвинения представителей волостного суда. В качестве новеллы выступают два обстоятельства: первое – взыскание с жалобщика бесчестья в пользу оболганного; второе – виновный наказывается только до тех пор, пока не будет поруки, что «впредь не лгати».

К указанной норме, на наш взгляд, близка норма, содержащаяся в ст. 102 Судебника 1589 г.: «А который человек судной список оболживит, а лжи на него не доведет, и на том пересуд, да бити его кнутом, да поруки по нем взятии чистая, что ему впредь не лживить, да на нем праваго десятка 4 деньги».

В ст. 4 краткой редакции и ст. 25 пространной редакции Судебника содержалась новая норма, ранее не встречавшаяся в законодательных актах. «А которые исцы или ответчик отобиютца, и судие писати отбои и прислати к нам к Москве; а отбои писати за поповскою рукою». Речь в законе идет о сопротивлении судебной власти при исполнении ее представителями судебных решений, приговоров или отдельных предписаний суда. Как указывает М. М. Богословский, «формы этого сопротивления могли быть различны. Ответчик отбивается сам или его отбивают родные и близкие»[210]. При этом могло быть осуществлено посягательство на жизнь или здоровье указанных лиц.

О сопротивлении составлялся протокол – отбой, отбойная запись[211].

В ст. 41–73 Судебника 1589 г. некоторым образом развиваются положения ст. 26 Судебника 1550 г. Наряду с ранее указанными лицами в качестве потерпевших от бесчестия названы представители волостного управления: судья (ст. 55), целовальник (ст. 56)[212], сотский (ст. 57)[213], пятидесятский и десятский (ст. 58)[214], земский дьяк (ст. 59)[215].

В различных местностях Севера судьи назывались по-разному: староста (староста с целовальниками, староста с товарищами, излюбленные старосты), приписной судья, земский судья, излюбленные головы и др. Это объясняется, пожалуй, тем, что судья, помимо отправления правосудия, осуществлял и иные функции, например полицейские, финансовые и др.[216]

Статус сотского существенно отличался в зависимости от уезда и волости. М. М. Богословский считает, что сотский в волостях Двинского уезда и Подвинской четверти Важского уезда стоял во главе других земских волостных властей, включая и земского судью. В других местах, например в Устьянских волостях, его правовое положение было менее значительным[217].

Сводный Судебник, как правило, не упоминается в уголовно-правовой литературе. Составленный около 1606–1607 гг., он представляет собой интересный опыт кодификации русского права в одном из центральных правительственных учреждений. В нем сведено воедино законодательство второй половины XVI – начала XVII вв.[218]

Данный Судебник не получил монаршего утверждения, поэтому имеет сугубо теоретическое значение[219]. Сводный Судебник содержит материалы, показывающие, в частности, уголовно-правовое регулирование ответственности за посягательства на власть (надо сказать, что вопросам уголовного права в целом уделяется в нем достаточное внимание). Однако при этом следует иметь в виду, что ничего нового в уголовно-правовое обеспечение власти он, по сути, не привносит, что, пожалуй, во многом объясняется характером его норм, за малым исключением перенесенных из прежних законодательных актов.

§ 4. Охрана власти по Соборному уложению 1649 г

Образование Русского централизованного государства потребовало изменения всей политической системы, всех сюзеренно-вассальных отношений; бывшие великие князья становятся вассалами московского великого князя, складывается сложная иерархия феодальных чинов. Основу сословно-представительной системы правления составили феодальная (светская и духовная) аристократия, служилое дворянство и верхушка посада. Изменился государственный аппарат. Великий князь стал называться царем (1547 г.) по аналогии с ордынским ханом или византийским императором. Самодержавная власть характеризовалась абсолютной независимостью и суверенностью.

Централизация государства, усиление царской власти потребовали формирования новой системы государственного управления – приказно-воеводской. Высшим органом власти стала Боярская дума, по сути, являвшаяся аристократическим совещательным органом. Она состояла из светских и духовных феодалов, действовала постоянно, опираясь на профессиональную дворянскую бюрократию.

Особое место в системе органов Московского государства занимали Земские соборы, проводившиеся с середины XVI до середины XVII в. В их состав входили Боярская дума, Освященный собор (церковные иерархи) и выборные от дворянства и посадов.

Приказы (например, Посольский, Поместный, Разбойный и др.), являясь отраслевыми органами центрального управления, совмещали административные и судебные функции. Они возглавлялись главой приказа (боярином), в них входили приказные дьяки и писцы. На местах функции приказа осуществляли специальные уполномоченные. Позднее стали создаваться территориальные приказы, ведавшие делами отдельных регионов.

Местное управление было представлено наместниками и волостелями, назначаемыми царем, которые в своей деятельности опирались на штат чиновников (праведчиков, доводчиков и др.). Оно ведало административными, финансовыми и судебными органами.

В первой половине XVII в. активизируется законодательная деятельность Русского государства, венцом которой стала разработка и принятие Соборного уложения 1649 г.[220] «Если непосредственными причинами создания Соборного уложения послужили восстание 1648 г. в Москве и обострение классовых и сословных противоречий, то глубинные корни его таились в эволюции социального и политического строя России, надвигающемся переходе от сословно-представительной монархии к абсолютизму»[221].

Соборное уложение 1649 г. – первый в истории феодальной России систематизированный сборник юридических норм, касающихся государственного, административного, гражданского, уголовного права и порядка судопроизводства[222]. Оно значительно отличается от аналогичных памятников права современных ему феодальных государств Западной Европы по ряду моментов: во-первых, степени систематизации правового материала; во-вторых, глубине и четкости разработки юридических понятий, законодательной технике конструирования норм; в-третьих, объему юридического содержания. В нем использован широкий круг юридических источников, обобщен разрознено действовавший законодательный материал, закреплен ряд новых узаконений и правил. Следует особо заметить, что важнейшие из последних, по сути, представлявшие новеллы Уложения, принадлежат законодательной инициативе Земского собора 1648–1649 гг., деятельность которого протекала в обстановке обострения классовой борьбы[223], крайнего напряжения, сложившегося в отношениях между отдельными слоями правящего класса.

Г. Г. Тельберг отмечает, что Соборное уложение: «а) во-первых, не отводит в своем изложении самостоятельного места для политических преступлений, а смешивает их в одну группу с другими тягчайшими посягательствами – убийством, поджогом и татьбой; эта близость свидетельствует, конечно, о том, что он понимает важность политических посягательств, но с другой стороны, в этой же близости – верный признак того, что законодателю остается непонятным ни своеобразие этих преступлений, ни их первенствующее значение в государственной жизни; б) во-вторых… постановления (имевшиеся до Соборного уложения. – Авт.) поражают крайней лаконичностью выражений, доходящей до того, что весь юридический состав преступления характеризуется одним наименованием преступного деятеля – коромольник, переветник, градской сдавец; в) этим обусловливается, наконец, третья черта – крайняя неясность существа преступления, крайняя трудность в его понимании…»[224].

Уложение знаменует новый этап в уголовно-правовой защите представителя власти. При его оценке надо иметь в виду, что многие постановления Соборного уложения являются прямой и непосредственной реакцией на массовые антифеодальные выступления крестьян и посадских людей (например, ответственность за действия «скопом и заговором» против «царского величества» и государевых бояр, воевод, приказных людей; покушение на убийство и убийство зависимым человеком его господина («кому он служит») и, наоборот, освобождение от ответственности боярских детей, их родственников и приказчиков за убийство крестьянина в «драке, а не умышлением»).

Само преступление по Уложению понимается «как всякое противление царской воле», нарушение предписаний власти[225].

В Соборном уложении заложены истоки классификации преступлений исходя из их направленности. На первое место поставлены деяния против церкви, до того включавшиеся в каноническое право, затем идут посягательства против государства и особы государя, против порядка управления. В. Линовский отмечает: «Сравнивая Уложение с постановлениями прежними, видно, что названия государственных преступлений остались почти те же; но самое понятие о них изменилось. Взгляд, приличествующий временам близким к удельному периоду, должен был измениться тогда, когда единодержавие сильно укрепилось и ввело правильное управление государством»[226].

Глава II Соборного уложения имеет название «О государьской чести, и как его государьское здоровье оберегать». На самом же деле она охватывает более широкий круг деяний: от собственно посягательств на честь и здоровье государя до государственной и военной измены. В частности, можно выделить следующие преступления против царской власти:

1) государственную измену, которая имела ряд форм:

а) приготовление к вооруженному захвату власти («…будет кто при державе царьского величества, хотя Московским государством завладеть…» – ст. 2);

б) пособничество врагам государя («…кто царьского величества с недруги учнет дружитца… и помочь им всячески чинить» – ст. 2);

в) выдача государственной тайны («…кто царьского величества с недруги учнет… советными грамотами ссылатца…» – ст. 2);

г) сдача города врагу («…кто царьского величества недругу город здаст изменою, или кто царьского величества в городы примет из ыных государьств зарубежных людей для измены же…» – ст. 3);

д) поджог города или дворов («…кто умышлением и изменою город зазжжет, или дворы…» – ст. 4);

2) явку к Царю «скопом и заговором» (ст. 20 и 21);

3) недонесение о преступлении.

П. И. Числов выделяет четыре группы норм гл. II Соборного уложения. К первой группе он относит нормы о нарушении государственных постановлений: покушение на жизнь государя; покушение на завладение царским престолом и с этой целью вступление в сношения с врагами государства, оказание им помощи; изменническая сдача города неприятелю; поджог городов или дворов также с целью измены. Во вторую группу включает нормы об ответственности жен, детей, родителей и родственников таких преступников, «знавших про ту их измену». Третья группа интегрирует нормы об «изветах», или доносах, о государственных преступлениях и об ответственности за ложные доносы; четвертая – нормы «о скопах и заговорах». Первая группа содержит также норму о конфискации всего имущества преступника, вторая группа – норму о помиловании и его последствиях[227].

По мнению Г. Г. Тельберга, в гл. II Уложения «дана если не исчерпывающая, то все же относительно полная система государственных преступлений»[228].

Кроме того, в ней содержатся не только нормы уголовного, но и уголовно-процессуального права, закрепляющие в первую очередь главенствующую роль розыска по данной категории дел.

В ст. 1 говорится: «Будет кто каким умышлением учнет мыслить на государьское здоровье злое дело, про то его злое умышленье кто известит, и по тому извету про то его злое умышленье сыщется допряма, что он на царское величество злое дело мыслил, и делать хотел, и такова по сыску казнить смертию»[229]. В литературе содержание этой нормы истолковано различно. Например, С. И. Штамм полагает, что имеет место «голый умысел» (по современной терминологии – обнаружение умысла), направленный против жизни, здоровья и чести государя («злое дело»). Аналогичного характера норма содержится в ст. 8 гл. XXII, где сказано: «А будет чей нибудь человек помыслит смертное убийство на того, кому он служит или против его вымет какое оружье, хотя его убити, и ему за такое его дело отсечь рука»[230].

Г. Г. Тельберг считал, что в этом случае криминализированы приготовительные действия[231]. Эта позиция поверглась обоснованной критике. Во-первых, слова «мыслил» и «делать хотел» и впрямь свидетельствуют лишь об обнаружении умысла. Правда, при этом видеть аналогию в ст. 8, как это делает С. И. Штамм, вряд ли верно. Содержащееся в ней словосочетание «вымет какое оружие, хотя его убити» свидетельствует о совершении виновным определенных действий, что уже никак нельзя признать обнаружением умысла («голым умыслом»). Во-вторых, Соборное уложение не содержит специальную норму об ответственности за посягательство на жизнь царя, вероятно, полагая, что подобные деяния охватываются анализируемой статьей.

Содержание умысла обозначено как «злое дело». Данное понятие не имеет легального толкования. В XVII в. под ним понимались: посягательство на здоровье государя[232]; неподобная, или непристойная, речь в его адрес[233].

Статьями 20–22 Соборного уложения устанавливалась ответственность за самовольство, скоп и заговор[234] против должностных лиц центрального и местного управления. Их появление в литературе связывается с событиями 1648 г. (московское восстание), когда «грозный поток массового народного движения, промчавшийся перед глазами законодателя, прямо вдохновил его на три последних статьи второй главы»[235].

По мнению Е. В. Чистяковой, тексты ст. 20 и 21 составлены на основе формы поручной записи для повстанцев г. Козлова[236]. В них речь идет о двух видах преступлений: а) посягательстве на царя и представителя царской власти; б) ложном доносе как в отношении них, так и ложном доносе со стороны воевод и приказных людей в отношении челобитчиков.

За посягательство на царя и представителя царской власти предусматривалась казнь «безо всякия пощады». При этом для наличия состава преступления не обязательно «грабити» или «побивати», достаточно самого «скопа и заговора». Наказание за ложный донос зависело от усмотрения государя, что, пожалуй, можно объяснить двумя обстоятельствами: во-первых, особым положением воевод и приказных людей; во-вторых, необходимостью их защиты со стороны государства. Одним словом, в этом случае явственно виден сословный характер Уложения.

«Скоп и заговор» – составное понятие, характеризующееся совокупностью лиц, объединенных предварительным соглашением. В этом случае слово «скоп» означает множество лиц, участвующих в совершении преступления, а «заговор» указывает на наличие предварительного соглашения между виновными. Этот вывод, в том числе, основан на сравнительном анализе ст. 20 и 22 Уложения. В последней их них «скопу и заговору» противопоставляется ситуация, согласно которой «служилые и иных чинов люди» приходят к воеводе «немногими людьми».

Согласно ст. 20 Уложения потерпевшими от «скопа и заговора» являются государь и назначаемые должностные лица – представители царской власти[237].

Имеющееся в указанной статье, а также в ст. 21 Уложения словосочетание «и ни на кого никому не приходите» следует трактовать узко: в законе идет речь о лицах, представляющих органы центрального и местного управления, а не обо всех подданных Московского государства. В пользу такого вывода свидетельствует ст. 22 Уложения, предусматривающая ответственность за ложный донос, «скоп и заговор» исключительно против приказных людей, а также ст. 198 и 199 Уложения (гл. X). Преступления, предусмотренные указанными статьями, характеризуются законодателем почти так же, как посягательства, описанные в гл. II Уложения; их различия сводятся к одному – кругу потерпевших от преступления: в первом случае «скоп и заговор» направлены против частного лица, во втором – против представителей органов государственного управления. Отсюда и существенное различие в суровости наказаний.

Достаточно сложным для оценки представляется указание законодателя на такие действия, как «приходити, грабити, побивати». Два последних слова указывают на деяния, являвшиеся самостоятельными преступлениями. Убийство («побивати») описывается в целом ряде статей гл. XXI и XXII Соборного уложения, ответственность за него дифференцируется в зависимости от ряда обстоятельств, в первую очередь от обстановки совершения преступления и его целей. Грабеж («грабити») согласно московскому законодательству в большинстве своем признавался гражданским правонарушением (вероятно, в связи с этим и санкция, например ст. 136 Уложения, предусматривала наказание «пеней, что государь укажет»).

Г. Г. Тельберг полагал, что грабеж, о котором говорится в ст. 20 Уложения, отличается двумя признаками: «а) множественностью участников и б) противоправительственным характером»[238]. Однако сам же при этом утверждал, что «ни грабеж, ни убийство, как результат скопа и заговора, не существенны для состава этого преступления. Они могут входить в намерения действующих лиц, могут быть случайными и непредвиденными эпизодами в развитии массовых беспорядков, но могут и совсем отсутствовать. Если бы эти результаты представлялись законодателю существенными для преступления, описанного в ст. 20 и 21, то ему пришлось в особом постановлении предусмотреть наказуемость таких случаев скопа и заговора, которые не осложняются ни убийством, ни грабежом. Однако уложение этого не делает; значит, результаты скопа и заговора представляются ему безразличными или, вернее, несущественными, и для бытия преступления достаточно, чтобы “многие люди скопом и заговором прихаживали” на царское величество или на государевых думных и приказных людей»[239].

Нападение на думных и близких к государю людей Г. К. Котошихин объяснял целью деяний – «учинить в государстве смуту для грабежу домов и животов»[240]. Вероятно, это наиболее обоснованный подход к истолкованию воли законодателя, признавшего анализируемое деяние опасным государственным преступлением и предусмотревшего за его совершение суровое наказание. Однако нельзя сбрасывать со счетов и мотив деяния. По сути, преступления, предусмотренные ст. 20 и 21 Уложения, совершаются в связи с деятельностью тех лиц, против которых осуществляется «прихаживание скопом и заговором». «Прихаживание» становится незаконным именно из-за цели, которая, например, в ст. 22 Уложения характеризуется словами: «приходить для воровства»[241]. Этой цели в Уложении противопоставляется другая цель – «прихаживание для челобитья». Именно по этому признаку в ст. 20–22 Уложения дается отличие преступления («прихаживания для воровства», т. е. для совершения любых враждебных действий) от непреступного деяния, которое выражается в том, что к воеводе обращаются не «скопом или заговором», а группой в несколько человек для ходатайства о чем-либо.

Кроме того, указанное действие («прихаживание») совершается незаконно; последнее обстоятельство характеризуется словом «самовольством», что тогда означало любое действие, совершенное вопреки имеющемуся официальному запрету (например, «указу великого государя противным не быть и самовольством не жить»).

Отличие посягательства на жизнь и здоровье государя заключается в содержании умысла виновных. При совершении деяния, предусмотренного ст. 1 Уложения, деяние непосредственно посягает на жизнь или здоровье представителя высшей государственной власти. При «скопе и заговоре», когда оно направлено против царского величества, умысел не имеет такого содержания: толпа стремится воздействовать на верховную власть путем угрозы или насилия, чтобы навязать ей свои требования или воспрепятствовать осуществлению определенных действий[242].

Пожалуй, сложнее провести границу, отделяющую «скоп и заговор» от измены. В литературе по этому поводу высказаны различные мнения. Например, М. Ф. Владимирский-Буданов считал, что преступление, заключающее в себе «скоп и заговор», есть не что иное, как «верховная измена», понятие которой распространено «на восстание против провинциальных органов власти»[243]. Не соглашаясь с таким толкованием закона, Г. Г. Тельберг пишет: «В измене умысел складывается из намерения совершить такое действие, которое, принося ущерб интересам Московского государства, служило бы к прямой пользе иной государственной власти, а в “скопе и заговоре” сознанию действующего субъекта совершенно чужда идея об интересах и пользе какой-либо другой государственной власти… В тягчайших видах измены умысел преступника направлен на отнятие верховной власти у царствующего государя, т. е. либо на низвержение его с престола, либо на умаление территории, ему подвластной; а в “скопе и заговоре” умысел не идет дальше стремления воздействовать на власть, чтобы добиться от нее определенного решения; поэтому “скоп и заговор”, удачно доведенный до конца, оставляет в неприкосновенности всю полноту верховной власти, не ведет ни к смене династии, ни к умалению территории. Можно было бы сказать, что в “измене” объектом является “держава царского величества”, т. е. самое бытие его власти, а в “скопе и заговоре” – “указ государев”, т. е. определенное предписание государственной власти, ничуть не затрагивающее вопроса о ее бытии»[244].

Следует сказать, что судебная практика того времени, с одной стороны, различало измену и «скоп и заговор», с другой стороны, не довольствуясь характеристиками Уложения, выработала особую юридическую формулу – «бунт против великого государя». Иногда для обозначения «скопа и заговора» использовался термин «мятеж». Если против первого словосочетания в целом не было возражений (вероятно, это объяснялось тем, что в Уложении, строго говоря, указывался скорее способ совершения деяния, чем существо преступления), то применение термина «мятеж» вызывало критику, так как он по своему содержанию был более широк, чем «скоп и заговор», предполагал всякое народное движение, в том числе направленное на свержение верховной власти[245].

Глава III «О государеве дворе, чтоб на государеве дворе ни от кого никакова бесчиньства и брани не было», по сути, являясь как бы логическим продолжением гл. II Соборного уложения, формально предусматривает нормы, целью которых является охрана порядка на царском дворе, и таким образом отчасти объединяет преступления против порядка управления. Между тем системный анализ ряда положений Уложения, в частности содержащихся в гл. X «О суде», дает основание заключить, что по охраняемому объекту деяния, описанные в гл. III, правильнее относить к преступлениям, посягающим на основы государственной власти[246].

В период становления абсолютизма в России было признано, что нормы Соборного уложения содержат недостаточно точное описание государственных преступлений, неполно определяют применение формулы «государево слово и дело». В специальном указе Сената от января 1714 г. был истолкован ее смысл. В нем говорилось: «Кто напишет или словесно скажет за собой государево слово или дело, и тем людям велено писать и сказывать в таких делах, которые касаютца о здравии царского величества или высокомонаршеской чести или ведают бунт или измену»[247].

Именным царским указом от 25 января 1715 г. определялись как государственные преступления, во-первых, всякий злой умысел против персоны его величества или измена, во-вторых, возмущение и бунт. К наиболее опасным преступлениям против власти было отнесено похищение казны[248].

Кроме того, указ требовал доносить о всяком злом умысле самому государю или у него «на дворе, без всякого страха, ибо доносчикам, как примеры показывают, всегда было жалованье, а о протчих делах доносить, кому те дела поручены, а писем не подметывать»[249].

По указу от 1718 г. в качестве «государева слова и дела» стали рассматриваться только всякий злой умысел против персоны его величества, возмущение и бунт[250].

Нормы гл. VII «О службе всяких ратных людей Московского государства» в целом предусматривали обеспечение несения военной службы. Однако в рамках этого некоторые из них регулировали ответственность за посягательства на честь и достоинство бояр и воевод и интересы правосудия, совершаемые ратниками. В частности, согласно ст. 12 «а будет кто на бояр и на воевод в посулех[251] учнет бити челом государю ложно, затеяв напрасно, и сыщется про то допряма, и тем за боярское и за воеводъское бесчестие и за ложное их челобитье чинити жестокое же наказание, что государь укажет»[252]. Выражаясь современным языком, устанавливалась ответственность за ложный донос царю по обвинению бояр и воевод во взяточничестве.

Глава X «О суде», пожалуй, одна из самых объемных, объединяет 287 статей из 967 статей Соборного уложения[253].

Как уже указывалось, органы административного управления и суд в рассматриваемый период времени (середина XVII в.) институционально не выделялись, правосудие осуществлялось органами власти и управления (царем, Боярской думой, приказами), ими же приводились в исполнение судебные решения. Поэтому на данном этапе развития русского государства и права не было оснований для обособления таких объектов уголовно-правовой охраны, как интересы правосудия и порядок управления. В дореволюционной литературе преступления, консолидированные в указанной главе, предлагалось считать направленными против порядка управления и суда[254].

Статьей 27 гл. X Уложения открывается большой раздел норм об оскорблении представителей духовенства (в гл. I идет речь об оскорблении церкви и религии). В ней предусмотрена ответственность за наиболее тяжкое преступление из числа указанных – оскорбление патриарха, совершенное представителями верхушки господствующего класса (специальной нормы об оскорблении царя Уложение не содержало; подобные деяния карались в соответствии с нормами гл. II). В других статьях (28–82) регламентировалась ответственность за оскорбление духовенства. Она зависела от разных обстоятельств, в том числе места в иерархии русской православной церкви, географического положения монастыря, его значения и т. д.

Столь большой законодательный массив, посвященный защите доброго имени служителей церкви, вероятно, отражает традицию, заложенную еще Русской Правдой, в которой кодекс чести занимал ее значительную часть. Этим же можно объяснить расположение законодательного материала в Уложении в целом: вначале указаны нормы об ответственности за оскорбление, а затем – иных посягательствах на личность потерпевшего.

Представители светской власти в качестве потерпевших выступали в двух случаях: а) при совершении в отношении них преступлений по личным мотивам (например, «а будет учинитца ссора межь бояр и окольничьих и думных людей, и кто из них кого обесчестит непригожим словом, и на тех по суду или по сыску, править бесчестье по государевому указу» – ст. 90); в этом случае ответственность дифференцировалась в зависимости от статуса как оскорбленного, так и оскорбителя; б) при совершении в отношении них преступления в связи с выполнением ими служебных обязанностей.

Так, в ст. 92 Уложения говорится: «А будет бояр и околничих и думных людей обесчестит кто словом гостиные и суконные и черных сотен и слобод тяглой человек, или стрелец, или казак, или пушкарь, или монастырской слуга, или иных чинов люди, кто ни будь, или холоп боярской, а по суду и по сыску сыщетца про то допряма, и их за боярское и околничих и думных людей бесчестье бить кнутом, да их же сажать в тюрьму на две недели». Данная норма защищала честь представителей власти, являющихся членами Боярской думы; этим объясняется и строгость санкции. Она особенно заметна при сравнении с санкцией нормы, предусмотренной ст. 93 Уложения, которой предусмотрена ответственность за нарушение чести и достоинства лиц, занимающих во властной вертикали более низкое место, – стольников, стряпчих, дьяков, подьячих и иных «всяких чинов людей, которые государевым денежным жалованьем верстаны». За совершение первого преступления полагались битье кнутом и двухнедельное тюремное заключение; за совершение второго – «бесчестье», т. е. денежное возмещение в пользу оскорбленного.

Наказания за посягательство на честь и достоинство верхушки феодалов сопоставимы с наказаниями, применяемыми за оскорбление «черного» духовенства, при этом «бесчестье» при совершении преступления в отношении служителей церкви выражается в фиксированных суммах, в остальных случаях, как правило, устанавливается указом государя.

Еще на одно обстоятельство, на наш взгляд, следует обратить внимание. По Соборному уложению защищается честь и достоинство не только представителя власти и духовенства, но и его близких (ст. 95).

В ст. 105–106 Уложения закреплены нормы, целью которых является охрана интересов правосудия и соответственно обеспечение безопасности чиновников, осуществляющих судебные функции (их аналоги имеются и в действующем российском уголовном законе). Например, ст. 105 гласит: «А кого судьи велят поставити к суду, и истцу и ответчику, став перед судьями искати и отвечати вежливо и смирно и не шумко, и перед судьями никаких невежливых слов не говорити и межь себя не бранитися. А будет перед судьями истец или ответчик межь себя побранятся, и кто кого из них обесчестит непригожим словом, и того, кто перед судьями кого обесчестит словом, за судейское бесчестие посадити в тюрьму на неделю. А кого он словом обесчестит, и тому велеть на нем доправити[255]бесчестие по указу. А будет кто кого перед судьями з дерзости рукою зашибет, а не ранит, и на том велеть тому, кого он зашибет, доправить бесчестье вдвое. А будет он перед судьями на кого замахнется каким ни буди оружьем, или ножем, а не ранит, и ему за то учинити наказание бити, батоги, а будет ранит, и его бити кнутом. А будет раненой от тоя раны умрет, или он в те же поры на суде его убьет до смерти, и его за то самого казнити смертию же безо всякия пощады; да и с тех убойцовых животов и с вотчин взяти убитого кабальные долги. А будет учнут бити челом жена или дети о бескабальных долгех, и им в том отказати. А будет такой убойца с суда уйдет и учинится силен, поймати себя не даст, и такова, где ни буди поимав, по тому же казнити смертию. А будет он перед судьями кому раны учинит, или кого убьет до смерти, бороняся от себя, для того, что тот, кого он ранит, или убьет, сам его перед судьями наперед учал бити, а скажут про то судьи, и такова никакою казнию не казнити, по тому что он то учинил, бороняся от себя»[256].

Данная норма имеет комплексный характер. Во-первых, в ней описаны разного рода нарушения правил поведения: неуважение к суду; оскорбление участников процесса; причинение побоев; демонстрация (угроза) оружия; убийство участника процесса. Во-вторых, указаны условия правомерности причинения вреда посягающему; иначе говоря, обстоятельства, исключающие преступность причинения вреда здоровью потерпевшего или лишения его жизни. В-третьих, определена судьба долгов виновного.

Статья 106 Уложения регулирует ответственность за посягательства на судью. В содержащейся в ней норме говорится о четырех видах деяний:

1) оскорблении («а будет кто ни буди, пришед в которой приказ к суду, или для иного какого дела, судью обесчестит непригожим словом…»);

2) причинении вреда здоровью («а будет кто судью чем зашибет, или ранит…»);

3) посягательстве на жизнь («а будет кто судью в приказе, или где ни буди убьет до смерти…»);

4) уклонении от правосудия («а будет тот убойца судью раня, или, убив, до смерти, куды збежит…»).

Пожалуй, ни в одной из норм Уложения столь явно не подчеркиваются обстоятельства места совершения преступления – «в приказе»; этот же признак характеризует обстоятельства времени – при исполнении судьей своих обязанностей. Здесь, правда, следует сделать оговорку: убийство судьи карается по ст. 106 Уложения независимо от того, где исполнено деяние. Вероятнее всего, этому могут быть два объяснения. Первое: «судья признавался символом правосудия…»; он таким оставался «даже и в том случае, если деяние было совершено не в связи с судебной деятельностью»[257].

Второе: не явно отраженный в законе мотив посягательства. Законодатель, указав на возможность убийства судьи не «в приказе», а в другом месте, тем самым хотел подчеркнуть единый подход к оценке действий виновного, посягающего на судью в связи с выполнением им обязанностей по отправлению правосудия независимо от места посягательства. Исходя из системного толкования ст. 106 Уложения, подобная трактовка рассматриваемого исключения, сделанного в ее тексте, представляется вполне допустимой. Мотивом такого рода деяния может выступать месть за деятельность судьи или цель – воспрепятствовать реализации его функций в соответствии с законом.

Особая группа преступлений отражена в ст. 139–141 Уложения. Речь идет о различных формах неповиновения органам государственной власти, представители которых (пристав, недельщик[258], понятой[259]) осуществляют процессуальное принуждение (установление места нахождения лица и доставление его в суд).

Личность пристава и недельщика охранялась ст. 142 Уложения. Как и многие другие статьи данного акта, она, по сути, являлась комплексной. Во-первых, предусматривалась ответственность за два вида оскорбления действием: виновный «учнет… пристава, или сына боярского бити сам, или велит кому его бити мимо себя людям своим или християном, или кому нибуди…» либо он «…наказную и приставную память[260], или государевы грамоты отоимет и издерет». Первое из указанных преступлений нельзя рассматривать как посягательство на физическую неприкосновенность чиновника, поскольку в самом тексте ст. 142 Уложения содержится обобщающая характеристика деяния: «…и тем он приказных людей, от которых тот пристав послан будет, обезчестит…». Во-вторых, в указанной статье дано описание убийства недельщика или понятого. «Очевидно, сопротивление феодалов-земледельцев “приказным людям”, способствующим отправлению правосудия, было отнюдь не редким явлением, на что, в частности, указывает прямое предписание о необходимости удовлетворения долговых обязательств потерпевшего за счет имущества виновного (а кабальные долги побитых взятии с поместья его и с вотчин и с животов)»[261].

Изложенное позволяет сделать следующий вывод: Соборное уложение 1649 г. существенно усиливает уголовно-правовое обеспечение функционирования власти и защиту ее представителей в связи с выполнением ими своих служебных обязанностей. В этих целях оно берет под охрану их честь, достоинство, здоровье и жизнь; наказание, предусмотренное за нарушение запретов, дифференцировано по различным основаниям: занимаемой должности потерпевшего, его социального статуса, обстоятельств совершения преступления и т. д. Одним словом, Уложение, обобщив прежний законодательный материал, исходя из социально-экономической формации, создал в целом эффективный уголовно-правовой механизм, обеспечивающий функционирование власти, физическую и психическую неприкосновенность чиновников.

Отсутствие суда как самостоятельного государственно-институционального образования не дает оснований выделять правосудие в самостоятельный объект уголовно-правовой защиты. В связи с этим вызывает сомнение обоснованность выводов А. А. Рожнова о наличии в Уложении системы преступлений против правосудия, в которую входили «как “классические”, известные еще Судебникам преступления, так и некоторые новые правонарушения, которые законодатель счел необходимым объявить уголовно противоправными»[262].

В. Строев, характеризуя санкции, в том числе за анализируемые преступления, пишет, что на первый взгляд Соборное уложение представляется «почти чудовищем, кровожадным и до невероятности свирепым». Но оно «свирепо и кровожадно единственно потому, что есть выражение века, в котором слабость законной власти и необузданная дерзость развращенной воли породили дух совершенного безначалия и худопонятой вольности». По мнению автора, так называемые нравственные наказания не могли оказать надлежащего воздействия на народ «столь развращенный, как русские в XVII столетии». В. Строев видит в Уложении две характерные черты: «истинно евангельскую кротость правил» и «неумолимо суровую свирепость мер понуждения», которые однако «свирепы только для виновных, для непокорных»[263]. Близок к подобной оценке Ф. Морошкин, считавший, что «неограниченная власть царя… была чаянием всей нашей истории», а Соборное уложение освятило древний обычай «в судебный приговор, утверждающий самодержавие царей и беспредельное повиновение народа»[264].

Апологетика Соборного уложения и ее цель, как представляется, очевидны: оправдать жестокость Уложения, причем несмотря на то, что к этому времени еще была свежа в памяти современников расправа царизма над декабристами.

На наш взгляд, явные преувеличения в оценке санкций допускает В. Линовский. По его мнению, «…наказание получает определенность, а обычай и судебная практика теряют силу самостоятельного источника юрисдикции»[265]. Это утверждение верно лишь отчасти, причем в сравнении с предыдущими законодательными актами, в частности с судебниками XV–XVI вв.: наказание действительно очерчивалось более четко. Однако и после введения в действие Соборного уложения за преступления против власти применялись наказания, которые не были предусмотрены законодательством. Кстати сказать, примеры этого приводит сам же В. Линовский. Вероятно, автор, утверждая подобное, не учитывал правоприменительную деятельность судебных учреждений феодального государства, практику приказных судей, характерной чертой которых было господство произвола и всякого рода злоупотреблений.

Я. Г. Есипович, полемизируя с В. Линовским, наоборот, обоснованно обращает внимание как раз на неопределенность многих санкций, и в первую очередь за преступления против власти («как государь укажет», «учинить жестокое наказание» и т. д.), характерную жестокость наказаний («наказати без пощады», «нещадно», «безо всякия милости» и др.). «Цель устрашения при наказании присутствует и в Уложении, как и в других современных законодательствах», – пишет Я. Г. Есипович[266]. Эта необычайная суровость видна и в отношении закона к подозреваемому в преступлении: Уложение «всегда охотнее верит виновности, чем невиновности подсудимого: виновности оно поверит и на слово, а чтоб усомниться в ней, оно предписывает пытать “и в первые и в другие и в третии накрепко”»[267].

Смертная казнь предусмотрена Уложением за ряд преступлений, и в первую очередь за посягательства на царя, деятельность институтов государственной власти и ее представителей[268], причем сроки приведения приговора в исполнение и процедура казни (например, ее публичность) зависели от характера преступления. Государственных преступников казнили вскоре же после постановления приговора.

В дореволюционной литературе давались разные оценки как Соборного уложения в целом, так и его норм, имевших цель охраны власти. Например, В. Линовский очень высоко оценивал данный акт. Он, в частности, писал: «Значение Уложения, как уголовного кодекса, чрезвычайно важно: в нем встречаем выражение борьбы начал римского права, принесенного из Греции после того, как Россия была озарена светом христианского учения, с началами уголовного права, развившимися в возрожденной Европе. Борьба этих двух начал составляет отличительную черту древнего русского уголовного права не только до Уложения, но до Воинских Артикулов, с изданием которых начинается новый период для русского уголовного права – период, в котором Великий Преобразователь России познакомил отечество наше с результатами трудов итальянской и немецкой практики. Соединение Уложения с Воинскими Артикулами поставило уголовное право в России на высокую ступень, так что эти два кодекса долго удовлетворяли требованиям своего времени…»[269].

Более критично оценивает Уложение, например, Г. Г. Тельберг, пожалуй, первым указав на собственно пробелы законодательного акта, в том числе в охране власти уголовно-правовыми средствами. Так, он насчитал несколько пробелов:

во-первых, московское право не восприняло принцип nullum crimen sine lege, в связи с этим Уложение допускало аналогию, а вернее – возможность выбора ответственности за политическое правонарушение по усмотрению власти;

во-вторых, указанный выбор определялся целью уголовного закона; поскольку целью уголовно-правового воздействия выступало устрашение, то законодатель указал в Уложении лишь наиболее тяжкие преступления, караемые сметной казнью;

в-третьих, в таком решении имелся политический расчет: включив в Уложение политические преступления, совершение которых влекло смертную казнь и конфискацию имущества, законодатель тем самым облек в законную форму личный царский произвол в определении тягчайших преступлений;

в-четвертых, сказанным выше объясняется подбор преступлений, включенных в гл. II Уложения; был прямой политический расчет обойти молчанием наказуемость «непристойных слов»; если бы подобного рода деяния были описаны в законе, то это могло бы стеснить произвол царской власти, непосредственно осуществлявшей по таким делам «правосудие».

С точки зрения современного уголовного права можно сделать следующий вывод: Соборное уложение отражает требования дворян и посадской верхушки, которые вытекают из условий развития русского феодального государства XVII в., законодательно закрепляет усиленную уголовно-правовую охрану царской особы и господствующих сословий.

§ 5. Охрана власти по законодательству Петра I

Соборное уложение 1649 г., новоуказные статьи продолжали действовать в начале XVIII в., но многие законодательные установления XVII в. после проведенных государственных преобразований фактически потеряли силу, к тому же и применявшиеся нормативные акты уже не в полной мере соответствовали складывавшейся абсолютной монархии.

П. С. Ромашкин обращает внимание на законодательную активность Петра I (1672–1725), в том числе в области уголовного права[270]. Достаточно сказать, что за период его самостоятельного правления (с 1689 по 1725 г.) издано только 392 указа уголовно-правового характера или в среднем по 14 в год. Кроме того, многие уголовно-правовые нормы содержались в других актах, посвященных регулированию иных отношений (например, Генеральный регламент 1720 г. и др.)[271].

Петр I неоднократно пытался коренным образом изменить уголовное законодательство. Так, указом 1695 г. всем приказам поручалось составить выписки из статей, которые могли бы пополнить Уложение и новоуказные статьи. В 1700 г. был издан указ о создании нового Уложения (оно не было подготовлено); в 1714 г. – новый указ о составлении Уложения (он также остался нереализованным).

Наибольший интерес из законодательного наследия Петра I представляет Артикул[272]воинский 1715 г. с кратким толкованием[273], вошедший в Воинский устав.

Многие дореволюционные ученые отрицали самостоятельный характер Артикула, считая его переводом на русский язык иностранного закона. Например, Н. Д. Сергеевский писал: «В 1716 году 30 марта издается Воинский устав, в составе которого уголовному праву принадлежат: патент о поединках, артикул воинский и краткое изображение процессов. Этот новый кодекс из западно-европейского материала, преимущественно германского. Можно думать с достоверностью, что первоначальный проект писался на немецком языке, а потом с него уже сделан был русский перевод»[274]. По этому поводу более конкретен Н. С. Таганцев, указывавший: «Воинский артикул заимствован из иностранных источников, а именно в основу его положены шведские артикулы Густава Адольфа в их позднейшей обработке 1683 г. (при Карле XI), но со значительными отступлениями как в системе наказаний, так и в определительной части; кроме того, в артикуле прибавлены толкования на статью. Все эти изменения и дополнения давались по разнообразным европейским уголовным законам, включая сюда и имперские немецкие законы, и уставы датский и голландский, и ордонансы Людовика XIV»[275].

Советский ученый П. П. Епифанов, исследовавший историю создания Артикула воинского, наоборот, считает его оригинальным памятником русского права, сыгравшим значительную роль в развитии уголовного законодательства России. Он установил более 70 поправок, внесенных лично Петром I в подлинную рукопись Артикула, многие из которых приводили содержание документа в соответствие с ранее изданными указами[276].

Представляется убедительным утверждение А. Филиппова, ссылающегося на труды П. О. Бобровского, что даже внешнее сличение артикулов Петра I и Густава-Адольфа показывает «сходство в общем плане, в одинаковом наименовании глав, в порядке подбора и распределении материала по главам… наш законодатель принимал за образец шведские военные артикулы. Рассмотрение содержания того и другого “Артикула” все более подтверждает этот вывод»[277].

По мнению П. С. Ромашкина, Артикул воинский не предназначался для общих судов[278], хотя помимо военных фактически применялся и в судах общей юрисдикции, причем вплоть до первых десятилетий XIX в. «Уголовные законы Петра Великого, – писал П. О. Бобровский, – получили применение и в гражданских судах, следовательно, они действовали во всем государстве»[279]. Так же считал В. Н. Латкин, отмечавший, что Артикул воинский применялся «не только в военных судах и по отношению к одним военным, но и в гражданских судах по отношению ко всем остальным разрядам жителей»[280].

Таким образом, для характеристики уголовно-правовой защиты власти исторически и методологически является приемлемым обращение к Артикулу воинскому[281].

При оценке содержащихся в нем уголовно-правовых норм, на наш взгляд, следует иметь в виду то, что в уголовном законодательстве периода становления абсолютизма частично изменились приоритеты уголовно-правовой охраны отдельных видов управленческой деятельности аппарата государства, в частности особое внимание уделялось защите властно-распорядительной деятельности должностных лиц вооруженных сил страны. В связи с этим «глава третья – о команде, предпочтении и почитании вышних и нижних офицеров, и о послушании рядовых» была посвящена уголовно-правовому обеспечению функционирования армейской (военной) власти.

В приговорах, описанных в литературе, чаще всего встречается упоминание артикулов 19 и 20. В арт. 19 говорится: «Есть ли кто подданный войско вооружит или оружие предприимет против его величества, или умышлять будет помянутое величество полонить или убить, или учинит ему какое насилство, тогда имеют тот и все оныя, которыя в том вспомогали, или совет свой подавали, яко оскорбители величества, четвертованы быть, и их пожитки забраны.

Толкование. Такое же равное наказание чинится над тем, которого преступление хотя к действу и не произведено, но токмо его воля и хотение к тому было, и над оным, которой о том сведом был, а не известил».

В арт. 20 сказано: «Кто против его величества особы хулительными словами погрешит, его действо и намерение презирать и непристойным образом о том рассуждать будет, оный имеет живота лишен быть, и отсечением главы казнен.

Толкование. Ибо его величество есть самовластный монарх, который никому на свете о своих делах ответу дать не должен. Но и силу власть имеет свои государства и земли, яко христианский государь, по своей воле и благомнению управлять. И яко же о его величестве самом в оном артикуле помянуто, разумеется тако и о его величества цесарской супруге, и его государства наследии»[282].

Указанные нормы предусматривают ответственность за преступления, ранее именовавшиеся «государевым словом и делом», т. е. государственными. По своей конструкции они выгодно отличаются от норм гл. II Соборного уложения, содержащих описание такого же рода деяний; во-первых, они более конкретны; во-вторых, четче проводят различие между разными видами посягательств на безопасность государя, территориальную целостность государства.

Артикулы 19 и 20, а также арт. 18[283] определяют суть абсолютной власти монарха, причем в толковании к артикулу 20 по тому времени дается столь точное ее определение, что оно сохранилось на весь период существования абсолютизма в России.

В арт. 19 дается описание нескольких преступлений[284]: государственной измены; вооруженного выступления против царя; действий, направленных лично против монарха.

Пожалуй, впервые законодательно дифференцирована роль виновных в совершении преступления, выделены главные виновники и соучастники, «…которыя в том вспомогали, или совет свой подавали…». Наказывались они одинаково: «четвертованы быть, и их пожитки забраны».

Преступным признано обнаружение умысла («голый умысел») на совершение одного из указанных в арт. 19 преступлений, причем толкование к артикулу содержит его вполне четкое определение: «преступление хотя к действу и не произведено, но токмо его воля и хотение к тому было».

Как и по Соборному уложению, недоносительство по тяжести фактически приравнивалось к совершению преступления, о котором не осуществлялся донос; об этом свидетельствует имеющееся в тексте словосочетание «такое же равное наказание чинится над тем… которой о том сведом был, а не известил».

Надо иметь в виду, что Артикул воинский выделяет (пусть иногда и не очень четко) формы вины: умысел, неосторожность (последняя называется по-разному). Кроме того, в нем упоминается случайное причинение вреда, которое не влечет ответственности.

Из законодательной формулировки видно, что недоносительство признавалось уголовно наказуемым при наличии только умысла («сведом был»)[285].

Как явствует из арт. 20, к преступлениям против «государева слова и дела» также относятся оскорбление царя, осуждение его действий или намерений. Толкование к артикулу по своей сути фактически является самостоятельной нормой, расширяющей круг потерпевших: виновные подлежали ответственности по данному артикулу и в том случае, если указанные действия совершены в отношении супруги и детей царя.

Артикулы 21–35 существенно отличаются от рассмотренных выше. Они связаны с военной реформой, в частности с введением Устава воинского Петра I. Устав требовал неукоснительного исполнения приказов вышестоящих военачальников, запрещал их обсуждение, что нашло отражение в указанных артикулах. Кроме того, Устав определял четкую субординацию воинских чинов, положение иных лиц в армии – судей, комиссаров, интендантов и др.

Уголовно-правовые запреты охватывали широкий диапазон деяний. Устанавливалось наказание за нарушение установленной в армии дисциплины, оскорбление вышестоящих воинских начальников, выступление против их власти. Например, арт. 21 и 22 предусматривают ответственность за оскорбление «фелтмаршала или генерала». Согласно арт. 24 «буде кто фелтмаршала или генерала дерзнет вооруженною или невооруженною рукою атаковать, или оному в сердцах противитися, и в том оный весма обличен будет, оный имеет (хотя он тем ружьем повредил, или не повредил) для прикладу другим, всемерно живота лишен, и отсечением главы казнен быть. Такожде и тот живота лишен будет, который в сердцах против своего начальника за оружие свое примется». Преступление относится к числу вооруженных посягательств на военачальников, могло быть совершено в любое время и в любом месте, однако если это произошло во время похода на неприятеля или в лагере, где расставлены караулы, оно влекло более строгое наказание.

Как видно из артикула, мотив деяния не обязательно должен быть обусловлен служебной деятельностью потерпевшего. Указанные действия могут быть совершены и по личным побуждениям («…в сердцах против своего начальника за оружие свое примется»). Причем, выражаясь современным языком, виктимность поведения потерпевшего для оценки действий виновного лица не учитывалась. На это прямо обращается внимание в толковании к артикулу. «По сему артикулу никакой офицер, ни солдат не может оправдатися, хотя с ним от фелтмаршала и генерала непристойным образом поступлено будет, и ему от них некоторым образом оскорбление славы учинится. Ибо почтение генеральству всеконечно и весьма имеет ненарушимо быть. Однакоже таковому обиженному свободно есть о понесенном своем безчестии и несправедливости его величеству, или ином пристойном месте учтиво жалобу свою принесть, и тамо о сатисфакции и удоволствовании искать и ожидать оныя».

Аналогичным образом решался вопрос об обеспечении безопасности полковых офицеров (арт. 25).

Преступной признавалась угроза причинения физического вреда представителям младшего начальствующего состава – сержанту, фуриеру[286], каптенармусу[287], капралу. Ответственность дифференцировалась в зависимости от обстоятельств времени и места совершения преступления. Как и по арт. 24, более строгое наказание предусматривалось, если «…случится сие в походе против неприятеля, или в лагере, в котором караулы розставлены…». При таких обстоятельствах виновный подлежал казни, во всех остальных случаях предусматривалось жестокое наказание – шпицрутены[288].

Группа норм обеспечивала обязательность приказа или распоряжения начальника. В арт. 27–29 описаны уголовно наказуемые виды неисполнения указаний военного начальства, они отличаются по форме вины и обстоятельствам времени совершения деяния. Так, в первом из указанных артикулов предусмотрена ответственность за умышленное неисполнение приказа командира. О форме вины свидетельствуют слова «…он того из злости или упрямства не учинит, но тому нарочно и с умыслом противитися будет…». Ответственности подлежали как офицеры, так и солдаты. В арт. 28 субъективная сторона деяния сформулирована иначе: «…от лености, глупости или медлением, однакож без упрямства, злости и умыслу…». Таким образом, имеется в виду неосторожное преступление.

О разной степени общественной опасности указанных деяний свидетельствуют и санкции данных норм. По арт. 27 виновный, независимо от его воинского чина, наказывался смертной казнью, по арт. 28 – исходя из обстоятельств совершенного преступления, либо увольнялся из армии, либо временно отстранялся от службы (все это время должен был проходить службу в качестве рядового).

Определенный интерес представляет толкование к арт. 28, в котором говорится: «такожде долженствует оный офицер, которому указ дастся, по оному указу весма поступать, и отнюдь из того, что уронить или умедлить, или что прибавить да не дерзает, хотя б и доброе окончание тому делу было. Однакож он по вышереченному артикулу достойно себя наказание учинил». Из этого толкования видно, что ответственность не зависела от последствий неисполнения приказа или распоряжения, достаточным являлся сам факт отказа от его реализации.

Как уже указывалось, приказы военачальников не могли обсуждаться подчиненными, «ибо, – как сказано в толковании к арт. 29, – начальнику принадлежит повелевать, а подчиненному послушну быть. Оный имеет в том, что он приказал, оправдатся, а сей ответ дать, како он повеленное исправил».

Тяжкие преступления против власти сосредоточены в «главе семнадцатой – о возмущении, бунте и драке». В частности, запрещены все «непристойные подозрительные сходбища и собрания воинских людей» (арт. 133). Ответственности за попустительство подлежат офицеры, допустившие указанные собрания (арт. 134), а за недоносительство – лица, которые «…слышали, или таковые письма читали… а надлежащем месте или офицерам своим не донесли» (арт. 136).

В арт. 137 выделяются три вида преступления против власти: бунт, возмущение и упрямство. Норма является назывной, поэтому вызывает недоумение утверждение, что «арт. 137 в отличие от арт. 133–136 четко формулирует сам состав государственного преступления…»[289].

По артикулу совершение данного деяния «без всякой милости имеет виселицею быть наказано». В толковании к артикулу указывалось: «В возмущении надлежит винных на месте и в самом деле наказать и умертвить. А особливо, ежели опасность в медлении есть, дабы чрез то другим страх подать, и оных от таких непристойностей удержать (пока не разширитца) и более б не умножилось».

Цели подобной расправы очевидны, да их, пожалуй, не скрывают и составители Артикула – во-первых, это устранение бунта, во-вторых, ограничение численности его участников.

В эпоху Петра I была реформирована вся система судопроизводства[290]. Впервые предпринята попытка отделения суда от административного управления, хотя эта идея, как отмечает В. Н. Латкин, не была последовательно реализована[291]. Согласно законодательным установлениям, например, губернаторы должны были контролировать деятельность судебных органов, на многие органы государственного управления возлагались функции правосудия[292]. Судебными функциями обладал сам царь[293], Сенат, приказы и коллегии (по преступлениям по должности). Юстиц-коллегия являлась апелляционной инстанцией для нижестоящих судов (по ряду категорий дел выступала судом первой инстанции). В губерниях были учреждены ландрихтеры (1713 г.)[294]. С 1717 г. территория страны была разделена на судебные округа, в которых создавались надворные суды. В стране функционировали так называемые нижние суды. По ряду дел в отношении крепостных крестьян судебные функции осуществляли помещики. В городах полномочия суда выполнялись магистратами и Главным магистратом.

Деятельность органов власти по отправлению правосудия требовала в том числе уголовно-правового обеспечения. Исходя из этого, становится понятным включение в такой специфический нормативный акт, каким является Артикул воинский, ряда норм, а также трех глав, посвященных различным аспектам правосудия. Так, в арт. 34 указывается: «Никто да не дерзает судей, комиссаров и служителей провиантских, такожде и оных, которые на экзекуцию присылаются, бранить и в делах принадлежащих их чину противится, или какое препятствие чинить, но оным всякое почтение воздавать. Кто погрешит против того, имеет в том прощения просить, или заключением наказан, или по состоянию дела, чести и живота лишен быть».

Конечно, однозначно нельзя утверждать, что структура глав и норм Артикула воинского учитывала характер и степень общественной опасности деяний. Вместе с тем включение указанной нормы в гл. 3 свидетельствует о том, какое значение придавалось деятельности лиц, поименованных в арт. 34. В толковании к данному артикулу это прямо подчеркивается: «Понеже таковыя особы все обретаются под его величества особливою протекциею и защитою, и кто в делех, принадлежащих их чину противное учинит, оный почитается, якобы он его величества протекцию презрил».

«Глава двадцать вторая – о лживой присяге и подобных сему преступлениях» вопреки своему названию объединяет нормы о деяниях, посягающих на разные объекты (например, финансовые отношения – фальшивомонетничество; интересы потребителей – обмер и обвешивание и т. д.), в том числе на порядок государственного управления и интересы суда (лживая присяга и лжесвидетельство).

Защита государственного управления представлена двумя нормами. Во-первых, предусматривалось наказание, «ежели кто с умыслу, лживое имя или прозвище себе примет, и некоторый учинит вред, оный за безчестнаго объявлен и по обстоятельству преступления, наказан быть имеет» (арт. 202). Ответственность связывалась с умышленным характером деяния и его последствиями. При отсутствии указанных признаков изменение имени не признавалось правонарушением. Данное условие прямо оговорено в толковании к артикулу: «А ежели кто без обмана и без всякаго вредительнаго намерения, но от страху себе наказания на теле или живота лишения, имя свое переменит, оного никако не надлежит наказывать. И такое ему пременение имя не в правах допущаетца, и не запрещается».

Размер и вид наказания в артикуле не определены, следовательно, они полностью входили в усмотрение судьи.

Во-вторых, признавалось опасным посягательством срывание и порча правительственных указов и распоряжений как деяния, посягающие на авторитет власти. О важности данной нормы, по свидетельству Н. А. Воскресенского, говорит и то, что арт. 203, предусматривающий ответственность за указанное деяние, правил лично Петр I[295]. В этом артикуле сказано: «Ежели кто явно прибитые указы, повеления нарочно и нагло раздерет, отбросит, или вычернит, оный посланием на каторгу с жестоким наказанием или смертию, а ежели небрежением каким, то денежным штрафом, тюрмою, шпицрутеном и прочим, по великости преступления, наказан быть имеет».

Наказание зависит от формы вины. При наличии умысла виновный отправлялся на каторгу и жестоко наказывался (вероятно, в этом случае имелись в виду телесные наказания), а при особой тяжести содеянного подлежал смертной казни. Неосторожная форма вины влекла наказание «мягче» – наложение денежного штрафа, заключение в тюрьму, шпицрутены. Суду предоставлялось право назначать и иные виды наказания, на этот счет артикул содержал специальное указание («прочим, по великости преступления»).

Характеризуя рассматриваемое деяние, В. М. Клеандрова пишет: «В составе этого преступления был очень важен умысел (нарочно и нагло), так как он означал сопротивление государственной власти, нарушение политического режима»[296]. Утверждение автора представляется неточным. Политический режим как совокупность средств и способов осуществления государственной власти, выражающих ее содержание и характер, не мог быть нарушен срыванием и порчей правительственных указов и распоряжений.

Суровость наказания, предусмотренного арт. 203, в принципе отражает общую тенденцию времени правления Петра I жестоко карать всех преступников, посягающих на государственную власть и ее атрибуты. В специальном указе царя (24 апреля 1713 г.) по этому поводу было заявлено: «Сказать во всем государстве, дабы неведением нихто не отговаривался, что все преступники и повредители интересов государственных с вымыслу… без всякия пощады казнит смертью…»[297].

Артикул 204 «главы двадцать третьей – о палаче и профосах» посвящен защите личности представителя власти, осуществляющего функции военной полиции, по исполнению приговора суда и др. «Никто да не дерзает генералу-гевальдигеру[298], профосам[299] и протчим судейским служителям, во управлении чина их, и когда оныя захотят взять винного, возбранять и воспрепятствовать, ниже б им противитися, ниже на палача каким образом нападать, когда он какую казнь по указу отправлять будет, под потерянием живота». С. А. Цветков, на наш взгляд, ошибается, заявляя, что данный артикул не имеет санкции[300]. Во-первых, непосредственно в его тексте содержится указание на «потеряние живота», что означает смертную казнь. Во-вторых, содержание артикулов нельзя трактовать в отрыве от имеющегося толкования к нему. А в последнем указано, что потерпевшие – «…суть слуги началства; и ежели им что непристойное учинится, почитается властно, якобы высокому началству самому сие приключилось, и в отправлении должности их помешано»[301]. Любое же посягательство на «высокое начальство» согласно Артикулу воинскому каралось смертной казнью.

Многие нормы Артикула воинского в том или ином виде встречаются в Уставе морском 1720 г.[302]

Таким образом, можно сделать вывод, что уголовное право петровской эпохи сделало значительный шаг в разработке основных положений учения о преступлении и наказании вообще, в уголовно-правовой охране власти в частности. Однако уровень уголовно-правовой доктрины еще не позволял систематизировать посягательства по их социальной направленности, объекту преступления. Это особенно заметно по отношению к рассматриваемым деяниям. В Артикуле воинском, как и в прежнем законодательстве, власть как таковая и интересы ее ветвей (законодательной, судебной и исполнительной) в качестве объекта самостоятельной уголовно-правовой охраны не выделяются, нормы, направленные на защиту указанных отношений, как правило, размещаются в разных структурных частях закона, в достаточно произвольной последовательности. Причем так же делалось и после Петра I. Достаточно обратиться, например, к Уставу благочиния и полицейскому 1782 г.[303] В ст. 229 Устава говорится о запрещении «учинять уголовные преступления против правосудия вообще»[304]. Вероятно, и не было социальной потребности в выделении указанных объектов защиты, коль скоро при абсолютизме все функции власти сосредоточены в конченом счете в руках одного человека – царя.

Вместе с тем обращает на себя внимание отношение законодателя к оценке различных форм посягательства на власть. Деяния, направленные на основы власти, порядок управления и интересы правосудия, в нормативных правовых актах представлены достаточно широко; составы преступлений неплохо проработаны и отражены в законе (с учетом уровня развития русского уголовного права, законодательной техники и опыта зарубежных стран). Но при этом посягательства на лиц, обладающих властными полномочиями, в связи с выполнением ими своих функций, в самостоятельные преступления не выделены; законодатель их оценивает как деяния против жизни и здоровья, чести достоинства лица. В целом же «…сопротивление властному… воздействию имеет типовые формы выражения, то есть обладает неким онтологическим статусом. Качество закрепления этих форм в законодательстве обусловлено конкретно-историческими условиями жизни общества и в немалой степени состоянием юридической техники…»[305].

§ 6. Охрана власти по Уложению о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г

Первая половина XIX в. характеризуется разложением крепостнического строя в России, развитием основ капиталистических отношений. Оставаясь абсолютной монархией, царизм вынужден был уделять значительное внимание укреплению государственного аппарата, приспосабливать его к новым условиям. Во главе громадного и разветвленного механизма управления страной по-прежнему стоял император, который опирался на большую армию чиновников. Роль Правительствующего сената уменьшилась, по сути, он превратился в высшее судебное учреждение страны, а его департаменты – в высшие апелляционные инстанции для судов губерний. Получил законодательное оформление Комитет министров.

В целом право служило целям дальнейшего укрепления феодально-крепостнического строя, вместе с тем царизм в определенной степени считался с интересами развивающейся торговой и промышленной буржуазии. Со времени принятия Соборного уложения 1649 г. накопилось значительное количество актов, находившихся в ряде случаев в противоречии друг с другом, а главное, не отражавших в достаточной мере потребностей общественно-экономического развития. Попытки кодификации законодательства терпели неудачу. Лишь в 1830 г. Полное собрание законов Российской империи было подготовлено и напечатано. Одновременно велась работа по составлению Свода действующих законов. В 1832 г. Свод законов Российской империи опубликован и с 1835 г. веден в действие[306].

Свод законов интегрировал нормы уголовного законодательства в первой книге XV тома. Книга состояла из 11 разделов, разделы из глав, главы делились на статьи (всего было 765 статей). В законодательной технике России при подготовке уголовного кодекса впервые был применен пандектный принцип его построения, т. е. были обособлены его общая и особенная части.

Однако вскоре после опубликования Свода законов было обнаружено немало несогласованных и противоречивых норм, многие из которых к тому же не отвечали сложившимся политическим, идеологическим, экономическим, социальным реалиям. Руководство подготовкой нового уголовного законодательства осуществлял М. М. Сперанский, однако «Проект нового уложения о наказаниях уголовных и исправительных, с подробным обозначением оснований каждого из внесенных в сей проект постановлений» был завершен уже после его смерти. В 1845 г. он утвержден императором и в 1846 г. введен в действие[307]. Новый кодекс получил название «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных»[308]. В первоначальной редакции Уложение о наказаниях содержало 2224 статьи, которые были объедены в главы, а главы – в разделы[309].

В Уложении о наказаниях посягательства против власти в целом называются государственными преступлениями. Так они именуются и в литературе. Эти деяния встречаются «в двояком виде: или в виде чисто политическом, или в смешанном, когда для достижения политической цели производится и общее преступление – убийство, поджог и т. д.»[310].

Законодательство выделяет несколько групп таких деяний: 1) преступления против священной особы государя императора и членов императорского дома; 2) бунт против верховной власти; 3) государственная измена и преступления против народного права. Однако надо иметь в виду, что указанными посягательствами не исчерпываются деяния против власти. К ним следует также отнести преступления, посягающие на порядок управления (например, сопротивление распоряжениям правительства и неповиновение властям, создание тайных обществ, недозволенное оставление отечества и др.).

6.1. Преступления против государя императораи членов императорского дома. Бунт против верховной власти

Наиболее тяжким преступлением против священной особы государя императора и членов императорского дома является «всякое злоумышление и преступное действие против жизни, здравия или чести государя императора и всякий умысел свергнуть его с престола, лишить свободы и Власти Верховной, или же ограничить права оной, или учинить священной особе его какое-либо насилие» (ст. 263 Уложения о наказаниях).

Еще со времен римской империи монарх стал признаваться олицетворением народа, его венчанным представителем. Поэтому всякое покушение на его особу считается оскорблением всей страны. «Согласно патримониальной теории не был мыслим ни один объект государственных преступлений, кроме самого государя, ибо население и территория являлись лишь предметами его властвования»[311].

В ст. 263 Уложения о наказаниях законодатель фактически указал несколько преступлений: а) всякое злоумышление; б) деяние против жизни императора, его здоровья или чести; в) незаконное лишение свободы; в) свержение царя или ограничение его прав; г) совершение в отношении него насилия.

Как писал И. Я. Фойницкий, «насилие есть понятие дополнительное, созданное на случай неприменимости иных уголовно-правовых понятий. Объем его поэтому должен быть весьма широк. К нему относятся: побои, истязания и мучения легкие, особенно если потерпевший находился в состоянии бессилия; всякое иное нарушение телесной неприкосновенности, даже без причинения телесной боли, как средство осилить человека и заставить его претерпеть или сделать что-либо…»[312].

Понятие «злоумышления» раскрывается в ст. 264 Уложения о наказаниях. Оно охватывает не только покушение на указанные преступления, но и подыскание соучастников («предложение другому принять в них участие»), заговор, организацию сообщества, вступление в такое сообщество или в число заговорщиков, обнаружение умысла («словесное или письменное своих о том мыслей и предположений»), приготовительные действия. Таким образом, имеется некоторое противоречие между Общей частью и указанными положениями ст. 264 Уложения о наказаниях. А. Лохвицкий в связи с этим указывает: «Это мы встретим, хоть не в такой абсолютной форме, и в других государственных преступлениях. Это объясняется, во-первых – их чрезвычайной важностью, теми неисчислимыми бедствиями, которыми они грозят, а во-вторых – особенным свойством этих преступлений, относительно совершения, сравнительно с общими преступлениями. Из этой особенности политических преступлений выходит необходимость поражать сильными наказаниями и действия, предшествовавшие их выполнению»[313].

Согласно закону одинаковому наказанию подлежали все причастные и прикосновенные к данному преступлению лица: главный виновный, сообщник, попуститель, укрыватель и недоноситель. В этом случае на действия виновных не распространялось положение ч. 3 ст. 128 Уложения, согласно которому освобождались от уголовной ответственности за недоносительство и укрывательство либо подвергались более мягким наказаниям лица, состоящие «в брачном союзе или близких связях родства или свойства» либо бывшие благодетелем виновного.

В круг потерпевших, наряду с императором, входят его супруга, наследник престола и другие члены императорского дома. Однако направленность деяния при совершении преступления против указанных лиц несколько иная: помимо жизни, здоровья свободы и чести оно посягает на «высочайшие права» потерпевших. Это обстоятельство вполне объяснимо, в отличие от государя императора они не обладают верховной властью в стране, им принадлежат права, которые обусловлены их социально-правовым статусом супруги, наследника и т. д. Членами императорского дома, кроме супруги государя и его наследника, признаются все великие князья и княгини, т. е. прямые потомки царя, князья и княгини императорской крови[314].

В 1868 г. в число потерпевших были включены караул и часовые, охраняющие священную особу государя императора и членов императорского дома.

Вторым видом преступления, входящего в рассматриваемую группу деяний, является письменное оскорбление (ст. 267 Уложения о наказаниях). Норма о нем дважды подвергалась изменению. В редакции Уложения о наказаниях 1885 г. деяние заключалось в «составлении и распространении письменных или печатных сочинений или изображений, с целью возбудить неуважение к верховной власти, или же к личным качествам государя, или к управлению его государством» (ст. 245). К нему приравнивалось участие в составлении или злоумышленном распространении таких сочинений или изображений. Кроме того, предусматривалась ответственность за: а) изготовление подобного рода сочинений или изображений; б) их хранение (деяние не влекло наказания, если имелось особое распоряжение по этому поводу или разрешение высшего начальства – ст. 267 Уложения о наказаниях).

Таким образом, можно заключить, что общественная опасность преступления в первую очередь связывается с распространением рукописных или печатных сочинений и изображений; знакомство с ними могло возбудить неуважение к власти вообще, личным качествам особы государя либо к управлению им государством в частности. И наоборот, изготовление и хранение таких сочинений и изображений без их распространения, по сути, создает лишь потенциальную угрозу указанным интересам, поэтому они менее опасны и влекут менее строгую ответственность.

Если сочинение было распространено против воли изготовителя (например, лицом, которому оно случайно попало в руки), то и в этом случае он нес ответственность за лично совершенные действия.

Третье преступление против государя императора и членов императорского дома заключалось в оскорблении. В ст. 268 Уложения о наказаниях говорится: «Кто осмелится произнести, хотя и заочно, дерзкие оскорбительные слова против государя императора, или с умыслом будет повреждать, искажать или истреблять выставленные в присутственном или публичном месте портреты, статуи, бюсты или иные изображения его, тот…». По сути, криминализированы два вида действия: во-первых, так называемое «оскорбление словом», во-вторых, проявление неуважения к изображению императора.

В 1863, 1882 и 1885 г. указанная статья подверглась изменениям. Была введена новая часть и суброгирована ч. 2 ст. 268 Уложения о наказаниях. В связи с этим в Уложении 1885 г. она имела три части; во второй предусматривалась ответственность дозволившего себе указанные в этой статье «дерзкие слова и поступки заочно, без прямого намерения возбудить неуважение к священной особе государя императора».

Состояние опьянения лица и отсутствие преднамеренного умысла признавались смягчающим наказание обстоятельством (ч. 2 ст. 268 Уложения 1845 г., ч. 3 ст. 246 Уложения 1885 г.). «Впрочем, на практике и в этом преступлении не только пьянство, но и невежество принималось в уважение. Император Александр I, по поводу дела о произнесении на его особу оскорбительных слов одним крестьянином, издал указ с строгим замечанием суду о том, что не следует важного преступления в словах, сказанных полудиким человеком»[315]. Это обстоятельство, как ни странно, не указано применительно к аналогичным действиям, совершенным в отношении наследника престола, супруги императора и других членов его семьи (ст. 270 Уложения о наказаниях).

Сопоставление ст. 263 и 267 Уложения о наказаниях показывает, что первая из них предусматривает «оскорбление действием», вторая – «оскорбление словом», а также оскорбление, выраженное в форме проявления неуважения к изображению императора.

Свидетели оскорбления государя, не воспрепятствовавшие «дерзким поступкам или словам», а равно не донесшие о них ближайшему местному начальству также подлежали уголовной ответственности.

6.2. Сопротивление распоряжениям правительства и неповиновение властям

Как уже указывалось, ряд преступлений против власти содержится в разд. 4 Уложения о наказаниях «О преступлениях и проступках против порядка управления».

Состав неповиновения в Уложении о наказания сформулирован в достаточно общем виде. В ст. 283 говорится: «Всякий явно и упорно не повинующийся или сопротивляющийся какой-либо власти, правительством установленной, подвергается…». Неповиновение заключается в умышленном или по преступному безразличию неисполнении предписаний, требований или распоряжений органов власти[316]. Под сопротивлением власти в литературе предлагалось понимать заведомое воспрепятствование посредством насилия законным действиям представителя власти[317].

Диспозиция нормы, предусмотренной ст. 283 Уложения о наказаниях, является бланкетной, поскольку «перечислить, хотя бы приблизительно, все виды неповиновения властям, встречающиеся в нашем действующем праве, представляется не только делом бесполезным, но и прямо невозможным, так как для этого пришлось бы изложить содержание подавляющей массы всевозможных изо дня в день меняющихся уставов, инструкций, правил и т. п., которыми определяются служебные права и обязанности, а также сфера деятельности многочисленных органов управления»[318].

Следует отметить, что Уложению о наказаниях известен и такой вид противодействия власти, как ее ослушание[319]. Кроме того, ст. 1280 Уложения о наказаниях 1857 г. предусматривает уголовную ответственность за учиненные в публичном месте коллективные беспорядки (шум, крик, иные неприличные действия), сопровождавшиеся отказом разойтись в ответ на правомерные требования полиции. При издании Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями (1864 г.), эта статья была исключена из Уложения о наказаниях и включена в Устав (ст. 38).

В законодательных актах, действовавших до 1845 г., не проводится дифференциация между различными видами сопротивления. В Уложении о наказаниях противозаконное сопротивление властям подразделено на общий и частные виды. К общему виду отнесены такие деяния, которые заключаются в воспрепятствовании исполнению каких-либо общих для всего государства или отдельного региона действий правительства (например, обнародование или приведение в исполнение законов и манифестов). Частное сопротивление подразумевает противодействие реализации требований актов, имеющих индивидуально определенную направленность, – решений суда, постановлений должностных лиц. Общий вид в законе именуется восстанием, а частный – собственно сопротивлением. Впрочем, это различие в Уложении о наказаниях не выдержано до конца.

Согласно ст. 284–286 Уложения о наказаниях восстание как явное сопротивление властям характеризуется: 1) деянием – насилие и беспорядки[320]; 2) орудиями совершения – наличие оружие[321]; 3) способом – с явным насилием и беспорядками (при отсутствии вооруженности), без явного насилия (при наличии вооруженности), без явных насильственных действий, «однако же для восстановления порядка начальство было в необходимости прибегнуть к необыкновенным мерам усмирения»[322]; 4) особой целью – а) «воспрепятствовать обнародованию высочайших указов, манифестов, законов или других постановлений и объявлений правительства»; б) «не допустить исполнения указов или предписанных правительством распоряжений и мер»; в) «принудить… власти к чему-либо несогласному с их долгом»; 5) субъектом – множественность лиц.

В 1891 г. Уложение о наказаниях дополнено новой статьей, согласно которой «виновный в участии в публичном скопище, учинившем соединенными силами насилие над личностью, похищение или повреждение чужого имущества, или вторжение в чужое жилище, или покушение на сии преступления вследствие побуждений, проистекших из вражды религиозной, племенной или сословной, или из экономических отношений, подвергается…». Наказание усиливалось, если скопище оказало насильственное противодействие вооруженной силе, предназначавшейся для его разгона. Кроме того, в норме особо регламентировалась ответственность организатора скопища и его участника, руководившего скопищем при осуществлении насилия над частными лицами или правительственной вооруженной силой.

Законодательство, пожалуй, впервые предусмотрело норму о добровольном отказе от восстания. Она несколько раз изменялась (в 1863, 1870 и 1884 г.), в Уложении о наказаниях 1885 г. данная норма представлена в следующем виде: «Те из участников в преступном противодействии властям законным, которые, без принятия особых необыкновенных мер для их усмирения, или же хотя и по надлежащем приготовления к принятию таких мер, но по сделанному затем воззванию начальства разойдутся и оставят свое намерение, освобождаются от всякого наказания»[323]. Существование данной нормы многие криминалисты XIX в. объясняли тем, что восстаниям в России, как правило, были чужды политические мотивы. Обычно крестьяне искренне полагали, что местные начальники искажают волю верховной власти. К тому же образование толпы во многом подчинено психологическим законам, в связи с этим в ней могли оказаться случайные лица. Наконец, не совсем оправданно (с точки зрения социального благополучия) подвергать уголовному наказанию огромные массы граждан, что само по себе, как круги по воде, могло вызвать очередное сопротивление властям[324].

Как уже указывалось, наряду с общим противодействием власти в законодательстве выделяется так называемое частное сопротивление, ответственность за которое предусмотрено ст. 291–294 Уложения о наказаниях. В первой из указанных статей говорится о сопротивлении, во-первых, исполнению судебных определений, иных постановлений и распоряжений власти, во-вторых, законным действиям чиновника при исполнении им своих служебных обязанностей. Деяние признается преступным, если оно совершается группой лиц из 2–3 человек либо одним лицом, но при условии, что оно было вооружено и применило какое-либо насилие.

Таким образом, преступление посягало на личную неприкосновенность представителей власти.

Законность действий органов власти является криминообразующим признаком. Следовательно, сопротивление незаконным действиям не признавалось преступлением. Однако ни в теории уголовного права XIX в., ни в судебной практике не было выработано единой позиции о сущностных признаках законности действий власти. Более того, в литературе встречаются утверждения о том, что существует презумпция законности и компетентности органов государственного аппарата. «Думать же иначе и сопротивляться можно только тогда, когда потеря невознаградима, когда незаконность действия очевидна; в этом случае, т. е. когда по суду будет подвергнут уголовному наказанию сам агент, не может быть и речи о наказании сопротивлявшегося – он жертва, а не преступник. Если же найдено будет противное, тогда сопротивляющийся должен понести наказание, хотя бы у него были сомнения о законности действия власти»[325]. Отсюда делался вывод: лицо, оказывающее сопротивление представителю власти, действует на свой страх и риск.

А. Ф. Бернер полагал, что противодействие власти допускается, если она выходит за пределы предоставленных полномочий, чем существенно нарушает права граждан. В таких случаях сопротивляющийся находится в рамках необходимой обороны[326]. Эта позиция не разделялась многими криминалистами. А. Лохвицкий писал: «Нельзя прилагать к агенту власти вполне систему необходимой обороны: разница между частным человеком и агентом власти чрезвычайно большая. Когда меня захватывает на дому частный человек, я имею права обороны; если он приходит, чтобы взять мое имущество, – также; но совсем другое положение относительно агента власти: он известен, я знаю с кого взыскать впоследствии деньги, я знаю, что, арестуя, он меня посадит в общественную тюрьму, где я могу через несколько часов объявить о его ошибке или самопроизволе и получить свободу»[327].

Законность действий представителя власти определялась лишь по его внешним характеристикам, т. е. по форме[328]. Вместе с тем нельзя было считать сопротивление априорно преступным, хотя бы, например, в крайних случаях – при явном произволе власти. В литературе были сформулированы следующие критерии, нарушение которых обусловливало правомерность сопротивления: 1) содержание действия власти; 2) ее компетенция; 3) форма деятельности. При этом отмечалось, что «необходимо различать несправедливости сомнительные и сносные от явных и невыносимых; первые должно снести, вторые никто не обязан сносить»[329].

Критерий компетентности также играл важную роль в оценке законности действий представителя власти. Например, после принятия судебных уставов полицейский чиновник не мог проводить следствие, а военный начальник – отдавать приказ об аресте гражданского лица. Очень многое зависело от формы действия власти. Так, судебный пристав не мог описывать имущество без исполнительного листа.

Сущность совместности как признака сопротивления властям трактовалась в рамках учения о соучастии, законодательное закрепление которого имелось в ст. 13 Уложения о наказаниях[330]. В первую очередь выделялась совместность действий 2–3 лиц, достигших предварительного соглашения между собой[331].

Таким образом, сравнение восстания и сопротивления показывает их отличие по двум моментам: во-первых, количественному составу лиц, участвовавших в совершении преступления, во-вторых, цели противодействия.

С. В. Познышев считал иначе; по его мнению, всякая попытка разграничивать указанные деяния по характеру мер, которые применяет виновный, или по назначению власти, которой оказывается сопротивление, обречена на провал[332].

Недостаточно последовательную позицию по этому вопросу занимал Правительствующий сенат. Так, по делу Богомолова он пришел к выводу, что частное сопротивление, оказанное более чем тремя лицами, следует признавать восстанием[333]. Однако в решении по делу Пачковских указал, что подобная оценка возможна лишь в случае, если сопротивляющиеся были вооружены. При отсутствии оружия действия виновного необходимо квалифицировать как сопротивление[334]. По делу же Альмановского признано, что сопротивление невооруженной толпы, направленное против лиц, исполнявших судебное решение, должно квалифицироваться по ст. 271 Уложения о наказаниях 1885 г. (ст. 292 Уложения о наказаниях 1845 г.)[335].

Вооруженность как признак сопротивления трактовалась узко. Только при наличии огнестрельного или холодного оружия группа признавалась вооруженной. Из такого понимания вооруженности исходил и Правительствующий сенат. Так, по делу Матвеевых было установлено, что волостной старшина вместе с понятыми явился в село Семеновку для освидетельствования самовольно срубленного леса. Имея цель воспрепятствовать законной деятельности представителя власти, Иван и Алексей Матвеевы, вооружившись кольями, нанесли понятым побои, чем фактически лишили старшину возможности исполнить свои служебные обязанности. Окружной суд в приговоре указал, что хотя виновные и имели при себе колья, однако признать их оружием нельзя. Указание в законе на оружие следует понимать в буквальном смысле слова; только наличие огнестрельного или холодного оружия придает деянию такую общественную опасность, которой оно не обладает при использовании во время совершения преступления других предметов[336].

Кроме того, из приведенного уголовного дела видно, что сопротивление, о котором говорится в законе, «может относиться как к самому органу власти, так и к другим лицам, долженствовавшим по закону находиться при каких-либо действиях этого органа»[337].

Согласно ст. 292 Уложения о наказаниях признавалось преступным сопротивление постановлению законной власти или чиновнику в отправлении им должности, совершенное невооруженным лицом, сопряженное с побоями или иными явными насильственными действиями[338].

В литературе побои характеризовались нанесением нескольких ударов, которые могли поставить жизнь чиновника в опасность, вызвать его болезнь или обусловить прекращение его деятельности[339]. В этом случае, на наш взгляд, смешиваются собственно содержание определяемого деяния и цель его совершения. С. В. Познышев предлагал побои трактовать как повреждения, причиняемые в результате ударов различными твердыми тупыми предметами[340].

Уложение о наказаниях предусматривает три вида побоев: легкие; тяжкие, но не грозящие опасностью для жизни; тяжкие, подвергающие жизнь опасности.

В рассматриваемом преступлении содержание насилия раскрывается так же, как и применительно к предыдущим посягательствам на власть. Судебная практика к таковым дополнительно относила удержание представителя власти и ограничение его свободы. Так, Щелканов признан виновным в том, что запер в своей квартире судебного пристава, прибывшего к нему для описи имущества[341].

Для наличия состава преступления не имеет значения, в отношении кого применено насилие – представителя власти или иного лица, чье присутствие было необходимо при исполнении первым своих служебных обязанностей. Например, по делу Гайжевского было установлено, что насилию подвергся взыскатель, который присутствовал при описи и аресте судебным приставом по судебному решению имущества, принадлежащего виновному. Его присутствие было обязательно и обусловливалось требованиями Устава гражданского судопроизводства[342].

Следует заметить, что судебная практика довольно широко трактовала признаки рассматриваемого посягательства на власть. Например, насильственными действиями признавались выхватывание из рук представителя власти предметов, необходимых для осуществления служебных обязанностей. Коби-Швили, желая воспрепятствовать законной деятельности судебного пристава Туманова, явившегося к нему для производства взыскания по исполнительному листу, вырвал у него из рук портфель и обругал нецензурными словами. Виновный отказывался отдавать портфель вплоть до прихода полиции[343].

Статья 293 Уложения о наказаниях предусматривает уголовную ответственность лица, удерживающего «чиновника от законного исполнения обязанностей его по службе угрозами такого рода, что сей чиновник мог и должен был в самом деле считать себя в опасности…». Угроза представляет собой запугивание представителя власти причинением его интересам какого-либо вреда. Содержание угрозы в норме не конкретизируется, однако из сущности посягательства можно сделать вывод, что, во-первых, она затрагивает существенные интересы потерпевшего, сохранение которых в неприкосновенности могут вынудить его отказаться от исполнения служебных обязанностей; во-вторых, должна быть реальной, на что указывает законодательная формулировка «мог и должен был в самом деле считать себя в опасности».

Судебный пристав Гуринбеков явился на частную квартиру для производства описи имущества. Позднее пришел ее хозяин – прапорщик Гомелаури. Увидев представителя власти, виновный стал угрожать ему. В подтверждение своих угроз нанес потерпевшему удар по лицу. При таких обстоятельствах суд пришел к обоснованному выводу, что была непосредственная угроза здоровью представителя власти[344].

Если несмотря на угрозу представитель власти продолжил свою деятельность, то содеянное признается покушением.

Уложение о наказаниях предусматривает еще два вида уголовно наказуемого неповиновения власти. В ст. 294 говорится: «Если без всякого явного восстания или сопротивления властям, от правительства установленным, несколько человек согласятся не исполнять какое-либо предписание сих властей, или уклоняться от исправления каких-либо законных государственных или общественных повинностей, то…». По ст. 295 подлежат уголовной ответственности «государственные крестьяне, колонисты и евреи-земледельцы за ослушание, непокорность, упорство и не исполнение распоряжений волостного и сельского начальства, впрочем, без явного оному сопротивления…».

Кроме того, признаются преступными составление и распространение письма или же какого-либо сочинения, публичное выступление, распространение ложных слухов с намерением спровоцировать противодействие или сопротивление законным властям (ст. 296 Уложения о наказаниях). «Важное нарушение установленного порядка» выступало в качестве отягчающего обстоятельства.

Невыполнение требования присутственного места[345] о явке в назначенный срок для свидетельских или иных показаний и при отсутствии законных к тому препятствий карается по ст. 298, а упорное «ослушание или неповиновение полицейским и другим стражам, в каком-либо месте поставленным по распоряжению их начальства для соблюдения тишины и порядка» – по ст. 299 Уложения о наказаниях.

6.3. Оскорбление и явное неуважение власти

Самостоятельную группу преступлений составляют различные виды оскорбления и неуважения власти. Их общественная опасность интегративна, помимо неприкосновенности личности главным образом терпит урон деятельность органов государственной власти. В литературе XIX в. даже встречается утверждение, что указанное деяние оскорбляет не конкретного представителя власти, а саму власть[346]. Более того, согласно доктринальному представлению конкретный чиновник не признавался потерпевшим, а выступал свидетелем по делу. Нормы об оскорблении власти не могли признаваться парными по отношению к нормам об оскорблении частных лиц.

В законе выделяется несколько видов данного преступления: 1) оскорбление должностных лиц как органов власти; 2) оскорбление установлений непосредственно или опосредованно (т. е. через оскорбление их представителей); 3) оскорбление власти через повреждение ее знаков или символов, т. е. гербов, объявлений и т. д.[347]

Главу 2 «Об оскорблении и явном неуважении к присутственным местам и чиновникам при отправлении должности» открывает ст. 301, согласно которой «если кто-либо с умыслом и для оказания неуважения к правительству раздерет, отбросит или вычернит, или иным образом повредит или исказит указы, присланные для обнародования или выставленные для сего в определенном месте, тот за сие, как за явное восстание против порядка управления, подвергается, в случае когда сие преступление учинено им публично при стечении народа, или по крайней мере в присутствии многих свидетелей…». Совершение одного из указанных деяний в состоянии опьянения или по невежеству по закону признается смягчающим обстоятельством[348].

Предметом преступления выступают только указы. В связи с этим в литературе обращается внимание на пробельность закона. «Указы от имени Его Величества ограничиваются только судебными и правительственными коллегиальными установлениями; одноличная власть, как бы высока она ни была, не может давать указов, хотя иногда такая власть имеет право давать предписания установлениям, дающим указы. Понятно, что большая разница в публичном истреблении указа от такого же действия над объявлением полицмейстера или другого правительственного лица: и важность акта и самая формула (первый начинается словами: «указ Его Императорского Величества») иные. В 33 ст. Мир. Уст. (имеется в виду Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями. – Т. А.) сказано, что за истребление или повреждение объявлений, выставленных по распоряжению законных властей, без намерения оказать неуважение к сим властям, виновные подвергаются аресту или денежному взысканию до 100 рублей. Но если при этом было намерение оказать неуважение к власти? Такой факт не подходит под 33 ст. Мир. Уст., но также под 276 ст. Уложения (имеется в виду Уложение о наказаниях 1885 г. – Авт.)»[349].

По ст. 302 Уложения о наказаниях квалифицируются действия виновного, который с целью проявить неуважение к законной власти повредит или уничтожит выставленные в публичном месте гербы или надписи. Если это деяние совершено «без умысла, в пьянстве или по невежеству», то наказание существенно снижается[350]. Ответственность за аналогичное деяние, но совершенное в отношении публичных памятников, воздвигнутых по распоряжению или с разрешения правительства, предусматривается ст. 303 Уложения о наказаниях. Данная статья в редакции 1845 г. содержит указание на «злобный умысел», от которого законодатель в дальнейшем отказался; в редакции 1885 г. уже говорилось, как и в предыдущей статье, о цели проявления неуважения к законной власти. Кроме того, было исключено смягчающее обстоятельство (совершение преступления «без всякого умысла, в пьянстве или по невежеству»).

Если же предметом преступления являлись выставленные публично от местного начальства или полиции объявления, то содеянное охватывалось ст. 304 Уложения о наказания, при этом данное деяние считалось менее опасным.

Оскорбление путем составления, подкидывания, выставления в публичных местах или же иным каким бы то ни было образом «заведомо и с умыслом» распространение ругательных писем или других сочинений и бумаг, изображений предполагает две группы потерпевших, в зависимости от которых осуществляется юридическая оценка действий виновного лица. Если таковыми были высшие в государстве места и лица, то ответственность наступает по ст. 305, если же губернские и прочие присутственные места, управления и должностные лица – по ст. 306 Уложения о наказаниях.

Последнее преступление посягает на авторитет присутственных мест и занятых в них должностных лиц как необходимое условие нормальной работы органов власти. Естественно, это деяние затрагивает честь и достоинство чиновников[351]. Н. С. Таганцев писал: «По закону преступлением против порядка управления признается как оскорбление должностного лица при исполнении им обязанностей службы, так и оскорбление его вследствие исполнения его обязанностей. Последний случай, очевидно, представляется тогда, когда поводом к оскорблению послужили такие действия должностного лица, в которых оно являлось в качестве лица должностного или к нему обращались как к лицу должностному, хотя бы в момент оскорбления оно и не исполняло возложенных на него служебных обязанностей»[352].

Оскорбительность как обязательный признак состава преступления относится к оценочным понятиям и отражается в письмах, сочинениях и изображениях с помощью средств графики – знаков, символов, рисунков, а также языковых форм: правительственные учреждения и должностные лица изображаются в неприглядном виде; предаются огласке такие касающиеся их деятельности сведения, которые могут вести к дискредитации авторитета; составляются отзывы, содержащие злословие или откровенную брань.

Необходимо обратить внимание на законодательную формулировку, отражающую оскорбительность, – в тексте статьи используется слово «ругательные». К таковым относились как бранные, так и «поносительные» слова. Бранными признавались мат, а также некоторые речевые единицы, например: стерва, сволочь, шельма, каналья и др., а «поносительными» – слова, позорящие без конкретного указания на какие-либо негативные обстоятельства, например: дурак, подлец, мошенник и др.[353]

Момент окончания преступления был перенесен на приготовительные действия, что скорее всего можно объяснить усилением ответственности за данное деяние с целью предотвращения распространения подобного рода произведений. При этом надо заметить, что, например, карикатура на должностное лицо, не предназначавшаяся для выставления напоказ, без цели ознакомления с ней кого-либо, не могла быть основанием для привлечения к ответственности по ст. 306 Уложения о наказаниях.

В качестве самостоятельного деяния в законе указано подкидывание писем, однако оно представляет собой частный случай распространения оскорбительных материалов, образующего объективную сторону состава рассматриваемого преступления: развешивание, расклеивание, опубликование «обидных» материалов в печати и т. д.

Цель и мотив преступления являются обязательными признаками. При этом для квалификации по ст. 306 Уложения о наказаниях не требуется установления законности поведения представителя власти. «Для применения постановлений уложения об оскорблениях должностных лиц, вопрос о том, были ли законны или незаконны действия должностных лиц, вызвавшие оскорбление, – не имеет никакого значения, и частные лица, виновные… подлежат ответственности и тогда, когда поводом к оскорблению были незаконные действия… Для ответственности за оскорбление… не требуется, чтобы оскорбленное должностное лицо было в форменной одежде или же имело на себе другие внешние знаки должности, но достаточно, чтобы виновному был известен служебный характер действий оскорбленного»[354].

Такой же подход сложился и в практике Правительствующего сената (дела Воеводина, Павловского, Шноля, Иванова, Свенторжецкого и др.)[355].

Статья 307 Уложения о наказаниях предусматривает ответственность за составление и распространение сочинений, заключающих в себе недозволенные суждения о постановлениях и действиях правительства. Таким образом, от предыдущего деяния данное преступление отличается содержанием материала: в первом случае речь идет об оскорбительной оценке губернских и прочих присутственных мест, управлений и должностных лиц, во втором – о документах и деятельности правительства.

Указанная статья в 1863 и 1884 г. подверглась редакционному изменению, а в 1865 г. была дополнена примечанием, согласно которому «наказания за напечатание оскорбительных отзывов о постановлениях и распоряжениях правительственных и судебных установлений, а также за оглашение в печати о должностных лицах обстоятельств, могущих повредить их чести, достоинству и доброму имени» назначались соответственно по ст. 1035[356] и 1039[357] Уложения о наказаниях.

Исторический интерес представляет норма, изложенная в ст. 308 Уложения о наказаниях: «Кто, подняв ругательное или же по чему-либо иному оскорбительное для правительственного места или лица письмо, или сочинение, или изображение, вместо того, чтобы истребить его или представить ближайшему местному начальству, будет оное показывать или читать, или же иным образом сообщать другим, тот за сие, хотя и не непосредственное участие в преступлении составлявших оное письмо, сочинение или изображение, подвергается…».

По сути, в этом случае налицо специфическая прикосновенность к преступлению, предусмотренному ст. 307 Уложения о наказаниях. Виновный не имеет отношения ни к изготовлению, ни к первичному распространению оскорбительных материалов, они к нему попали случайно. Однако в дальнейшем фактически выполняет одно из деяний, составляющих объективную сторону предыдущего преступления, – распространяет содержание сочинения среди неопределенного круга лиц. Подобные действия не образуют соучастие в силу прямой оговорки законодателя: «тот за сие, хотя и не непосредственное участие в преступлении составлявших оное письмо, сочинение или изображение…», поэтому они выделены в самостоятельный состав преступления.

В обеспечении безопасности власти важная роль возлагалась на ст. 309 Уложения о наказаниях, содержащую норму об ответственности за оскорбление в присутственном месте во время заседания: «Кто в присутственном месте, во время заседания и в самой оного камере, осмелится неприличными словами или каким-либо действием оказать явное к сему месту неуважение или же в поданной в оное бумаге поместит с намерением выражения, прямо для оного оскорбительные…

Если, однако же, дерзость его дойдет до такой степени, что он дозволит себе самые ругательства на присутствие или составляющих оное членов, или даже осмелится поднять на них или одного из них руку, тот за сие… подвергается…

Когда будет доказано, что сие преступление учинено не с умыслом, а в пьянстве, то виновный только в оказании неуважения к присутственному месту неприличными словами или поступками, приговаривается…».

Из содержания данной статьи видно, что ее целью является защита авторитета коллегиальных и совещательных губернских и волостных учреждений государственного аппарата, выполнявших в то время функции судебных органов. К ним относились также сельские присутственные места.

Вопрос о признании волостного суда местом совершения преступления или отнесении его к присутственным местам, что одно и то же, в доктрине уголовного права не получил однозначного решения. Так, П. Н. Малянтович и Н. К. Муравьев на основе материалов правоприменительной практики утверждали, что указанное учреждение не относится к числу присутственных мест[358]. В. В. Волков же придерживался противоположного мнения[359].

Вторая позиция представляется более обоснованной. В этом, на наш взгляд, нетрудно убедиться, сопоставив уровень охраняемых присутственных мест. Коль скоро в их число входят сельские присутственные места, то очевидно, что орган более крупного территориального образования, каковым является волость, охватывающая несколько селений[360], тем более должна подпадать под действие ст. 309 Уложения о наказаниях.

Специфика функционирования присутственных мест обусловливала криминализацию оскорблений, совершаемых лишь во время заседаний этих учреждений в специальном помещении – камере. К обустройству камеры предъявлялся ряд требований. Так, на столе в присутственной комнате должно было находиться зерцало[361], на которое наклеивались печатные экземпляры указов от 17 апреля 1722 г. «О хранении прав гражданских», от 21 января 1724 г. «О поступках в судебных местах» и от 22 января 1724 г. «О государственных уставах».

К камере присутственного места на время рассмотрения судебных дел приравнивалась комната судебных заседаний мирового судьи, хотя надо сказать, что она ни по размерам, ни по обустройству ей не соответствовала. В то же время кабинет судебного следователя, в котором производились следственные действия, таковым не признавался.

Согласно закону преступление выражалось в неуважении к присутственному месту или размещении оскорбительных выражений в официальной бумаге, адресованной данному учреждению. В теории и на практике неуважением признавались различные действия, в том числе препятствующие проведению заседания и нарушающие порядок его производства. Например, Кисляков был признан виновным в том, что он, явившись в нетрезвом состоянии к мировому судье, ходил по камере, говорил не относящиеся к делу вещи, читал стихи и т. д.[362]

«Самовольное взятие частным лицом со стола суда бумаг и удержание их у себя, несмотря на требование суда, составляет оказание действием явного к суду неуважения…»[363]. Во время рассмотрения дела волостным судом Пожаров самовольно взял со стола официальные бумаги, чем нарушил нормальный ход судебного заседания. Несмотря на неоднократные требования суда, он продолжал удерживать их у себя вплоть до принятия к нему принудительных мер[364].

П. Н. Малянтович и Н. К. Муравьев полагали, что под иные действия, оскорбляющие присутствие, подпадали и различные виды психического принуждения. В этой связи авторы в качестве примера приводили дело, рассмотренное С.-Петербургским окружным судом. Согласно приговору, путем психического насилия виновные побудили судей прекратить процесс. Мотивируя квалификацию содеянного по ст. 282 Уложения о наказаниях (имеется в виду редакция 1885 г. – Авт.), суд указал, что подсудимые, заставляя членов судебного ведомства действовать вопреки своему долгу, не могли не осознавать, что тем самым они оказывают им явное неуважение[365].

Не соглашаясь с такой оценкой действий виновных лиц, С. А. Цветков пишет: «Она была основана на смешении таких материальных и процессуальных моментов, как моральный вред, причиняемый потерпевшему практически любым преступлением, и уголовно наказуемое оскорбление. Действительно, угрозы в отношении чинов судебного ведомства могли затронуть моральную неприкосновенность последних, однако оскорблением (в уголовно-правовом смысле) не являлись»[366]. Позиция С. А. Цветкова основана, пожалуй, на современных правовых реалиях и не в полной мере учитывает положения науки и законодательства второй половины XIX в. Как уже указывалось, причинение морального вреда представителю власти во время или в связи с исполнением им своих служебных обязанностей признавалось преступлением не против личности, а против порядка управления. В ст. 282 Уложения о наказаниях 1885 г. содержание деяния не конкретизировано, лишь отражены формы его внешнего проявления – слово или действие, целью которых было проявление явного неуважения к присутственному месту, что и нашло отражение в приговоре суда.

Частным случаем рассматриваемого неуважения выступает деяние, характеризующееся подачей в государственный орган бумаг, в которых наличествуют оскорбительные слова и выражения. «Если в жалобе или другой подаваемой в судебное или правительственное место или же какому-либо должностному лицу бумаге будут помещены с намерением выражения, прямо оскорбительные для другого судебного или правительственного места или должностного лица, то виновный… подвергается…» (ст. 310 Уложения о наказаниях). Ответственность за данное преступление наступала независимо от того, относилось ли оскорбление к какому-либо конкретному должностному лицу. Подобное действие выступало способом проявления неуважения к должности как таковой. Для уголовного преследования не имело значения и то, что оскорбленное должностное лицо не обратилось с заявлением о привлечении лица к ответственности, поскольку такие дела относились к числу дел публичного обвинения.

По смыслу ст. 310 Уложения о наказаниях «…закон признает оскорбительными не только бранные и поносительные, но и неприличные слова, т. е. выражения, не соответствующие ни принятым приличиям, ни тем отношениям, в которых находятся между собою лицо, произнесшее или употребившее такие слова на письме, и лицо, к которому эти слова отнесены…»[367]. Например, были признаны оскорбительными слова Осторгского, который он употребил в апелляционной жалобе: «такие действия г. судьи, к моему несчастью, бывшие без сторонних свидетелей, не привели меня к мнению, что г. судья решил это дело по убеждению совести»; «такой приговор дает повод поверенным на развитие мошеннических проделок»; «таким образом можно обделывать, а правильнее грабить доверителей и оставаться безнаказанным; а если доверители притянут к суду за такое мошенничество поверенных, то нужно стараться, чтобы разбирал такое дело Костромской мировой судья 1 участка; он не только оправдает, даже признает обвинение недобросовестным»[368].

Квалифицированный вид рассматриваемого преступления, указанного в ч. 2 ст. 309 Уложения о наказаниях, характеризуется непосредственным оскорблением словом или действием присутствия (его членов). Такое оскорбление охватывает нецензурную брань, а также щипание, плевки, пощечины, побои и т. д. В качестве смягчающего обстоятельства признавалось совершение преступления не по «умыслу, а в пьянстве». Применение к нарушителю порядка принудительных мер на основании Учреждения судебных установлений[369] не освобождало его от уголовной ответственности.

Говоря о субъективной стороне преступления, В. В. Волков подчеркивал, что отсутствие намерения оказать суду неуважение не освобождает виновного от наказания, коль скоро он, хотя бы и с целью защитить интересы клиента, сознательно допускал в жалобе оскорбительные выражения[370].

«Если в жалобе или в другой подаваемой в судебное или правительственное место или же какому-либо должностному лицу бумаге будут помещены с намерением выражения, прямо оскорбительные для другого судебного или правительственного места или должностного лица, виновный… подвергается…» (ст. 310 Уложения о наказаниях). В этом случае речь идет о так называемом заочном оскорблении присутственных мест и должностных лиц, т. е. отдельном случае оскорбления, указанного в ч. 2 ст. 309 Уложения о наказаниях, поэтому они соотносятся между собой как содержащие частную и общую нормы.

Оскорбительность выражений понималась широко – от использования бранных и поносительных слов до речевых оборотов, которые явно не соответствовали принятым в обществе правилам этикета, а также характеру отношений, в которых находились ходатай (жалобщик) и адресат жалобы. Например, Бакинский окружной суд признал оскорбительными выражения, которые имелись в жалобе нотариуса Тер-Акопова: «Взглянув на дело оком беспристрастия, не трудно прийти к тому несомненному убеждению, что следователь, забыв про свою обязанность, свой долг, явился адвокатом Талышханова»; «твердо зная, с какой целью производится у нас обыск, и, предчувствуя, что в настоящем деле истина будет замаскирована благовидными предлогами»; «при том взгляде, которого держался следователь в нашем деле и при том живом участии, которое принимал в судьбе Талышханова следователь, естественно, что весы правосудия склонились на сторону помещика»; «все это дает нам право утверждать, что действия Бойчевского противозаконны и пристрастны»; «постановление его, от 28 октября, явно пристрастно»[371].

Согласно закону не требуется установления субъективного отношения должностного лица к имевшимся в документе оскорбительным выражениям. Это обстоятельство объясняется тем, что явное неуважение высказывается не конкретному чиновнику, а занимаемой им должности.

Уголовной ответственности по ст. 310 Уложения о наказаниях подлежит как лицо, которое составило указанный документ, так и лицо, которое подало его в соответствующий государственный орган. «…Лицо, сочинившее жалобу на действия должностного лица или поместившее в ней оскорбительные выражения, признается участником преступления… Составитель жалобы или другой подобной бумаги, знавший, что она будет подана в суд, отвечает как сообщник, хотя бы бумага была подана не им, а тем лицом, от имени которого она составлена»[372].

Такой же позиции придерживалась судебная практика. Присяжный поверенный Гольденвейзер осужден Кишиневским окружным судом по ст. 283 Уложения о наказаниях (в ред. Уложения 1885 г.). В кассационной жалобе он утверждал, что необоснованно признан соучастником подачи «оскорбительной бумаги», поскольку ее не подписывал и не подавал в правительственное место. Правительствующий сенат признал приговор суда законным[373].

Необоснованные жалобы на действия должностных лиц не влекли уголовную ответственность, если они не содержали оскорбительных выражений (ст. 311 Уложения о наказаниях).

Оправдательный приговор судебной палаты по апелляции подсудимого тем не менее не служил препятствием уголовного преследования против него, если жалоба содержала явные оскорбления судьи. В соответствии с Уставом гражданского судопроизводства исковое прошение, составленное с нарушением правил этикета, подлежало возврату истцу, однако это не освобождало виновного от уголовной ответственности по ст. 311 Уложения о наказаниях.

Статья 312 Уложения о наказаниях содержит описание оскорбления действием: «Кто осмелится побоями или же другим каким-либо насильственным действием оскорбить чиновника, хотя и не в присутственном месте, но однакож при исполнении им обязанностей службы, или же вследствие сего исполнения его обязанностей, тот подвергается…». В уголовно-правовой норме потерпевший определен в самом общем виде – чиновник. Данное понятие получило толкование в литературе. К нему относились все должностные лица государственной или общественной службы независимо от того, занимали ли они «классные должности», пользовались правами государственных служащих или служили по найму. В частности, потерпевшими признавались: члены оценочных комиссий, городских управ, торговых депутаций, базарные смотрители и др.

Оскорбление полицейских и других стражей порядка, служителей правительственных и судебных мест, полевых и лесных сторожей, должностных лиц волостного и сельского управления (за исключением волостных старшин и лиц, занимающих аналогичные должности), железнодорожных сторожей или агентов железнодорожного управления, должностных лиц станичного и хуторского общественных управлений (за исключением станичных атаманов), надсмотрщиков винокуренных заводов и священнослужителей квалифицировалось по ст. 31 Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями[374]. Способ совершения рассматриваемого преступления и деяния, предусмотренного ст. 292 Уложения о наказаниях, по сути, одинаков – он заключается в побоях и иных насильственных действиях, однако в одном случае имеет место оскорбление, в другом – сопротивление власти. В связи с этим возникает необходимость разграничивать два схожих по внешним признакам посягательства на порядок управления.

Р. Д. Шарапов утверждает, что оскорбление действием отграничивалось в Уложении о наказаниях по направленности умысла[375]. В подтверждение сказанного автор ссылается на высказывание И. Я. Фойницкого: «Со стороны внешней обида действием граничит с насилием, отличаясь от последнего свойством преступного намерения»[376]. С. А. Цветков, не соглашаясь с таким объяснением различий в указанных преступлениях, отмечает, что работа И. Я. Фойницкого была издана в период, когда уже более 10 лет действовали отдельные главы Уголовного уложения 1903 г., обеспечивающие неприкосновенность чести и достоинства на принципиально иных началах, что и отразилось в позиции автора[377].

В дореволюционной литературе по вопросу отграничения оскорбления, совершаемого путем насильственного действия, от сопротивления власти не существовало единой позиции. Их объединяло одно: все авторы считали, что разграничение следует проводить по содержанию и интенсивности насилия. Например, А. Лохвицкий писал, что обида действием может состоять и в ударе, «но удар этот не должен быть тяжелый. Если кто-нибудь ударяет рукою по лицу, или слегка хлыстом – это, по понятиям общества, обида, потому что в этом действии не видно у причинившего его никакого намерения, кроме намерения оскорбить. Но если его бьют сильно – это нанесение побоев; никто не считает здесь оскорбленной свою честь, никто не вызовет за это действие на дуэль»[378]. В. В. Есипов считал, что нанесение побоев «только тогда выходит за пределы обиды, когда оно сопровождалось нанесением увечий или ран…»[379].

В качестве критерия разграничения С. В. Познышев предлагал использовать такое понятие, как опасность насилия для жизни потерпевшего. По этой классификации побои не могли представлять опасность для жизни[380]. В принципе в этом же русле находились рассуждения Н. А. Неклюдова, по мнению которого «отличие обиды действием будет заключаться в том, что побои в обиде не подвергают опасности жизнь обиженного… и не имеют своим последствием болезни, лишающей его возможности труда и занятий»[381].

Кроме побоев к оскорблению представителя власти относились иные насильственные действия, например таскание за уши и волосы. Последние действия в том числе вменялись в вину крестьянину Кольченко, который в волостном правлении требовал от сборщика податей Алексейчика денег. Получив отказ, виновный обругал его, нанес пощечину и стал таскать за волосы[382].

Иными насильственными действиями также признавались хватание за одежду, различные части тела, бросание в чиновника каких-либо предметов. Так, Тиханов признан виновным в том, что схватил за шиворот полицейского надзирателя и со словами «пошел вон» оттолкнул его от себя[383]. Во время производства описи на квартире купца Кофмана последний грубо обругал судебного пристава Глаголева, а затем стал бросать в него грязное белье[384].

Несмотря на расширительное толкование насильственных действий, в дореволюционной литературе обращается внимание на то, что за пределами положений ст. 312 Уложения о наказаниях остались такие случаи посягательств на авторитет государственных органов, как различного рода оскорбительные выходки (обливание помоями, плевки и т. д.) и неприличные жесты. Последние в науке и судебной практике вообще относились к оскорблению словом («символические обиды»). Так, Правительствующий сенат в решении по делу Тихановского указал, что деяние виновного, выразившего телодвижением только грубое и оскорбительное предложение, обращенное к полицейскому надзирателю, а не намерение посягнуть на его личную неприкосновенность, составляет преступление, предусмотренное ст. 286 (оскорбление словом), а не ст. 285 Уложения о наказаниях (оскорбление действием)[385].

Н. А. Неклюдов писал: «Обида символическая есть оскорбление человека через посредство знаков и изображений, заменяющих собою слово и речь; но как слово говорится на воздух, на ветер, в пустое пространство, долетая до слуха человека лишь посредством колебания воздушных волн, не касаясь нисколько его тела, так и обида символическая, существенный признак которой заключается в том, что она видится, должна достигать зрения человека лишь через посредство световых волн, равным образом не прикасаясь его тела…»[386]. Возражая Н. А. Неклюдову, С. А. Цветков обоснованно отмечает, что телодвижения представляют собой самостоятельный способ передачи информации. Именно на этом свойстве зиждется выделение конклюдентных действий[387].

Ответственность по ст. 312 Уложения о наказаниях наступала в случае, если оскорбление наносилось чиновнику при исполнении или в связи с исполнением обязанностей по службе.

Согласно ст. 313 Уложения о наказаниях «кто ругательными или поносительными словами оскорбит чиновника, хотя не в присутственном месте, но однакож при исполнении им обязанностей службы или вследствие сего исполнения обязанностей его, тот … подвергается…». От предыдущего преступления это деяние отличается лишь одним – способом оскорбления; в силу прямого указания закона он может быть только словесным.

Криминалистами XIX в. предлагалась следующая классификация оскорбительных слов и выражений: 1) бранные или ругательные слова – мат, а также выражения, используемые исключительно для ругательств; 2) злословие или поносительные слова – суждения о нравственном достоинстве, способностях, образе жизни и деятельности лица безотносительно к какому-то определенному факту, голословно; 3) упреки и укоры, а также «слова нейтральные», однако высказанные в форме, выражающей презрение; 4) предложение принять участие в каком-либо деянии, противном правилам чести; 5) отзывы и суждения, приписывающие лицу качества, которыми оно не обладает, либо, наоборот, отрицающие наличие у него определенных качеств[388]. Из указанных характеристик в целом исходила и судебная практика. Так, по делу Шишкина Правительствующий сенат отметил, что в общеупотребительном значении «ругаться – значит или употреблять бранные и поносительные слова, или дерзко и язвительно насмеяться, с тем в обоих случаях намерением, чтобы бесчестить, позорить или унизить лицо, против которого употребляется тот или другой способ оскорбления. Низшая степень этого оскорбления, отличающаяся не качественно, а количественно, есть употребление против кого-либо неприличных выражений, т. е. выражений, несоответствующих принятым в обществе приличиям, или тем отношениям, в которых говорящее или пишущее лицо состоит к тому, к кому оно обращается»[389]. По другому делу слова виновного: «Господин судья, вы действуете пристрастно по делу П., потому что ходите к нему в гости и ездите на его плечах[390]; вы, г. судья, ходите пьяный и пьянствуете; хотя вы в должности мирового судьи, но вы человек безнравственный» – Правительствующим сенатом признаны оскорбительными и квалифицированы по ч. 1 ст. 313 Уложения о наказаниях[391].

В судебной практике словосочетание «обида словом» трактовалось широко, в его содержание включалось не только собственно словесное (вербальное) оскорбление, но и оскорбление в письме. Так, поручик Романовский написал товарищу прокурора[392] Одесского окружного суда Кобылкину письмо, в котором указал, что данное последним в мировом суде заключение по его делу «пристрастно и подло». Правительствующий сенат пришел к выводу, что исходя из общепринятого его значения слово «подлое» является ругательным. Хотя ст. 313 Уложения о наказаниях упоминает только оскорбления на словах, не подлежит сомнению, что она должна применяться и к случаям «оскорбления на письме», так как «эти два вида оскорбления не представляют существенной разницы, чтобы их нельзя было подводить под действие одного закона»[393].

Уложение о наказаниях 1845 г. дополнено специальными нормами, которые в целом отличаются друг от друга только кругом потерпевших. Так, в ст. 286^1 Уложения о наказаниях 1885 г. говорится об оскорблении часовых или военного караула; в ст. 286^2 – оскорблении членов Государственного совета или членов Государственной думы. Обе статьи содержат отсылочные нормы, деяние наказывается по ст. 285 или 286 Уложения о наказаниях.

Специальным случаем неуважения к присутственным местам признается деяние, предусмотренное ст. 314 Уложения о наказаниях: «Кто дозволит себе каким-либо действием или ругательными или поносительными словами оскорбить даже и частного, не принадлежащего к присутственному месту человека, но в самой камере и во время присутствия, тот подвергается…». Ответственность за данное преступление дифференцируется в зависимости от способа совершения обиды – действием (ч. 1 статьи) или словом (ч. 2). Криминализация подобного деяния обусловлена стремлением законодателя «оградить достоинство камеры заседания присутственного места»[394].

Примерно также обосновывает уголовную наказуемость В. В. Волков, утверждающий, что оскорбление «частного лица в самой камере во время присутствия» унижает и достоинство самого присутственного места[395].

Обязательным признаком рассматриваемого состава преступления являются обстоятельства времени и места совершения деяния; другими словами, преступление может быть совершено а) только в камере присутствия и б) только во время заседания присутствия. Так, Правительствующий сенат признал обоснованной квалификацию по ст. 287 Уложения о наказаниях 1885 г. слова Прускова, который во время рассмотрения дела заявил: «Ей, как торговке, ничего не значит поднять подол и рубашку на голову и ходить так по улице»[396].

При оскорблении частного лица в присутствии чиновника, исполняющего должностные обязанности, исключалась квалификация по ст. 314 Уложения о наказаниях. Оскорбление, нанесенное в камере присутствия, но не во время заседания, не рассматривалось как преступление против власти. Так, действия Чернышевского, унизившего потерпевшего после окончания заседания (судья, сняв с себя должностной знак – специальную цепь, выходил из камеры), квалифицированы по ст. 31 Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями[397].

Статьями 315 и 316 Уложения о наказаниях, также содержащими специальные нормы, поставлена под защиту от оскорблений военная или полицейская стража, нижние служители судебных и других присутственных мест во время исполнения ими обязанностей службы, а также лица, принадлежащие к волостному или сельскому управлению.

Таким образом, согласно Уложению о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. общественная опасность посягательств на власть в первую очередь заключалась в подрыве авторитета священной особы Государя Императора и государства. Многие государственные преступления относятся к числу насильственных, в том числе выражающиеся в угрозе причинения вреда. В законе особо выделяются различные виды оскорбления власти, при этом конкретный представитель власти, к кому были адресованы оскорбления, признается не потерпевшим, а свидетелем. Сопротивление власти – как публичное (восстание), так и частное (собственно сопротивление) – карается очень жестоко, как правило, такого рода деяния наказываются смертной казнью. Уложение о наказаниях и Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, содержат целую систему специальных норм, предусматривающих ответственность за различные виды неуважения власти (непосредственное, заочное), проявляющихся в тех или иных формах общественно опасного поведения (устной, письменной, действием).

§ 7. Охрана власти по Уголовному уложению 1903 г

В конце XIX – начале XX в. в России произошли существенные изменения в экономике. Централизация банковского капитала ускорила процесс его сращивания с промышленными монополиями. Наличие, с одной стороны, передового промышленного и финансового капитала, с другой стороны, помещичьего землевладения и пережитков крепостничества предопределило глубочайшие противоречия. Первая русская революция вынудила царское правительство пойти на некоторые изменения государственного строя. Были приняты манифесты об учреждении Государственной думы, о преобразовании Совета министров.

В это время продолжало действовать Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. (в ред. 1885 г.). Его консервативность уже осознавалась всеми. Поэтому еще в 1881 г. были начаты работы по подготовке нового уголовного кодекса. Давая напутствие, император Александр III указал, что комиссии прежде всего следует уделить внимание «области посягательств на государство и его строй», так как «изменились средства и приемы, отчасти и самое направление преступной деятельности, в силу чего постановления Уложения 1845 г. оказались несоответствующими новым формам скопищ и сообществ, недостаточными для борьбы с социально-революционной пропагандой»[398].

Уголовное уложение утверждено Николаем II 22 марта 1903 г.[399], однако в Указе сказано, что срок введения его в действие будет определен впоследствии особым Высочайшим (т. е. императорским) указом. Полностью Уголовное уложение не действовало никогда. Законом от 7 июня 1904 г. введены в действие главы, содержащие нормы об ответственности за посягательство на власть: «О бунте против Верховной власти и о преступных деяниях против Священной Особы Императора и членов Императорского дома» (гл. 3), «О государственной измене» (гл. 4), «О смуте» (гл. 5). В 1906 г. введена в действие гл. 2 «О нарушении ограждающих веру постановлений»[400].

«Давая оценку Уголовному уложению с точки зрения остро соперничавших в тот период классической и социологической школ, можно сказать, что в этом нормативном акте преобладали идеи классического направления. В то же время влияние концепции социологической школы выразилось в статьях Уголовного уложения о возможности досрочного освобождения осужденных от отбытия наказания в случае “одобрительного их поведения”, об усилении ответственности при совокупности преступлений и при совершении нескольких тождественных или однородных преступных деяний “по привычке к преступной деятельности или вследствие обращения такой деятельности в промысел” и в ряде других норм Уложения»[401].

По мнению ряда дореволюционных криминалистов, Уголовное уложение государственные преступления характеризует более точно, чем прежние законодательные акты[402].

П. Н. Малянтович и Н. К. Муравьев, критически оценивая возможности уголовного закона в сложившейся ситуации в целом, отмечают: «Надлежащая юридическая конструкция возможна лишь в государстве конституционном. Где нет конституции, нет и важнейшего отличительного объекта государственных преступлений. Охрана существующего строя поглощается здесь охраною интересов отдельных лиц»[403].

7.1. Бунт против верховной власти и преступные деяния против священной особы императора и членов императорского дома

В литературе объектом государственных преступлений признавалось самое существование государства, его территориальная целостность и независимость. Государство же воплощается в образе правления и в носителе державной власти, поэтому к бунту – деянию, направленному на «внутреннее бытие» государства, – отнесены посягательства на священную особу царствующего императора как верховного самодержца России, самодержавный и неограниченный образ правления, порядок наследования престола, территориальную целостность России[404]. Именно указанным обстоятельством можно объяснить, что гл. 3 «О бунте против Верховной власти и о преступных деяниях против Священной Особы Императора и членов Императорского дома» Уголовного уложения, судя по ее названию, хотя и ставит на первое место ответственность за бунт, фактически же приоритет отдает обеспечению неприкосновенности государя императора[405]. Согласно ст. 99 Уголовного уложения преступление характеризуется:

1) посягательством на жизнь как самого царствующего императора, так и императрицы, а также наследника престола; деяние совершается умышленно[406], неосторожное же причинение смерти не может признаваться государственным преступлением и подлежит наказанию в зависимости от обстоятельств дела по нормам о преступлениях против личности[407];

2) причинением вреда здоровью независимо от его тяжести;

3) ограничением или лишением свободы, т. е. полным или частичным исключением «возможности движения или возможности распоряжаться собою и своими действиями в том смысле, как это принято и в постановлениях о посягательстве на свободу частных лиц»[408];

4) иным посягательством на телесную неприкосновенность указанных в законе потерпевших;

5) посягательством на низвержение с престола царствующего императора;

6) воспрепятствованием осуществлению отдельных прав верховной власти.

«Виновный в насильственном посягательстве на изменение в России или в какой-либо ее части установленных Законами основными образа правления или порядка наследия престола или на отторжение от России какой-либо ее части наказывается…» (ст. 100 Уголовного уложения). Обнаружение преступления «в самом начале» и отсутствие необходимости принятия особых мер к его подавлению признаются смягчающими обстоятельствами; в этом случае вместо смертной казни назначается срочная каторга[409]. Как и в преступлении, предусмотренном ст. 99 Уголовного уложения, по своей наказуемости покушение приравнивается к оконченному преступлению.

Диспозиция нормы, содержащейся в ст. 100 Уголовного уложения, в дореволюционной литературе признается бланкетной[410]. Вероятно, такое утверждение основано на законодательной формуле – «установленных Законами основными образа правления или порядка наследия престола»[411]. Другими словами, меняется содержание основных законов страны, регулирующих вопросы политического режима, формы правления и государственного устройства, меняется социальная направленность рассматриваемого деяния, а следовательно, и объект преступления.

И. С. Урысон в связи с этим проводил параллель между ст. 100 Уголовного уложения и ст. 87 французского Code penal, «которая начиная с 1810 года последовательно охраняла (без изменения ее текста), под страхом строжайших уголовных кар, и военный цезаризм Наполеона, и Бурбонскую реставрацию, и Июльскую монархию, и Вторую республику, и вторую Империю вплоть до настоящей республики включительно»[412].

«Установленные Законами основными образа правления» – формулировка крайне неконкретная; охватывает ли она все конституционные установления в полном объеме или лишь те из них, которые характеризуют образ правления в узком смысле слова – как основных положений конституции, которые закрепляют строение органов верховной власти? В литературе большинство высказывалось за последнее предположение[413]. В связи с этим такого рода деяния, как, например, нарушение положений о монопольной инициативе монарха об изменении основных законов государства, ответственности министров перед одним Государем, а не перед законодательными учреждениями, о компетенции и способе формирования Государственного совета и т. д., признавались не подпадающими под действие ст. 100 Уголовного уложения (они могут быть уголовно наказуемыми лишь в том случае, если законодатель признает их преступлением sue generis).

Согласно законодательной формулировке преступление, предусмотренное ст. 100 Уголовного уложения, совершается только насильственными действиями. Таким образом, в выборе криминообразующего признака законодатель остался верен традиции; в более ранних нормативных актах бунт, как было показано, также приравнивался к попытке насильственного государственного переворота. По этому признаку мятеж отличается от реформы, осуществленной в установленном законом порядке и соответствующей воле монарха, хотя последняя и может вести к изменению основных начал государственного устройства. В связи со сказанным не признаются преступными всеподданнейшие ходатайства сословных или земских собраний, например, о расширении каких-либо их прав, внесение проектов об изменении существующих условий государственного управления и т. д. Если даже при этом будет допущено превышение предоставленных полномочий или злоупотребление по службе, то и в таком случае деяние не может быть квалифицировано по ст. 100 Уголовного уложения в связи с отсутствием в действиях виновных насилия; они признаются преступлениями по службе.

Все виды деяний могут быть совершены только умышленно, мотив и цель являются факультативными признаками. Поэтому ответственности по рассматриваемой норме подлежат как те, кто преследовал политические цели, в частности перемены государственного строя, так и те, кто принял участие в бунте за денежное вознаграждение или по иным мотивам, рассчитывал на реализацию иных целей.

«Так как существо бунта заключается не в нарушении присяги на верность подданства, а в дерзостной попытке ниспровергнуть существующий государственный строй России, то виновными в бунте могут быть, как это принимает и действующее наше уложение, не только российские подданные, но и иностранцы, пребывающие в России, а при условиях, в общей части указанных, и даже виновные в участии в учинении таких злодеяний за пределами России»[414].

Подстрекательство рабочих и служащих к политической забастовке, самосуду над начальствующими лицами, неисполнению приказов, а также к организации митингов, в том числе вооруженных, не подпадает под действие ст. 100 Уголовного уложения. Все эти акты направлены не против верховной власти России, а против местной власти, к тому же подобного рода деяния не преследуют цели изменения существующего государственного строя. При определенных обстоятельствах они могут быть квалифицированы по другим статьям Уголовного уложения.

Преступления, предусмотренные ст. 99 и 100, имеют пересекающиеся характеристики (например, посягательство на изменение формы правления всегда будет заключать в себе и попытку низвержения с престола монарха, лишения или ограничения его полномочий), в связи с этим встает вопрос об их разграничении. Скорее всего, граница между ними лежит в сущности и социальной направленности деяний. Посягательство на священную особу царствующего Императора, во-первых, предполагает нарушение публичных прав монарха, в частности права на престол и так называемой прерогативы короны, во-вторых, всегда связано с насилием. Эти признаки отсутствуют в преступлении, предусмотренном ст. 100 Уголовного уложения.

Как и в прежнем законодательстве, в самостоятельных нормах Уголовного уложения определяется ответственность за:

1) приготовление к преступлениям, предусмотренным ст. 99 и 100 Уголовного уложения (ст. 101 Уголовного уложения)[415];

2) участие в сообществе, организованном для совершения преступлений, предусмотренных ст. 99 и 100 Уголовного уложения; наличие у виновного средств для взрыва или склада оружия[416] применительно к бунту признается отягчающим наказание обстоятельством;

3) подстрекательство к организации сообщества для совершения преступлений, предусмотренных ст. 99 и 100 Уголовного уложения, или неудачное подстрекательство к участию в таком сообществе (ст. 102 Уголовного уложения).

Под сообществом понимается объединение нескольких лиц для реализации общей цели. При этом не имеет значения содержание последней, она может заключаться в обмене мнениями или осуществлении определенной деятельности. Сообщество характеризуется сплоченностью, что предполагает подчинение каждого интересам и воле всех участников объединения. С точки зрения уголовного права безразлично, где было организовано такое сообщество – в стране или за ее рубежами; для привлечения к уголовной ответственности достаточно, чтобы в России действовало какое-то из его отделений, филиалов и т. п.

Действия, направленные на создание сообщества, в частности распространение идей, обмен мыслями, обсуждение планов его организации, могут рассматриваться как приготовление к совершению данного преступления. Аналогичным образом оцениваются действия лица, высказавшего желание вступить в сообщество, признать его цели и т. д.; для оконченного преступления необходимо, чтобы оно вступило в сообщество, принимало участие в собраниях или проводимых акциях, выполняло соответствующие поручения и т. д.

«Сопоставляя все признаки понятия сообщества… мы приходим к следующему выводу: сообществом называется состоявшееся, длящееся единение нескольких лиц, связанных между собой общей целью и подчиненных интересам целого. Это громоздкое определение значительно упрощено Указом 4 марта 1906 г. о введении в действие временных правил о союзах и сообществах[417], давшим впервые следующее связное законодательное определение общества: “обществом почитается соединение нескольких лиц, которые, не имея задачей получение для себя прибыли от ведения какого-либо предприятия, избрали предметом своей совокупной деятельности определенную цель”. Данное определение распадается на две части: из коих первая даст три положительных признака – единение, совокупная деятельность и определенная цель… Вторая же состоит из одного крайне важного отрицательного момента, проводящего резкую черту между обществами и коммерческими предприятиями»[418].

В литературе дается различие между сообществом и политической партией. Последняя характеризуется как союз единомышленников, объединенных общими политическими идеалами. На ее членов не распространяются положения о полном единомыслии, подчинении воле большинства, нет распределения ролей между ними, что является обязательным для сообщества[419].

В теории и судебной практике вопрос об отграничении преступления, описанного в ст. 102, от преступления, указанного в ст. 126 Уголовного уложения (предусматривает ответственность за участие в сообществе, заведомо поставившем целью своей деятельности ниспровержение существующего в государстве общественного строя, совершение тяжких преступлений с применением взрывчатых веществ или снарядов), вызвало много споров. Одни авторы полагают, что в ст. 126 речь идет о сообществе, организованном для совершения преступления «в более или менее неопределенном будущем», а в ст. 102 Уголовного уложения – для непосредственного переворота в государстве. Другие же утверждают, что ст. 126 имеет в виду сообщество для непосредственных революционных действий. Такое толкование согласуется с руководящим разъяснением уголовного кассационного департамента Правительствующего cената от 16 февраля 1905 г. № 4 по делу Лобковского и др.[420]

Уголовное уложение ответственность за «очное» и «заочное» оскорбления предусмотрело в одной норме. Согласно ст. 103 «виновный в оскорблении царствующего императора, императрицы или наследника престола, или угрозе их особе, или надругательстве над их изображением, учиненных непосредственно или заочно, но с целью возбудить неуважение к их особе, или в распространении или публичном выставлении с той же целью сочинения или изображения, для их достоинства оскорбительных, наказывается…».

Круг потерпевших законодательно ограничен, в него входят император, императрица и наследник престола. В связи с этим и сущность оскорбления понимается иначе, чем, скажем, тех же действий, совершенных в отношении частного лица. Например, отзывы, суждения, выражения в первом случае могут признаваться оскорбительными, так как они относятся к особе императора, а во втором случае – дозволенными.

Так называемое непосредственное оскорбление может быть выражено в различных деяниях: произнесении дерзостных слов, обращенных к особе государя императора, императрицы или наследника престола; дерзостных поступках (нарушении телесной неприкосновенности), за исключением непосредственного посягательства на особу его величества (в том числе они могут заключаться в надругательстве над изображениями указанных в законе лиц); в направлении оскорбительных писем, непосредственно адресованных императору, императрице или наследнику, или присланных с нарочным (по общему учению об обидах оскорбление в письме приравнивается к непосредственному оскорблению). Ироническое отношение к словам царствующего императора охватывается действием ст. 103 Уголовного уложения. К такому выводу пришла Санкт-Петербургская судебная палата по делу Корней-Чуковского. Последний опубликовал в сатирическом журнале один за другим:

1) приказ по военному ведомству о Высочайшей благодарности казакам;

2) заметки о том, что число убитых и раненых в городах Российской империи неизвестно;

3) стихотворение, из содержания которого явствовало, что русского солдата не удастся сделать палачом.

По мнению судебной палаты, путем сопоставления приказа, заметки и стихотворения автор желал вызвать у читателя мысль, «что, одобряя действия войск при подавлении беспорядков, русских солдат хотят заставить действовать как палачей, и что именно за такого рода действия казачьих войск государь император выражает им свою благодарность»[421].

На первый взгляд из указанного в законе ряда действий выбивается угроза потерпевшим. Однако надо иметь в виду, что опасность такой угрозы в данном случае виделась не в нарушении психической неприкосновенности угрожаемого, а в неуважении к личности монарха.

Цель указанных в законе деяний – умаление авторитета государя императора.

Заочное оскорбление, хотя совершенное при свидетелях, либо в распространенных или публично выставленных произведениях печати, письме или изображении, но без цели возбудить неуважение к особе царствующего императора, императрицы или наследника престола, признавалось менее тяжким преступлением, чем непосредственное оскорбление. В качестве смягчающего наказание обстоятельства закон указывает на совершение деяния по недоразумению, невежеству или в состоянии опьянения.

Общественная опасность распространения сочинения или изображения заключалась в том, что последние могли стать достоянием неопределенного круга лиц. Деяние осуществлялось как самим составителем оскорбительных сочинения и изображения, так и с согласия автора иным лицом. В последнем случае ответственности подлежали все причастные к данному преступлению виновные.

По уголовному же делу Корней-Чуковского судебная палата в решении указала: «Для ответственности за оскорбление кого-либо в статье или изображении без названия имени и титула оскорбленного необходимо, чтобы по содержанию этой статьи или рисунка можно было бы легко распознать личность, имевшуюся в виду оскорбителем. Иными словами: надругательство над кем-либо в статье или изображении должно быть объективно явно, а не только субъективно допустимо». При этом, как было подчеркнуто в протесте прокурора, «существенным является не степень легкости, с которой можно распознать личность, которую имел в виду оскорбитель, но вообще возможность распознать таковую, хотя бы это было сопряжено даже с некоторым трудом и требовало известного размышления (напр., в шараде или загадочной картинке)».

Норма, содержащаяся в ст. 104 Уголовного уложения, по отношению к предыдущей норме, является специальной. Она предусматривает уголовную ответственность за:

а) составление «сочинения или изображения, заключающих в себе оскорбление или угрозу особе царствующего императора, императрицы или наследника престола, с целью распространения или публичного выставления таких сочинения или изображения, если распространение или публичное выставление оных не последовало»;

б) размножение, хранение или провоз из-за границы указанных сочинений или изображений с той же целью, если распространение или публичное выставление таких сочинений или изображений не последовало.

В этом случае в качестве преступления sue generis криминализирована предварительная преступная деятельность, которая прервана на стадии приготовления к распространению сочинений, оскорбительных для императора, императрицы или наследника.

Согласно ст. 105 Уголовного уложения виновный в посягательстве на жизнь члена императорского дома наказывается смертной казнью, а в ином насильственном преступлении – срочной каторгой или ссылкой на поселение.

Данное преступление отличается от деяния, наказуемого по ст. 99 Уголовного уложения, также предусматривающей в том числе в качестве одного из деяний посягательство на жизнь указанных в законе лиц, по двум моментам: во-первых, по кругу потерпевших; в ст. 105 говорится о члене императорского дома. Как уже указывалось, членами императорского дома, кроме супруги государя и его наследника, признаются все великие князья и княгини. Таким образом, круг потерпевших представлен шире.

При подготовке проекта Уголовного уложения предлагалось включить в число потерпевших только императрицу и наследника, посягательство на них по своей опасности приравняв к посягательству на государя императора. Применительно к наследнику престола редакционная комиссия исходила из того, что в его лице олицетворяется «основной закон государственного строя России, в силу коего… Императорский Всероссийский престол есть наследственный в ныне благополучно Царствующем Императорском доме. Равным образом, комиссия сочла необходимым наравне с особой Императора поставить и его супругу, не только в силу той естественной близости, которая делает посягательство на особу супруги Императора столь же важным и требующим не менее суровой репрессии, но также и в виду ст. 36 зак. основ., по силе коей совокупно с Императором коронуется и Августейшая супруга Императора»[422].

Во-вторых, при совершении преступления, предусмотренного ст. 105, не ставится цель, которая является обязательной в преступлении, признаваемом бунтом (ст. 99 Уголовного уложения).

В Уголовном уложении впервые криминализировано оскорбление памяти умерших царствовавших деда, родителя или предшественника царствующего императора, совершенное в публично распространенных либо публично демонстрируемых произведении печати, письме или изображении (ст. 107). По общему правилу, существовавшему в русском дореволюционном праве, оскорбление памяти умерших признавалось наказуемым только в том случае, когда таким образом оскорбляются живые. Однако применительно к государственным преступлениям сделано изъятие.

7.2. Смута

П. Н. Малянтович и Н. К. Муравьев пишут: «Мятежем и изменою признаются деяния, разрушающие или пытающиеся разрушить бытие государства, существенные условия его организации; но рядом с ними, как бы дополняя их, существует ряд других деяний, только колеблющих государственное бытие, нарушающих безопасность государственную, как внутреннюю, так и внешнюю, наши мирные отношения к другим державам»[423].

К числу последних авторы относят, во-первых, деяния, соприкасающиеся с мятежом либо перерастающие в него, например «составление скопищ», посягающих на общественную или частную собственность из религиозного или политического фанатизма, в особенности когда для противодействия применялась военная сила; вооруженное сопротивление толпы правительственным распоряжениям, вооруженное восстание против власти и т. д. Во-вторых, деяния, которые нарушают не столько государственную безопасность, сколько общественную тишину и спокойствие; в них в большинстве своем проявляется неподчинение отдельным органам правительства, а не правительства вообще, и для их прекращения не требуется особых усилий властей.

Редакционная комиссия, разрабатывая проект Уголовного уложения, выделяла две группы деяний. В первую из них включала преступления, которые по условиям их совершения, обстановке, а частично и преступным последствиям непосредственно нарушают или создают угрозу нарушения государственного спокойствия; во вторую – деяния, нарушающие государственное спокойствие опосредованно, создавая препятствия для правительственной деятельности вообще или в ее отдельных направлениях, проявляя неподчинение власти или не оказывая должного уважения[424]. Преступления первой группы признаны смутой, второй – неповиновением власти (гл. 6 Уголовного уложения).

Давая оценку отражения в законе указанных деяний, Ф. Ф. Древинг пишет: «Новое уголовное уложение… вносит в… законодательство весьма существенное пополнение. Преступность толпы получила… постановку, вполне соответствующую серьезному значению этого явления»[425].

Статья 121 Уголовного уложения гласит: «Виновный в участии в публичном скопище, заведомо собравшемся с целью выразить неуважение верховной власти или порицание установленных Законами основными образа правления или порядка наследия престола, или заявить сочувствие бунту, или измене, или лицу, учинившему бунтовщическое или изменническое деяние, или учинению, стремящемуся к насильственному разрушению существующего в государстве общественного строя, или последователю такого учения, наказывается…».

Отдельно регулируется ответственность организатора, подстрекателя и руководителя скопища, а также лица, не подчинившегося требованию разойтись, предъявленного в присутствии вооруженной силы.

Более опасным деянием признавалось участие в скопище, которое:

1) оказало насильственное противодействие вооруженной силе, призванной для разгона скопища, произвело насильственное нападение на военный караул или часового;

2) захватило, разграбило или разрушило: склад оружия или военных припасов, оружейный или орудийный завод, укрепленное место, военное судно, железную дорогу, служащие для общего или правительственного пользования телеграф или телефон, монетный двор, государственное казначейство, государственное или основанное с разрешения правительства общественное или акционерное кредитное установление;

3) освободило арестантов из-под стражи посредством насилия над личностью, совершенного в отношении стражи, или посредством повреждения места заключения;

4) использовало для совершения насильственных действий взрывчатые вещества или снаряд (ст. 123 Уголовного уложения).

«Устроивший или подговоривший устроить такое скопище, а также участник оного, им руководивший при учинении предусмотренных сей статьей деяний, или подстрекавший к их учинению или продолжению, или употребивший при учинении оных взрывчатые вещества или снаряд или оружие, наказывается…».

Из приведенных норм явствует, что обязательным признаком указанных преступлений является наличие скопища, т. е. объединения более или менее значительного числа лиц ради совместных действий или реализации общей цели. Количественную характеристику рассматриваемого понятия дать невозможно, оно относится к числу оценочных и зависит от ряда обстоятельств, в том числе от места его образования. При этом участниками скопища признаются не только лица, непосредственно находящиеся в толпе, но и примыкающие к ней «словом или действием».

Скопище исключает приготовительные действия как стадии преступной деятельности, оно формируется на месте, из присутствующих лиц, собравшихся по какому-либо поводу. Об этом, в частности, говорит и само наименование данного явления; скопище – это толпа, случайное скопление людей, их объединение для совместного совершения какого-то деяния. Сказанное не исключает участия в скопище лиц, которые, допуская возможность его образования, заранее объединились, прибыли в обусловленное место и т. д. Однако эти и другие подобные обстоятельства не меняют сущности данного явления.

В законе указана цель скопища; в общем виде она может быть охарактеризована как политическая. Конкретно же можно выделить следующие ее виды:

1) «выразить неуважение верховной власти или порицание установленных Законами основными образа правления или порядка наследия престола»;

2) «заявить сочувствие бунту, или измене, или лицу, учинившему бунтовщическое или изменническое деяние»; «…способ выражения… сочувствия… остается совершенно безразличным для наказуемости. К числу таковых проявлений может… относиться и выставление толпою мятежнических эмблем, знамен с мятежническими надписями…»[426];

3) «заявить сочувствие… учинению, стремящемуся к насильственному разрушению существующего в государстве общественного строя, или последователю такого учения»; «…в виду космополитического характера социально-революционной или анархической пропаганды, восхваляемые действия могут быть учинены и не в России, а за границею»[427].

Преступление, предусмотренное ст. 123 Уголовного уложения, характеризуется совершением определенных действий скопищем, а не каким-либо его участником; на это прямо указывает закон, используя словосочетание «действуя соединенными силами».

Первое из таких деяний выражается в оказании насильственного противодействия вооруженной силе, призванной для рассеяния скопища. Противодействие предполагает либо нападение на вооруженную силу, либо оказание насильственного сопротивления. Наличие оружия или предметов, используемых в качестве такового, значения для квалификации содеянного по ст. 123 Уголовного уложения не имеет.

Противодействие должно быть оказано «вооруженной силе». Законодатель использовал обобщенное понятие, имея в виду органы власти, специально призванные для прекращения или подавления беспорядков. К ним, например, относятся войска, жандармский корпус и т. д.

Нападение также может быть осуществлено на военный караул или часового.

Освобождение арестантов любым из способов, указанных в законе (применение насилия в отношении стражи или повреждение места заключения), охватывается ч. 3 ст. 123 Уголовного уложения[428].

В ст. 124–127 Уголовного уложения предусмотрена ответственность за участие в сообществах либо запрещенных законом, либо имеющих преступную цель. Так, в ст. 124 Уголовного уложения говорится: «Виновный в участии в сообществе, заведомо воспрещенном в установленном порядке, наказывается…»[429].

В качестве преступных целей закон называет:

1) возбуждение к неповиновению, противодействию закону, обязательному постановлению или законному распоряжению власти;

2) возбуждение вражды между отдельными частями или классами населения, между сословиями или между хозяевами и рабочими;

3) возбуждение рабочих к устройству или продолжению стачки.

Неуважение верховной власти и осуждение установленных основными законами страны формы правления или порядка наследия престола признавались преступными и по прежнему законодательству. По Уголовному уложению это должно найти отражение в публично произнесенных речах или прочитанных сочинениях, в распространенных или публично демонстрируемых сочинениях или изображениях (ст. 128).

Разумеется, ни один правовой акт не содержит требований оказывать уважение к верховной власти, поэтому «оказание неуважения» не синонимично «неоказанию уважения». Следовательно, можно предположить, что в законе речь идет об оскорблении указанной власти. Проявленная дерзость должна иметь отношение к верховной власти, а не к органам местного управления и содержать неуважительную, безосновательную критику способа и порядка управления государством, а также установленных основными законами формы правления и порядка наследования престола.

Не всякая оценка деятельности верховной власти, анализ конкретного нормативного правового акта влекли уголовную ответственность по ст. 128 Уголовного уложения (при определенных обстоятельствах деяние могло быть признано нарушением специальных правил цензурного устава); для квалификации действий по этой статье необходимо, чтобы высказанные мнения и отзывы как по форме, так и по содержанию были оскорбительно-порицательные. В литературе подчеркивается, что «“дерзостное неуважение к Верховной власти”, предусмотренное ст. 128:

1) должно относиться к власти, существующей в момент учинения преступления, а не к власти прошлого времени;

2) должно относиться не к личным свойствам носителя власти, а к таким проявлениям воли его, коими он осуществляет свою верховную власть;

3) должно заключаться не только в дерзком порицании того акта, в котором эта воля проявляется, но и в оскорбительном умалении достоинства органа верховной власти, проявившего в известном государственном акте свою волю.

Поэтому одна только объективная критика закона или высочайшего повеления, хотя бы и в самых резких выражениях, не будет… выражением дерзостного неуважения к верховной власти без наличности последнего условия, потому что при современной чрезвычайно сложной технике издания законодательных и административных норм и при полной безличности этих норм, обозвание их, напр., “жестокими”, “бессмысленными”, “позорными” и т. д. еще вовсе не обозначает само по себе, что эти эпитеты относятся и к издавшим эти нормы лицам»[430].

Следует заметить, что дерзость по отношению к императору может быть выражена опосредованно. Например, в приговоре Санкт-Петербургской судебной палаты по делу Гржебина указано: «Так как звание флигель-адъютанта[431] жалуется, по закону, лишь государем императором, то распространение заметки, в которой, сообщая о пожаловании определенного лица в флигель-адъютанты, автор сопоставляет с хулиганом, является распространением сочинения, предусмотренного 128 ст. уг. ул.»[432].

Специфическое преступление описано в ст. 134 Уголовного уложения, общественная опасность которого, как представляется, выражается в подрыве авторитета верховной власти. Это преступление характеризуется тем, что виновный:

1) выдает себя за члена российского императорского дома, хотя бы и умершего;

2) выдает себя за лицо, действующее по особому царствующим императором полномочию или поручению;

3) распространяет заведомо ложные слухи об изменении установленных Законами основными образа правления или порядка наследия престола, о кончине царствующего императора или наследника престола, об отречении царствующего императора от престола или наследника престола от права наследования.

Если указанные деяния вызвали угрожающее общественной безопасности волнение народа или волнение среди войска, то наказание усиливается.

Таким образом, в нормах Уголовного уложения 1903 г., предусматривающих ответственность за посягательство на власть, во главу угла уголовно-правовой охраны поставлены Государь Император, его полномочия как Верховного правителя России. Обращает на себя внимание ничем не оправданная жестокость наказаний, которые во многих случаях сводятся к каторге (как срочной, так и бессрочной) или смертной казни.

Глава II

ОХРАНА ВЛАСТИ ПО НЕКОДИФИЦИРОВАННОМУ УГОЛОВНОМУ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВУ РОССИИ НАЧАЛА XX В. И УГОЛОВНЫМ КОДЕКСАМ РСФСР

§ 1. Уголовно-правовая охрана власти по некодифицированному законодательству начала XX в

В современной литературе законодательству, принятому после свержения царизма и установления власти буржуазии (февраль 1917 г.), практически не уделяется внимания[433]. Образующийся в связи с этим исторический и правовой вакуум, во-первых, исключает возможность сравнения буржуазной и советской уголовной политики и принятого в соответствии с ее идеологией законодательства об охране власти. Во-вторых, это ведет к искажению истории развития российского уголовного права вообще и нормативных правовых актов об ответственности за посягательство на власть и ее представителей в частности. При таком подходе выпадает пусть и короткий, но своеобразный исторический период, характеризующийся, с одной стороны, сохранением предыдущего законодательства, с другой – принятием законов буржуазной революционной властью. Временное правительство основывалось на преемственности права. Как впоследствии писали советские юристы, «сохранение и соблюдение незыблемости старых законов вплоть до осуществления отдаленнейшей перспективы – принятия новых законов Учредительным собранием – такова была политическая и “теоретическая” платформа Временного правительства в области законов Российской империи. На этой “платформе” в полном согласии сходились кадеты, эсеры, меньшевики, входившие в различные периоды во Временное правительство. Ни о какой ломке старого права, уничтожении старых законов и замене их новыми не было и речи»[434].

В ряде актов Временным правительством правовая преемственность оговаривалась специально. В области уголовного законодательства предполагалось отменить лишь те нормы, которые, являясь наслоениями на судебные уставы 1864 г., извратили их сущность. По сути, провозглашался возврат к указанным актам. 23 марта 1917 г. Временное правительство издало постановление «Об образовании Комиссии для восстановления основных положений Судебных уставов и согласования их с происшедшей переменой в государственном устройстве и об учреждении Временного высшего дисциплинарного суда»[435].

Исходя из этого в журналах «Право», «Юридическом вестнике» и других правовых изданиях обосновывалась целесообразность старого законодательства. Так, Б. Кистяковский писал: «Непрерывность правового порядка, которая до сих пор соблюдалась, должна охраняться и в будущем»[436]. А. Ф. Кони, наоборот, отмечал неполноту уголовного законодательства, его существенное отставание от жизни, однако при этом также предлагал умеренный вариант его обновления[437].

Помимо комиссии по пересмотру судебных уставов в это время работала комиссия по пересмотру и введению в действие Уголовного уложения 1903 г.[438] Последняя рекомендовала отменить ст. 103–107 Уложения, предусматривавшие ответственность за различные виды оскорбления царя и членов его семьи[439].

Комиссия разработала законопроект, предусматривавший ответственность виновного «в публичном призыве или в призыве распространенных или публично выставленных произведениях печати, письме или изображениях: <…> 3) к неповиновению или противодействию закону или обязательному постановлению или законному распоряжению власти». Наказание дифференцировалось в зависимости от обстоятельств времени совершения преступления: в мирное время деяние каралось заключением в исправительном доме сроком не свыше трех лет, в военное время – срочной каторгой[440].

Временное правительство отменило некоторые уголовные законы, сущность которых не соответствовала новым политическим реалиям и организации государственной власти, 6 марта 1917 г. издало указ об амнистии[441]. Кроме общей политической амнистии была объявлена воинская амнистия (14 марта 1917 г.), а также принято постановление «Об облегчении участи лиц, совершивших уголовные преступления» (17 марта 1917 г.)[442]. Под амнистию в том числе попадали лица, осужденные за преступления против власти: бунт против верховной власти; преступления против священной особы императора и членов императорского дома; участие в скопище, сообществе против государства и его органов; дерзостное неуважение к верховной власти; распространение среди войска учений, призывающих к нарушению воинской службы; самозванство – выдача себя за императора или члена царского дома; противоправительственная агитация (если она не являлась изменническим действием) и др.[443]

В марте – июне 1917 г. Временное правительство предприняло ряд шагов по изменению норм, предусматривающих ответственность за деяния, посягающие на власть. В частности, постановлением от 17 марта 1917 г. дана новая формулировка ст. 29 Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, предусматривавшей ответственность за неисполнение распоряжений власти[444]; 13 мая 1917 г. – новая редакция ст. 42 Устава. Были изданы и другие акты, изменявшие или отменявшие отдельные нормы особенной части уголовного законодательства. «В целом же уголовно-правовые акты… в… период – март – июнь 1917 г. – характеризуются главным образом отменой некоторых царских законов, пришедших в явное противоречие с условиями “мирного периода февральской революции”. Каких-то крупных реформ в области уголовного права Временное правительство не провело и не собиралось предпринимать. “Непрерывность правопорядка”, о которой писали… ученые во время февральской революции, нашла свое прямое воплощение в законодательной деятельности Временного правительства»[445].

В последующем, особенно после июльских событий 1917 г.[446], был принят ряд актов, направленных на репрессии в отношении лиц, посягающих на власть Временного правительства. 6 июля 1917 г. премьер-министр Г. Е. Львов подписал постановление, согласно которому всех «участвовавших в организации и руководстве вооруженным восстанием против государственной власти, установленной народом, а также всех призывавших и подстрекавших к нему» надлежало арестовать и «привлечь к судебной ответственности как виновных в измене родине и предательстве».

6 (19) июля Временное правительство издало приказ об аресте В. И. Ленина. 10 (23) июля 1917 г. премьер-министр А. Ф. Керенский дал указание товарищу (заместителю) Министра юстиции о необходимости «особой твердости в ведении следствия» по указанным делам[447].

Определенный интерес представляет так называемое дело Л. Г. Корнилова и его оценка юридической общественностью. Временное правительство объявило Верховного главнокомандующего изменником Родины (его действия специально созданная комиссия квалифицировала как восстание) и арестовало. 21 сентября 1917 г. указанное дело стало предметом обсуждения на совместном заседании Московского юридического общества и Всероссийского союза юристов. По его результатам была принята резолюция, согласно которой:

1) дело Корнилова не относится к подсудности военно-революционного суда, так как ст. 1 раздела II Постановления о военно-революционном суде к его компетенции относит лишь дела о преступлениях, не требующих предварительного расследования в силу очевидности совершенного деяния. Указанное дело не может быть признано таковым. В разных актах деяние квалифицируется по-разному: как мятеж и как восстание. Сам факт создания специальной комиссии указывает на необходимость расследования дела, что уже само по себе говорит о его неподсудности военно-революционному суду;

2) если деяние Корнилова квалифицировать по ст. 110 Воинского устава о наказаниях[448], то тогда дело должно рассматриваться в военном окружном суде с участием присяжных заседателей;

3) если же содеянное квалифицировать по ст. 99 и 100 Уголовного уложения[449] и учесть, что в совершении инкриминируемого деяния участвовали гражданские лица («лица гражданского ведомства»), то тогда дело подсудно гражданскому суду с участием присяжных заседателей[450].

После июльского кризиса уголовное законодательство Временного правительства об ответственности за преступления против власти характеризуется двумя моментами. Во-первых, криминализируются новые виды деяний, признаваемых преступными; во-вторых, встречаются нормы, свидетельствующие о частичной либерализации уголовной политики. Сказанное можно проиллюстрировать, например, изданными 1 и 2 августа 1917 г. постановлениями Временного правительства соответственно «Об институте досрочного освобождения» и «О принятии мер против лиц, угрожающих обороне государства, его внутренней безопасности и завоеванной революцией свободе»[451].

11 сентября 1917 г. принято Положение о выборах в Учредительное собрание, которое в гл. IX «Об ограждении свободы и правильности выборов» содержало 18 статей о преступлениях против власти[452]. К ним, в частности, относились угрозы и насилие в отношении лиц, действующих от организации избирателей и др. За их совершение предусматривалось наказание в виде ареста, заключения в исправительном доме, тюремного заключения и даже каторги.

Широкое применение Временным правительством «исключительных мер» было признано им «не только нежелательным, но и опасным». В связи с этим оно предусмотрело следующие мероприятия:

1) запрещение производить задержание, ограничение в праве свободного избрания места жительства и пользования свободой слова в случаях, не предусмотренных законом (в советской литературе отмечается, что «это запрещение явилось прямым издевательством, так как после 3–5 июля систематически производились массовые незаконные аресты, закрытие революционных газет и тому подобные меры»[453]);

2) отмена положения об охране государственного порядка и общественного спокойствия и о полицейском надзоре, а также правил о чрезвычайной охране на железных дорогах (в советской литературе указывается, что «…на практике все эти чрезвычайные меры по-прежнему осуществлялись в широких масштабах, и 19 сентября Временное правительство предоставило министру внутренних дел право подчинять надзору милиции определенный круг административно высланных лиц»[454]);

3) сузить действие правил о местностях, объявленных на военном положении;

4) переданные на рассмотрение военных судов дела на основании отмененных исключительных положений «вернуть к гражданской подсудности»;

5) для рассмотрения дел об арестованных во внесудебном порядке создать комиссии, которым предоставить право: а) продления лишения свободы на срок не свыше трех месяцев; б) производства обыска и выемки; в) освобождения задержанного.

Оценивая законодательную деятельность Временного правительства, В. А. Рогов пишет: «Правительство не торопилось… с изданием отраслевых кодексов, особенно уголовного. Для его разработки существовали, конечно, объективные трудности: военные условия, частые правительственные кризисы и смена партийного состава, отсутствие единой политической линии и т. д. Однако высокий уровень уголовно-правовой мысли позволял быстро завершить разработку нового кодекса. Керенский имел влияние на высшие сферы юстиции до последних дней существования Временного правительства, а это могло обеспечить централизацию и успех разработки. Дело заключалось в том, что правительство не прилагало усилий к форсированию новой кодификации уголовного права»[455]. Думается, что подобного рода оценка зиждется на упрощенном подходе к становлению и развитию законодательства вообще и уголовного в частности. По мнению автора, «факт “сохранения” старого уголовного права свидетельствует о том, что оно в сущности устраивало Временное правительство любого состава. Появилась возможность регулировать уголовно-правовую сферу циркулярами, распоряжениями и приказами…»[456].

В. А. Рогов не учитывает ряд моментов: во-первых, исторический опыт, в том числе и советской власти, показывает, что в первое время регулирование откликалось на сиюминутные требования постреволюционного времени и осуществлялось как раз путем принятия манифестов, декретов, воззваний, циркуляров, распоряжений, приказов, инструкций, наказов и т. д. Во-вторых, сохранение старого уголовного права было принципиальной позицией как власти, так и уголовно-правовой доктрины, поскольку они исходили из преемственности права. Наконец, в-третьих, история не знает случая, чтобы пришедшая на смену свергнутой новая власть за несколько месяцев сумела бы подготовить и принять хоть какой-либо отраслевой кодекс, не говоря уж об уголовном. Опыт показывает, что вначале нарабатываются законодательный материал и судебная практика, затем они обобщаются, научно осмысливаются и, исходя из уголовно-правовой политики государства на конкретно определенном отрезке времени, воплощаются в соответствующем кодексе. Именно по такому пути развивалось и советское уголовное право.

Оценка уголовного законодательства Временного правительства, сделанная В. А. Роговым, на наш взгляд, во многом носит идеологизированный характер.

В отличие от Временного правительства советская власть стояла на диаметрально противоположной позиции: вместо преемственности законодательства она проповедовала полную отмену буржуазных законов и строительство нового, советского права вообще и уголовного права в частности[457]. «Советское уголовное право возникло на развалинах буржуазного права. Оно сразу выявило свое принципиальное, качественное отличие от буржуазного уголовного права. Ни о какой “рецепции” буржуазного права, ни о какой преемственности права, правовой идеологии не могло быть и речи»[458]. Сохранение на некоторое время прежнего законодательства обусловливалась утилитарными соображениями – необходимостью осуществлять правосудие. Но и в этом случае законы царского правительства применялись «постольку, поскольку таковые не отменены революцией и не противоречат революционной совести и революционному правосознанию»[459].

Первые годы советской власти характеризуются усилением классовой борьбы, а отсюда и соответствующей уголовной политикой: подавление уголовно-правовыми средствами сопротивления свергнутых классов. Б. С. Ошерович пишет: «Контрреволюционное сопротивление… на различных этапах революции принимает различные формы. Непосредственно после… революции русская буржуазия пыталась вооруженной рукой расправиться с революцией… Потерпев в этом неудачу, буржуазия широко организовала саботаж верхушек чиновничества и служащих с целью дезорганизации государственного аппарата новой власти…

…Организуются контрреволюционные заговоры и проводятся террористические акты против активных работников и руководителей Коммунистической партии.

…Со второй половины 1919 г. до второй половины 1920 г. основой контрреволюционной деятельности является гражданская война, имевшая своей целью свержение советской власти и восстановление господства помещиков и капиталистов»[460].

Эти и другие подобного рода утверждения базировались на теоретической концепции В. И. Ленина о классовой борьбе в эпоху пролетарской диктатуры, выделявшего пять форм указанной борьбы и соответственно пять задач пролетариата[461]:

1) подавление сопротивления эксплуататоров. Последние отчаянно борются за то, чтобы вернуть свое господство. Это порождает новые формы сопротивления – заговоры, саботаж, воздействие на мелкую буржуазию и т. д.;

2) гражданская война, к тому же она неизбежно перерастает в борьбу против интервенции иностранных государств;

3) «нейтрализация» мелкой буржуазии, особенно крестьянства. Под «нейтрализацией» понималось прекращение колебаний мелкой буржуазии вообще, а крестьянства в особенности в сторону буржуазии. Государственное руководство мелкой буржуазией, особенно крестьянством, обеспечивается диктатурой пролетариата;

4) «использование» буржуазии, т. е. выработка и проведение определенной политики в отношении буржуазных специалистов, обусловленные отсутствием кадров, обладающих необходимым опытом и знаниями для управления и руководства хозяйством;

5) воспитание новой дисциплины. Оно отражало борьбу с силами старого мира.

Таким образом, государственная власть в период диктатуры пролетариата рассматривалась в качестве орудия пролетариата в классовой борьбе.

Уголовное законодательство также базировалось на указанных теоретических установках. В этом нетрудно убедиться, обратившись к конкретным нормативным правовым актам первых лет советской власти.

Законодательство того времени достаточно часто оперирует понятием контрреволюционного преступления (его определение впервые было сформулировано в УК РСФСР 1922 г.) уже начиная с первых актов: Обращение председателя СНК от 5 ноября 1917 г. к населению «О победе Октябрьской революции и о задачах борьбы на местах»[462]; обращение СНК от 26 ноября «О борьбе с контрреволюционным восстанием Каледина, Корнилова, Дутова, поддерживаемым Центральной Радой»[463], обращение СНК от 30 ноября 1917 г. «О подавлении контрреволюционного восстания буржуазии, руководимого кадетской партией»[464], обращение Наркома по продовольствию от 5 декабря 1917 г. «О саботаже чиновников министерства продовольствия»[465] и др. Ряд декретов 1917–1918 гг. предусматривают ответственность за контрреволюционную агитацию и пропаганду.

Согласно инструкции НКЮ от 19 декабря 1917 г. «О революционном трибунале, его составе, делах, подлежащих его ведению, налагаемых им наказаниях и о порядке ведения его заседаний»[466] к подсудности данного трибунала относились дела о лицах, которые: 1) организуют восстание против власти рабоче-крестьянского правительства, активно противодействуют последнему, не подчиняются ему, призывают других лиц к противодействию или неподчинению; 2) пользуются своим положением по государственной или общественной службе, чтобы «нарушить или затруднить правильный ход работ в учреждении или предприятии, в котором они состоят или состояли на службе (саботаж, сокрытие или уничтожение документов или имущества и т. п.)»; 3) прекращают или сокращают производство предметов массового потребления без действительной к тому необходимости; 4) путем скупки, сокрытия, порчи, уничтожения предметов массового потребления или иными способами стремятся вызвать их недостаток на рынке или повышение цен на них; 5) нарушают декреты, приказы, обязательные постановления и другие опубликованные распоряжения органов рабоче-крестьянского правительства, если в них предусмотрено предание за нарушение их суду революционного трибунала; 6) пользуясь своим общественным или административным положением, злоупотребляют властью, предоставленной революционным народом.

Декларация трудового и эксплуатируемого народа от 3 января 1918 г.[467] провозгласила, что вся власть в Российской Федерации принадлежит Советам и советским учреждениям. Поэтому кажется логичным объявление преступным всякой попытки «со стороны кого бы то ни было или какого бы то ни было учреждения присвоить себе те или иные функции государственной власти». Подобные действия признавались контрреволюционными, любую такого рода попытку предполагалось подавлять «всеми имеющимися в распоряжении советской власти средствами, вплоть до применения вооруженной силы»[468].

По сути, впервые подробное описание ряда контрреволюционных преступлений дается в постановлении Кассационного отдела ВЦИК от 6 октября 1918 г. «О подсудности революционных трибуналов»[469]. Кроме этого, Кассационный отдел ВЦИК предложил расширить указанный в постановлении перечень. При этом в нормативных актах не проводится разграничения между контрреволюционным восстанием, с одной стороны, массовыми беспорядками и бандитизмом – с другой[470].

Понять ситуацию, складывавшуюся в первые годы советской власти, вероятно, можно, однако теоретически оправдывать этим отнесение общеуголовных преступлений к контрреволюционным вряд ли допустимо. В данном случае виновный нес ответственность за деяние, которое не совершал, подвергался карательному воздействию, обусловленному признанием преступления контрреволюционным.

Своеобразным преступлением представлялось дискредитирование власти, которое предполагало сообщение, распространение или разглашение явно ложных или непроверенных слухов в печати, публичных собраниях или публичном месте, которые могли вызвать общественную панику, посеять недовольство или недоверие к советской власти или отдельным ее представителям, умышленное или по неосторожности шельмование советской власти в глазах населения. «В такой конструктивно весьма сложной форме циркуляр кассационного отдела ВЦИК пытался обрисовать особые формы контрреволюционной агитации и пропаганды, прямо и явно не направленных против пролетарской диктатуры, но объективно способствующих подрыву мощи социалистического государства»[471]. Данное преступление следовало отличать от нареканий, клеветнических и иных измышлений, оскорблений словом, в печати или действием отдельных членов и представителей местных или центральных властей или отдельных ее представителей в том или ином советском учреждении, если оскорбления или измышления были направлены против конкретных лиц, а не учреждений в целом или его работников. Кроме того, в этом случае должны отсутствовать признаки хулиганства и цели оскорбления в лице представителя власти всего строя Советской республики.

Норма о хулиганстве, на наш взгляд, явилась прообразом ст. 5 УК РСФСР 1922 г., согласно которой уголовное законодательство «имеет своей задачей правовую защиту государства трудящихся от преступлений и от общественно опасных элементов (курсив наш. – Авт.)…»[472]. А. А. Пионтковский видел в этом некоторое влияние социологической школы на становление советского уголовного права[473].

Обобщив законотворческую деятельность советской власти за неполных два года, нарком юстиции РСФСР Д. И. Курский пришел к выводу, что система особенной части уголовного законодательства охватывала 11 групп преступлений, среди которых, в частности, выделялись деяния против рабоче-крестьянского правительства[474]. А. А. Герцензон замечает: «Если попытаться суммировать уголовное законодательство периода гражданской войны, посвященное борьбе с контрреволюцией, и привести его в некоторую систему, приближающуюся к системе социалистического уголовного кодекса, то мы увидим, что уже к концу периода гражданской войны социалистическое уголовное законодательство создало по сути дела законченную систему норм о контрреволюционных преступлениях, а именно:

1. Контрреволюционные восстания и мятеж.

2. Присвоение функций государственной власти с контрреволюционной целью.

3. Государственная измена и шпионаж.

4. Вредительство и саботаж.

5. Диверсионный акт.

6. Контрреволюционная агитация и пропаганда.

7. Политическое хулиганство.

8. Участие в контрреволюционных организациях.

9. Активная борьба с революционным движением при царском строе»[475].

В послевоенный период в законодательстве появилась такая мера воздействия, как лишение прав гражданства. Например, согласно Декрету ВЦИК и СНК от 15 декабря 1921 г. «О лишении права гражданства некоторых категорий лиц, находящихся за границей»[476] такому воздействию подвергались лица, добровольно служившие в армиях, сражавшихся против советской власти, или участвовавшие в какой бы то ни было форме в контрреволюционных организациях. В последующем она применялась в качестве средства борьбы власти с инакомыслием.

§ 2. Охрана власти по Уголовным кодексам РСФСР 1922, 1926 и 1960 гг

В гл. I Уголовного кодекса РСФСР 1922 г. предусматриваются две группы государственных преступлений: контрреволюционные преступления и преступления против порядка управления.

Согласно ст. 57 УК РСФСР «контрреволюционным признается всякое действие, направленное на свержение завоеванной пролетарской революцией власти рабоче-крестьянских Советов и существующего на основании Конституции РСФСР Рабоче-Крестьянского правительства, а также действия в направлении помощи той части международной буржуазии, которая не признает равноправия приходящей на смену капитализма коммунистической системы собственности и стремится к ее свержению путем интервенции или блокады, шпионажа, финансирования прессы и тому подобными средствами». Постановлением 2-й сессии ВЦИК X созыва от 10 июля 1923 г. «Об изменениях и дополнениях Уголовного кодекса РСФСР»[477] эта статья реконструирована: во-первых, вместо фразы «направленное на свержение завоеваний пролетарской революции» указано «направленное к свержению, подрыву или ослаблению»; во-вторых, закреплено, что «контрреволюционным признается также и такое действие, которое, не будучи непосредственно направлено на достижение вышеуказанных целей, тем не менее, заведомо для совершившего деяние, содержит в себе покушение на основные политические или хозяйственные завоевания пролетарской революции». Таким образом, понятие контрреволюционного преступления было существенно изменено.

Исходя из определения контрреволюционного преступления, можно выделить три его разновидности: 1) действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению власти; 2) помощь международной буржуазии, стремящейся к свержению коммунистической системы собственности; 3) покушение на основные политические или хозяйственные завоевания пролетарской революции при отсутствии целей свержения, подрыва или ослабления власти. Речь в этом случае идет о государственных преступлениях в широком смысле слова.

Норма о преступлении против власти была принята несколько позднее. Статья 64 УК РСФСР (в ред. от 11 ноября 1922 г.[478]) предусматривает ответственность за организацию «в контрреволюционных целях террористических актов, направленных против представителей советской власти или деятелей революционных рабоче-крестьянских организаций, а равно участие в выполнении таких актов, хотя бы отдельный участник такого акта и не принадлежал к контрреволюционной организации». Исходя из сути преступления, его объектом могли быть интересы советской власти. Называя в качестве потерпевших «деятелей революционных рабоче-крестьянских организаций», законодатель предусмотрел усиленную охрану «товарищей, которые непосредственно в советских учреждениях не работают, а работают в партийных или профессиональных организациях и не могут быть подведены под понятие представителей Советской власти в точном смысле этого слова»[479]. Убийство указанных лиц без контрреволюционного умысла в зависимости от обстоятельств дела охватывалось ст. 142, 143 или 144 УК РСФСР. Однако надо заметить, что такой вывод не столь однозначен. Дело в том, что в самом законе есть оговорка относительно возможного отсутствия контрреволюционной цели отдельных участников такого акта. Здесь, вероятно, возможна такая ситуация: контрреволюционная организация нанимает убийцу, который из корыстных побуждений совершает террористический акт в отношении представителя советской власти. В этом случае виновный должен был нести ответственность по ст. 64 УК РСФСР.

Включение в систему государственных преступлений наряду с контрреволюционными преступлениями деяний, посягающих на порядок управления, в теории уголовного права оценивается неоднозначно. Так, ряд криминалистов высказали мнение, что к ним следует относить только контрреволюционные преступления[480]; представители другой позиции полагали целесообразным считать таковыми и преступления против порядка управления[481]. Мотивируя позицию законодателя, С. П. Ордынский пишет: «Предметом второго раздела главы первой УК являются преступления против порядка управления, против правильного функционирования органов управления подчиненного, т. е. такие преступления, которые, не посягая непосредственно на основы существующего государственного устройства и социального уклада, расстраивают или грозят расстроить подчиненный государственный аппарат. Этим признаком посягательства на органы подчиненного управления и отличаются деяния, описанные в данном разделе,“от преступлений соседнего, первого раздела главы первой, т. е. от преступлений “контрреволюционных”, направленных против существующего государственного строя в его основах»[482].

Общее понятие преступлений против порядка управления содержится в ст. 74 УК РСФСР. Таковым признается «всякое деяние, направленное к нарушению правильного функционирования подчиненных органов управления или народного хозяйства, сопряженное с сопротивлением или неповиновением законам советской власти, с препятствованием деятельности ее органов и иными действиями, вызывающими ослабление силы и авторитета власти». Социальная направленность объединяемых этой главой преступлений различная, они нарушают различные области общественных отношений. Объединяет их же, по мысли законодателя, то, что они так или иначе посягают на нормальную деятельность органов управления.

Преступление против порядка управления должно обладать определенным свойством – способностью вызывать ослабление силы и авторитета власти. В противном случае они не могут считаться таковыми и влечь ответственность согласно нормам разд. 2 гл. 1 УК РСФСР. При этом надо иметь в виду, что закон берет под охрану силу и авторитет не отдельного органа власти или представителя власти, а власти в целом[483].

А. Ю. Кизилов отмечает, что УК РСФСР 1922 г. подошел к проблемам охраны власти более скрупулезно. Приняв в целом предложенную еще Уголовным уложением о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. структуру главы «Преступления против порядка управления», вместе с тем он внес некоторые новые моменты в конструкции составов, определяющих преступность и наказуемость деяний, направленных на законную управленческую деятельность и личность уполномоченных лиц государственной власти: «Используя для характеристики данного рода посягательств предложенный еще Уставом благочиния термин “сопротивление”, Кодекс существенно расширил его содержание…»[484]

Статья 86 УК РСФР предусматривает ответственность за сопротивление отдельных граждан представителям власти при исполнении ими возложенных на них законом обязанностей или принуждение к выполнению явно незаконных действий, сопряженное с убийством, нанесением увечий или насилием над личностью представителя власти. Действия охватываются данной статьей при наличии следующих обстоятельств: во-первых, в процессе сопротивления или принуждения совершено убийство, причинение телесных повреждений или насилие в отношении представителя власти; во-вторых, указанные деяния совершены не скопом, а отдельными лицами (использование в данном случае термина «гражданин» некорректно, он не отражает политико-правовую связь лица с государством); в-третьих, сопротивление оказывается при исполнении представителем власти возложенных на него законом обязанностей; в-четвертых, принуждение осуществляется в целях выполнения явно незаконных действий.

А. Ю. Кизилов замечает, что «состава сопротивления уполномоченному лицу государственного аппарата посредством угроз… Кодекс, в отличие от Уложений 1845 и 1903 гг., не предусматривал. Однако в нем содержалась норма о принуждении представителя власти к выполнению явно незаконных действий, к которому, очевидно, следовало относить и психическое насилие»[485]. На наш взгляд, этот вывод не вытекает из текста ст. 86 УК РСФСР, так как сопротивление с применением насилия над личностью, указанный логический ряд последствий (смерть, увечья и т. д.) исключают широкое толкование насилия, включение в его содержание и угрозы.

По данной статье признавалось наказуемым ненасильственное сопротивление представителю власти, «если… сопротивление имело место без учинения насилия и прочих указанных в ч. 1… преступных действий».

Дифференциация ответственности за оскорбление в УК РСФСР осуществлена в зависимости от направленности действий: в ст. 87 говорится об оскорбительном проявлении неуважения к РСФСР, выразившегося в надругательстве над государственным гербом, флагом или памятником революции; в ст. 88 – о публичном оскорблении отдельных представителей власти при исполнении ими служебных обязанностей. Следовательно, последнее преступление может быть совершено, во-первых, в публичном месте или при свидетелях, во-вторых, при исполнении лицом своих служебных обязанностей. В результате совершения этого деяния нарушается неприкосновенность представителя власти в части его чести и достоинства.

Оскорбление может быть вербальным: словами, по своей сути бессмысленными, но употребляемыми для брани в целях воздействия на нравственные чувства; словами, выражающими оскорбительное суждение, без указания определенных фактов; словами, получающими обидный смысл от оскорбительной формы их выражения; утверждениями о совершении поступков, унижающих честь и достоинство; предложениями об участии в деянии, противном чести; утверждениями об отсутствии или, наоборот, наличии свойства, которые унижают достоинство[486]. Преступление может быть совершено и действием: плевком, щипанием, щелчком по носу, тасканием за волосы и т. д.

При оценке уголовно-правовой охраны правосудия необходимо иметь в виду, что оно не признавалось самостоятельным объектом защиты. Поэтому деяния, посягающие на его интересы, были отнесены к различным группам посягательств, в том числе к должностным (служебным) преступлениям (ст. 111, 112, 115, 117 УК РСФСР), преступлениям против жизни, свободы и достоинство личности (разд. 5 «Иные посягательства на личность и ее достоинство» – ст. 177, 178, 179 УК РСФСР), нарушениям правил, охраняющим народное здравие, общественную безопасность и публичный порядок (ст. 223 УК РСФСР). В литературе отмечается, что «…это было обусловлено социально-политическими условиями того времени. Тогда еще не было объективной возможности создать стабильную систему органов судебной власти. Без всего этого советское правосудие не могло рассматриваться в качестве самостоятельного объекта охраны, как, например, деятельность органов управления и госаппарата»[487].

А. В. Федоров в связи с этим обращает внимание еще на один аспект, пожалуй, даже более важный, чем предыдущий, – отсутствие в России в тот период судебной власти как самостоятельной ветви государственной власти: «Она строилась… по иерархическому типу, была “встроена” в систему органов управления, поэтому и уголовно-правовыми средствами охранялся институт государственного управления»[488].

Второй Уголовный кодекс РСФСР с 1 января 1927 г. был введен в действие не полностью. В постановлении ВЦИК от 22 ноября 1926 г., в частности, говорится: «Включить в Кодекс, впредь до принятия ЦИК Союза ССР Положения о государственных преступлениях, ст. ст. 57–73, 75, 76, 77, 78, 83–85, 89, ч. 2 ст. 98, 119, 136 и 138 Уголовного кодекса 1922 года с необходимыми редакционными согласованиями»[489]. Таким образом, имеет место юридический феномен, практически не встречавшийся ни ранее и не повторявшийся позднее[490]. Он обусловлено тем, что согласно Основным началам уголовного законодательства, принятым ЦИК Союза ССР 31 октября 1924 г.[491], издание законов о государственных и воинских преступлениях относилось к компетенции СССР. Если Положение о воинских преступлениях было принято на той же сессии ЦИК Союза[492], то Положение о преступлениях государственных (контрреволюционных и особо для Союза ССР опасных преступлениях против порядка управления) только 25 февраля 1927 г.[493], т. е. уже после введения в действие УК РСФСР 1926 г.

В первую очередь это объясняется идеологическими разногласиями между разработчиками законодательного акта. Спор вызывали многие его положения, в том числе и упоминание термина «государственные преступления». Н. В. Крыленко, выступая на 2-й сессии 3-го созыва ЦИК СССР, отмечал, что указанный термин «неясный, настолько неясный, что вот и здесь сейчас один товарищ доказывал, что конокрадство есть государственное преступление и что поэтому меры за конокрадство нужно не только нормировать в государственном порядке, но и применять высшую меру репрессий, как за государственное преступление, и т. д.»[494]. П. А. Красиков, наоборот, указывал, что «опасность употребления термина “государственные” отсутствует. Мы имеем государство особое, но тем не менее государство… Поэтому как бы ни определять нашу пролетарскую государственность, тем не менее она существует, и следовательно, преступления – как вы их ни называйте, – если вы говорите, что они направлены по отношению к этому существующему государству, – они все-таки будут государственными, будут направлены против этого государства»[495].

Как отмечал М. Васильев-Южин, Наркомюст РСФСР, Уголовный кодекс которого является родоначальником уголовного законодательства во всех остальных союзных республиках, даже поспешил внести в него соответствующие изменения. Первая глава Особенной части вначале называлась «Государственные преступления» и содержала два отдела – о контрреволюционных преступлениях и о преступлениях против порядка управления; Уголовный кодекс 1926 г. указанные отделы реформировал в главы с теми же названиями, таким образом исключив термин «государственные преступления» из уголовного законодательства[496].

ЦИК СССР фактически восстановил этот термин, назвав принятый им общесоюзный акт Положением о преступлениях государственных (контрреволюционных и особо для Союза ССР опасных преступлениях против порядка управления). «Восстановлен таким образом и объем понятия “государственные преступления”… Опасения же, что Союз слишком сузит компетенцию Союзных Республик в области уголовного законодательства, оказались, как и следовало ожидать, совершенно неосновательными; более того – Союз взял на себя регулирование законодательства лишь по “особо опасным” преступлениям против порядка управления, отнеся к компетенции Союзных Республик регулирование остальных преступлений против порядка управления, регулирование которых до того производилось Союзом… Наркомюсту РСФСР придется, очевидно, вернуться к старой формулировке и восстановить в своем Уголовном кодексе понятие “государственные преступления” во всем его объеме»[497].

Постановлением ВЦИК и СНК от 6 июня 1927 г. было решено, что «взамен главы I (контрреволюционные преступления – ст. ст. 58^1–58^18) и ст. ст. 59^1–59^12 главы II (преступления против порядка управления) Уголовного кодекса включить главу I – преступления государственные, подразделив ее на две части: контрреволюционные преступления (1) и особо для Союза ССР опасные преступления против порядка управления (2) – со ст. 58^1–58^14 и 59^1–59^13…»[498].

Объективная сторона общего понятия контрреволюционного преступления отражена обобщенной формулировкой – «всякое действие». Это, однако, не означает, что деяние исключает такую его форму, как бездействие. Скорее всего, налицо некорректность текста ст. 58^1 УК РСФСР: «…любое действие (или бездействие, например контрреволюционный саботаж) может при наличии других требуемых законом признаков образовать состав контрреволюционного преступления»[499].

Содержание субъективной стороны контрреволюционного преступления было предметом дискуссии при обсуждении проекта Положения о преступлениях государственных (контрреволюционных и особо для Союза ССР опасных преступлениях против порядка управления). Участники сессии ЦИК СССР пришли к выводу, что определение понятия контрреволюционного действия «указывает на умысел и прямой и косвенный, или эвентуальный»[500]. В качестве преступления, совершаемого с косвенным умыслом, приводилась, например, выдача врагу за деньги государственной тайны[501].

Согласно постановлению Пленума Верховного Суда СССР от 31 декабря 1938 г. применение ст. 57^7, 58^9 и 58^14 УК РСФСР «может иметь место лишь в тех случаях, когда обстоятельствами дела установлено, что подсудимый действовал с контрреволюционной целью»[502], т. е. с прямым умыслом.

Субъектом контрреволюционного преступления признается «враг народа». Граждане СССР привлекаются к уголовной ответственности независимо от того, совершено ли преступление на территории СССР или другого государства. Это положение основывается на требованиях ч. 1 и 2 ст. 1, ст. 2 и 3 Основных начал уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1924 г. Вопрос об уголовной ответственности иностранных граждан, пользующихся экстерриториальностью, подлежал разрешению дипломатическим путем. Лица, не пользующихся таким правом, несли ответственность по УК РСФСР только в двух случаях: во-первых, если совершили преступление на территории СССР; во-вторых, если, находясь за границей, подстрекали или содействовали подготовке или совершению контрреволюционного преступления против интересов СССР либо выступали организаторами такого преступления.

Одной из наиболее острых форм борьбы признавался террористический акт. Статья 58^8 УК РСФСР предусматривает ответственность за «совершение террористических актов, направленных против представителей советской власти или деятелей революционных рабочих и крестьянских организаций, и участие в выполнении таких актов, хотя бы и лицами, не принадлежащими к контрреволюционной организации…».

Потерпевшими признаются две группы лиц: во-первых, представители советской власти; во-вторых, деятели революционных рабочих и крестьянских организаций. Первая группа охватывает лиц, которые непосредственно осуществляют власть: депутатов советов, членов правительств, сотрудников суда и прокуратуры, НКВД, служащих государственных учреждений и предприятий. Вторая группа потерпевших определялась шире, чем первая. В нее входили сотрудники всех профессиональных и общественных организаций (например, профсоюз, Осоавиахим и др.). Судебная практика к данной группе потерпевших относила и других лиц. Так, еще применительно к УК РСФСР 1922 г. постановлением Пленума Верховного Суда РСФСР от 1 ноября 1924 г. убийство корреспондентов рабочей и крестьянской печати (рабкоров, селькоров, военкоров и др.), совершенное в связи с их корреспондентской деятельностью, предлагалось квалифицировать как террористический акт, направленный против деятелей революционных рабоче-крестьянских организаций. Уже применительно к ст. 58^8 УК РСФСР 1926 г. Пленум Верховного Суда РСФСР от 8 марта 1930 г. в качестве потерпевших признал членов комиссий содействия проведению хлебозаготовок, а постановлением от 6 августа 1931 г. – ударников труда, активно работающих на производстве. Согласно циркуляру № 101 Наркомюста РСФСР 1929 г. посягательства на учителей-общественников, если деяния были совершены в целях противодействия культурной и общественно-политической деятельности потерпевших, относились к террористическому акту. В Циркуляре № 59 Наркомюста РСФСР 1934 г. говорится, что преследование участников легкой кавалерии и пионеров за их общественную работу со стороны классово враждебных элементов, в какой бы форме оно ни выражалось (издевательство, травля, избиение), следует признавать террористическим актом[503]. Президиум ЦИК СССР 16 февраля 1930 г. разъяснил центральным исполнительным комитетам союзных республик, что убийство женщины за снятие чадры, расторжение религиозного брака, участие в общественной работе и т. д., т. е. за убийство, если оно совершено «на почве раскрепощения женщин», виновный должен нести ответственность по ст. 58^8 УК РСФСР[504]. Наряду с указанными лицами потерпевшими могли быть их близкие.

Понятие террористического акта трактуется достаточно широко. С объективной стороны преступление характеризуется убийством, причинением тяжких телесных повреждений и совершением покушений на данные преступления. Террористический акт мог быть совершен также путем истязания потерпевшего[505].

Согласно постановлению Пленума Верховного Суда РСФСР от 26 марта 1931 г. данное преступление охватывало в том числе и повреждение или уничтожение путем поджога имущества, принадлежащего представителю советской власти или общественному деятелю. Если же имущество являлось собственностью государственных предприятий и организаций, колхозов и т. д., то содеянное подпадало под признаки диверсии, а не террористического акта.

Наряду с государственными преступлениями (контрреволюционными и особо для Союза ССР опасными преступлениями против порядка управления) в теории уголовного права в прошлом веке выделялась группа преступлений, которые «в той или иной мере нарушают нормальную деятельность органов власти или… вызывают ослабление силы и авторитета органов власти»[506]. В данную группу включались следующие деяния:

1) сопротивление представителю власти или его принуждение – ст. 73 УК РСФСР;

2) угроза должностным лицам или общественникам – ч. 1 ст. 73^1 УК РСФСР;

3) насилие в отношении должностных лиц или общественников – ч. 2 ст. 73^1 УК РСФСР;

4) неповиновение власти – ст. 75 УК РСФСР;

5) оскорбление представителя власти – ст. 76 УК РСФСР;

6) присвоение власти – ст. 77 УК РСФСР;

7) самоуправство – ст. 90 УК РСФСР[507].

Нетрудно заметить, что в этом случае речь идет об иных преступлениях против порядка управления, указанных в гл. 2 УК РСФСР 1926 г. Их понятие закреплено в ч. 1 ст. 59^1 УК РСФСР. Исходя из законодательной дефиниции, можно сделать вывод, что преступления против порядка управления нарушают нормальную (правильную) деятельность органов власти, тогда как особо для Союза ССР опасные преступления против порядка управления колеблют основы государственного управления. Они отличаются от должностных преступлений, хотя последние также нарушают деятельность органов власти. В этом случае отграничение проводится, во-первых, по субъекту преступления; во-вторых, по механизму нарушения объекта уголовно-правовой охраны. Ответственность за преступление против порядка управления несет общий субъект (частное лицо), за должностное преступление – должностное лицо. Последними объект уголовно-правовой охраны нарушается изнутри, а преступления против порядка управления – извне.

Сопротивление представителю власти или его принуждение – одно из наиболее тяжких преступлений, входящих в группу рассматриваемых деяний.

Статья 73 УК РСФСР имеет специфическое построение; в ее ч. 2 определен основной состав сопротивления, а в ч. 1 – квалифицированный. В ч. 2 указанной статьи говорится: «Сопротивление власти, не сопряженное с насилием…» Квалифицированный вид преступления определяется следующим образом: «Сопротивление отдельных граждан представителям власти при исполнении ими возложенных на них законом обязанностей или принуждение к выполнению явно незаконных действий, сопряженное с насилием над личностью представителя власти».

Потерпевшим выступает представитель власти, т. е. лицо, представляющее органы власти, пользующееся распорядительными полномочиями в отношении неопределенного круга граждан. К их числу криминалистами относились «милиционеры, работники уголовного розыска, следователи, прокуроры, судьи, судебные исполнители, работники оперативно-строевого состава НКВД, председатели и члены советов и т. д.»[508]. Включение в число указанных лиц, в частности судей, объясняется, вероятно, тем, что УК РСФСР, как уже указывалось, не содержал отдельную интегрированную группу норм о преступлениях против правосудия.

Согласно закону потерпевший должен быть при исполнении служебных обязанностей, в противном случае содеянное следует квалифицировать как преступление против личности. В ст. 73 УК РСФСР подчеркнуто, что речь идет об обязанностях, возложенных на потерпевшего законом. Другими словами, сопротивление уголовно наказуемо, если представитель власти поступает законно.

Деяние могло выражаться в сопротивлении или принуждении; первое предполагает совершение действий, непосредственно препятствующих выполнению представителем власти служебных обязанностей; второе – воздействие на личность представителя власти с целью принудить (заставить) совершить явно незаконные действия. Сопротивление и принуждение должны быть сопряжены с применением насилия. Последнее охватывает как физическое воздействие на личность (удары, побои, телесные повреждения любой тяжести), так и психическое воздействие (например, угрозы). Главное, чтобы насилие выступало средством совершения преступления.

В законе специально указано, что сопротивление совершается отдельными гражданами. Этот признак позволяет отграничить рассматриваемое преступление от массовых беспорядков (ст. 59^2 УК РСФСР), при которых сопротивление представителям власти оказывается со стороны массы лиц (толпы).

Статья 73^1 введена в УК РСФСР постановлением ВЦИК и СНК РСФСР от 25 марта 1929 г.[509] Она предусматривает два различных состава преступления. В ее ч. 1 сказано: «Угроза убийством, истреблением имущества или совершением насилия по отношению к должностным лицам или общественным работникам, примененная в целях прекращения их служебной или общественной деятельности или изменения ее характера в интересах угрожающего». По ч. 2 ст. 73^1 УК РСФСР ответственность наступает за «нанесение побоев или совершение иных насильственных действий в отношении общественников-активистов, ударников на производстве, а также колхозников в связи с общественной или производственной их деятельностью». Из данной статьи вытекает, что объектом преступления должна признаваться неприкосновенность личности должностного лица. Понятие должностного лица определено в законе. Согласно примечанию 1 к ст. 109 УК РСФСР «под должностными лицами разумеются лица, занимающие постоянные или временные должности в государственном (советском) учреждении, предприятии, а равно в организации или в объединении, на которые возложены законом определенные обязанности, права и полномочия в осуществлении хозяйственных, административных, профессиональных или других общегосударственных задач». Имеющаяся в примечании 2 к этой же статье оговорка о должностных лицах профессиональных союзов не влияет на их признание потерпевшими в преступлении, предусмотренном ч. 1 ст. 73^1 УК РСФСР[510].

Понятие общественных работников трактовалось очень широко. Как правило, в литературе при отнесении потерпевшего к указанной категории исходили из его принадлежности к какой-либо общественной организации, указанной в ст. 126 Конституции СССР (профессиональные союзы, кооперативные объединения, организации молодежи, спортивные и оборонные организации, культурные, технические и научные общества; для наиболее активных и сознательных граждан из рядов рабочего класса, трудящихся крестьян и трудовой интеллигенции – Коммунистическая партия Советского Союза)[511]. Активно участвующий в деятельности любой из указанных организаций признавался общественным работником.

В ч. 2 ст. 73^1 УК РСФСР в качестве потерпевшего названа другая группа лиц: общественники-активисты, ударники на производстве, колхозники. В нее, в частности, не включены должностные лица, что привело к коллизии: уголовно-правовая охрана от угрозы насилия обеспечивается Уголовным кодексом, а от фактического применения – нет. «Однако безусловно совершение насилия в отношении должностных лиц должно преследоваться по ч. 2 ст. 73^1 УК РСФСР. Такой вывод необходимо сделать из сопоставления рассматриваемого преступления с ранее описанным преступлением – угрозой (ч. 1 ст. 73^1 УК РСФСР). Если советский уголовный закон считает общественно опасной и наказуемой угрозу в отношении должностных лиц, то тем более опасным является насилие над должностными лицами. Правда, в отдельных случаях совершение насильственных действий в отношении должностных лиц охватывается понятием сопротивления или принуждения власти. Это случаи совершения насилия над представителем власти с целью оказания ему сопротивления или с целью принуждения представителя власти к совершению незаконных действий. Однако насилие может быть оказано не только в отношении представителей власти, но и в отношении любого иного должностного лица в связи с его служебной деятельностью. Эти случаи должны квалифицироваться по ч. 2 ст. 73^1 УК РСФСР»[512].

Судебная практика воспринимала перечень потерпевших, указанных в ч. 2 ст. 73^1 УК РСФСР, как примерный. Так, постановлением Президиума Верховного Суда РСФСР от 28 ноября 1935 г. дано указание «обеспечить суровую репрессию по делам о преступных посягательствах против стахановцев, квалифицируя эти преступления, в зависимости от конкретных обстоятельств дела, по соответствующим статьям УК: ч. 2 ст. 73^1, ст. 58^10, ст. 58^8 и др.». Постановлением Президиума Верховного Суда РСФСР от 13–14 февраля 1936 г. предложено квалифицировать по ч. 2 ст. 93^1 УК РСФСР издевательства над женщинами-колхозницами[513]. Однако следует иметь в виду, что в тех случаях, когда насильственные действия совершаются в отношении колхозников с целью заставить их выйти из колхоза, уголовная ответственность наступает по постановлению от 7 августа 1932 г. «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и коопераций и укреплении общественной (социалистической) собственности»[514].

Субъективная сторона преступлений, предусмотренных ст. 73^1 УК РСФСР, охарактеризована в законе неодинаково. При угрозе убийством в качестве обязательного признака указана только цель, а в ч. 2 данной статьи законодатель, использовав словосочетание «в связи», криминообразующими признаками назвал как цель, так и мотив преступления. Такой подход согласуется с сущностью деяний: угроза всегда направлена в будущее, следовательно, может преследовать цель прекращения или изменения служебной либо общественной деятельности потерпевшего в интересах угрожающего; мотив же может выступать и местью за такую деятельность.

Отсутствие данного мотива исключает квалификацию содеянного по ст. 73^1 УК РСФСР. В постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 13 апреля 1940 г. по делу П. отмечено: «…установлено, что при перебранке, происшедшей между П., находившимся в нетрезвом состоянии, и машинистом О., П. допустил ряд хулиганский действий и обругал О. нецензурной бранью, а также ударил его и плюнул в лицо. Суд неправильно квалифицировал действия П. по ч. 2 ст. 73^1 УК РСФСР, так как действия П. не были вызваны тем обстоятельством, что О. являлся общественником, и были совершены не на почве общественной деятельности О. При этих условиях следует признать, что хулиганские действия П. подлежат квалификации по ч. 2 ст. 74 УК РСФСР»[515].

Насилие в отношении потерпевших в связи с их общественной или производственной деятельностью в силу прямого указания закона могут квалифицироваться по ст. 73^1 УК РСФСР лишь в том случае, если действия по характеру, обстановке их совершения или последствиям не образуют террористического акта.

В отличие от сопротивления представителям власти, неповиновение заключается в «неисполнении законного распоряжения или требования находящегося на посту военного караула или иных властей, охраняющих общественный порядок и безопасность» (ст. 75 УК РСФСР).

Частным случаем неповиновения власти является «нарушение обязательных постановлений местных органов власти, издаваемых ими в пределах установленной законом компетенции, а равно постановлений, приказов и инструкций отдельных ведомств, издаваемых по уполномочиям законодательных органов» (ст. 292 УК РСФСР). Однако это деяние, хотя и указано в УК РСФСР, не является преступлением, а признается административно-правовым деликтом; оно отнесено к гл. 8 УК РСФСР, в которой объединены нарушения правил, охраняющих народное здравие, общественную безопасность и порядок.

Одним из преступлений против представителей власти признается оскорбление, за которое ответственность предусмотрена ст. 76 УК РСФСР. Преступление посягает на неприкосновенность личности представителя власти. Данное обстоятельство обусловило выделение деяния из преступлений против личности и включения его в главу о преступлениях против порядка управления. Потерпевшим в силу прямого указания закона выступает представитель власти, находящийся при исполнении служебных обязанностей. Однако круг потерпевших в следственной и судебной практике расширялся; руководящими органами юстиции издавались директивы, которые давали возможность более широкого применения статьи об оскорблении власти. Например, циркуляром Наркомюста РСФСР № 113 (1926 г.) оскорбление словами или действием лиц медицинского персонала при исполнении ими своих служебных обязанностей предлагалось квалифицировать по ст. 16 и 76 УК РСФСР. Действие этого циркуляра затем было распространено и на оскорбление ветеринарных работников[516].

СНК РСФСР в постановлении от 8 декабря 1936 г. нанесение публичного оскорбления гражданам, оказывающим содействие органам милиции, отнес к оскорблению власти[517].

Оскорбление должно носить публичный характер, так как только в этом случае могут пострадать интересы власти. При отсутствии публичности деяние должно квалифицироваться по общей норме – ст. 159 УК, предусматривающей ответственность за преступление против личности.

Ответственность за преступление несет общий субъект. Если деяние совершается должностным лицом в отношении подчиненного по службе, то оно признается превышением власти (ст. 110 УК РСФСР).

Уголовный кодекс РСФСР 1926 г. не содержит главы о преступлениях против правосудия. В литературе решение законодателя мотивируется по-разному. Например, указывается, что это было обусловлено невысоким авторитетом судебной власти, играющей в тот исторический период вспомогательную роль и являющейся средством борьбы за становление и укрепление советской власти, нового политического режима[518]. По мнению С. Э. Асликяна, «дело не столько в том, что судебная власть носила вспомогательный характер, сколько в том, что в период принятия, да и всего действия УК РСФСР 1926 г. в Советском Союзе не существовало судебной власти как таковой, т. е. независимой и отдельной от власти законодательной и исполнительной. Суд был таким же инструментом в руках правящей партии, как и любое другое звено механизма государства, и вынужденно проводил в жизнь и защищал “политику партии”, иначе говоря, волю политического руководства страны»[519].

Преступления против правосудия в литературе, как и в законодательстве, включались в группу так называемых иных преступлений против порядка управления[520]. Это объяснялось тем, что суд и прокуратура признавались органами управления, и поэтому деяния против них должны находиться в главе «Преступления против порядка управления»[521]. Между тем частично они были интегрированы, как уже указывалось, в главе о государственных преступлениях; в своей основной массе – в главе об иных преступлениях против порядка управления; некоторые находились в главе о должностных преступлениях.

К моменту принятия Уголовного кодекса РСФСР 1960 г. уже был издан Закон об уголовной ответственности за государственные преступления[522], заменивший Положение о преступлениях государственных (контрреволюционных и особо для Союза ССР опасных преступлений против порядка управления)[523]. Это было вызвано рядом обстоятельств. Во-первых, за более чем тридцатилетний период своего действия Положение неоднократно дополнялось и изменялось, в конечном счете перестало отвечать требованиям времени. Во-вторых, оно не отражало тех социально-политических изменений, которые произошли в стране за истекшее время.

Закон об уголовной ответственности за государственные преступления существенно отличается от предыдущих законодательных актов, регламентирующих ответственность за указанные деяния. В обобщенном виде все изменения можно, пожалуй, свести к следующим:

1) исключены из законодательства нормы, предусматривавшие объективное вменение (ч. 2 ст. 1^3 Положения об ответственности членов семьи изменника, так называемых ЧСИРов);

2) дан исчерпывающий, а не примерный, как ранее, перечень деяний, признаваемых государственными преступлениями;

3) уточнено понятие ряда особо опасных преступлений, более точно обрисован их состав; исключены специальные нормы об ответственности военнослужащих и должностных лиц за измену родине и нормы о деяниях, сохранять которые далее не было смысла (например, об ответственности за борьбу против революционного движения на секретной должности при царском режиме и др.); закреплены основания освобождения от уголовной ответственности за измену родине[524];

4) законодатель отказался от термина «контрреволюционные преступления», который был в советском законодательстве свыше сорока лет, заменив его термином «особо опасные государственные преступления»[525], соответственно исключены из законодательного описания преступлений указания на контрреволюционные умысел и цель, на субъекта преступления как врага народа;

5) введена иная классификация государственных преступлений; согласно Закону все они делятся на две группы: особо опасные государственные преступления и иные государственные преступления;

6) установлены дифференцированные санкции за особо опасные государственные преступления и снижены их предельные размеры;

7) введены новые нормы, ранее не известные советскому уголовному законодательству; например, в ответ на призыв 2-го Всемирного конгресса сторонников мира (Варшава, 1950) Верховный Совет СССР 12 марта 1951 г. принял Закон о защите мира[526], которым пропаганда войны, в какой бы форме она ни велась, признавалась тягчайшим преступлением, и предусматривалось введение уголовной ответственности за это деяние (состав преступления не был сформулирован в указанном Законе, он появился лишь в Законе о государственных преступлениях – ст. 8)[527].

Закон об уголовной ответственности за государственные преступления без изменений был включен в гл. 1 УК РСФСР 1960 г.[528]

В рассматриваемом Законе 1958 г. отсутствует норма, содержащая общее понятие государственного преступления, оно выработано наукой уголовного права. Однако надо заметить, что формулируется не общая дефиниция, а дается определение одной из выделенных в Законе групп деяний.

В УК РСФСР 1960 г. впервые в самостоятельную группу интегрированы нормы о преступлениях против правосудия (гл. 8). Однако и после этого некоторые ученые считали, что нет никаких оснований для выделения деяний, посягающих на правосудие, в самостоятельную группу из-за отсутствия единого объекта. Например, В. Ф. Кириченко утверждал, что исключение деяний против правосудия из главы о должностных преступлениях ничем не оправдано, они «в интересах более четкого построения системы должны быть предусмотрены в других главах»[529]. М. Д. Лысов и Г. Л. Кригер полагали необходимым объединить преступления против правосудия с должностными преступлениями и преступлениями против порядка управления, считая, что все они посягают на один (однородный) объект[530].

Причины появления в Уголовном кодексе самостоятельной главы о преступлениях против правосудия, в отличие от причин ее отсутствия в предыдущих кодексах, в литературе не объясняются никак, самое большое – это воспринимается как факт дальнейшего развития системы рассматриваемых деяний[531]. Между тем все или почти все обстоятельства, которыми специалисты оперировали прежде, наличествовали и в тот период: судебная система по-прежнему оставалась иерархической, была проводником воли политического руководства страны, о чем, в частности, свидетельствуют принимавшиеся ЦК КПСС постановления о деятельности судов страны[532]. Признание в этих условиях правосудия самостоятельным объектом уголовно-правовой охраны и консолидацию всех соответствующих уголовно-правовых норм вряд ли можно объяснить наличием в Конституции СССР положений о суде (согласно ст. 151 Конституции СССР правосудие осуществляется только судами и военными трибуналами). Скорее всего, имеет место феномен доктрины уголовного права, преобладание определенных научных взглядов, исходивших из признания несомненной самостоятельной социальной ценности правосудия[533]. В данном случае наука уголовного права реализовала одну из задач своей прогностической функции.

В первоначальном виде рассматриваемая глава объединяла пятнадцать преступлений против правосудия (ст. 176–190). В последующие годы она была существенно расширена.

К преступлениям против политической системы, в частности, относился террористический акт (ст. 66 УК РСФСР). Его объектом признавалась политическая система СССР (власть Советов народных депутатов как ее основа и Коммунистическая партия как ее ядро). «Политическая система социализма – социальный механизм, посредством которого трудящиеся, возглавляемые рабочим классом и его партией, осуществляют свою власть в обществе. Она охватывает и регулирует все отношения, складывающиеся между классами, социальными слоями, нациями и народностями, обществом, коллективом и личностью по поводу власти, в связи с выработкой и проведением в жизнь политики, которая определяет содержание и цели развития социалистического общества»[534].

Террористический акт в ст. 66 УК РСФСР определяется как «убийство государственного или общественного деятеля или представителя власти, совершенное в связи с его государственной или общественной деятельностью, с целью подрыва или ослабления советской власти»[535]. Преступление в литературе признавалось двухобъектным, дополнительным объектом террористического акта считались жизнь и здоровье государственного или общественного деятеля, а также представителя власти.

Для определения круга потерпевших законодатель использовал обобщенные понятия: государственный деятель, общественный деятель, представитель власти. Государственными деятелями в первую очередь признавались руководители государства, лица, возглавляющие высшие государственные органы, и т. д. Но надо заметить, что должностное положение как таковое хотя и имеет важное значение, само по себе не является единственным и главным признаком, характеризующим указанного потерпевшего. В качестве последнего могло признаваться и лицо, которое, занимая достаточно невысокое положение по службе, активно проводило в жизнь политику КПСС и Советского правительства[536]. К общественным деятелям относились работники органов КПСС, ВЛКСМ, профсоюзных, кооперативных и иных общественных организаций. Представители власти – это лица, имеющие властные полномочия, характеризующиеся тем, что требования данных лиц обязательны для всех граждан, как находящихся, так и не находящихся в подчинении. Их действия не обязательно связаны по службе рамками определенного ведомства, системы и т. д. Исходя из этого, представителями власти признаются депутаты Советов народных депутатов, судьи, прокуроры, следователи, оперативный состав органов МВД и др.

Закон предусматривает два вида террористического акта: 1) убийство государственного или общественного деятеля и представителя власти (ч. 1 ст. 66 УК РСФСР); 2) причинение тяжкого телесного повреждения (ч. 2 данной статьи). От преступлений против личности они отличаются, во-первых, объектом преступления, во-вторых, целью подрыва или ослабления советской власти.

Террористический акт против представителя иностранного государства в целом характеризуется так же, как и террористический акт, совершаемый против государственного или общественного деятеля СССР. Их различия заключаются, во-первых, в характеристике потерпевшего, во-вторых, в содержании специальной цели преступления. Потерпевшим в преступлении, предусмотренном ст. 67 УК РСФСР, является представитель иностранного государства: главы государств и правительств; члены иностранных делегаций, пребывающие в СССР; члены представительств иностранных государств (посольств, миссий и т. д.); другие лица, находящиеся в Советском Союзе по поручению своих государственных органов[537].

Наличие указанного потерпевшего обусловлено содержанием цели данного вида террористического акта: в этом случае он направлен не на ослабление советского государства, а на провокацию войны или международных осложнений. При обсуждении проекта Закона об уголовной ответственности за государственные преступления отмечалось, что введение в уголовное законодательство специальной уголовно-правовой нормы, предусматривающей суровую ответственность за данный вид террористического акта, имеет целью «предупредить возможность использования врагами советского государства такого средства провокации войны, как насилие, совершаемое в отношении представителя иностранного государства»[538].

Раздел «Иные государственные преступления» не содержал норм о посягательствах на власть.

Раздел II

УГОЛОВНО-ПРАВОВАЯ ОХРАНА ВЛАСТИ: ВОПРОСЫ СОВРЕМЕННОСТИ

Глава I

УГОЛОВНО-ПРАВОВАЯ ОХРАНА ВЛАСТИ: СРАВНИТЕЛЬНО-ПРАВОВОЙ АСПЕКТ

§ 1. Компаративистика как метод уголовного права

Необходимость сравнительно-правовых исследований всегда признавалась российскими учеными-криминалистами. Так, Н. С. Таганцев писал: «…полное отчуждение от права других народов, от их исторического правового опыта, от вековой работы человечества было бы пагубно для развития национального права. Во всяком праве, а следовательно, и в нашем, рядом с моментом национальности существует и момент всеобщности; не может какой-либо обладающий зачатками дальнейшего развития жизни народ противоположить себя человечеству, такое отчуждение от живущего есть признак вымирания жизни»[539].

В последние годы сравнительно-правовой метод исследования уголовно-правовых явлений используется достаточно широко. Н. Ф. Кузнецова отмечала, что «в связи с реформой уголовного законодательства и его интернационализацией актуализируется системно-сравнительный метод»[540].

Значение компаративистики многогранно: во-первых, она способствует изучению национального права, облегчает понимание зарубежных правовых систем, разрушает правовую ксенофобию, повышает культурный уровень (научная роль); во-вторых, «используется в сравнительном законодательстве, в сравнительном частном праве, в сравнительном публичном праве, в судебных решениях и транснациональной юридической практике» (практическая роль)[541].

Потенциальные возможности сравнительно-правового метода достаточно точно охарактеризованы С. С. Алексеевым. По его мнению, этот метод позволяет «не только выявить противоположность, различия и черты преемственности правовых систем разных исторических типов и правовых семей, но и (что, может быть, самое главное) формулировать общетеоретические положения и конструкции, выявлять закономерности функционирования и развития, которые учитывают особенности правовых систем различных социальных структур, эпох, стран»[542]. Указанные возможности обусловлены самим свойством сравнения как теоретической операции в научном познании социальных и иных явлений. Сравнение лежит в основе суждений о сходстве или различии объектов; с его помощью выявляются количественные и качественные характеристики предметов, классифицируется, упорядочивается содержание явлений. Сравнить – значит сопоставить два объекта с целью выявления их возможного соотношения[543]. Любое научное сравнение «представляет собой своеобразное комплексное явление, единство трех моментов: логического приема познания; процесса, т. е. особой формы познавательной деятельности; особого познавательного результата, знания определенного содержания и уровня»[544], признается одной «из лучших возможностей истинной оценки»[545].

Надо иметь в виду, что сравнение и сравнительный метод, хотя и являются по своей гносеологической природе близкими понятиями, имеют различия. В самом общем виде они сводятся к тому, что первое может применяться самостоятельно, без сравнительного метода; в последнем же сравнение служит для реализации специфических целей познания. «С одной стороны, сравнение предполагает нечто общее, что может быть выявлено только сравнительным методом, а с другой – оно способствует установлению различий в сравниваемых объектах»[546].

В литературе выделяются виды сравнительно-правовых исследований. Они могут носить диахронный[547] или синхронный характер. В первом случае сравниваются ранее существовавшие правовые системы и их компоненты, во втором – современные правовые системы. Указанные исследования могут быть так называемыми внешними (анализу подвергаются системы двух или более государств) и внутренними (как правило, имеет место при федеративном устройстве государства), могут осуществляться на микроуровне (в сравнении исследуются правовые нормы и институты законодательства одного государства), макроуровне (ориентировано на правовые системы в целом) и глобальном. Последний уровень компаративистики признается универсальным, позволяющим выявить место и взаимосвязи основных современных правовых систем[548].

В зависимости от объекта исследования выделяются и иные уровни; в литературе в этом случае указывается на ступени – низкий, средний и верхний. На первой ступени изучаются преимущественно юридико-технические аспекты законодательных актов; на второй осуществляется институциональное (отраслевое) сравнение; на третьей анализируются правовые системы.

Однако следует заметить, что в теории права нет единства мнений относительно того, что считать объектом компаративистского исследования. Так, Х. Бехруз[549] и Н. М. Марченко[550] таковым признают правовую реальность[551]. По мнению А. Х. Саидова, «объекты сравнительно-правового исследования бывают самыми разными. Например, это может быть определенная правовая норма или отдельный правовой институт, отрасль права либо конкретная социальная проблема, решаемая с помощью разных правовых средств в различных правовых системах»[552].

Не менее дискуссионным является вопрос о предмете сравнительно-правового исследования; по сути, полемика по нему, как указывается в литературе, ведется с момента внедрения компаративистики в науку. Н. М. Марченко указанным предметом считает общие принципы и закономерности возникновения, становления и развития различных правовых систем[553]. На наш взгляд, в этом случае нивелируется различие между предметом общей теории права и предметом сравнительного правоведения.

В. С. Нерсесянц полагал, что данный предмет выражается в понятийно-правовых свойствах и значении сравниваемых государственно-правовых явлений, их сходстве и различии как форме выражения принципа формального равенства[554].

Проведение сравнительного исследования предполагает выделение определенных этапов в изучении материала. Начинается оно с этапа, называемого в литературе по-разному: описательный (М. Шмиттофф), унитарный, или пассивный (Ж. Прадель). На этой стадии изучается собственно зарубежное право. На втором же этапе выявляются сходство и различия, определяются аналогии и т. д.

Как правило, применяются два способа анализа сравниваемого материала: нормативный и функциональный.

К. Цвайгерт и Х. Кётц пишут: «Основным методическим принципом сравнительного правоведения является функциональность. Разумеется, нельзя сравнивать несравнимое, а сравнимое в праве лишь то, что выполняет одну и ту же задачу, одну и ту же функцию»[555]. При функциональном способе сравнение идет не от нормы к норме или от нормы к социальному явлению, а наоборот – от социального явления к норме. При этом не имеет значения, что последние могут по-разному регламентировать одно и то же явление, главное, чтобы сами явления были схожи по крайней мере в своих основных признаках, определяющих их суть (например, преступность в сфере функционирования государственной власти). «Функциональное сравнение можно определить как исследование правовых средств и способов решения сходных или одинаковых социальных и правовых проблем различными правовыми системами»[556].

Рассматриваемый способ следует отличать от функционального подхода при сравнительном анализе, который предполагает изучение принадлежащих к разным системам правовых институтов в их развитии, динамике.

Несмотря на то что функциональный способ одновременно служит научно-теоретическим и практическим потребностям права, в то же время способствуя лучшему пониманию и оценке норм и институтов национального уголовного права, определению тренда (общего направления) развития уголовного законодательства, он, на наш взгляд, неприемлем для компаративистского исследования уголовно-правового обеспечения функционирования власти в различных странах, чье право относится к разным системам. Кроме того, при применении данного метода право может быть растворено в широкой массе различных социальных явлений[557]. Необходимость одновременного использования социологии, истории права, антропологии и других отраслей наук делает функциональный способ трудноосуществимым в рамках одного исследования. Это обстоятельство еще усложняется и тем, что при функциональном сравнении следует также учитывать роль в развитии уголовного права конкретной страны экономических, социальных и культурных условий, форму государственного правления, форму государственного устройства и политического режима, философские и религиозные воззрения и т. д.

Поэтому при исследовании уголовно-правового обеспечения власти законодательством различных стран целесообразно использовать нормативный метод или, как его еще называют, формально-юридический или догматический. Этот метод предполагает сравнение правовых норм, закрепленных в нормативных правовых актах государств – в данном случае в уголовных кодексах, характеризует позитивистский подход к компаративистскому исследованию. Его основы были заложены в начале XIX в., т. е. во время зарождения сравнительного правоведения. При использовании данного метода надо иметь в виду, что одни и те же термины, используемые в статьях уголовных кодексов разных стран, имеют различное содержание; кроме того, сравниваемые нормы и институты могут выполнять различные функции.

Прежде чем определить функции компаративистского исследования уголовно-правового обеспечения функционирования власти в разных странах, необходимо хотя бы в общих чертах, абрисно обозначить функции (т. е. основные направления, через которые проявляются сущность и содержание компаративистики) сравнительного исследования вообще, тем более что этот вопрос также относится к числу дискуссионных. Например, Ю. А. Тихомиров выделяет следующие функции: а) информационную; б) аналитическую; в) критическую; г) интегративную; д) доминантную. По его мнению, сравнительное правоведение служит законотворческой и правоприменительной практике, правильному усвоению зарубежных доктрин и правоприменения, а также юридическому образованию[558].

А. Э. Черноков исходит из того, что сравнительное правоведение непосредственно связано с функциями государства, нацелено на оптимизацию межгосударственного взаимодействия в правовой сфере и разработку практических рекомендаций по изменению действующего законодательства. Выделенные Ю. А. Тихомировым функции компаративистики он относит к ее целям:

1) познавательной – изучение правовых явлений в различных государствах;

2) информационной – получение сведений о качественном состоянии зарубежного права и использование положительного опыта в отечественном праве;

3) аналитической – выявление истоков правовых явлений в зарубежных системах права и тенденций их развития;

4) интегративной – ориентация в разработке способов гармонизации и сближения правового регулирования однотипных социальных явлений;

5) критической – анализ отдельных институтов зарубежного права и их сопоставление с аналогичными институтами российского права;

6) пропагандистской – информирование о значимости правовой системы страны[559].

Х. Бехруз все функции компаративистики делит на две большие группы: имеющие теоретическое и имеющие практическое значение[560]. В их рамках автор выделяет функции:

гносеологическую – она обеспечивает познание правовой системы в взаимосвязи с такими цивилизационными явлениями, как культура, религия, политика, идеология, традиции и т. д.;

методологическую – она нарабатывает методологический потенциал, необходимый для проведения сравнительно-правовых исследований;

интеграционную – она предполагает оптимизацию развития национальных правовых систем путем гармонизации законодательства и унификации правовых норм;

деидеологизации – она обусловливает объективный научный подход к изучению правовых явлений вне зависимости от политических и идеологических взглядов и интересов;

воспитательную – она приводит к развитию правосознания и правовой культуры, в результате этого правовое мышление базируется на общецивилизационных ориентирах;

образовательную – она реализуется через преподавание как необходимого компонента подготовки современных специалистов в различных областях правовой практики[561].

Основываясь на указанных теоретических положениях, можно выделить следующие функции сравнительного уголовно-правового исследования: информационно-аналитическую; методологическую, интеграционную, воспитательную и образовательную.

По нашему мнению, к числу рассматриваемых не относится функция деидеологизации, поскольку, во-первых, она не способна отражать внешнее проявление свойств изучаемого объекта в определенной системе отношений, в данном случае совокупности норм уголовного законодательства, призванных обеспечивать нормальное функционирование государственной власти; иначе говоря, не обладает признаками функции. Во-вторых, выступает необходимым требованием при проведении сравнительного исследования, в противном случае полученные результаты будут искажены, так как интерпретация и оценка будут производиться на основе какой-либо идеологии. Это было присуще многим сравнительно-правовым исследованиям, проводившимся в прошлом веке в советской России.

Еще на стадии становления сравнительного уголовного правоведения Н. Д. Сергеевский предупреждал: «Вся задача, при пользовании чужеземным материалом, заключается в том, чтобы не дать ему того значения, которого он не имеет, – он должен служить средством для ознакомления с опытом других народов и запасом готовых знаний, но не предметом слепого подражания»[562]. Указанную ошибку можно избежать, а функции сравнительного уголовно-правового исследования успешно реализовать лишь при соблюдении методологии компаративистики. Последняя, на наш взгляд, предполагает определение, во-первых, принадлежности исследуемого уголовного законодательства к конкретной правовой системе[563], что даст возможность «сравнивать сравниваемое». Именно поэтому выделяется законодательство группы постсоветских государств, хотя оно, надо заметить, по мнению большинства специалистов, не образует самостоятельной правовой системы, а относится к романо-германской правовой семье. Основоположник компаративистики Р. Давид писал: «Россия всегда входила в романо-германскую правовую семью. Русская юридическая наука много заимствовала из византийского права, т. е. из римского права и из стран континентальной Европы, придерживающихся романской системы»[564].

Современное уголовное законодательство государств – участников СНГ стало формироваться после распада СССР. Его развитие предопределено различными факторами, являющимися общими для указанных стран, в частности правовой идеологией, элементами прежней системы права, схожими базовыми принципами, структурой законодательства, юридической техникой и т. д. В силу исторического опыта, экономических, социальных, культурных связей с Россией и между собой государства – участники СНГ предпринимают попытки гармонизировать и унифицировать свое законодательство. Этому в немалой степени способствует разработанный Модельный уголовный кодекс для государств – участников СНГ (МУК СНГ)[565]. Поэтому МУК СНГ целесообразно включить в сравниваемый массив; более того, методически представляется оправданным за основу сравнения брать именно этот кодекс.

Применительно же к уголовному законодательству других стран необходимо придерживаться системы, предложенной в общей теории компаративистики: в рамках конкретной правовой семьи выделять законодательство группы государств, обладающее в целом совпадающими общими характеристиками.

Данный этап исследования, сущность которого в самом общем виде можно определить как подбор правового материала, подлежащего сравнению, обусловливает необходимость установить признаки сравниваемых правовых явлений, уголовно-правовых норм и институтов; функциональных и институциональных связей уголовно-правовых норм и институтов в законодательном массиве страны (например, наличием института президентства в стране и его уголовно-правовой охраной); степень сходства и различий юридических понятий и терминов, используемых в сравниваемых нормах и институтах; особенности законодательной техники, в частности применяемой при определении круга потерпевших лиц при посягательстве на власть; возможность использовать полученные результаты в совершенствовании и развитии законодательства.

В литературе сформулированы дополнительные правила проведения сравнительного исследования, также относящиеся к указанной стадии. Они делятся на две группы: формально-юридические и содержательно-юридические критерии. В первую группу в общей компаративистике включают:

а) количество нормативно-правовых актов, в которых урегулировано то или иное явление;

б) обоснованность выбора уровня нормативного регулирования для решения конкретной задачи исходя из содержания вопроса и компетенции соответствующего органа;

в) использование новых правовых форм (договоры и соглашения);

г) применение правил законодательной техники (структура нормативного акта и терминология);

д) использование специальных правовых средств, обеспечивающих соблюдение нормативных актов (мера ответственности и поощрения);

е) действие сравниваемых актов во времени, в пространстве и по кругу лиц;

ж) наличие в законодательстве множественности актов, действующих по одному и тому же предмету регулирования, а также возможные пути преодоления этой множественности;

з) формы и способы обнародования законодательных и иных правовых актов, введение их в действие, соотношение количества опубликованных и неопубликованных актов;

и) уровень кодифицированности того или иного массива законодательства и формы его систематизации[566].

Следует заметить, что некоторые из указанных критериев не имеют значения для сравнительного уголовно-правового исследования в силу специфики уголовного законодательства; оно, как правило, кодифицировано и представлено в виде уголовного кодекса, исключает уголовную ответственность на основе договоров и соглашений, не предполагает множественности нормативных правовых актов (это не относится к бланкетным нормам, однако в этом случае указанные акты не имеют уголовно-правового характера) и др.

Вторая группа охватывает следующие критерии:

– содержание и характер сравниваемых правовых явлений;

– механизм обеспечения правовых решений, затрагивающих те или иные межгосударственные вопросы;

– степень соответствия сравниваемых норм международным правовым актам[567].

На наш взгляд, эта группа критериев не имеет отношения к уголовно-правовому сравнительному исследованию, так как относится не к законодательству, а к иным явлениям, в том числе к обеспечению реализации правовых норм и решений, принятых на их основе.

Как представляется, в число рассматриваемых правил необходимо включить положение, согласно которому нельзя исследовать проблему сквозь призму правопорядка своей страны, необходимо абстрагироваться от доктрины, понятий и законодательных конструкций отечественного права. «Вообще, для компаративиста, имеющего дело с правом суверенных государств, особенности которого нередко обусловлены многовековой традицией, очень важно выдерживать такт, избегая поспешных выводов о преимуществах и недостатках»[568].

§ 2. Уголовно-правовая охрана власти по законодательству постсоветских государств

МУК СНГ преступления против государственной власти выделил в раздел XIII (последний в системе Особенной части), включив в него четыре главы: преступления против основ конституционного строя и безопасности государства (гл. 31); преступления против интересов публичной службы (гл. 32); преступления против порядка управления (гл. 33); преступления против правосудия (гл. 34).

В системе Особенной части уголовных кодексов постсоветских государств место преступлений против государственной власти определено по-разному, причем ни один кодекс не воспринял рекомендации МУК СНГ. Законодатели ряда стран, в целом основываясь на опыте России, расположили данные деяния после разд. IX «Преступления против общественной безопасности и общественного порядка» (разд. XI УК Азербайджанской Республики[569], разд. X УК Кыргызской Республики[570], разд. XIII УК Республики Таджикистан[571] и др.). Особенная часть УК Украины открывается разд. I «Преступления против основ национальной безопасности Украины»[572]. Как в первом, так и в новом УК Республики Казахстан[573] рассматриваемые преступления интегрированы в гл. 5, расположенной после преступлений против мира и безопасности человечества.

Однако, на наш взгляд, место норм в системе Особенной части УК – далеко не главный и не единственный критерий определения значимости охраняемых ими общественных отношений, куда более важен вопрос о нормативном материале, которым насыщен соответствующий раздел Уголовного кодекса.

МУК СНГ не содержит рекомендаций относительно норм о преступлениях, посягающих на высшее должностное лицо государства. В уголовном законодательстве постсоветских государств президент страны в качестве потерпевшего указан в УК Республики Азербайджан, УК Республики Беларусь[574], УК Грузии[575], УК Республики Казахстан и УК Республики Узбекистан[576].

В ст. 323 УК Республики Азербайджан говорится об «опорочивании или унижении чести и достоинства главы Азербайджанского государства – Президента Азербайджанской Республики».

По УК Республики Беларусь Президент страны может быть потерпевшим от насилия, угрозы насилием, уничтожением или повреждением имущества. В ч. 2 ст. 366, предусматривающей ответственность за данное насилие, специально не оговариваются цель и мотив деяния. Однако указанная часть начинается со слов «то же деяние»; как нам представляется, в этом случае можно распространить цель и мотив преступления, зафиксированные в ч. 1 ст. 366 УК Республики Беларусь, и на преступление в отношении Президента Республики Беларусь. Таковыми могут являться воспрепятствование законной деятельности или принуждение к изменению характера этой деятельности либо месть за выполнение обязанностей. В противном случае теряется связь между деянием и порядком управления, выступающим основным объектом преступления.

Согласно ч. 1 ст. 367 УК Республики Беларусь наказывается «клевета в отношении Президента Республики Беларусь, содержащаяся в публичном выступлении, либо в печатном или публично демонстрирующемся произведении, либо в средствах массовой информации». Указанное преступление представляет собой частный случай клеветы, ответственность за которую предусмотрена ст. 188 УК Республики Беларусь. Ее сущность определяется традиционно – распространение заведомо ложных, позорящих другое лицо измышлений. Однако по белорусскому законодательству, в отличие, например, от российского, состав преступления предполагает административную преюдицию – применение мер административного взыскания за клевету или оскорбление. Уголовная ответственность наступает, если клевета совершена в течение года после наложения указанных мер. Однако это обстоятельство в ст. 367 УК Республики Беларусь не фигурирует.

Обязательным признаком состава преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 367 УК Республики Беларусь, является публичный характер клеветы. Она может содержаться в публичном выступлении, публично демонстрирующемся произведении. Хотя в законе применительно к клевете в печатном произведении или в средствах массовой информации не упоминается признак публичности, однако, исходя из их сущности и предназначения, можно утверждать, что и в данном случае предполагается неограниченный круг лиц, которые могут ознакомиться с ложными, позорящими измышлениями в адрес Президента Республики Беларусь. Это может умалить честь, достоинство и авторитет главы государства в связи с осуществлением им полномочий, возложенных конституцией и законами страны.

В качестве квалифицирующих признаков в ч. 2 ст. 367 УК Республики Беларусь названы: 1) совершение клеветы лицом, ранее судимым за данное преступление или оскорбление; 2) клевета, соединенная с обвинением в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления. «Ранее судимым за клевету или оскорбление следует понимать лицо, которое на день совершения преступления было осуждено по статьям 188, 189, 367–369, 391 и 444[577], и судимость за любое из этих преступлений не была погашена или снята в установленном законом порядке»[578]. Клевета, соединенная с обвинением в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления, имеет место в том случае, когда виновный распространяет заведомо ложные измышления о якобы совершенном преступлении, предусмотренном ч. 4 или 5 ст. 12 УК Республики Беларусь[579].

Ответственность за оскорбление Президента Республики Беларусь предусмотрена ст. 368 УК. В ст. 189 этого же Кодекса под оскорблением понимается умышленное унижение чести и достоинства личности, выраженное в неприличной форме, совершенное в течение года после наложения мер административного взыскания за оскорбление или клевету. Таким образом, общая норма, характеризуя основной состав преступления, не указывает на публичность оскорбления. По этому признаку дифференцируется уголовная ответственность за данное преступление, его квалифицированный вид связывается с публичным выступлением, печатным или публично демонстрирующимся произведением, средствами массовой информации.

Квалифицирующими признаками оскорбления Президента Республики Беларусь выступают те же обстоятельства, что и при клевете в отношении него (ч. 2. ст. 368 УК).

Преступления, в которых Президент страны выступает потерпевшим, Уголовным кодексом Республики Беларусь отнесены к посягательствам на порядок управления (гл. 33). Обоснованность включения норм о них в данный массив вызывает сомнения, так как высшее должностное лицо указанного государства не входит в систему исполнительных органов.

Новый Уголовный кодекс Республики Казахстан в этой части обладает достаточно специфическим своеобразием. Он содержит две нормы, предусматривающие ответственность за посягательство на жизнь президента страны. В первой из них (ст. 177) в качестве потерпевшего указан Первый Президент Республики Казахстан – Лидер Нации, во второй (ст. 178) – Президент Республики Казахстан. Кроме того, в указанном Кодексе имеются еще две нормы, относящиеся к уголовно-правовой защите Первого Президента Республики. В ст. 370 УК говорится о двух преступлениях: оскорблении или ином посягательстве на честь и достоинство указанного лица, осквернении его изображений; воздействии в какой бы то ни было форме на него или совместно проживающих с ним членов его семьи с целью воспрепятствования законной деятельности Лидера Нации. Статья 371 предусматривает ответственность за нарушение в какой бы то ни было форме гарантий неприкосновенности Первого Президента Республики Казахстан – Лидера Нации и совместно проживающих с ним членов семьи, в том числе гарантий неприкосновенности имущества, жилых и служебных помещений, личного и служебного транспорта, переписки, используемых ими средств связи, гарантий банковской тайны и неприкосновенности банковских счетов, а также неприкосновенности принадлежащих им документов. Эти деяния отнесены к уголовным правонарушениям против порядка управления.

Уголовный кодекс Республики Казахстан берет под защиту честь и достоинство Президента страны, а также его деятельность от незаконного в нее вмешательства. Причем два разных по своей сути преступления, как и прежде, объединены в одной статье (ст. 372 УК).

Казахстанское законодательство исходит из традиционного понимания оскорбления как унижения чести и достоинства другого лица, выраженное в неприличной форме. Его наказуемость (как и по законодательству других стран) не связывается с публичным характером деяния. Однако применительно к рассматриваемому преступлению признак публичности является конститутивным.

Суть иного посягательства на честь и достоинство высшего должностного лица страны в законе не раскрывается. Таким деянием, например, можно признать клевету в отношении главы государства. Учитывая статус потерпевшего, подобный законодательный прием вряд ли можно оценить как политически выверенный шаг законодателя. Отсутствие четкой характеристики криминализированного деяния может выступать основой для расправы с инакомыслием в стране, несмотря на то что в примечании к ст. 372 УК Республики Казахстан сказано: «Публичные выступления, содержащие критические высказывания о проводимой Президентом Республики Казахстан политике, не влекут уголовной ответственности по настоящей статье».

Использование средств массовой информации или информационно-коммуникационных сетей характеризует квалифицированный вид рассматриваемого преступления.

Еще более неопределенным выглядит содержание второго преступления – воздействие в какой бы то ни было форме на Президента Республики или его близких родственников с целью воспрепятствовать исполнению им своих обязанностей[580].

Публичное оскорбление и воздействие в какой бы то ни было форме на депутата Парламента страны квалифицируется по ст. 373 УК Республики Казахстан. В отличие от предыдущей, по данной норме ответственность обусловливается одним из двух обстоятельств: оскорбление должно быть совершено при исполнении потерпевшим депутатских обязанностей или в связи с их исполнением. Кроме того, в статью не включено иное посягательство на честь и достоинство депутата. Указанные преступления, как и в УК Республики Беларусь, интегрированы в гл. 14, объединяющую преступления против порядка управления. Вряд ли это сделано обоснованно, деятельность, например, депутата никак не связана с государственным управлением.

Принципиально иной подход к обеспечению безопасности Президента страны демонстрирует УК Грузии. В ст. 325 говорится: «Посягательство на жизнь, здоровье или собственность Президента Грузии, иных политических должностных лиц Грузии или членов их семей в связи с государственной деятельностью этих должностных лиц…». Преступление, названное в законе как «нападение на политическое должностное лицо Грузии», отнесено к гл. XXVIII «Терроризм» и, на первый взгляд, очень схоже с преступлением, предусмотренным ст. 277 УК РФ, – посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля.

В отличие от УК Республики Беларусь, в качестве потерпевшего назван не только президент страны, но и другие политические должностные лица государства, а также их близкие. Под уголовно-правовую охрану поставлены жизнь, здоровье и собственность указанных лиц. Преступность деяния связывается со специальными целью и мотивом – в связи с государственной деятельностью потерпевшего.

Уголовным кодексом Республики Молдова[581] взята под защиту жизнь президента, председателя парламента и премьер-министра страны (ст. 342).

Пожалуй, в наиболее полном виде защита президента страны представлена в УК Республики Узбекистан, отнесшего все посягательства на главу государства к преступлениям против Республики Узбекистан (гл. IX). Под уголовно-правовую охрану поставлены жизнь, здоровье, честь и достоинство президента республики. При описании преступлений использованы традиционные приемы. Так, говорится о посягательстве на жизнь потерпевшего, умышленном причинении телесного повреждения. Степень тяжести последнего в ст. 158 УК Республики Узбекистан не конкретизируется, из этого можно сделать вывод, что данной статьей охватываются все три его вида: тяжкое, средней тяжести и легкое телесное повреждение (ст. 104, 105 и 109).

Сложнее обстоит дело с определением условий наказуемости оскорбления и клеветы. Дело в том, что в законе говорится: «Публичное оскорбление и клевета…». Слово «публичное» дано в единственном числе (возможно, это проблемы перевода), следовательно, оно не относится к клевете. Использование средств массовой информации выступает разновидностью указанных преступлений, не образуя при этом их квалифицированного вида.

Уголовный кодекс Украины содержит несколько норм, предусматривающих ответственность за нарушение личной неприкосновенности и вмешательство в деятельность не только президента страны, но и иных государственных деятелей: председателя Верховной Рады, народного депутата, премьер-министра, члена Кабинета министров, уполномоченного Верховной Рады по правам человека и его представителя, председателя и члена Счетной палаты, председателя и члена Центральной избирательной комиссии, председателя Национального банка, члена Национального совета по вопросам телевидения и радиовещания, председателя Антимонопольного комитета, председателя Фонда государственного имущества, председателя Государственного комитета телевидения и радиовещания. Все деяния отнесены к преступлениям против основ национальной безопасности Украины и авторитета органов государственной власти, органов местного самоуправления и объединений граждан (разделы I и XV).

Так, ст. 112 УК Украины предусмотрена ответственность за посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля, совершенное в связи с их государственной или общественной деятельностью.

Признается преступным незаконное воздействие в какой-либо форме на указанных лиц с целью воспрепятствовать исполнению ими обязанностей или добиться принятия незаконных решений (ст. 344 УК Украины). Говоря о содержании деяния, Л. П. Брич отсылает к комментарию к ст. 343 УК Украины, где сказано: «Воздействие может проявляться в увещевании, шантажировании потерпевшего, угрозе отказать в предоставлении законных благ, а также в какой-либо другой форме»[582]. На наш взгляд, отождествление проявления деяния, предусмотренного ст. 344, и деяния, предусмотренного ст. 343 УК Украины, некорректно и в первую очередь в связи с тем, что во втором преступлении речь идет о работниках правоохранительных органов, для которых, возможно, «угроза отказать в предоставлении законных благ» имеет какое-то значение, но не для потерпевших, перечисленных в ст. 344 УК. Кроме того, допущена ошибка, суть которой заключается в том, что определяемое понятие раскрывается через него же (idemperidem – то же посредством того же).

Вмешательство в деятельность указанных лиц, совершенное с использованием своего служебного положения, предусмотрено в качестве квалифицирующего признака рассматриваемого преступления.

Следует заметить, что круг потерпевших в ст. 346 УК Украины, предусматривающей ответственность за угрозу или насилие в отношении государственного или общественного деятеля, определен иначе, чем в ст. 344 УК Украины. В него не вошли представитель уполномоченного Верховной Рады по правам человека, члены Счетной палаты, Центральной избирательной комиссии, Национального совета по вопросам телевидения и радиовещания, председатели Антимонопольного комитета, Фонда государственного имущества и Государственного комитета телевидения и радиовещания. Дополнительно же включены председатель и судьи Конституционного суда, Верховного суда и высших специализированных судов Украины, Генеральный прокурор, руководитель политической партии. В качестве потерпевших названы и близкие родственники указанных лиц.

В данной статье предусмотрена ответственность за четыре преступления: угроза убийством, причинением вреда здоровью, уничтожением или повреждением имущества, похищением и лишением свободы (ч. 1); умышленное причинение средней тяжести телесных повреждений или легких телесных повреждений, нанесение побоев (ч. 2), совершение иных насильственных действий (ч. 2); умышленное причинение тяжких телесных повреждений (ч. 3). Указанные деяния совершаются в связи государственной или общественной деятельностью потерпевших, перечень которых исчерпывающим образом дан в ст. 346 УК Украины.

В уголовном законодательстве прибалтийских стран (кроме Эстонии) также предусмотрены меры по обеспечению неприкосновенности лиц, занимающих высшие государственные должности или депутатов высших законодательных органов страны. Например, ст. 86 УК Латвийской Республики[583] предусмотрена ответственность за «нападение на Президента Латвийской Республики, депутата Сейма Латвийской Республики, члена Кабинета министров или другое избранное, назначенное или утвержденное Сеймом Латвийской Республики государственное должностной лицо в связи с его государственной деятельностью в интересах Латвийской Республики, если нападение сопряжено с угрозой жизни или здоровью данного лица».

В УК Литовской Республики[584] в качестве самостоятельного особо опасного государственного преступления выделено посягательство на жизнь президента, члена Сейма, премьер-министра, министра, а также назначаемого Сеймом должностного лица в связи с их государственной или общественной деятельностью (ст. 64).

МУК СНГ рекомендовал государствам – участникам СНГ предусмотреть в уголовном законодательстве ответственность за террористический акт – убийство государственного или общественного деятеля, совершенное с целью прекращения его политической деятельности, признав его особо тяжким преступлением (ст. 298). Уголовные кодексы многих стран содержат нормы, регулирующие уголовную ответственность за данное деяние, получившее в национальном законодательстве различное наименование (по характеристике имеет незначительные различия)[585]. Например, в УК Республики Армения оно именуется убийством государственного, политического или общественного деятеля; кроме того, расширен круг потерпевших за счет указания на политического деятеля (ст. 305). В ст. 277 УК Республики Азербайджан, ст. 294 УК Кыргызской Республики[586] говорится о посягательстве на жизнь государственного или общественного деятеля (террористический акт). Статьей 277 УК Республики Азербайджан охватывается и посягательство на жизнь представителя иностранного государства.

Своеобразием отличается субъективная сторона посягательства на жизнь государственного или общественного деятеля (террористического акта) по УК Республики Беларусь. Согласно ст. 359 УК данное деяние совершается «с целью дестабилизации общественного порядка либо воздействия на принятие решений государственными органами, либо воспрепятствования политической или иной общественной деятельности, либо из мести за такую деятельность».

МУК СНГ содержит модели всего двух норм о преступлениях против правосудия: неуважение к суду (ст. 333); угроза или насильственные действия в отношении судьи, присяжного заседателя, прокурора, следователя, лица, производящего дознание, судебного пристава, судебного исполнителя, адвоката, эксперта, переводчика (ст. 334). Уголовные кодексы государств (в том числе и России), как правило, криминализуют более широкий перечень деяний, посягающих на неприкосновенность лиц, осуществляющих правосудие или предварительное расследование[587].

Например, УК Республики Азербайджан (ст. 287), УК Кыргызской Республики (ст. 319), УК Республики Таджикистан (ст. 357) и УК Украины[588] (ст. 379) помимо указанных преступлений предусматривают ответственность за посягательство на жизнь лица, осуществляющего правосудие или предварительное расследование; УК Республики Армения – за клевету в отношении судьи, прокурора, следователя, лица, производящего дознание, или судебного пристава (ст. 344). Оба этих преступления содержатся в УК Республики Казахстан (ст. 408 и 411) и УК Республики Молдова (ст. 304 и 305).

Наиболее тяжким из числа указанных преступлений является посягательство на жизнь лица, осуществляющего правосудие или предварительное расследование. В законодательстве различных стран оно имеет практически одинаковую формулировку. Так, в ст. 287 УК Республики Азербайджан говорится: «Посягательство на жизнь судьи, присяжных заседателей, а также прокурора, следователя, лица, производящего дознание, защитника, эксперта, судебного надзирателя, судебного исполнителя, а равно их близких родственников в связи с рассмотрением дел или соответствующих материалов в суде, или производством предварительного расследования либо исполнения приговора или иного судебного акта, совершенное в целях воспрепятствования законной деятельности указанных лиц либо из мести за такую деятельность».

Отличия в законодательстве государств, предусмотревших ответственность за данное преступление, в первую очередь имеются по кругу потерпевших. Они обусловлены, на наш взгляд, двумя обстоятельствами. Во-первых, объективными, заключающимися в особенностях организации суда и органов предварительного расследования и в связи с этим – определением носителей судебных полномочий (в том числе наименования должностей) и полномочий по расследованию (следствию и дознанию); во-вторых, субъективными, обусловленными подходом к трактовке правосудия в широком или собственном (узком) его понимании и соответственно установлением органов, относящихся к правосудию. Например, в отличие от УК Республики Азербайджан, по УК Кыргызской Республики потерпевшими признаются судья, заседатель, иное лицо, участвующее в отправлении правосудия, прокурор, следователь, лицо, производящее дознание, защитник, эксперт, судебный исполнитель, близкие указанных лиц. С одной стороны, появляется новый потерпевший – лицо, участвующее в отправлении правосудия (оно указано и в УК РФ), близкие не ограничены только родственниками, с другой – не упоминается судебный надзиратель.

Мотивы и цели преступления сформулированы, по сути, одинаково: преступление совершается в связи с рассмотрением дел или соответствующих материалов в суде, производством предварительного расследования либо исполнения приговора или иного судебного акта в целях воспрепятствования законной деятельности указанных лиц либо из мести за такую деятельность.

Криминализация угрозы и насильственных действий в связи с осуществлением правосудия или производством предварительного расследования в уголовном законодательстве осуществлена по одной модели: в первых двух частях статьи дифференцируется ответственность за угрозу в зависимости от потерпевшего (соответственно судья, заседатель и прокурор, следователь и т. д., а также их родственники), в третей и четвертой частях статьи говорится о том же деянии (т. е. угрозе), совершенном с применением насилия, не опасного для жизни или здоровья или с применением насилия, опасного для жизни или здоровья. Именно поэтому недостатки этой нормы являются одинаковыми. Во-первых, необоснованно ограничено содержание угрозы (в российской литературе на это уже обращалось внимание) убийством, причинением вреда здоровью, уничтожением или повреждением имущества (между тем угроза похищением малолетнего ребенка, престарелого родителя, изнасилованием дочери и т. д., как способная в большей степени повлиять на волю потерпевшего, оказалась за пределами уголовно-правового регулирования). Во-вторых, некорректно сформулировано соотношение частей третьей и четвертой с частями первой и второй данной статьи. Если даже признать угрозу основным действием, а насилие – вспомогательным, выполняющим функции способа совершения преступления, то и в этом случае нелогичность формулировки закона очевидна: опасность любого из указанных способов намного превышает опасность основного действия. Если же насилие – самостоятельное преступление, как это вытекает из названия статьи, то тогда является необоснованной ссылка в частях третьей и четвертой на «деяние, предусмотренное частями первой или второй статьи».

В этом отношении позиция УК Республики Беларусь предпочтительнее. Насилие и угроза в отношении соответствующего круга лиц как самостоятельные преступления закреплены в разных статьях Кодекса.

В законодательстве большинства государств предусмотрена ответственность за неуважение к суду. Формулировка этого преступления как в МУК СНГ, так и в национальном законодательстве (в том числе и в российском) является крайне неудачной. Неуважение к суду в уголовных кодексах указанных государств характеризуется как оскорбление участников судебного разбирательства, судьи, присяжного заседателя (например, ст. 410 УК Республики Казахстан и др.). Таким образом, понятие неуважения получило узкую и к тому же неточную трактовку.

Как уже говорилось, в законодательстве ряда стран содержится норма об уголовной ответственности за клевету в отношении судьи и других лиц. Так, в ст. 344 УК Республики Армения говорится: «Клевета в отношении прокурора, следователя, лица, производящего дознание, или судебного пристава в связи с производством предварительного расследования, с исполнением приговора, решения суда или иного судебного акта». В ч. 2 данной статьи потерпевшим назван судья. В качестве квалифицирующего признака, относящегося как к ч. 1, так и к ч. 2 ст. 344, указана клевета, соединенная с обвинением лица в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления[589].

В ч. 1 ст. 411 УК Республики Казахстан, в отличие от предыдущего Уголовного кодекса, говорится о клевете в отношении судьи, а в ч. 2 – о тех же лицах, что и в армянском законодательстве, но дополнительно указывается судебный исполнитель. Квалифицированный вид клеветы – тот же.

Уголовный кодекс Республики Молдова, во-первых, не дифференцирует уголовную ответственность ни по потерпевшему, ни по квалифицирующим признакам; во-вторых, для обозначения потерпевших, кроме судьи, использует родовые понятия; в-третьих, обвинение в совершении преступления соответствующей тяжести является конструктивным признаком состава преступления. Статья 304 гласит: «Клевета в отношении судьи, лица, осуществляющего уголовное преследование, либо лица, содействующего осуществлению правосудия, в связи с рассмотрением дел или материалов в судебной инстанции, сопряженная с обвинением этих лиц в совершении тяжкого, особо тяжкого или чрезвычайно тяжкого преступления»[590].

В качестве рекомендательных МУК СНГ предусматривает три нормы об ответственности за применение насилия в отношении представителя власти (ст. 310); оскорбление представителя власти (ст. 312) и воспрепятствование деятельности учреждений, исполняющих наказание, и учреждений предварительного заключения (ст. 313)[591].

Уголовные кодексы ряда постсоветских государств расширили этот перечень, дополнительно включив в него:

– убийство работника милиции; сопротивление работнику милиции или иному лицу, охраняющим общественный порядок; вмешательство в деятельность работника милиции; насилие либо угроза в отношении должностного лица, выполняющего служебные обязанности, или иного лица, выполняющего общественный долг (ст. 362, 363, 365, 366 УК Республики Беларусь);

– воздействие на Народного Защитника (ст. 352 УК Грузии)[592];

– посягательство на жизнь сотрудника правоохранительного органа (ст. 340 УК Кыргызской Республики, ст. 329 УК Республики Таджикистан);

– угроза в отношении должностного лица или лица, выполняющего общественный долг (ч. 1 ст. 349 УК Республики Молдова);

– сопротивление представителю власти или лицу, выполняющему гражданский долг (ст. 219 УК Республики Узбекистан);

– сопротивление представителю власти, работнику правоохранительного органа, члену общественного формирования по охране общественного порядка и государственной границы или военнослужащему; вмешательство в деятельность работника правоохранительного органа; угроза в отношении работника правоохранительного органа; умышленное уничтожение или повреждение имущества работника правоохранительного органа; захват представителя власти или работника правоохранительного органа в качестве заложника; угроза в отношении должностного лица или гражданина, исполняющего общественный долг; умышленное уничтожение или повреждение имущества должностного лица или гражданина, исполняющего общественный долг (ст. 342, 343, ч. 1 ст. 345, ст. 347, 349, ч. 1 ст. 350, ст. 352 УК Украины).

В ст. 315 УК Республики Азербайджан наряду с применением насилия, не опасного для жизни или здоровья, в отношении представителя власти предусмотрена уголовная ответственность за сопротивление с применением такого насилия данному лицу, а также за угрозу его применения. Помимо представителя власти потерпевшими могут быть его близкие родственники. Мотив преступления является обязательным признаком – оно совершается в связи с исполнением указанным лицом своих должностных обязанностей. Применение насилия, опасного для жизни или здоровья, характеризует квалифицированный вид рассматриваемого преступления.

По УК Армении преступным является не только применение насилия в отношении представителя власти и оказание ему сопротивления (в отличие от УК Республики Казахстан эти деяния указаны в разных частях ст. 316), но и воспрепятствование исполнению указанным лицом обязанностей, возложенных на него законом.

Ответственность дифференцируется в зависимости от степени опасности насилия.

Как уже указывалось, УК Республики Беларусь содержит ряд норм, целью которых является защита неприкосновенности представителя власти. Так, квалификация убийства работника милиции по ст. 362 УК Республики Беларусь может иметь место тогда, когда преступление совершено в связи с выполнением потерпевшим обязанностей по охране общественного порядка.

Выделяются два вида уголовно наказуемого сопротивления работнику милиции или иному лицу, охраняющему общественный порядок: без насилия и сопряженное с применением насилия или угрозой его применения (ч. 1 и 2 ст. 363 УК Республики Беларусь). Этой же статьей предусмотрена ответственность за принуждение указанных лиц путем применения насилия или угрозы его применения к выполнению явно незаконных действий.

По кругу потерпевших выделяются два преступления о применении или угрозе применения насилия (ст. 364 и 366 УК Республики Беларусь). В первом случае таковыми признаются работники милиции и их близкие, во втором случае – должностные и иные лица, выполняющие соответственно служебные обязанности и общественный долг по охране общественного порядка или пресечению правонарушений, а также близкие указанных лиц.

Содержание угрозы в отношении работника милиции или его близких в законе не раскрывается, тогда как применительно к должностным и иным лицам (их близким) она должна предполагать совершение насилия, уничтожение или повреждение имущества.

Вмешательство в деятельность работника милиции по ст. 365 УК Республики Беларусь заключается в воздействии на работника милиции с целью изменения характера его законной деятельности путем угрозы уничтожением или повреждением имущества либо распространением клеветнических или оглашением иных сведений, которые лицо желает сохранить в тайне.

Грузинское уголовное законодательство в одной норме (ст. 353 УК) формулирует два преступления: сопротивление работнику полиции или иному представителю власти и принуждение его к явно незаконным действиям. Способами совершения этих деяний выступают применение насилие или угроза его применения (их содержание не раскрывается).

В целом аналогичным образом сформулировано рассматриваемое преступление в ст. 219 УК Республики Узбекистан.

В ст. 377 УК Республики Казахстан 2014 г., ст. 341 УК Кыргызской Республики и ст. 328 УК Республики Таджикистан буквально воспроизводится ст. 310 МУК СНГ (в аналогичной редакции дается ст. 318 УК РФ). Ответственность дифференцируется, как и рекомендовалось, в зависимости от характера насилия, примененного в отношении представителя власти.

Статья 349 УК Республики Молдова предусматривает ответственность за угрозу лишением жизни, причинением телесных повреждений или иного вреда здоровью, уничтожением имущества в отношении должностного лица или лица, выполняющего общественный долг, либо их близких родственников. Высказыванием угрозы преследуется цель прекращения служебной или общественной деятельности потерпевшего или изменения ее характера в интересах угрожающего или иного лица. В статье отдельно выделены специальные цель и мотив преступления – «в связи с участием лица в предупреждении или пресечении преступления либо антиобщественного поступка».

Применение насилия, опасного для жизни или здоровья, признается квалифицирующим признаком (п. «а» ч. 2), в связи с этим вряд ли можно признать обоснованным указание на насилие в заголовке ст. 349 УК Республики Молдова.

Реализация содержания угрозы, описанной в ч. 1 указанной статьи, фактически характеризует квалифицированный вид данного преступления: уничтожение имущества средствами, опасными для жизни или здоровья множества лиц; причинение имущественного ущерба в крупных размерах; иные тяжкие последствия. Такой законодательный прием не встречается ни в одном из уголовных кодексов государств – участников СНГ.

Сопротивление представителю власти при исполнении им служебных обязанностей в УК Украины выделено в самостоятельное преступление (ч. 1 ст. 342). В ч. 2 данной статьи очерчен иной круг потерпевших, в ней указаны работник правоохранительного органа, член общественного формирования по охране общественного порядка и государственной границы, военнослужащий. Принуждение представителя власти и других указанных лиц путем насилия или угрозы его применения к выполнению явно незаконных действий образует квалифицированный состав рассматриваемого преступления.

Ответственность за угрозу и насилие в УК Украины дифференцирована по ряду критериев. Во-первых, выделяется угроза и насилие в отношении работника правоохранительного органа, а также его близких (ст. 345) и в отношении должностного лица или гражданина, исполняющего свой долг (ст. 350). Во-вторых, применительно к преступлению, предусмотренному ст. 345 УК, в законе предусмотрены квалифицирующие признаки, связанные с фактическим причинением вреда здоровью и совершением его организованной группой.

Украинский законодатель счел необходимым криминализировать умышленное уничтожение или повреждение имущества, принадлежащего должностному лицу или гражданину либо их близким, в связи со служебной или общественной деятельностью потерпевшего. Совершение этого преступления путем поджога, взрыва или иным общественно опасным способом, гибель людей или наступление иных тяжких последствий образует его квалифицированный состав (ст. 352).

В соответствии со ст. 349 УК Украины специальным видом посягательства является «захват или удержание в качестве заложника представителя власти, работника правоохранительного органа или их близких родственников в целях понуждения государственного либо иного учреждения, предприятия, организации или должностного лица совершить или воздержаться от совершения какого-либо действия как условия освобождения заложника».

Как уже указывалось, рекомендовалось предусмотреть в национальном законодательстве уголовную ответственность за оскорбление представителя власти. Это преступление было сформулировано следующим образом: «Публичное оскорбление представителя власти при исполнении им служебных обязанностей или в связи с их исполнением». В качестве его квалифицированного вида предлагалось признавать оскорбление, содержащееся в публичном выступлении, публично демонстрирующемся произведении или в средствах массовой информации[593].

Имеющиеся различия в описании некоторых признаков рассматриваемого деяния в УК постсоциалистических государств сводятся к тому, что ст. 318 УК Республики Армения и ст. 369 УК Республики Беларусь[594] не содержат указания на совершение преступления при исполнении потерпевшим служебных обязанностей. Законодательства других стран, предусмотрев оскорбление представителя власти в качестве самостоятельного преступления, дословно воспроизводят рекомендательную норму МУК СНГ.

В защите неприкосновенности представителя власти существенное значение придается уголовно-правовому запрету посягательства на его жизнь. В Советском Союзе это деяние было криминализировано Указом Президиума Верховного Совета СССР от 15 февраля 1962 г.[595], в уголовном законодательстве ряда государств – участников СНГ, в том числе и России, оно встречается и в настоящее время. Например, в ст. 340 УК Кыргызской Республики говорится: «Посягательство на жизнь сотрудника правоохранительного органа, военнослужащего, а равно их близких в целях воспрепятствования законной деятельности указанных лиц по охране общественного порядка и обеспечению общественной безопасности либо из мести за такую деятельность».

Аналогичным образом это преступление описано в ст. 329 УК Республики Таджикистан.

В УК Республики Молдова и УК Украины формулировка данного деяния несколько отличается от варианта, данного в УК Кыргызской Республики. Так, украинский законодатель, во-первых, хотя и в заголовке ст. 348 говорит о посягательстве, в тексте раскрывает значение последнего как убийство или покушение на убийство; во-вторых, несколько иначе определяет потерпевшего от преступления, называя в качестве такового: а) работника правоохранительного органа или его близкого родственника; б) члена общественного формирования по охране общественного порядка и государственной границы; в) военнослужащего.

В УК Республики Молдова (ст. 350), судя по всему, под термином «посягательство» понимается только само деяние как признак объективной стороны, совершение которого должно повлечь указанное в законе последствие – «причинение потерпевшему легкого или средней тяжести телесного повреждения либо иного незначительного или средней тяжести вреда здоровью».

Причинение тяжкого телесного повреждения или иного тяжкого вреда здоровью и смерти образует квалифицированный вид данного преступления.

§ 3. Уголовно-правовая охрана власти по законодательству зарубежных государств

В общей компаративистике в рамках определенной правовой семьи принято выделять законодательства группы стран, наиболее схожие между собой. Вероятно, методически было бы правильнее исходить из того же подхода (предметного) к сравнительному исследованию, что и при анализе уголовного законодательства постсоветских государств. Однако в этом случае нарушается одно из важных требований компаративистики: будет сравниваться законодательный массив без учета многих существенных обстоятельств и в первую очередь организации и природы высшей власти в государстве, т. е. формы государственного правления. Это, безусловно, приведет к искажению картины уголовно-правового обеспечения государственной власти в той или иной стране, сравнение не выполнит своей роли.

Правовые системы, возникшие в континентальной Европе на основе римских, канонических и местных правовых традиций, в литературе относят к романо-германской правовой семье[596]. «…Французское право, с одной стороны, и германское – с другой, послужили той моделью, на основании которой внутри романо-германской правовой семьи выделяют две правовые группы: романскую, куда входят также Бельгия, Люксембург, Голландия, Италия, Португалия, Испания, и германскую, включающую также Австрию, Швейцарию и некоторые другие страны.

Внутри романо-германской правовой семьи группа римского (романского) права, которая наиболее сильно отражена во французском праве, отличается от группы германского права»[597].

В УК Франции[598] к преступлениям об умышленных посягательствах на жизнь (отд. I, гл. I, разд. II «О посягательствах на человеческую личность») отнесено убийство магистрата (данное понятие объединяет судей и прокуроров), присяжного заседателя (члена жюри в суде ассизов), адвоката, публичного служащего, представителя закона, уполномоченного министром юстиции (например, нотариуса, секретаря суда и др.), военнослужащего жандармерии, служащего национальной полиции, таможни, пенитенциарной администрации либо любого другого лица, обладающего публичной властью, или лица, на которое возложена какая-либо обязанность по публичной службе при исполнении или в связи с исполнением этих функций или обязанностей, если статус потерпевшего очевиден или известен виновному (п. 4 ст. 221-4 УК Франции). Данные лица в качестве специального потерпевшего указаны в п. 4 ст. 222-3 и п. 4 ст. 222-8, предусматривающих ответственность соответственно за пытку, акты жестокости и насильственные действия.

В законодательстве Германии, на наш взгляд, представляют интерес деяния, суть которых заключаются в порочении федерального Президента, государства и конституционных органов Германии. Согласно § 90 Уголовного уложения ФРГ[599] «тот, кто публично, на собрании или посредством распространения письменных произведений (§ 11, абз. 3) порочит федерального Президента, наказывается…». Деяние охватывает оскорбление и сплетню[600]. Клевета и поддержание виновным стремления, направленного против стабильности ФРГ[601] или против ее конституционного строя, образует квалифицированный вид этого преступления.

Пороченье государства проявляется в нанесении публичного, на собрании либо путем распространения письменных произведений оскорбления ФРГ, одной из ее земель, конституционному строю или выражении злостного пренебрежения ими (п. 1 ч. 1 § 90а). За пороченье конституционных органов уголовная ответственность наступает в случае, если лицо «публично, на собрании или посредством распространения письменных произведений (§ 11, абз. 3) опасным для государства образом порочит законодательный орган, Правительство или Конституционный суд Федерации или земли или одного из их членов в этой их функции, и тем самым преднамеренно поддерживает стремления, направленные против стабильности Федеративной Республики Германия[602] или против ее конституционных основ[603]» (§ 90b).

К преступным деяниям против конституционных органов Уголовное уложение ФРГ относит, в частности, принуждение, ответственность за которое дифференцируется в зависимости от принуждаемого – конституционного органа, федерального Президента или члена конституционного органа. Первое преступление заключается в том, что лицо, применяя насилие или угрожая его применением, противоправно принуждает федеральный или земельный законодательный орган или один из его комитетов, Федеральное собрание или один из его комитетов, федеральное или земельное Правительство, федеральный или земельный Конституционный суд к невыполнению их полномочий или к их выполнению определенным образом (§ 105). Второе преступление, объективная сторона и цель которого характеризуются так же, в качестве потерпевшего предполагает федерального Президента и члена федерального или земельного законодательного органа, Федерального собрания, федерального или земельного Правительства, федерального или земельного Конституционного суда (§ 106).

В соответствии с Уголовным уложением ФРГ признаются уголовно наказуемыми публичный призыв к совершению преступных деяний[604] и оказание сопротивления представителю власти. В последнем случае деяние в законе указано альтернативно: применение насилия; угроза его применения; нападение. Потерпевшим выступает должностное лицо или солдат немецких вооруженных сил (Бундесвера), призванный исполнять законы, подзаконные нормативные акты, приговоры, судебные постановления или распоряжения и находящийся при исполнении этих обязанностей (§ 113). Квалифицирующими признаками являются наличие у преступника оружия и поставление потерпевшего в смертельную опасность или опасность причинения тяжкого вреда здоровью.

Немецкое законодательство наряду с представителем власти различает такого потерпевшего, как лицо, приравненное к такому представителю. Речь идет о лицах, обладающих полномочиями полицейского чиновника, производящих расследование по поручению прокуратуры или привлеченных для поддержки исполнения служебных действий[605]. Сопротивление в отношении указанных лиц наказывается также по § 113 Уголовного уложения ФРГ.

Специфический состав преступления предусмотрен § 188 Уголовного уложения ФРГ, названный сплетней и клеветой в отношении политических деятелей. В его ч. 1 говорится о сплетне, распространенной публично, на собрании или путем распространения письменных материалов в отношении политического деятеля из побуждений, связанных с положением оскорбленного в общественной жизни, если деяние способно значительно осложнить общественную деятельность потерпевшего. В ч. 2 же сказано: «При наличии вышеуказанных предпосылок клевета… наказывается». Общее же понятие клеветы дано в § 187: утверждение или распространение в отношении другого лица заведомо ложных сведений, способных вызвать неуважение к нему, унизить его в общественном мнении или подорвать доверие в его кредитоспособности.

Безопасность короля и царствующей королевы по УК Голландии[606] тождественна безопасности государства, поэтому разд. I кн. 2 открывается ст. 92, предусматривающей ответственность за посягательство, совершенное с целью лишения жизни короля, царствующей королевы или регента либо с целью сделать кого-нибудь из них неспособным править.

В самостоятельный раздел интегрированы нормы о преступлениях против достоинства короля. Предусмотрена уголовная ответственность за посягательство на жизнь и свободу супруги короля, непосредственного прямого наследника и супруги последнего (ст. 108 УК Голландии). Уголовно наказуема дискредитация короля (ст. 111), супруги короля, непосредственного наследника, его супруги и регента (ст. 112). Ответственность за распространение, публичное выставление напоказ, вывешивание плакатов, хранение письменного материала или изображения, содержащих дискредитацию указанных лиц, с целью их последующего распространения или публичной демонстрации наступает в случае, если лицо знало или имело серьезное основание полагать, что материалы и изображения содержат такую дискредитацию. По этим же основаниям наступает уголовная ответственность за публичное оглашение указанных материалов (ст. 113 УК Голландии).

Раздел VIII УК Голландии называется «Преступления против государственной власти». В нем частично содержатся нормы, аналогичные некоторым нормам, объединенным в гл. 30 УК РФ. Сюда же включены уголовно-правовые запреты насилия или угрозы его совершения в отношении публичного служащего (ст. 179), оказание ему насильственного сопротивления (ст. 180). Причинение при этом телесных повреждений, серьезных телесных повреждений и смерти потерпевшего выступает квалифицирующим обстоятельством (ст. 181).

Правовому регулированию ответственности за преступления против короны в УК Испании уделено значительное внимание. В частности, выделены посягательства на жизнь (ст. 485), здоровье (ст. 486), свободу (ст. 487), честь и достоинство (ст. 490, 491) короля, его восходящего или нисходящего родственника, королеву-супругу, супруга королевы, регента, члена регентства, наследного принца Короны[607]. Преступным признается совершение насилия или серьезное запугивание указанных лиц с тем, чтобы заставить совершить какое-либо действие против их воли (ст. 489). Под уголовно-правовую защиту поставлена неприкосновенность жилища представителя Короны. Согласно ст. 490 УК Испании преступным признается насильственное (применение насилия или запугивание) проникновение в него.

Как и в некоторых других странах, в Испании криминализированы посягательство на должностное лицо, оскорбление действием и тяжкое сопротивление вооруженным силам при исполнении или по поводу исполнения ими своих функций и др.

В гл. II УК Республики Сан-Марино[608] ряд норм посвящен обеспечению неприкосновенности капитанов-регентов. Так, уголовно-правовыми средствами обеспечивается их жизнь, здоровье, личная свобода, честь и престиж (ст. 341, 342). В качестве потерпевших от насильственных преступлений и оскорбления также выступают члены Верховного Генерального Совета, Государственного конгресса[609] и Совета Двенадцати[610]; госсекретари; судьи республики и прокуроры (ст. 343, 344).

Два уголовно-правовых запрета касаются собственно государственной власти. В ст. 346 УК Республики Сан-Марино говорится: «…деяния, направленные на то, чтобы воспрепятствовать капитанам-регентам, Верховному Генеральному совету и его членам, Государственному конгрессу или Совету Двенадцати и их членам, госсекретарям, судьям Республики, прокурору выполнять их функции в соответствии с Конституцией либо вызвать незаконным путем их роспуск или отставку…». Второе преступление выражается в использовании насилия, угроз, обмана для предоставления выгоды, предложение или обещание личной или другой выгоды указанным лицам за совершение ими действий, входящих в круг их обязанностей (ст. 347).

В числе преступлений частных лиц против государственной администрации (гл. V) выделяются насилие и угроза в отношении властей, оскорбление. В первом случае потерпевшим выступает только должностное лицо, во втором случае – как должностное лицо, так и государственный служащий, не являющийся таковым (ст. 381, 382).

В УК Швейцарии[611] (разд. XV) объединены преступления против государственной власти, среди которых, в частности в ст. 285, указаны насилие и угроза против органов и служащих: «Кто, используя насилие или угрозу, препятствует совершению выборным органом, членом выборного органа или чиновником действия, которое входит в его служебные полномочия, вынуждает к осуществлению действия, совершаемого в порядке выполнения служебных обязанностей, или посягает на лицо, применяя насилие, во время осуществления им действия, совершаемого в порядке выполнения служебных обязанностей, наказывается…».

Преступным признается препятствование указанным органам и чиновникам выполнению ими обязанностей по службе (ст. 286).

Предыдущее и современное развитие уголовного законодательства постсоциалистических стран Европы обусловлено действием иных факторов, чем постсоветских стран, образовавшихся на территории бывшего Советского Союза. Поэтому представляется целесообразным выделить отдельную группу европейских государств, на примере уголовных кодексов которых можно показать обеспечение функционирования государственной власти уголовно-правовыми средствами (Болгарии, Польши, Сербии).

По Уголовному кодексу Болгарии[612] преступлением против порядка управления признается насилие или угроза в отношении представителя власти. Следует заметить, что в качестве потерпевшего, наряду с указанным лицом, выступает и представитель общественности (ст. 269).

Польский законодатель выделил три преступления против главы государства: совершение посягательства на жизнь Президента Республики Польша (ст. 134); активное нападение на Президента Республики Польша (§ 1 ст. 135); публичное оскорбление Президента Республики Польша (§ 2 ст. 135)[613].

Уголовным кодексом также взяты под охрану телесная неприкосновенность, честь и достоинство публичного должностного лица и его помощника.

Уголовный кодекс Республики Сербия[614] в числе деяний против чести и достоинства упоминает надругательство над Республикой Сербия. Это преступление проявляется в том, что виновный подвергает высмеиванию Республику Сербия, флаг, герб, национальный гимн, президента республики, Законодательное собрание, правительство, председателя Законодательного собрания или премьер-министра в связи с исполнением ими соответствующих обязанностей[615].

Два преступления указаны в гл. XX УК Республики Сербия «Преступные деяния против общественного порядка и порядка управления»:

1) воспрепятствование исполнению должностным лицом своих должностных обязанностей путем применения насилия или угрозы его применения (ч. 1 ст. 213); это же деяние, сопряженное с оскорблением, аморальным поведением в отношении потерпевшего, с причинением легких телесных повреждений либо с угрозой применения оружия (ч. 2 данной статьи);

2) участие в организованной группе, осуществляющей воспрепятствование исполнению должностным лицом своих должностных обязанностей (ст. 215).

Скандинавская правовая семья (ее еще называют северной или северноевропейской из-за географического расположения скандинавских государств) объединяет национальные правовые системы Дании, Норвегии, Финляндии, Швеции. Некоторые авторы в нее включают законодательство государств Балтии: Латвии, Литвы, Эстонии[616].

По мнению О. Ф. Скакуна, скандинавскую правовую семью можно охарактеризовать как смешанный (конвергентный) тип правовой системы, сложившийся как на основе местных (национальных) источников права, так и широкого заимствования элементов правовых систем романо-германского, а также англо-американского типа[617].

Глава 13 УК Дании[618] посвящена защите Конституции и высших органов власти. Здесь же содержатся нормы, предусматривающие ответственность за «деяние, направленное против жизни монарха или конституционного регента» (§ 112), за нападение и осуществление насилия в отношении указанных лиц, а также в отношении министров, Конституционного Суда или Верховного Суда (ч. 2 § 113).

В гл. 14 УК Дании объединены преступления против государственной власти; они, пожалуй, являются традиционными. Например, криминализировано нападение с использованием силы или угрозой ее применения на потерпевшего, действующего в соответствии с государственными обязанностями или функцией, при их осуществлении или «по случаю таких обязанностей или функции». Уголовно наказуемым является не только препятствование в выполнении законной официальной функции, но и принуждение к его выполнению (§ 119). Преступными признаются и другие виды нападения на указанных лиц (§ 120 – § 123).

В гл. 9 УК Норвегии[619] «Преступления против конституционного устройства Норвегии и главы государства» представляют интерес нормы, относящиеся к обеспечению безопасности короля и регента. Преступными признаются, во-первых, действия, сопряженные с применением силы, угрозы или других незаконных средств, направленные на нарушение деятельности указанных лиц; во-вторых, участие или оказание помощи в лишении жизни короля или регента; в-третьих, соучастие в применении силы или членовредительстве указанных лиц; в-четвертых, оскорбление чести монарха и регента.

Преступления против официальной власти по УК Норвегии имеют некоторое своеобразие, которое в первую очередь выражается в характеристике потерпевшего. К числу официальных должностных лиц уголовный закон относит железнодорожных работников, военную охрану и любое другое лицо, в силу своих обязанностей или по просьбе оказывающее содействие официальным служащим, а также иностранных служащих и служащих межгосударственных организаций (§ 127, 128). Ряд деяний против официальной власти по УК Норвегии отнесены к так называемым незначительным преступлениям (гл. 34).

Глава 18 УК Швеции[620] именуется «О преступлениях, связанных с оскорблением монарха». В этом случае термину «оскорбление» придано широкое значение; он понимается не только как унижение чести и достоинства короля, но и как любое посягательство на него, членов его семьи, представителей высшей власти страны, а также на институты монархии, политические организации и т. д. Так, в ст. 1[621] указанной главы говорится: «Лицо, которое с намерением низвергнуть существующую форму правления силой оружия или иными насильственными способами либо добиться принятия или непринятия мер или решения главы государства, правительства, парламента или верховных судебных органов, предпринимает действия, которые создают опасность реализации такого намерения, должно быть приговорено, если содеянное не является государственной изменой, за призыв к мятежу…».

Статья 2 гл. 18 УК Швеции, предусматривающая ответственность за нападение на короля, члена королевской семьи или регента, правящего на месте короля, во-первых, носит отсылочный характер, во-вторых, в термин «нападение» вкладывает широкий смысл – в силу прямого указания закона он охватывает любое из деяний, предусмотренных гл. 3–5[622]: преступления против жизни и здоровья, против свободы и общественного спокойствия, диффамацию. Разница заключается лишь в наказуемости деяния: «должно быть назначено тюремное заключение на срок не более четырех лет, когда в ином случае за преступление может быть назначено тюремное заключение на срок не более шести месяцев, и на срок не более шести лет, когда в ином случае за преступление может быть назначено тюремное заключение на срок более шести месяцев, но не более четырех лет».

Из числа преступлений, интегрированных в раздел тет Закона об уголовном праве Израиля[623], в частности, представляет интерес деяние, имеющее аналог в российском уголовном праве: неуважительное отношение к суду (ст. 255). В законе оно сформулировано следующим образом: «Тот, кто высказывает либо пишет о судье или лице, заседающем в религиозном суде, сведения, которые касаются их должности, с намерением причинить вред их статусу, а равно распространяет ругательные высказывания в отношении судьи или лица, заседающего в религиозном суде, чтобы возникли подозрения относительно судебной деятельности, либо чтобы оскорбить судебную деятельность, наказывается…».

Безопасность судей в Израиле обеспечивается и запретом ношения оружия в здании суда или суда особой юрисдикции (ст. 256).

Глава гимел охватывает три преступления, потерпевшими от которых выступают полицейский, находящийся при исполнении служебных обязанностей, а также иное лицо, помогающее полицейскому: нападение на полицейского (ст. 273), нападение на полицейского при отягчающих обстоятельствах (ст. 274) и помехи полицейскому (ст. 275). По Закону об уголовном праве Израиля нападение совершает тот, кто прямо или косвенно, без согласия лица или при его согласии, достигнутом путем обмана, бьет человека либо прикасается к нему или толкает его, а равно применяет силу в отношении его тела иным способом. Последнее включает применение тепла, света, электричества, газа, запаха либо любого другого предмета или вещества, «если они были применены в такой степени, которая может повлечь причинение вреда либо неудобства» (ст. 378).

Специальных норм о защите высших должностных лиц государства Закон об уголовном праве Израиля не содержит.

Права государств, расположенных в Азиатско-Тихоокеанском регионе, относятся к различным правовым семьям, что не могло не отразиться на регулировании ответственности за рассматриваемые преступления. Например, правовая система Китая развивается «в русле общей концепции построения в стране социализма с “китайской спецификой”»[624].

Уголовный кодекс КНР[625], как, впрочем, и все советские кодексы, защите государственной власти уделяет большое внимание. Некоторые преступления против государственной власти включены в гл. 6 УК КНР. По сути, они традиционны и выражаются в насилии и угрозах в отношении лица, вовлеченного в общественное управление. Круг потерпевших достаточно широк и разнообразен, в него, в частности, входят: сотрудники государственных органов; депутаты Всекитайского собрания народных представителей; сотрудники Общества красного креста (в период стихийных бедствий или форс-мажорных событий).

Насильственным преступлением признаются массовые беспорядки, нападения на суд, избиение сотрудников органов юстиции, серьезно нарушающие судебный порядок (ст. 309). Для характеристики потерпевших законодатель использует обобщенное понятие – «сотрудники органов юстиции». Согласно имеющемуся легальному толкованию к ним относятся лица, выполняющие обязанности в качестве следователей, прокуроров, судей, экспертов.

Как и в законодательстве других стран, в корейском Уголовном кодексе[626] предусмотрена ответственность за насилие и угрозу в отношении представителей власти (ст. 136). Неуважение к суду или Национальной Ассамблее согласно ст. 138 УК выражается в их оскорблении, нарушении общественного порядка в соответствующих помещениях либо рядом с ними с целью срыва заседания суда или Ассамблеи.

По японскому законодательству[627] преступными признаются, как и в законодательстве большинства стран, угроза и насилие в отношении лиц, исполняющих публичные обязанности (ст. 95 УК). Если же указанные деяния совершаются лицами, собравшимися толпой, то они признаются беспорядками и охватываются ст. 106 УК. Виновные наказываются в соответствии со следующей градацией: 1) главари; 2) лица, которые усиливали беспорядки тем, что командовали другими или возглавляли других людей; 3) следовавшие за другими лица.

Исламское право является разновидностью религиозных правовых систем. В литературе выделяется четыре его вида. Право Ирана относится к группе, формирование и функционирование которой происходит под непосредственным влиянием классического исламского права, а право Турции отражает его наименьшее влияние и воздействие норм и принципов классического права на функционирование турецкой правовой системы[628].

В разд. 1 ч. V Закона об исламских уголовных наказаниях Исламской Республики Иран[629] преступления в отношении государственных деятелей страны выделены в разд. 2, который, наряду с указанными деяниями, объединяет посягательства, оскорбляющие религиозные святыни. Думается, этот подход отражает, во-первых, классические принципы исламского права, во-вторых, признание природы власти и предназначения ее представителей. В ст. 514 Закона говорится: «Оскорбление в любой форме великого имама Хомейни, основателя Исламской Республики, да благословит его Бог, или духовного руководителя страны, наказывается…». Потерпевший в данном случае персонифицирован (пожалуй, подобное не встречается в уголовном законодательстве других стран). Оскорбление же главы любого из трех ветвей власти, заместителя президента, министра, депутата Меджлиса, члена Совета экспертов, члена Совета по охране конституции, судьи, члена Счетной палаты, сотрудника министерства, работника государственного или муниципального органа власти квалифицируется по ст. 609 Закона. Ответственность за покушение на жизнь духовного руководителя страны, любого из глав трех ветвей власти или любого из высших духовных лиц обусловлена одним обстоятельством (ст. 515 Закона) – деяние не должно подпадать под признаки вооруженного посягательства на общественный порядок.

Законом криминализировано неподчинение представителю власти во время исполнения им служебных обязанностей (ст. 607), однако его признаки отличаются от характеристик этого же преступления в законодательстве других стран. Во-первых, говорится не вообще об угрозе, а об угрозе оружием; во-вторых, применение оружия повышает степень общественной опасности преступления; в-третьих, выделяются так называемые прочие случаи. Судя по санкциям за данные деяния, последние относятся к числу смягчающих обстоятельств.

Преступления против власти по Уголовному кодексу Турции[630] в целом являются традиционными. Ряд уголовно-правовых норм имеет целью обеспечение неприкосновенности высших должностных лиц государства. Президент страны назван потерпевшим в трех случаях: при покушении или попытке покушения (ст. 156), нападении (ст. 157) и оскорблении (ст. 158). Причем степень общественной опасности последнего преступления в законе градуирована исходя из различных обстоятельств. Так, выделяются: а) оскорбления и ругательства в адрес президента в его присутствии; б) высказывание оскорблений и ругательств в отсутствии президента; в) оскорбления и ругательства без упоминания имени президента посредством намеков, если имеющиеся признаки не оставляют сомнений в его направленности по существу против указанного лица; г) оскорбление и ругательства в адрес президента с использованием средств печати.

Следует иметь в виду, что убийство члена или бывшего члена Великого национального собрания Турции, государственного чиновника (в том числе бывшего) в связи с исполнением ими обязанностей соответственно члена парламента или по должности отнесено к преступлениям против личности (ст. 450).

Оскорбление (словом или действием) лиц, «имеющих официальный титул», образует самостоятельную группу преступлений, интегрированную в гл. 9 разд. 3 УК. Потерпевшими в этом случае выступают: чиновники[631]; рядовые солдаты или жандармы; военные или жандармские офицеры; полицейские комиссары или начальники; члены провинциальных или муниципальных собраний; члены Великого национального собрания; должностные лица, обладающие представительными или административными полномочиями, судьи, прокуроры и их помощники; судебные следователи.

Уголовно-правовой охране по УК Турции подлежат не только сами высшие должностные лица государства, но их близкие. Согласно ст. 180 УК при незаконном лишении лица личной свободы потерпевшими выступают родители, родственники[632] и супруг (супруга).

В турецком уголовном законодательстве выделяется особая группа преступлений, связанных «с имамами, проповедниками и иными духовными вождями» (гл. 5 разд. 3 УК). Так, подлежит уголовной ответственности «духовный вождь, как, например, имам, проповедник, священник, раввин, публично осудивший или поносивший в ходе исполнения своих обязанностей правительственное управление, законы государства или деятельность правительства…» (ст. 241). Степень общественной опасности содеянного повышается, если одно из указанных лиц, используя свой сан, осуждает или поносит правительственное управление, законы, уставы, приказы, обязанности или полномочия одного из государственных ведомств либо подстрекает или провоцирует народ к неподчинению законам или правительственным приказам, а чиновников – к неисполнению должностных обязанностей. Публичное совершение этих действий, а также вынуждение или принуждение религиозным руководителем или чиновником, использовавшими свой сан, кого-либо выступить против законов или законно приобретенных прав, признаются квалифицированным видом преступления, предусмотренного ст. 241 УК.

В УК Турции, как и в законодательство других стран, включены деяния, заключающиеся в насилии или оказании сопротивления представителям правительства. Их характеристика в целом совпадает с характеристикой аналогичных деяний, указанных в зарубежных уголовных кодексах. Пожалуй, можно лишь выделить одно отличие: достаточно градуированная дифференциация уголовной ответственности в зависимости от различных обстоятельств – вооруженности; группы лиц, находящихся в сговоре; безоружных лиц в количестве не менее 5 человек, не состоящих в сговоре; использования маскировки; лиц, вступивших в сообщество, состоящее из 10 или более лиц; вооруженного сообщества; провокации со стороны чиновника и др.

Кроме того, предусмотрена ответственность за разрушение, уничтожение, порчу и причинение вреда движимому или недвижимому имуществу, находящемуся в частной собственности чиновника, с намерением отомстить за действия, выполненные потерпевшим по долгу службы.

Глава II

УГОЛОВНО-ПРАВОВОЙ МЕХАНИЗМ ОХРАНЫ ВЛАСТИ

§ 1. Социальная обусловленность уголовно-правовой охраны власти

Как было показано в предыдущих главах, посвященных историческим аспектам исследуемой проблемы, уголовно-правовыми средствами власть охранялась всегда, и она всегда выступала объектом особой уголовно-правовой защиты как важнейшая социальная ценность, без которой была немыслима жизнь в прошлом и невозможна в настоящем. Власть – необходимый атрибут любого общества[633]. Будучи присущей любой социальной организации, любому социальному обществу, она обладает свойствами всеобщности и инклюзивности, т. е. способности проникать во все виды деятельности, связывать людей, общественные группы и противопоставлять их[634]. Публичная власть распространяется по территориальному принципу, ей подчиняются все, кто находится на определенной подвластной территории[635]. Уже античные мыслители считали, что государственная власть должна основываться на праве, а право, по Аристотелю, есть олицетворение политической справедливости. Только право может дать меру власти и меру подчинения ей[636].

Понятие «государственная власть» раскрывается в первую очередь через понятие «власть». Последнее же в литературе, как дореволюционной, советской, так и современной, трактуется по-разному. С социологических позиций она рассматривается как проявление воли, как сущностная составляющая носителей волевых начал[637]. С точки зрения ее характеристики как силы, власть обусловлена «осознанием гражданами их зависимости от государства, порождает в общественной жизни своеобразные явления и притом двоякого рода. Во-первых, она побуждает граждан совершать то, что они считают необходимым для государства, от которого сознают себя зависимыми… Во-вторых… граждане подчиняются велениям отдельных лиц, признаваемых органами государственной власти»[638]. В качестве принуждения власть рассматривается как «соответственные специальные, то есть ограниченные определенной областью поведения, обязанности одних – права других»[639]. Иногда власть сводится к органам государства[640]; «общество создает себе орган для защиты своих общих интересов от внутренних и внешних нападений. Этот орган есть государственная власть. Едва возникнув, он приобретает самостоятельность по отношению к обществу…»[641]. Власть приравнивается к полномочиям, выполняемым органами государства: «Верховная власть государства в принципе так же едина, как и само государство. Она не представляет собою совокупности отдельных полномочий, между которыми существуют пробелы, но есть связное: единство»[642].

В советской литературе власть признавалась, например, в качестве функции, она «есть необходимая функция любого коллектива по руководству своими членами для налаживания совместной деятельности»[643]. Аналогичный подход встречается и в современной литературе. «Любая власть, в том числе государственная, – пишет Г. Н. Манов, – это особая функция по руководству, управлению и координации волевых действий людей. Проявляясь в них, государственная власть не сводится только к этому. Она есть нечто большее. Государственная власть ведет к установлению таких отношений, в которых она выступает как высший авторитет, добровольно или вынужденно признаваемый всеми членами социального общества… Власть, подчеркнем еще раз, – это сила, которая способна подчинять»[644]. Некоторые авторы во власти видят волевое отношение. «Государственная власть – это возникающее на основе социальной асимметрии в обществе и обусловленное потребностями управления им социальное волевое отношение, в котором одной из сторон является особый политический субъект – государство, его орган, должностное лицо»[645]. Власть характеризуется как «публично-политическое отношение господства и подчинения между субъектами, опирающееся на государственное принуждение»[646].

А. Ф. Малый отмечает, что имеющиеся в литературе дефиниции государственной власти «носят скорее политологический, чем институциональный характер. Однако воплощение теории разделения властей в конституционной практике современной России высвечивает проблему понимания государственной власти не только как политологической категории, но и как конституционно-правового института. Термины “власть”, “государственная власть”, “исполнительная власть”, “судебная власть” стали конституционными, а значит, они формализованы и требуют четких дефиниций, раскрывающих их правовое содержание»[647]. Автор полагает, что государственная власть как конституционно-правовая категория имеет два значения, она понимается, во-первых, как совокупность властных государственных полномочий; во-вторых, как совокупность (система) государственных органов. При этом в преобладающем большинстве случаев в Конституции РФ отражено ее первое значение[648].

На наш взгляд, перечисленные и другие подходы к определению сущности государственной власти не противопоставляются друг другу, а раскрывают разные стороны этого сложного социально-политического и правового феномена, позволяют выявить ее социальное назначение и роль в упорядочивании общественных отношений. Недаром в литературе отмечается, что власть слишком многолика, чтобы ее можно было описать с помощью какого-либо одного универсального определения[649].

Власть, как указывалось, выступает объектом усиленной уголовно-правовой охраны, однако она и сама является источником повышенной опасности[650]. В последнее время криминология концентрирует внимание на двух аспектах, имеющих существенное значение: на необходимости защиты власти и способности власти снижать или усиливать криминогенность общества[651]. В связи с этим возрастают требования к социальному и правовому основаниям уголовно-правовых норм, гарантирующих безопасность власти, которые обеспечивают, с одной стороны, социальную обусловленность закона, с другой – законность и справедливость уголовно-правового воздействия в отношении лиц, нарушивших уголовно-правовой запрет[652].

В теории проблема криминализации общественно опасного деяния разрабатывается достаточно активно, проводятся исследования как общих проблем, так и проблем социальной обусловленности конкретных уголовно-правовых норм[653]. В целом наметились подходы к разрешению основных вопросов. Однако надо иметь в виду, что криминализация деяний против власти характеризуется некоторыми особенностями, во многом обусловленными спецификой объекта уголовно-правовой охраны.

В первую очередь это относится к тому, что лежит в основе криминализации: множественность обстоятельств (факторов, предпосылок, причин) или одно обстоятельство. Так, В. Н. Кудрявцев и В. В. Лунеев отмечают, что причины создания уголовно-правовой нормы достаточно разнообразны[654]. Г. А. Злобин, например, называл более десяти таких причин[655]. О множественности оснований пишут А. Д. Антонов и др.[656] А. И. Коробеев выделяет три группы оснований: юридико-криминологические, социально-экономические и социально-психологические[657].

Некоторые криминалисты стремятся дать максимально возможное, на их взгляд, количество факторов, признаваемых основанием криминализации[658]. В связи с этим В. Д. Филимонов обоснованно пишет: «…перечисление большого числа явлений, в той или иной степени обусловливающих установление уголовно-правовой нормы, без вычленения их роли в осуществлении этого процесса… мало помогает в выявлении социальных оснований конкретных уголовно-правовых норм… Остается неясной та роль, которую каждый из указанных факторов играет в решении поставленной задачи. У одних она является… более важной, у других – менее важной, третьи имеют техническое значение и т. д.»[659]. Сам же автор считает, что социальные основания не исчерпывают всей совокупности детерминирующих уголовно-правовые нормы факторов. Они могут быть различными, но надо иметь в виду, что, во-первых, основание возникает в процессе детерминации явления другими явлениями и представляет собой единство некоторых их свойств; во-вторых, основание выступает как определяющее свойство явления, объясняющее, почему данное явление существует; в-третьих, основание явления переходит в его существование[660].

Другие ученые говорят о едином основании криминализации, называя таковым общественную опасность деяния, в которой находят выражение все условия установления уголовно-правового запрета[661]. При констатации множественности оснований уголовного закона, по утверждению Н. А. Лопашенко, «происходит смешение понятий “основание криминализации”, “принципы криминализации”, “условия криминализации”. В самом деле, едва ли возможно рассматривать как основание криминализации, например, выделяемые… “возможности системы уголовной юстиции”, или “отсутствие возможных побочных последствий уголовно-правового запрета”, или “исторические традиции”. Во всех указанных случаях криминализацию будет порождать наличие общественно опасного деяния. Сама же криминализация должна проводиться с учетом названных факторов, которые выступают принципами (основными идеями) или условиями криминализации»[662].

Утверждение о едином основании уголовно-правовой нормы, на наш взгляд, является крайне категоричным. Согласно философии, между основанием явления и самим явлением существует причинная связь. Исходя из этого, можно, например, с полной уверенностью утверждать, что все конвенционные преступления имеют по крайней мере два основания, одним из которых выступает принятая государством на себя обязанность предусмотреть уголовно-правовую охрану соответствующего объекта; второй – признанная в международном сообществе и отраженная в международном документе необходимость такой защиты[663].

Основания могут иметь многоуровневый характер; философы выделяют уровни и глубину оснований[664]. В теории уголовного права, например, говорится о внешних и внутренних основаниях, которые в свою очередь делятся на основания установления нормы и основания, определяющие ее содержание[665].

Сторонники единого основания уголовно-правовой нормы в качестве такового называют общественную опасность деяния[666]. Это основание присуще всем без исключения уголовно-правовым нормам, предусматривающим ответственность за конкретное посягательство на охраняемые законом общественные отношения. Общественная опасность детерминируется взаимодействием деяния и общественных отношений, характеризующих объект уголовно-правовой охраны. Последний сам по себе опасности не содержит, но, наряду с объективными и субъективными признаками деяния, он ее характеризует[667]. А. Э. Жалинский, говоря о материальной стороне преступления, отмечает: «…понятие опасности деяния является по своему содержанию именно материальным, существующим, онтологическим; оно имеет как социальное, экономическое, психологическое содержание, так и указывает на существующие либо потенциальные угрозы деяния для интересов страны – всеобщего блага»[668].

В литературе идет дискуссия о том, какой по своей сути категорией является общественная опасность: объективной или субъективной (объективно-субъективной). Многие специалисты полагают, что она объективна, и именно поэтому может обеспечить обоснованность криминализации соответствующего деяния. Судя по приведенной цитате, из такого же понимания исходил А. Э. Жалинский. Однако Н. А. Лопашенко считает, что «это далеко не всегда так. Понятие вреда во многом зависит от законодателя, во многом может быть условным. Особенно если этот вред причиняется не жизни и здоровью, свободе человека и другим неоспоримым ценностям»[669]. На наш взгляд, в этом случае произошла подмена тезиса. Общественная опасность деяния и ее отражение в уголовном законе могут и не совпадать. Последнее относится не к основанию нормы, а к ее выбору или законодательной технике. В указанной Н. А. Лопашенко ситуации может иметь место либо ошибка в определении основания нормы, либо ее искажение (в целом не исключается и осознанное) при формулировании уголовно-правового запрета[670]. Приведенные автором примеры как раз и свидетельствуют об этом. Противодействовать этому можно в том числе путем проведения экспертизы законопроектов[671], повышения в законотворческой деятельности роли Общественной палаты Российской Федерации, которая призвана обеспечить согласование общественно значимых интересов граждан России, общественных организаций, иных коммерческих организаций, органов государственной власти и органов местного самоуправления для решения наиболее важных вопросов экономического и социального развития, обеспечения национальной безопасности, защиты прав и свобод граждан РФ, конституционного строя РФ и демократических принципов развития гражданского общества в Российской Федерации, в том числе путем проведения общественной экспертизы проектов федеральных законов и проектов законов субъектов РФ, также проектов нормативных правовых актов органов исполнительной власти РФ и проектов правовых актов органов местного самоуправления[672].

Еще одна проблема, возникающая в связи с признанием общественной опасности в качестве основания уголовно-правовой нормы, – ее достаточность для криминализации. О ней говорят многие ученые, но ее роль оценивают по-разному. Одни авторы, не выделяя степень общественной опасности в качестве самостоятельного момента, например, пишут: «Лишь то деяние может быть правомерно криминализировано, общественная опасность которого достаточно (с точки зрения уголовного права) высока»[673].

Н. А. Лопашенко детерминирующую роль общественной опасности дифференцирует: саму общественную опасность она, как указывалось, относит к основанию уголовно-правовой нормы, а ее достаточность – к принципам криминализации[674]. На наш взгляд, вряд ли можно согласиться с этим утверждением. Степень (достаточность) опасности нельзя рассматривать отдельно, в отрыве от самой опасности. Она неотъемлемо присуща основанию криминализации деяния, не может учитываться самостоятельно как принцип криминализации. К тому же степень как таковая не соответствует значению указанной категории (принципу).

Для уголовно-правового нормотворчества значение имеет общественная опасность не каждого, отдельно взятого деяния определенного вида против власти (см. анализ конкретных преступлений против основ конституционного строя, правосудия и порядка управления), а типовая характеристика их общественной опасности (типовая степень общественной опасности). Т. А. Лесниевски-Костарева обоснованно указывает: «Типовая степень общественной опасности отличается тем, что она характеризует степень опасности в рамках определенной меры, вследствие чего она может быть типизирована, регламентирована в законе. <…> В законе невозможно отразить индивидуальные черты содеянного и опасность конкретной личности. <…> В отличие от типовой степени общественной опасности индивидуальная степень характеризует более мелкие перепады в степени общественной опасности в сравнении с типизированной степенью либо те из значительных перепадов, которые не являются обычными для данной категории дел и вследствие этого не могут быть типизированы в законе»[675].

Вторым основанием рассматриваемых уголовно-правовых норм выступает нормативная правовая предопределенность защиты власти как на уровне Конституции РФ, так и на уровне федеральных законов (об этом подробно говорится при характеристике конкретных составов преступлений, а также при обосновании необходимости дополнения УК РФ нормами об ответственности за посягательства на главу государства – Президента РФ). Таким образом, законодатель реализовал конституционное требование обеспечения неприкосновенности власти, создав соответствующие нормы уголовного права. Отрицать это обстоятельство – значит вступать в противоречие как с бытием уголовного закона, так и c общепризнанным законодательным утверждением о том, что Уголовный кодекс РФ основывается на Конституции РФ (ч. 2 ст. 1 УК РФ). Это положение, на наш взгляд, следует воспринимать, во-первых, как необходимость обеспечения соответствия уголовно-правовых норм нормам Конституции РФ, и во-вторых, как «истоки (политические, идеологические и юридические силы), которые питают нормы уголовного права, положены в основу уголовного законодательства и конкретизируются в нем»[676].

Ряд авторов к числу оснований уголовно-правовой нормы относят распространенность деяния, т. е. полагают необходимым учитывать возможную повторяемость как необходимое свойство деяния, признаваемого законом преступлением. «Распространенность определенного вида деяний не влияет на типовую степень их общественной опасности, так как не входит ни в одну из подсистем, результатом взаимодействия которых становится общественная опасность, – ни в объект охраны, ни в элементы деяния как составляющей источника опасности. Однако распространенность в числе прочего предопределяет возникновение опасности причинения вреда общественным отношениям, являющейся основанием норм уголовного права третьего уровня, поскольку характеризует источник опасности, понимаемый в одном из аспектов как множественности общественно опасных деяний, совершенных в пределах определенной территории за определенный промежуток времени»[677]. Однако многие специалисты не без основания считают, что распространенность деяния при криминализации не играет роли[678], а в некоторых случаях, наоборот, свидетельствует в пользу применения не уголовно-правовых, а иных средств воздействия. Преступления против власти априори не могут быть распространенными (см. характеристику конкретных преступлений). В противном случае имеет место либо нелегитимная власть, либо террор власти против общественных деятелей (другие деяния не относятся к посягательствам против власти).

Наряду с основанием криминализации деяния выделяются поводы к созданию уголовно-правовой нормы. Так, В. Н. Кудрявцев и В. В. Лунеев пишут: «На практике нередко причиной криминализации выступает не научное изучение социальной действительности, а совершенно случайное событие (возможно, вызвавшее общественный резонанс). Здесь мы имеем дело уже не с основанием для криминализации, а скорее только с поводом для нее»[679].

В последнее время исследователи ищут пути оптимизации процесса криминализации общественно опасных деяний, предлагают меры, в том числе и на законодательном уровне, которые, по их мнению, снизят риски принятия уголовно-правовых норм, не отвечающих требованиям социальной обусловленности. Так, Ю. В. Недотко предлагает дополнить УК РФ ст. 1^1 «Основания криминализации и декриминализации общественно опасных деяний», в которой применительно к рассматриваемой проблеме указать: «Криминализация общественно опасных деяний, то есть включение таковых в Уголовный кодекс в качестве преступных и уголовно наказуемых, осуществляется при наличии достаточной их общественной опасности и распространенности, с учетом целесообразности, а также процессуальной и криминалистической возможности уголовного преследования»[680]. Подобного рода нормы, во-первых, не согласуются с целевым назначением Уголовного кодекса, они адресованы законодателю, а не правоприменителю; во-вторых, произвольно выбранный набор оснований и критериев криминализации, преобладание понятий, требующих своего разъяснения (например, целесообразности уголовного преследования), делают ее практически непригодной. Если уж и говорить о нормативном регулировании выработки правовых норм, то это надо делать, скорее всего, специальным законом, а не уголовным законодательством.

Как уже говорилось, власть заинтересована в своей охране, в этом же, как правило, заинтересовано и общество. Именно последним обстоятельством диктуется необходимость ее уголовно-правовой защиты, а уголовный закон в этом случае получает определенную легитимность.

§ 2. Посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля

В ст. 277 УК РФ анализируемое преступление сформулировано как «посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля, совершенное в целях прекращения его государственной или иной политической деятельности либо из мести за такую деятельность».

Преступление признается деянием террористического характера[681], следовательно, является составной частью более общего и опасного явления – терроризма[682].

Общественная опасность и видовой объект преступления в литературе раскрываются в целом одинаково. Деяние считается представляющим угрозу основам конституционного строя России и политической стабильности, поскольку создает обстановку, при которой могут обостриться противоречия в политической сфере, претерпеть урон авторитет государства на международной арене[683].

Однако в теории уголовного права высказаны и другие мнения, во многом отличающиеся нюансами. Это особенно заметно по полемике между С. В. Дьяковым и А. В. Наумовым, критикующим друг друга по поводу классификации преступлений, объединенных в гл. 29 УК РФ, в основу которой каждый из авторов кладет непосредственный объект соответствующего деяния. В конечном счете А. В. Наумов вынужден признать, что «классификация таких преступлений есть просто-напросто рабочая классификация, позволяющая понять юридическую природу рассматриваемых преступлений, не претендуя на абсолютную “научную строгость и чистоту”»[684].

А. И. Рарог считает, что рассматриваемое преступление посягает на политическую систему РФ[685], А. В. Наумов – на конституционный принцип политического многообразия и многопартийности[686]. С. В. Бородин исходил из того, что посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля нарушает внутреннюю безопасность государства[687]. Аналогичную точку зрения высказывает Е. В. Благов[688]. Однако следует согласиться с утверждением о том, что «группы преступлений, выделяемых в литературе как посягательства только на внешнюю или только на внутреннюю безопасность, явно неоднородны и нуждаются в большей дифференциации…»; «…классификация преступлений против основ конституционного строя и безопасности государства в зависимости от их непосредственного объекта должна быть более дробной»[689].

В. В. Лунеев[690] и Г. М. Миньковский[691] в качестве объекта посягательства на жизнь государственного или общественного деятеля признают основы конституционного строя, тем самым еще более затушевывая специфику данного преступления.

Крайне неудачно определяет объект Ю. Е. Пудовочкин. По его мнению, им являются общественные отношения, складывающиеся во внутриполитической сфере реализации государственного суверенитета[692]. Указание на «сферу» лишь обозначает область, где эти общественные отношения складываются, но ничего не говорит о том, по поводу чего они складываются и каково их содержание.

Одновременно с этим при определении социальной направленности рассматриваемого преступления автор предлагает исходить из идеи дифференцированного анализа его объекта в зависимости от того, осуществляется ли посягательство на жизнь с целью прекращения деятельности потерпевшего или из мести за такую деятельность. Суть этой идеи, высказанной применительно к преступлению, предусмотренному ст. 317 УК РФ[693], имеющему аналогичную конструкцию, заключается в следующем. В ситуации посягательства на жизнь потерпевшего с целью прекращения его профессиональной деятельности лишение жизни является необходимым условием посягательства на отношения, которые реализуются деятельностью потерпевшего, а поэтому концепция составного объекта в данном случае вполне приемлема (в рассматриваемом преступлении такой объект будет состоять из отношений, гарантирующих суверенитет государства[694] и безопасность личности). Если же виновный мстит за уже осуществленную законную деятельность потерпевшего, то он по логике вещей уже не в состоянии нарушить отношения по поводу деятельности, имевшей место в прошлом, и тогда, по сути, деяние виновного направлено на один объект – жизнь потерпевшего (в связи с чем, по мнению Ю. Е. Пудовочкина, возникает вопрос о целесообразности квалификации посягательства на жизнь государственного деятеля из мести за его деятельность по нормам о преступлениях против безопасности государства)[695]. На наш взгляд, для подобного подхода к толкованию объекта преступления нет ни социальных, ни правовых оснований.

Все без исключения авторы выделяют дополнительный объект преступления, предусмотренного ст. 277 УК РФ, – жизнь государственного или общественного деятеля. Такое сочетание объектов, как правило, в литературе объясняется следующим образом: «Основной объект… более полно отражает сущностную характеристику совершаемого деяния, его социальную направленность. В защите именно этого объекта от посягательства и состоит цель законодателя при принятии уголовного закона. Второй объект является необходимым элементом… Наличие дополнительного объекта существенно повышает степень общественной опасности… преступлений по сравнению с деяниями, посягающими на один объект…»[696].

Однако, по мнению А. А. Тер-Акопова, признание приоритета человека над иными социальными ценностями требует нового понимания объекта уголовно-правовой охраны. Он всегда должен признаваться самостоятельным объектом преступного посягательства; по сути, это всегда основной объект уголовно-правовой охраны[697]. Данное утверждение заслуживает пристального внимания, полностью согласуется со ст. 2 УК РФ.

На наш взгляд, в качестве объекта преступления следует признавать неприкосновенность личности государственного или общественного деятеля. При таком подходе интересы политической системы РФ не утрачивают своего уголовно-правового значения; они характеризуют особый статус указанных потерпевших и проявляются в осуществляемых ими функциях как представителей государственной власти или общественных объединений, реализующих отдельные направления внутренней или внешней политики государства.

Как утверждал О. Е. Кутафин, «анализ статей Конституции РФ, посвященных неприкосновенности, позволяет сделать вывод о том, что неприкосновенность включает невмешательство и защищенность»[698].

Невмешательство предполагает обязанность государства обеспечить состояние его определенной автономии от государства, общества и других людей посредством установления необходимых запретов, а также закрепления определенного правового статуса или определенного режима социальной деятельности человека[699]. Защищенность охватывает охрану и защиту человека. Н. В. Витрук писал: «Под охраной понимаются меры, осуществляемые государственными органами и общественными организациями, направленные на предупреждение нарушение прав и обязанностей…

Под защитой же понимается принудительный (в отношении обязанного лица) способ осуществления права, применяемый в установленном порядке компетентными органами либо самим управомоченным лицом в целях восстановления нарушенного права»[700].

Необходимо различать неприкосновенность личности вообще и неприкосновенность власти. Сравнивая неприкосновенность личности с депутатской неприкосновенностью, Ф. М. Рудинский видел следующее различие между ними: «…Термин “неприкосновенность” относится здесь к различным субъектам общественных отношений. В одном случае речь идет о неприкосновенности индивидуума, в другом – члена народного представительства. Правом неприкосновенности личности обеспечивается личная безопасность отдельных лиц. Право депутатской неприкосновенности предназначено для иных целей»[701]. М. А. Амеллер подчеркивал, что назначение указанной неприкосновенности состоит в том, «чтобы гарантировать бесперебойную работу и полную независимость парламента. Иммунитет установлен в интересах парламента, а не в интересах его членов»[702].

Таким образом, неприкосновенность личности государственного или общественного деятеля в первую очередь преследует цель нормального функционирования политической системы государства, основные направления деятельности которой отражены в правовом статусе соответствующего лица. О. Е. Кутафин пишет: «Применительно к власти неприкосновенность – одна из важнейших гарантий статуса официальных лиц, выполнения ими своих обязанностей…»[703].

Неприкосновенность государственного или общественного деятеля в смысле ст. 277 УК РФ распространяется на его жизнь и здоровье[704].

Характеристика потерпевшего в законе не конкретизирована, в указанной статье УК РФ использованы родовые понятия: государственный или общественный деятель. Их определения в действующем законодательстве РФ не встречаются. В литературе чаще всего приводится перечень руководителей страны и должностных лиц высших органов законодательной, исполнительной и судебной власти, а также прокуратуры РФ и ее субъектов. К их числу, как правило, относят Президента РФ, Председателя и членов Правительства РФ, депутатов Государственной Думы и членов Совета Федерации Федерального Собрания РФ, председателей Конституционного Суда РФ, Верховного Суда РФ, Высшего арбитражного Суда РФ, Генерального прокурора РФ, руководителей субъектов РФ, руководителей федеральных органов исполнительной власти и лиц, занимающих аналогичные должности субъектов Российской Федерации и др.

Так, приговором Верховного Суда Республики Дагестан М. осужден по ст. 277 УК РФ за посягательство на жизнь председателя территориальной избирательной комиссии. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ признала приговор законным и обоснованным[705]. М. приговором Московского городского суда осужден за посягательство на жизнь депутата Государственной Думы К.[706]

Общественными деятелями признаются лица, состоящие в руководстве или активно участвующие в работе политических партий, общественных движений и объединений, фондов, профессиональных и иных союзов на федеральном или региональном уровнях[707].

А. Н. Игнатов в круг указанных лиц включал и глав органов местного самоуправления[708], тогда как А. В. Наумов специально оговаривает: «Государственным деятелем может быть признано лицо, занимающее достаточно высокий пост в государстве»[709]. Это мнение кажется более предпочтительным.

Е. А. Иванченко[710] при определении потерпевшего предлагает исходить из Федерального закона РФ от 27 мая 2003 г. № 58-ФЗ «О системе государственной службы Российской Федерации»[711] и Федерального закона от 27 июля 2004 г. № 79-ФЗ «О государственной гражданской службе Российской Федерации»[712]. Эта рекомендация не решит проблему установления круга лиц, признаваемых потерпевшими по ст. 277 УК РФ; ее использование лишь даст возможность определить виды соответствующих служб в Российской Федерации и – не более того.

Многие авторы без каких-либо оговорок относят к потерпевшим судей (некоторые, правда, говорят только о федеральных судьях, тем самым, надо полагать, исключают из их числа мировых судей; другие называют только «чинов высшей судебной власти»[713]). На наш взгляд, при признании судьи потерпевшим в преступлении, предусмотренном ст. 277 УК РФ, во-первых, надо иметь в виду, что Уголовный кодекс содержит специальную норму об ответственности за посягательство на его жизнь (ст. 295 УК РФ). Во-вторых, согласно п. 3 ст. 3 Закона РФ от 25 июня 1992 г. № 3132-1 «О статусе судей в Российской Федерации», судья не вправе «принадлежать к политическим партиям, материально поддерживать указанные партии и принимать участие в их политических акциях и иной политической деятельности»[714]. Уголовный закон охраняет лишь деятельность, не противоречащую закону. Следовательно, судьи как таковые не могут признаваться потерпевшими в рассматриваемом преступлении, посягательство на их жизнь в зависимости от целей и мотивов деяния охватывается ст. 105 или 295 УК РФ. Государственной деятельностью занимаются лишь руководители высших судебных органов страны и судов субъектов Российской Федерации, в частности определяя судебную политику, например в сфере гражданского (арбитражного) или уголовного судопроизводства. Посягательство на их жизнь в связи с данной деятельностью подпадает под признаки преступления, предусмотренного ст. 277 УК РФ.

Противоречивые суждения высказаны в литературе относительно признания потерпевшим государственного или общественного деятеля зарубежных стран. Так, одни авторы утверждают, что «объектом рассматриваемого преступления может быть и жизнь иностранного государственного или общественного деятеля в связи с его государственной или общественной деятельностью, направленной на укрепление дружеских связей и отношений России с ее субъектами»[715]. Другие, наоборот, полагают «… целесообразным включить в УК РФ специальную статью об ответственности за посягательство на жизнь государственного деятеля иностранного государства»[716], тем самым считая, что указанная категория лиц не охраняется нормой, предусмотренной ст. 277 УК РФ.

По нашему же мнению, обе позиции необоснованны. Посягательство на жизнь иностранного государственного или общественного деятеля не затрагивает основы конституционного строя и безопасности Российской Федерации, а направлено на мир и безопасность человечества. Именно поэтому законодатель, во-первых, уже предусмотрел уголовную ответственность за нападение на представителя иностранного государства или сотрудника международной организации, пользующегося международной защитой (ст. 360 УК РФ), во-вторых, включил соответствующую норму в гл. 34 разд. XII «Преступления против мира и безопасности человечества» УК РФ. Авторами, предлагающими дополнить УК РФ соответствующей нормой, эти обстоятельство, к сожалению, не учитываются. Так, формулируя проект ст. 277^2 УК РФ, А. В. Седых указывает: «Убийство представителя иностранного государства, совершенное в целях прекращения его деятельности или осложнения международных отношений…»[717].

Объективная сторона преступления характеризуется посягательством на жизнь государственного или общественного деятеля. Термин «посягательство» вместо веками устоявшегося понятия убийства впервые использовано в Указе Президиума Верховного Совета СССР от 15 февраля 1962 г.[718], в соответствии с которым Уголовный кодекс РСФСР дополнен ст. 191^2, предусматривающей ответственность за посягательство на жизнь работника милиции или народного дружинника в связи с их служебной или общественной деятельностью по охране общественного порядка[719]. Такой шаг законодателя в теории уголовного права вызвал целую дискуссию, суть которой сводится к двум основным моментам: во-первых, что понимать под посягательством на жизнь; во-вторых, обоснованность применения самого термина. По этому поводу Я. М. Брайнин даже заметил: «Неопределенность термина “посягательство”… породила целую литературу… вопроса»[720].

Одна группа ученых исходит из буквального значения слова «посягательство», означающего попытку (незаконную или осуждаемую) сделать что-нибудь, распорядиться чем-нибудь, получить что-нибудь[721], делая на этом основании вывод о том, что закон под посягательством имеет в виду только покушение на убийство[722]. Например, Э. Ф. Побегайло высказал мнение, что «по своей юридической природе “посягательство на жизнь”… является покушением на убийство, выделенным законодателем в особый состав в целях общего предупреждения»[723]. Аналогичную позицию занимал С. В. Бородин[724]. А. А. Герцензон, наоборот, полагал, что рассматриваемое понятие в уголовном законе тождественно оконченному преступлению, а не покушению на преступление[725]. Несколько неопределенно трактовал понятие посягательства О. Ф. Шишов. Он писал: «“Преступное посягательство” в ряде случаев может включать в себя и действие, и последствие преступного деяния, в ряде случаев – только действие… и, наконец, покушение на совершение того или иного преступления»[726].

Другая группа ученых, пытаясь обосновать отказ от привычного термина «убийство» и замены его термином «посягательство», считает, что законодатель имел в виду нечто большее, чем просто убийство или покушение на него. Например, П. Ф. Гришаев и М. П. Журавлев[727], П. С. Елизаров[728] помимо указанного включали в него причинение тяжких телесных повреждений, опасных для жизни; С. И. Дементьев[729] – причинение тяжкого телесного повреждения, повлекшего смерть потерпевшего. Г. Ф. Поленов писал: «Объективную сторону посягательства на жизнь… образуют как действия, которые привели к наступлению смерти… так и действия, которые обусловили возможность наступления смерти»[730]. Е. А. Сухарев даже высказал мнение, что посягательством на жизнь следует признавать насильственные действия, направленные на причинение любого вреда личности работника милиции или народного дружинника, если этим заведомо для виновного создается реальная возможность наступления смерти[731]. Широкий разброс мнений о содержании термина «посягательство на жизнь», как отмечал П. П. Осипов, в немалой степени обусловлен тем, что авторы пытались определить его объем только исходя из характеристики объективной стороны преступления, без учета субъективных признаков[732].

Определенную ясность в трактовку термина «посягательство на жизнь» внес Пленум Верховного Суда СССР, который в постановлении от 3 июля 1963 г. «О судебной практике по применению законодательства об ответственности за посягательство на жизнь, здоровье и достоинство работников милиции и народных дружинников» разъяснил, что «под посягательством на жизнь надлежит рассматривать убийство или покушение на убийство работника милиции или народного дружинника в связи с их деятельностью по охране общественного порядка» (п. 4)[733]. Свою позицию по этому вопросу Пленум Верховного Суда СССР подтвердил в постановлении от 22 сентября 1989 г. «О применении судами законодательства об ответственности за посягательства на жизнь, здоровье и достоинство работников милиции, народных дружинников, а также военнослужащих в связи с выполнением ими обязанностей по охране общественного порядка», разъяснив, что «под посягательством на жизнь надлежит рассматривать убийство или покушение на убийство работника милиции или народного дружинника в связи с их деятельностью по охране общественного порядка. Такие действия, независимо от наступления преступного результата, следует квалифицировать как оконченное преступление…»[734]. Аналогичным образом рассматриваемое понятие разъяснялось в постановлении Пленума Верховного Суда РСФСР от 24 сентября 1991 г. «О судебной практике по делам о посягательстве на жизнь, здоровье и достоинство работников милиции, народных дружинников и военнослужащих в связи с выполнением ими обязанностей по охране общественного порядка»[735]. Такая трактовка посягательства на жизнь в целом была воспринята в теории уголовного права и практике применения судами ст. 277, 295 и 317 УК РФ[736].

Однако некоторые криминалисты и в настоящее время высказывают мнения, существовавшие до указанных разъяснений. Так, В. Мальцев полагает, что «под посягательством на жизнь и здоровье подразумевается главным образом угроза убийством, насилием, уничтожением или повреждением имущества»[737], т. е. угроза убийством отождествляется автором с посягательством на жизнь.

Двойственную позицию в трактовке анализируемого понятия занимает Е. И. Климкина. Она считает, что его содержание надо устанавливать исходя из сущности преступления: в ст. 295 УК РФ его следует определять только как убийство или покушение на убийство, а в ст. 277 УК РФ – как «убийство, покушение на убийство, а равно иные умышленные насильственные действия, заведомо создающие для виновного реальную возможность наступления смертельного результата»[738]. Такое различное толкование одного и того же уголовно-правового признака недопустимо, оно не способствует единообразию судебной практики.

В связи с тем, что понимание термина «посягательство на жизнь» как убийства или покушения на убийство является ныне господствующим в теории уголовного права, практическое значение приобретает вопрос об уголовно-правовой оценке приготовления к убийству государственного или общественного деятеля. Преступление, предусмотренное ст. 277 УК РФ, относится к категории особо тяжких, поэтому приготовление к нему является уголовно наказуемым. И коль скоро оно не охватывается понятием посягательства на жизнь, то естественной представляется его квалификация как приготовление к убийству лиц, названных в ст. 277 УК РФ. Однако возникает вопрос о том, надлежит ли такое деяние квалифицировать как приготовление к убийству, предусмотренному п. «б» ч. 2 ст. 105 УК РФ, или к преступлению, предусмотренному ст. 277 УК РФ. При решении вопроса необходимо дать надлежащую оценку субъективной окраске приготовительных действий. Если виновный осознает указанный в законе статус потерпевшего и при этом преследует цель прекратить государственную или иную политическую деятельность потерпевшего или руководствуется мотивом мести за такую деятельность, то его подготовительные действия охватываются ч. 1 ст. 30 и ст. 277 УК РФ. В частности, такую оценку получили действия Г., организовавшего приготовление посягательства на жизнь депутата Государственной Думы М.[739]

Анализируя объективную сторону рассматриваемого преступления, нельзя оставить без внимания вопрос о форме деяния; он имеет принципиальное значение не только для теории уголовного права, но и для судебной практики. В науке уголовного права нет единой точки зрения по этому поводу. Одни авторы считают возможным совершение посягательства только путем действия, другие, хотя и с оговорками, допускают и бездействие[740].

Деяние выступает родовым понятием по отношению к действию и бездействию. Однако понятие «посягательство» по объему не совпадает с понятием деяния, оно у´же последнего и предполагает агрессивное поведение, направленное на причинение смерти потерпевшему[741]. На активный характер посягательства указывали еще дореволюционные юристы. Например, Н. С. Таганцев признавал его нападением[742].

С известной долей условности можно сказать, что посягательство синонимично нападению, поэтому с объективной стороны преступление, предусмотренное ст. 277 УК РФ, может быть совершено только посредством насильственных действий, но не путем бездействия или психического воздействия на потерпевшего[743]. Правда, само понятие насилия не следует толковать чрезмерно узко и ограничивать его лишь действиями, влекущими смерть в результате механических повреждений организма потерпевшего. В этом плане важным представляется разъяснение Пленума Верховного Суда РФ, данное в постановлении от 27 декабря 2002 г. № 29 «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое»: «В случаях, когда в целях хищения чужого имущества в организм потерпевшего против его воли или путем обмана введено опасное для жизни или здоровья сильнодействующее, ядовитое или одурманивающее вещество с целью приведения потерпевшего в беспомощное состояние, содеянное должно квалифицироваться как разбой»[744]. Точно так же следует расценивать как посягательство на жизнь насильственное или путем обмана введение в организм потерпевшего смертельно опасного количества наркотических средств, психотропных, сильнодействующих или ядовитых веществ с целью причинить смерть.

Сказанное обусловливает необходимость хотя бы коротко остановиться на проблеме способа совершения преступления[745]. По нашему мнению, под ним можно понимать признак объективной стороны преступления, характеризующий прием или комплекс приемов, обеспечивающих исполнение основного общественно опасного деяния[746]. Способ характеризует механизм причинения вреда объекту преступления, качественное своеобразие преступного действия, операциональные особенности[747]. Его содержание связано со всеми другими признаками состава преступления.

Характер деяния в первую очередь определяется объектом преступления. «…Подверженность тем или иным внешним воздействиям обусловлена внутренней природой того, на что оказывается воздействие, а также предметом преступления…»[748]. Исходя из объекта рассматриваемого преступления и потерпевшего[749], можно говорить только об одном способе воздействия на последнего – физическом. Признание посягательства нападением исключает из его содержания психическое воздействие вообще, в том числе и при лишении жизни государственного или общественного деятеля.

В теории уголовного права физическое воздействие понимается по-разному. Одни ученые воспринимают его как процесс, другие – как результат этого процесса[750]. Кроме того, воздействие наделяется различным содержанием. Например, В. И. Симонов, с одной стороны, утверждал, что «с внешней стороны физическое насилие – это применение мускульной силы к телу (корпусу) другого человека»[751], с другой стороны, допускал возможность воздействия на организм не только путем физического насилия, но и путем обмана (последнее он иллюстрировал примером об угощении потерпевшего ядовитыми грибами)[752]. Н. И. Панов также полагает, что рассматриваемый способ совершения насильственного преступления выражается в физическом воздействии на телесную сферу (биологическую подструктуру) человека, причиняющем физическую боль, вред здоровью либо даже жизни[753]. Как уже указывалось, неправомерно таким образом ограничивать содержание насилия. Т. И. Нагаева пишет, что «насильственный характер является хотя и существенным, но недостаточным признаком для отграничения нападения от других насильственных преступлений. В арсенале способов описания объективных признаков насильственных деяний у законодателя имеется множество приемов. Он использует следующие термины и словосочетания: “причинение смерти” (ст. 105–109 УК); “причинение вреда здоровью” (ст. 111, 112, 115 УК); “посягательство на жизнь” (ст. 317 УК); “насильственные действия” (ст. 132 УК); “ применение насилия” (ст. 318, 321 УК) и др.»[754].

С операциональной точки зрения посягательство как нападение представляет собой сложный поведенческий акт[755]. В п. 6 постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 17 января 1997 г. № 1 «О практике применения судами законодательства об ответственности за бандитизм» нападение трактуется именно как действия, направленные на достижение преступного результата[756].

Как правило, при анализе насилия в литературе указывается, что оно совершается против воли потерпевшего. Однако оно налицо и в том случае, когда воздействие осуществляется помимо воли государственного или общественного деятеля. Другими словами, посягательство может быть как открытым, так и тайным.

М. М. Курбанов делает обоснованный вывод: «Использование термина “посягательство” в описании преступления… с одной стороны, позволило расширить стадиальную характеристику преступления, с другой же стороны, наоборот, сузить содержание деяния, ограничить способы его совершения… В таком законодательном решении достоинств практически нет. На данное обстоятельство обращали внимание многие специалисты, однако… Уголовный кодекс породил еще одну проблему, связанную как с квалификацией некоторых преступных случаев, так и назначением наказания»[757].

Посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля следует признавать оконченным преступлением с момента совершения действий, направленных на лишение жизни и объективно создавших непосредственную угрозу наступления смерти потерпевшего.

Обстоятельства времени и места совершения преступления, предусмотренного ст. 277 УК РФ, на квалификацию не влияют. Посягательство на жизнь может быть совершено во время исполнения потерпевшим функций государственного или общественного деятеля, до или после этого. В двух последних случаях промежуток времени между осуществлением потерпевшим указанных функций и посягательством на его жизнь уголовно-правового значения не имеет.

Субъективная сторона посягательства на жизнь государственного или общественного деятеля характеризуется прямым умыслом, специальным мотивом или специальной целью. Содержанием интеллектуального элемента умысла охватываются, во-первых, свойства совершаемого действия, т. е. его способность причинить смерть, во-вторых, направленность действия на лишение жизни именно указанного в законе потерпевшего, а волевого элемента – желание причинить смерть именно этому лицу.

Ошибочным представляется мнение А. Н. Игнатова о том, что рассматриваемое преступление «может быть совершено как с прямым, так и с косвенным умыслом, покушение на убийство совершается только с прямым умыслом»[758]. Во-первых, как уже указывалось, специфика описания в законе объективной стороны преступления, предусмотренного ст. 277 УК РФ, не позволяет выделить покушение на жизнь государственного или общественного деятеля; во-вторых, наличие специальной цели исключает косвенный умысел. В-третьих, «в формальных составах волевое содержание умысла исчерпывается волевым отношением к самим общественно опасным действиям (бездействию)… Следовательно, при совершении преступлений с формальным составом волевой элемент умысла всегда заключается в желании совершить общественно опасные действия, запрещенные уголовным законом, он может быть только прямым»[759].

Согласно закону посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля преследует цель прекращения его государственной или общественной деятельности, мотивом выступает месть за такую деятельность. Таким образом, данные признаки субъективной стороны являются альтернативно обязательными. Другими словами, для квалификации преступления по ст. 277 УК РФ не требуется одновременного наличия и цели, и мотива, а достаточно любого из двух указанных признаков. Убийство государственного или общественного деятелю с другой целью или по другим мотивам не подпадает под признаки рассматриваемого деяния, подлежит оценке как преступление против личности.

Согласно п. 12 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 9 февраля 2012 г. № 1 «О некоторых вопросах судебной практики по уголовным делам о преступлениях террористической направленности», «если лицо совершает посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля… путем совершения взрыва, поджога или иных действий подобного характера в целях воздействия на принятие решения органами власти или международными организациями, содеянное надлежит квалифицировать по статье 205 УК РФ.

Когда посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля хотя и совершается указанными способами, но в целях прекращения его государственной или политической деятельности либо из мести за такую деятельность, содеянное квалифицируется по статье 277 УК РФ»[760].

В связи с анализом содержания и направленности умысла виновного возникает практически важный вопрос об уголовно-правовой оценке посягательства на жизнь при наличии субъективной ошибки в личности потерпевшего, когда, например, вместо государственного или общественного деятеля лишается жизни человек, который таковым не является. Согласно господствующей в науке уголовного права точке зрения, в этом случае имеет место покушение на совершение того преступления, которое отражалось сознанием виновного, следовательно, его действия надлежит квалифицировать по ч. 3 ст. 30 и той статьей Особенной части УК РФ, которая устанавливает ответственность за оконченное преступление в соответствии с направленностью умысла. Но это не согласуется с разъяснениями приведенных выше постановлений Пленума Верховного Суда СССР и Пленума Верховного Суда РСФСР относительно квалификации неудавшейся попытки убийства потерпевшего как оконченного преступления. В связи с этим среди ученых в данном вопросе нет единого мнения.

Применительно к посягательству на жизнь работника милиции или народного дружинника О. Ф. Шишов высказал следующее мнение: «Когда субъект, полагая, что посягает на жизнь работника милиции или народного дружинника, на самом деле причиняет вред жизни или здоровью других граждан, действия виновного следует квалифицировать по правилам об ошибке в объекте, когда объекты посягательства имеют различное юридическое значение. В этих случаях содеянное надлежит квалифицировать как покушение на жизнь работника милиции и народного дружинника (ст. 15 и ст. 191^2 УК РСФСР), а также как соответствующее оконченное преступление против личности»[761]. Приведенное мнение интересно признанием возможности покушения на преступление с так называемым усеченным составом. Однако оно неприемлемо в другой части – в части квалификации такого деяния по совокупности преступлений, когда при одном потерпевшем юридически фиксируется наличие двух убийств, одно из которых или оба признаются неоконченными. Неприемлемость такого решения очевидна применительно к УК РФ, в соответствии с которым наказания, назначенные за каждое из посягательств на жизнь, должны обязательно складываться.

Более целесообразным с практической точки зрения является предложение квалифицировать лишение жизни лица, ошибочно принятого виновным за конкретного работника милиции или народного дружинника, как покушение на убийство указанного в законе потерпевшего. Правда, эта рекомендация ведет к появлению такой юридической конструкции, как «покушение на покушение», которая не известна российскому законодательству и отрицается подавляющим большинством ученых, исходящих из того, что покушение на преступление с усеченным составом в принципе невозможно. Между тем отдельными специалистами приводятся весьма веские аргументы в пользу возможности покушения на преступление, имеющего такой состав, при воображаемом наличии квалифицирующего признака либо при неудавшейся попытке причинить последствия, имеющие квалифицирующее значение (например, разбой, соединенный с неудачной попыткой причинить тяжкий вред здоровью)[762]. Возможность покушения на преступление, которое в законе определено как «посягательство на жизнь», обосновывается, например, А. И. Рарогом. Признание таких преступлений оконченными с момента совершения действий, непосредственно направленных на лишение жизни, и невозможность стадии покушения на эти преступления А. И. Рарог признает верным «во всех случаях, когда сознание виновного правильно отражает объективные свойства совершаемого деяния. Но ситуация меняется, если посягающий допускает ошибку в личности потерпевшего: желая лишить жизни, например, государственного деятеля в целях прекращения его государственной деятельности, он по ошибке принимает за него другого человека, стреляет в него и промахивается. Налицо неудавшаяся попытка посягнуть на жизнь государственного деятеля, но не реальное посягательство. Квалифицировать деяние по ст. 277 УК РФ невозможно, поскольку жизнь государственного деятеля не находилась в реальной опасности и основам конституционного строя Российской Федерации ничто не угрожало. Но с учетом субъективной направленности деяния на этот объект преступление следует квалифицировать как покушение на преступление, предусмотренное ст. 277 УК РФ, хотя с точки зрения формальной логики такая квалификация представляется не совсем обычной – покушение на покушение»[763].

Рассматривая несколько иное деяние, когда виновный, намереваясь убить государственного деятеля, по ошибке убил другого человека, А. И. Рарог делает вывод, что «и в этом случае нет оснований квалифицировать его как оконченное преступление, поскольку основам конституционного строя Российской Федерации также ничто реально не угрожало. Для приведения направленности умысла в соответствие с фактическим содержанием преступления опять-таки следует применить юридическую фикцию – деяние, доведенное до логического завершения, квалифицировать как покушение на преступление, предусмотренное ст. 277 УК»[764].

Приведенные суждения и аргументы представляются достаточно убедительными и вполне приемлемыми для обоснования квалификации посягательства на жизнь государственного или общественного деятеля, когда виновный ошибочно принимает за такое лицо другого человека. Квалификация подобного рода посягательств в случае наступления смерти потерпевшего по ч. 3 ст. 30 и ст. 277 УК РФ особых сомнений не вызывает, поскольку это соответствует общепризнанным положениям теории уголовного права об ошибке в объекте преступления. Но и в случаях, когда действия, направленные на причинение смерти, не привели к такому исходу, посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля при ошибке в личности потерпевшего следует квалифицировать как «покушение на покушение», т. е. по ч. 3 ст. 30 и ст. 277 УК РФ.

В теории уголовного права высказывались предложения по совершенствованию законодательного регулирования ответственности за посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля[765]. По нашему мнению, все они носят паллиативный характер. Например, А. В. Седых предлагает ст. 277 УК РФ сформулировать следующим образом: «Убийство государственного или общественного деятеля, совершенное в целях прекращения его государственной или иной политической деятельности либо из мести за такую деятельность…»[766]. Нетрудно заметить, что в этом случае ухудшается уголовно-правовая охрана неприкосновенности личности указанного в законе деятеля; в частности, за ее пределами остается причинение вреда здоровью потерпевшего, не охватываемого покушением на жизнь государственного или общественного деятеля.

Автор предлагает убийство Президента Российской Федерации, совершенное в целях прекращения его государственной деятельности либо из мести за такую деятельность, криминализировать самостоятельно, сформулировав соответствующую норму в ст. 277 УК РФ (действующую статью указать под номером 277^1 УК РФ)[767]. Сама по себе идея заслуживает поддержки, однако она должна быть реализована в рамках более общего подхода к уголовно-правовой охране Президента РФ, который имеет место в зарубежном законодательстве[768], т. е. самостоятельной главы УК РФ.

На наш взгляд, ст. 277 УК РФ целесообразно представить в таком виде:

«Статья 277. Причинение вреда здоровью или убийство государственного или общественного деятеля

1. Умышленное причинение вреда здоровью государственного или общественного деятеля, совершенное в целях прекращения его государственной или иной политической деятельности либо из мести за такую деятельность, —

наказывается…

2. Убийство государственного или общественного деятеля, совершенное в тех целях или по тому же мотиву, —

наказывается…».

Часть 1 проекта статьи предполагает, что виновный желал причинить именно вред здоровью потерпевшего, не допуская при этом его смерти. Как известно, умысел в данном случае носит неконкретизированный характер, охватывает наступление вреда здоровью любой тяжести, а не какого-либо его конкретного вида. Кроме того, уголовный закон, как было установлено, в данном случае охраняет не здоровье потерпевшего (что несомненно потребовало бы соответствующей дифференциации), а власть. Именно ей таким образом причиняется вред, нарушается ее нормальное функционирование. Поэтому в проекте предусматривается равная наказуемость любой степени тяжести причинения вреда государственному или общественному деятелю. Фактическое же причинение вреда различной тяжести вполне может быть учтено в рамках судебной пенализации.

§ 3. Посягательство на жизнь лица, осуществляющего правосудие или предварительное расследование

В ст. 295 УК РФ данное преступление характеризуется как «посягательство на жизнь судьи, присяжного заседателя или иного лица, участвующего в отправлении правосудия, прокурора, следователя, лица, производящего дознание, защитника, эксперта, специалиста, судебного пристава, судебного исполнителя, а равно их близких в связи с рассмотрением дел или материалов в суде, производством предварительного расследования либо исполнением приговора, решения суда или иного судебного акта, совершенное в целях воспрепятствования законной деятельности указанных лиц либо из мести за такую деятельность».

Видовой объект преступлений против правосудия в теории уголовного права трактуется по-разному. Справедливости ради следует заметить, что этому есть объективные основания. Если исходить из определения правосудия как деятельности суда по осуществлению судебной власти и из названия гл. 31 УК РФ, то логичен вывод: объектом выступает нормальное функционирование исключительно судебных органов. Однако подобный вывод не соответствует содержанию указанной главы, в которой установлена ответственность за посягательства на нормальную деятельность не только суда, но также следователя, лица, производящего дознание, прокурора, лиц, исполняющих судебные решения, защитника, эксперта, специалиста и даже близких всех перечисленных лиц. Значит, общественные отношения в сфере нормального функционирования судебных органов по отправлению правосудия полностью не исчерпывают всего содержания объекта преступлений, интегрированных в гл. 31 УК РФ. Исходя из этого несоответствия, некоторые криминалисты даже предлагали исключить из данной главы нормы обо всех преступлениях, посягающих не на деятельность суда, а на деятельность иных органов государства и применительно к УК РСФСР 1960 г.[769], и в связи с опубликованием проекта УК РФ[770]. Данное предложение не было воспринято юридической общественностью.

Многие представители науки уголовного права нашли другой способ выйти из противоречия между общепринятым пониманием правосудия и трактовкой объекта преступлений, включенных в гл. 31 УК РФ. Так, И. М. Черных предложила концепцию двух значений правосудия – процессуального и уголовно-правового. В последнем значении правосудие наделялось более широким содержанием, чем в первом, в него включалась деятельность не только суда, но и органов, способствующих суду в отправлении правосудия. Поэтому «в уголовном законодательстве и относят к преступлениям против правосудия посягательства на правильное проведение предварительного следствия и на деятельность судов всех инстанций, а также деяния, направленные против надлежащего исполнения приговоров или решений, так как все перечисленные посягательства могут причинить ущерб правильному осуществлению… правосудия»[771].

Концепция двух значений понятия «правосудие» в дальнейшем была развита в монографии И. С. Власова и И. М. Тяжковой. В ней утверждалось, что уголовный закон вкладывает в указанное понятие более широкое содержание, чем процессуальный закон: «Под деятельностью, направленной на осуществление задач правосудия, как объектом преступлений против правосудия, надо понимать не только деятельность судов, но и предварительное расследование, исполнение приговоров и решений, то есть систему действий, составляющих уголовный или гражданский процесс»[772]. Формулируя свое мнение, авторы оговорились, что объектом преступлений против правосудия может быть не любая деятельность органов, обеспечивающих надлежащее расследование уголовных дел или исполнение судебных решений, а только процессуально упорядоченная деятельность, направленная на осуществление задач правосудия[773]. Вслед за И. С. Власовым и И. М. Тяжковой практически все авторы последующих определений правосудия правильно подчеркивают, что оно представляет собой процессуально урегулированную правоприменительную деятельность суда по реализации судебной власти в установленных законом формах. Важно иметь в виду, что некоторые виды деятельности суда, будучи проявлением судебной власти, не имеют детальной процессуальной регламентации и не входят в понятие правосудия.

Концепция двух значений понятия правосудия нашла немало последователей. Так, Ш. С. Рашковская писала, что «правосудие как объект уголовно-правовой охраны – понятие более широкое, чем правосудие как специфический вид государственной деятельности»[774]. По мнению Е. Р. Абдрахмановой, «в уголовном праве правосудие понимается не только как специфическая деятельность суда, но и деятельность органов, способствующих ему в этом, – органов прокуратуры, предварительного расследования, органов, исполняющих вступившие в законную силу приговоры и решения. Такая позиция законодателя обусловлена тем, что без деятельности указанных органов осуществление правосудия судом было бы практически невозможно»[775].

Если некоторые ученые считают возможным видеть два значения в понятии правосудия, то отдельные сторонники этой концепции, как нам кажется, пошли дальше: они прибегли к расширительному толкованию еще одного понятия – «органы правосудия». Так, определив объект рассматриваемой группы преступлений как общественные отношения, обеспечивающие нормальное функционирование органов правосудия, М. Н. Голоднюк высказала мнение, что «под органами правосудия здесь понимаются не только суд, но и те органы, которые способствуют суду реализовать задачи и цели правосудия (органы следствия, дознания, прокуратуры, органы, исполняющие вступившие в законную силу приговоры, решения и постановления суда)»[776]. Сходную позицию занял С. Ф. Милюков, характеризуя объект одного из преступлений против правосудия как нормальный ход правосудия на судебных и на досудебных его стадиях, т. е. автор в этом случае, по сути, отождествляет правосудие и судопроизводство[777].

Нужно признать, что концепция двух значений понятия правосудия в одно время практически стала чуть ли не единственной в учении о рассматриваемых преступлениях[778]. Например, Л. В. Иногамова-Хегай пишет: «Правосудие понимается в узком и широком значении слова.

Правосудие как специфический вид государственной деятельности состоит в рассмотрении и разрешении судами дел. Это понятие правосудия в узком смысле слова в соответствии с… конституционным принципом (ст. 118).

При осуществлении правосудия помощь и содействие судам оказывают другие государственные органы: прокуратура, органы дознания и предварительного следствия, учреждения, исполняющие вступившие в законную силу приговоры, решения и иные судебные акты. Нормами главы о преступлениях против правосудия охраняется деятельность не только судов, но и перечисленных органов, без деятельности которых выполнение судом функции правосудия было бы затруднительно или даже невозможно. В этом случае речь идет о понятии правосудия в широком смысле слова»[779].

С. А. Денисов, утверждая, что правосудие нужно понимать только в широком смысле слова, пошел еще дальше основоположников рассматриваемой концепции. По его мнению, «бытовавшая и бытующая еще правовая норма и теоретическое положение о том, что правосудие осуществляется только судом, не соответствует сущности этого понятия и явления…»[780]. При этом автор замечает: «Да, суд занимает особое и решающее место в единой иерархии субъектов правосудия. Только суд вправе и обязан признать лицо виновным или невиновным в совершении преступления и вынести соответствующий приговор или иной судебный акт. Но такой акт – лишь один из системы решений и правовых актов, форм и элементов правосудия. Приговор (решение) суда – одна из гарантий правосудия»[781]. В обоснование своей позиции С. А. Денисов пишет: «Конституционный принцип осуществления правосудия только судом не означает буквального формально-юридического смысла соответствующей конституционной нормы. Во-первых, любой принцип есть лишь наиболее общее требование к познанию и практической деятельности. Во-вторых, эта норма Конституции не устанавливает и не ограничивает существенную характеристику этого принципа – круг субъектов судебной власти и правосудия. В-третьих, она лишь выделяет место и функциональную роль как органа власти и как субъекта правосудия…»[782]. В итоге автор приходит к выводу: «Правосудие… не ограничивает своих субъектов судом. Суд, безусловно, – основополагающий субъект правосудия в силу своего правового статуса, особой компетенции и особых полномочий. Но функции суда не ограничивают правосудие как сложного системного института. Помимо суда субъектами правосудия являются государственные органы, в той или иной мере реализующие функции правосудия, а именно: органы расследования (дознания и предварительного следствия); органы прокурорского надзора и контроля за осуществлением правосудия; органы, реализующие исполнение решений и приговоров судов»[783].

Подобного рода утверждения ничего общего не имеют ни с конституционным определением места и роли суда в системе государственной власти, ни с его функциями, ни с теоретическими воззрениями о правосудии как деятельности исключительно суда и не какого-либо другого органа[784].

Примечательно, что некоторые авторы, понимающие под правосудием деятельность только судов, тем не менее не могут отойти от концепции узкой и широкой трактовки понятия правосудия[785].

Законодатель, выделив в УК РСФСР 1960 г. преступления против правосудия в самостоятельную главу, признал, что к этой группе относятся преступления, прямо или косвенно препятствующие осуществлению правосудия, все они нарушают один и тот же объект. В теории уголовного права также утвердилось мнение, согласно которому «все преступления против правосудия по признаку родового объекта были объединены в одну главу»[786].

Глава о преступлениях против правосудия включена в раздел X «Преступления против государственной власти» УК РФ. Судебная власть наряду с законодательной и исполнительной властью является одной из ветвей государственной власти. Следовательно, родовым объектом всех преступлений этого раздела, по всеобщему признанию, являются общественные отношения, характеризующие нормальное функционирование государственной власти, ее отдельных институтов и органов. Однако в определении видового объекта преступлений против правосудия в теории уголовного права существует широкий разброс мнений. Одними криминалистами он характеризуется как деятельность только суда по отправлению правосудия[787], другими – как нормальная деятельность органов суда, дознания, следствия, прокуратуры, а также органов, исполняющих наказание[788], третьими – как общественные отношения по осуществлению правосудия[789].

Наиболее приемлемым является определение видового объекта преступлений против правосудия как «общественных отношений, обеспечивающих нормальное, процессуально регламентированное функционирование суда, органов следствия и дознания, прокуратуры, а также органов, исполняющих судебные акты, по реализации целей и задач правосудия. Но и в этом случае нет ответа на вопрос, можно ли относить к правосудию деятельность органов прокуратуры, следствия, дознания и органов, исполняющих судебные решения, или деятельность названных органов входит в видовой объект преступлений против правосудия наряду с правосудием.

Между тем в последних фундаментальных исследованиях преступлений против правосудия высказывается аргументированное мнение о том, что «концепция двух значений понятия “правосудие”, воспринятая в теории уголовного права, является методологически ошибочной. Деятельность правоохранительных органов по содействию суду в осуществлении правосудия не является правосудием, она носит служебный характер: создает предпосылки для отправления судом правосудия как в части надлежащей подготовки дел и материалов для судебного разбирательства, так и в части исполнения судебных решений»[790].

Не задерживаясь на аргументации положения о необоснованности выделения двух значений термина «правосудие», можно утверждать, что видовой объект преступлений, включенных в гл. 31 УК РФ, охватывает деятельность не только судов по реализации судебной власти в предусмотренной законодательством форме судопроизводства, но и общественные отношения, непосредственно связанные с отношениями по отправлению правосудия. Представляет интерес определение объекта анализируемых преступлений, сформулированное Л. В. Лобановой: «Правосудие в качестве объекта уголовно-правовой охраны следует рассматривать как систему общественных отношений, призванных обеспечить предпосылки, нормальное осуществление, а также претворение в жизнь результатов… деятельности суда и содействующих ему органов и лиц»[791]. Автор рассматривает данный объект как сложную систему общественных отношений: во-первых, в сфере деятельности суда по реализации судебной власти; во-вторых, в сфере деятельности органов, содействующих суду в отправлении правосудия. Для объединения этих двух групп общественных отношений в единый объект преступлений связующим звеном может служить категория «интересы правосудия»[792].

В юридической литературе правильно отмечается, что деятельность суда по осуществлению правосудия во многих случаях невозможна без вспомогательной деятельности других государственных органов: дознания, следствия, прокуратуры, органов и должностных лиц, исполняющих судебные решения, т. е. деятельности, в конечном счете обеспечивающей интересы правосудия. Еще в начале второй половины прошлого века И. М. Черных заметила, что деяния, препятствующие объективному и всестороннему предварительному расследованию, препятствуют тем самым и правильному осуществлению правосудия[793]. Другими словами, они не прямо посягают на правосудие как на деятельность суда, а косвенно, именно препятствуя созданию необходимых условий для осуществления правосудия судом.

Надлежащее обеспечение интересов правосудия во многом зависит от качественной работы органов прокуратуры, дознания, предварительного следствия и органов, исполняющих судебные решения. Как отметил Конституционный Суд РФ в Постановлении от 4 марта 2003 г. по делу о проверке конституционности положений п. 2 ч. 1 и ч. 3 ст. 232 УПК РСФСР в связи с жалобами граждан Л. И. Батищева, Ю. А. Евграфова, О. В. Фролова и А. В. Шмелева, «существенное процессуальное нарушение является препятствием для рассмотрения дела, которое суд не может устранить самостоятельно и которое, как повлекшее лишение или стеснение гарантируемых законом прав участников уголовного судопроизводства, исключает возможность постановления законного и обоснованного приговора и фактически не позволяет суду реализовать возложенную на него Конституцией Российской Федерации функцию осуществления правосудия»[794]. Таким образом, Конституционный Суд РФ исходит из того, что осуществление судом функции правосудия в немалой степени зависит от качества работы органов дознания и предварительного следствия, деятельность которых создает необходимые предпосылки для вынесения судом законного и обоснованного решения. Это же обстоятельство подчеркивал В. Н. Кудрявцев: «Деятельность этих органов в конечном счете направлена на обеспечение вынесения законного, обоснованного и справедливого решения (приговора)»[795].

И. С. Власов также считает обоснованным включение норм об ответственности за воспрепятствование нормальной работе органов прокуратуры, следствия и дознания в главу о преступлениях против правосудия, обосновывая это тем, что при выделении группы рассматриваемых преступлений органы, непосредственно осуществляющие правосудие, – суды – и органы, способствующие осуществлению правосудия, интересуют законодателя не как самостоятельные звенья государственного аппарата, а как единый механизм, обеспечивающий реализацию задач правосудия[796]. С указанным утверждением трудно не согласиться, поскольку оно, не умаляя значения правоохранительных органов (дознания, следствия, прокуратуры и др.), исходит из их вспомогательной по отношению к суду роли при осуществлении правосудия. «Без деятельности правоохранительных органов (прокуратуры, предварительного расследования, системы исполнения наказаний, судебных приставов-исполнителей) невозможно обеспечить осуществление правосудия в стране», – пишет А. И. Друзин, указывая на наличие тесной связи деятельности правоохранительных органов с правосудием как исключительно судебной деятельностью[797].

Правоохранительные органы осуществляют разнообразную деятельность, многие ее виды не имеют к правосудию прямого отношения. Вместе с тем на названные органы возложены специфические функции, реализация которых создает необходимые предпосылки для отправления правосудия судом, а значит, они направлены на реализацию целей и задач правосудия, неразрывно связаны с ним. Без своевременного выявления, раскрытия преступлений, собирания и процессуального закрепления доказательств, например по уголовному делу, невозможно вынесение законного, обоснованного и справедливого приговора. Следовательно, общественные отношения в сфере осуществления правоохранительными органами (дознания, следствия, прокуратуры и т. п.) деятельности по оказанию суду помощи в отправлении правосудия составляют вторую группу отношений, которые в своей совокупности обеспечивают правосудие в Российской Федерации. Иначе говоря, они входят в объект в качестве его составной части.

Это обстоятельство подчеркивает в характеристике видового объекта А. В. Федоров: «Видовым объектом рассматриваемых преступлений необходимо признавать общественные отношения по осуществлению деятельности суда, регламентированной Конституцией РФ и федеральными законами, а в предусмотренных законом случаях – и нормативными правовыми актами субъектов Федерации, по реализации судебной власти, состоящей в рассмотрении и разрешении по существу подведомственных суду дел посредством конституционного, гражданского, арбитражного, административного и уголовного судопроизводства, а также общественные отношения по осуществлению деятельности правоохранительных органов, направленной на реализацию целей и задач правосудия путем создания необходимых условий для реализации судом его полномочий по отправлению правосудия и обеспечения исполнения судебных решений»[798]. Однако в этом определении не указывается, что объединяет эти две группы отношений.

По нашему мнению, видовой объект преступлений против правосудия можно определить как интересы правосудия, которые охватывают две группы отношений – отношения по отправлению правосудия судом и отношения по осуществлению правоохранительными органами деятельности, направленной на реализацию целей и задач правосудия путем создания необходимых условий для осуществления судом его полномочий по отправлению правосудия. В связи со сказанным трудно согласиться с К. Л. Чайкой, утверждающим, что коль скоро правосудие осуществляется в процессуальной, правовой форме, то и правосудие как объект преступления представляет собой исключительно правовые отношения, складывающиеся из содержания правоотношения, субъектов прав (участников правоотношения) и объектов правоотношений. Критикуя позицию авторов, признающих в качестве объекта общественные отношения, составляющие содержание нормальной деятельности суда и правоохранительных органов, он пишет: «Деятельность (поведение) субъектов включена наряду с самими субъектами в содержание отношения (пусть и урегулированного нормами права), а не наоборот – отношение (пусть и урегулированное нормами права) включено в содержание деятельности»[799].

На наш взгляд, искажает сущность общественных отношений, охраняемых нормами гл. 31 УК РФ, утверждение о том, что ими признаются конституционные задачи по борьбе с правонарушениями и порождающими их причинами[800]. Нет оснований включать в видовой объект рассматриваемых преступлений в качестве самостоятельной составляющей общественные отношения по физической и нравственной защищенности участников конституционного, гражданского, арбитражного, административного или уголовного судопроизводства, а также их близких[801], либо, «отношения, охраняющие неотъемлемые личностные блага субъектов данной деятельности и их близких: жизнь, здоровье, честь, достоинство, личную безопасность»[802].

Последняя точка зрения близко примыкает к существующему в теории уголовного права мнению о том, что многие преступления против правосудия посягают одновременно на два непосредственных объекта – будучи в первую очередь направленными на деятельность суда по осуществлению правосудия либо на нормальную деятельность правоохранительных органов, оказывающих помощь в отправлении правосудия, они попутно затрагивают те или иные интересы личности. Однако подобная трактовка непосредственного объекта поддерживается не всеми учеными. Так, И. С. Власов считает, что личность не может быть непосредственным объектом рассматриваемой группы преступлений, поскольку охрана интересов личности составляет основную задачу правосудия[803]. Это утверждение в литературе было подвергнуто критике. Несогласие с автором Ш. С. Рашковская мотивировала тем, что отнесение личности к объектам, которые не имеют самостоятельного значения в рамках составов преступлений против правосудия, является ошибочным, поскольку «личности при совершении некоторых преступлений против правосудия может быть причинен тяжкий вред, непосредственно охватываемый умыслом виновного, а в ряде случаев являющийся целью преступного деяния (например, при ложном доносе)… Исключить личность из числа непосредственных объектов преступления – значит односторонне трактовать задачи… законности в области осуществления правосудия»[804]. По ее мнению, данный вред нельзя рассматривать, как это делает И. С. Власов, в качестве способа совершения преступления или в качестве обстоятельства, увеличивающего общественную опасность деяния[805]. Сходное мнение высказал В. К. Глистин, который упрекнул И. С. Власова в том, что он некритически воспринял определение структуры общественного отношения, данного Б. С. Никифоровым[806], в итоге ошибочно включил личные блага потерпевшего в число элементов общественного отношения, охраняемого нормами о преступлениях против правосудия[807].

Критика позиции И. С. Власова представляется недостаточно убедительной. Правосудие по своей сущности – правозащитная деятельность (деятельность по защите права), имеющая цель охраны установленных законом либо восстановление нарушенных прав любого человека или любой организации. Поэтому всякое деяние, в той или иной форме препятствующее осуществлению правосудия в соответствии с его целями и задачами, так или иначе посягает на права или законные интересы личности, юридического лица, общества или государства. Если исходить из этого факта, то все преступления против правосудия (да и многие другие) следовало бы признавать двухобъектными. Но такой подход к характеристике непосредственного объекта преступлений против правосудия представляется неправильным. Ущемление прав и законных интересов личности, организаций, общества и государства происходит лишь попутно и не всегда при нарушении деятельности суда и правоохранительных органов по осуществлению или обеспечению правосудия. В некоторых случаях посягательство на блага личности выступают в качестве способа совершения рассматриваемых преступлений (например, при проявлении неуважения к суду посредством оскорбления участников судебного разбирательства). В других случаях оно является квалифицирующим обстоятельством (например, при даче заведомо ложных показаний свидетелем). Ни те, ни другие нельзя рассматривать как преступления, причиняющие вред двум объектам, поскольку они укладываются в рамки преступного посягательства на деятельность суда и содействующих ему государственных органов по защите прав и законных интересов личности, организаций, общества и государства.

Изложенные соображения вовсе не означают, что ни одно из преступлений против правосудия не посягает на два объекта. Если деяние, направленное против правосудия, одновременно затрагивает общественное отношение, которое не охватывается понятием «интересы правосудия» или обладает большей социальной ценностью, чем указанные интересы, то это общественное отношение, которому вред причиняется хотя и попутно, но во всех случаях совершения данного деяния, составляет дополнительный объект преступления против правосудия.

Дискуссионность содержания видового объекта преступлений против правосудия не могла не отразиться на трактовке непосредственных объектов конкретных преступлений, отнесенных к этой группе деяний. Так, в специальной литературе нет единства в понимании объекта посягательства на жизнь лица, осуществляющего правосудие или предварительное расследование. Такого преступления в УК РСФСР не было, поэтому вопрос о его непосредственном объекте начал разрабатываться только после принятия УК РФ.

Все авторы, исходя из понимания видового объекта преступления против правосудия, выделяют несколько их непосредственных объектов. Например, по мнению М. Н. Голоднюк, «непосредственным объектом преступлений против правосудия являются общественные отношения, обеспечивающие нормальное функционирование отдельных звеньев органов, составляющих в целом систему правосудия (суд, прокуратура, органы следствия и дознания, исправительные учреждения и др.), т. е. органов, деятельность которых урегулирована процессуальным законодательством, которые от имени государства могут выступать в рамках уголовного или гражданского судопроизводства в правовые отношения с гражданами или юридическими лицами, осуществляя задачи и цели правосудия»[808]. Сходную позицию занимает А. В. Галахова, которая считает рассматриваемое преступление двухобъектным и утверждает, что «основным непосредственным объектом являются общественные отношения, обеспечивающие нормальную деятельность всех органов по осуществлению правосудия»[809]. В трактовке В. П. Малкова, «основным непосредственным объектом преступных посягательств этой группы являются интересы правосудия»[810].

А. В. Федоров непосредственными объектами рассматриваемых преступлений признает: «…общественные отношения: а) по отправлению судом правосудия; б) по осуществлению деятельности правоохранительных органов, направленной на создание необходимых условий для реализации судом его полномочий по отправлению правосудия; в) по осуществлению деятельности по исполнению приговора, решения или иного судебного акта»[811].

Во-первых, авторы неосновательно относят к правосудию деятельность прокуратуры, органов следствия и дознания, исправительно-трудовых учреждений, которая не является правосудием, а, как уже говорилось, носит лишь вспомогательный по отношению к нему характер. Во-вторых, при такой трактовке непосредственного объекта его практически невозможно отграничить от видового объекта, поскольку они, по сути, совпадают по объему. В-третьих, весьма сомнительна попытка некоторых авторов определить некий единый непосредственный объект всех преступлений против правосудия. Думается, такого объекта попросту не существует, а есть несколько непосредственных объектов, которые и берутся за основу выделения соответствующих групп рассматриваемых деяний. В-четвертых, все определения, за малым исключением, представляются неполными: они не охватывают такой социальной ценности, как конституционные принципы осуществления правосудия.

Итак, можно утверждать, что преступления против правосудия имеют несколько непосредственных объектов, позволяющих классифицировать их именно по этому признаку. Непосредственным объектом посягательства на жизнь лица, осуществляющего правосудие, является конституционный принцип неприкосновенности судей.

В соответствии со ст. 122 Конституции РФ, ст. 16 Федерального конституционного закона от 31 декабря 1996 г. № 1-ФКЗ «О судебной системе Российской Федерации»[812], ст. 15 Федерального конституционного закона от 21 июля 1994 г. № 1-ФКЗ «О Конституционном Суде Российской Федерации»[813], п. 1 ст. 16 Закона РФ от 26 июня 1992 г. № 3132-1 «О статусе судей в Российской Федерации»[814], а также с нормами АПК РФ, ГПК РФ, УПК РФ судья является неприкосновенным. Неприкосновенность судьи включает в себя неприкосновенность личности, неприкосновенность занимаемых им жилых и служебных помещений, используемых им личных или служебных транспортных средств, принадлежащих ему документов, багажа и иного имущества, тайну переписки и иной корреспонденции (телефонных переговоров, почтовых, телеграфных, других электрических и иных принимаемых и отправляемых судьей сообщений)[815]. Среди перечисленных объектов судейской неприкосновенности наибольшей ценностью обладают личные блага судьи: жизнь, здоровье, свобода, честь и достоинство.

Характеризуя рассматриваемый принцип, В. М. Лебедев подчеркивает: «Судейская неприкосновенность является не личной привилегией гражданина, занимающего должность судьи, а средством защиты публичных интересов, и прежде всего интересов правосудия. Следует также учитывать особый режим судейской работы, повышенный профессиональный риск, наличие различных процессуальных и организационных средств контроля за законностью действий и решений судьи»[816].

По мнению Е. Б. Абросимовой, помимо функции обеспечения состояния независимости судебной власти принцип неприкосновенности имеет также самостоятельное значение. «Очевидно, – пишет автор, – судья, в силу специфики своей профессиональной деятельности не обладающий судейским иммунитетом – освобождением или установлением особого порядка привлечения к уголовной, административной или дисциплинарной ответственности, весьма уязвим»[817].

Принцип неприкосновенности судей в полной мере отвечает международным стандартам организации и деятельности судебной власти. Наиболее полно он был сформулирован в Основных принципах, касающихся независимости судебных органов, разработанных и принятых VII Конгрессом ООН по предупреждению преступности и обращению с правонарушителями, одобренных в 1985 г. Генеральной Ассамблеей ООН (Принципы 16, 17–20)[818], и эффективных процедур осуществления Основных принципов, касающихся независимости судебных органов, принятых ЭКОСОС в 1990 г. (Процедура 5)[819].

Исходя из смысла ст. 295 УК РФ рассматриваемый принцип неприкосновенности охватывает жизнь и здоровье потерпевшего.

С точки зрения единства объекта уголовно-правовой охраны норма, закрепленная в ст. 295 УК РФ, сконструирована весьма неудачно: ее название по объему не соответствует содержанию. Помимо лиц, осуществляющих правосудие, в числе потерпевших названы и другие лица с самым различным правовым статусом.

Первая группа из их числа включает прокурора, следователя и лицо, производящее дознание[820]. Посягательство на их жизнь выходит за рамки уголовно-правового обеспечения принципа неприкосновенности судей, поэтому упоминание о нем в одной норме с посягательством на жизнь лиц, участвующих в отправлении правосудия, с точки зрения законодательной техники представляется неоправданным. Не случайно в ст. 294, 296 и 298 УК РФ посягательство на деятельность прокурора, следователя или дознавателя либо на их личность предусмотрено в самостоятельных частях отдельно от посягательства на независимость или неприкосновенность лиц, участвующих в отправлении правосудия. Представляется, что так же надо сделать и применительно к ст. 295 УК РФ.

Вторая группа потерпевших, посягательство на жизнь которых не связана с принципом неприкосновенности судей, состоит из защитника, эксперта, судебного пристава и судебного исполнителя. Наименование последнего не соответствует действующему законодательству. В соответствии со ст. 4 Федерального закона от 21 июля 1997 г. «О судебных приставах»[821] судебным приставом именуется должностное лицо, обеспечивающее установленный порядок в судебных заседаниях, а судебный пристав-исполнитель исполняет судебные акты и акты других органов, предусмотренных федеральным законом об исполнительном производстве. В целях приведения УК РФ в соответствие с указанным Федеральным законом необходимо в тексте ряда статей слова «судебный исполнитель» заменить словами «судебный пристав-исполнитель». Защитник, эксперт, судебный пристав и судебный исполнитель не участвуют ни в отправлении правосудия, ни в предварительном расследовании по уголовным делам. Их включение в число потерпевших в ст. 295 УК РФ и установление одинаковой наказуемости посягательства на жизнь названных лиц и посягательства на жизнь судьи не соответствуют их процессуальному статусу, поэтому вряд ли являются оправданными. В связи с этим сомнительным выглядит предложение Л. В. Лобановой о расширении круга потерпевших в ст. 295 УК РФ за счет включения в него таких процессуальных фигур, как свидетель и заявитель[822].

Третью группу лиц, необоснованно включенных в число потерпевших в указанной статье УК РФ, образуют близкие лиц, участвующих в отправлении правосудия или осуществлении предварительного расследования, а также иных лиц, перечисленных в ней. Установление повышенной уголовной ответственности за посягательство на их жизнь не имеет каких-либо социальных или юридических объяснений. Норма об ответственности за посягательство на жизнь лиц, осуществляющих правосудие или предварительное расследование, введена в УК РФ для усиленной уголовно-правовой защиты именно указанных потерпевших, а не их близких. Деяния, направленные на лишение жизни последних в целях воспрепятствования законной деятельности лиц, участвующих в отправлении правосудия или в осуществлении предварительного расследования, или из мести за такую деятельность никоим образом не связаны с конституционным принципом неприкосновенности судей. Повышенная опасность посягательства на жизнь защитника, эксперта, судебного исполнителя (пристава-исполнителя), а также на жизнь близких всех лиц, перечисленных в ст. 295 УК РФ, обусловленная указанными в законе мотивацией или целью, в достаточной мере учтена в п. «б» ч. 2 ст. 105 УК РФ.

Объективная сторона преступления, предусмотренного ст. 295 УК РФ, характеризуется посягательством. Его содержание аналогично одноименному признаку состава преступления, предусмотренного ст. 277 УК РФ (см. § 2 настоящей главы).

Субъективная сторона посягательства на жизнь лица, осуществляющего правосудие или предварительное расследование, характеризуется прямым умыслом. Вряд ли можно признать правильным мнение Т. В. Кондрашовой[823] и других ученых, полагающих, что рассматриваемое преступление, завершившееся причинением смерти, может быть совершено и с косвенным умыслом. Дело в том, что данное посягательство осуществляется со специальной целью или по специальному мотиву, в чем и проявляется его субъективная связь с рассмотрением конкретного дела или материалов в суде, расследованием конкретного уголовного дела. Виновный, во-первых, преследует специальную цель воспрепятствовать вынесению невыгодного для него судебного решения, полному, всестороннему и объективному расследованию уголовного дела, изменить характер деятельности потерпевшего либо вообще устранить от участия в отправлении правосудия, в осуществлении дознания или предварительного следствия и т. д. Во-вторых, преступление может совершаться по специальному мотиву, например, отомстить за неугодный судебный акт или процессуальное решение, принятое на стадии предварительного расследования. В обоих случаях деяние носит целенаправленный характер, виновный стремится к причинению смерти, желает наступления этого последствия, т. е. действует с прямым умыслом.

Указанные в ст. 295 УК РФ цель и мотив преступления являются субъективным основанием для отнесения этого специального состава убийства к преступлениям против правосудия. По своему содержанию цель посягательства на жизнь означает стремление воспрепятствовать потерпевшему осуществлять законную деятельность именно в сфере правосудия, а мотив – побуждение отомстить потерпевшему за такую деятельность. Цель помешать другим видам законной деятельности потерпевших либо отомстить за них не является основанием для признания деяния нарушающим интересы правосудия. Так, А. осужден за совершение ряда преступлений, в том числе посягательства на жизнь судьи, совершенного при следующих обстоятельствах. Вечером он встретил возвращавшуюся с работы судью района З. и потребовал объяснений по поводу его якобы незаконного осуждения за преступление, которое он совершил в 1999 г. З. ответила, что А. был осужден правильно, в соответствии с законом. После этого виновный нанес несколько ударов ножом, от полученных ранений потерпевшая скончалась на месте преступления. Таким образом, из обстоятельств дела видно, что посягательство на жизнь судьи совершено из мести за деятельность по осуществлению правосудия[824].

Определение в ст. 295 УК РФ цели посягательства на жизнь потерпевшего как воспрепятствование его законной деятельности является слишком широким. Под нее попадает, например, убийство председателя суда за увольнение с работы секретаря, что никоим образом не затрагивает интересы правосудия. Законодательная формулировка цели преступления должна отражать непосредственную связь деяния с отправлением правосудия. Поэтому цель и мотив рассматриваемого преступления целесообразно сформулировать следующим образом: «в целях воспрепятствования осуществлению правосудия или из мести за деятельность по его осуществлению».

Формулировка цели посягательства на прокурора, следователя или дознавателя в ст. 295 УК РФ является в целом приемлемой. В части посягательства на жизнь следователя или дознавателя указанная в законе цель деяния всегда означает стремление виновного помешать законной деятельности потерпевших именно по расследованию конкретного уголовного дела. Что же касается посягательства на жизнь прокурора, то оно может быть связано не только с расследованием уголовного дела, но и с другими аспектами его законной деятельности, связанной с осуществлением правосудия (поддержание государственного обвинения в суде, предъявление гражданского иска в уголовном деле и т. д.). При посягательстве на жизнь в связи с выполнением иных прокурорских обязанностей, никак не связанных с деятельностью суда по отправлению правосудия (например, надзор за оперативно-розыскной деятельностью), интересы последнего не страдают. В таком случае деяние следует квалифицировать не по ст. 295 УК РФ, а по п. «б» ч. 2 ст. 105 УК РФ.

Для приведения ст. 295 УК РФ в соответствие с ее смыслом представляется целесообразным уточнить содержание цели посягательства на жизнь прокурора, следователя и дознавателя, сформулировав ее следующим образом: «в целях воспрепятствования их законной деятельности, связанной с отправлением правосудия судом, или из мести за такую деятельность».

С учетом приведенных соображений относительно законодательного описания объективных и субъективных признаков посягательства на жизнь лица, осуществляющего правосудие или предварительное расследование, а также установления различных санкций за посягательство на жизнь лиц, участвующих в отправлении правосудия, и на жизнь лиц, которые своей деятельностью способствуют отправлению правосудия, можно предложить следующую редакцию ст. 295 УК РФ[825]:

«Статья 295. Причинение вреда здоровью или убийство лица, осуществляющего правосудие

1. Умышленное причинение вреда здоровью судьи, присяжного заседателя или иного лица, участвующего в отправлении правосудия, в целях воспрепятствования осуществления правосудия либо из мести за такую деятельность, —

наказывается…

2. Убийство судьи, присяжного заседателя или иного лица, участвующего в отправлении правосудия, совершенное с той же целью или по тому же мотиву, —

наказывается…;

Статья 295^1. Причинение вреда здоровью или убийство лица, осуществляющего предварительное расследование

1. Умышленное причинение вреда здоровью прокурора, следователя или дознавателя в целях воспрепятствовать их законной деятельности, связанной с осуществления правосудия, либо из мести за такую деятельность, —

наказывается…

2. Убийство прокурора, следователя или дознавателя, совершенное с той же целью или по тому же мотиву, —

наказывается…».

§ 4. Угроза или насильственные действия в связи с осуществлением правосудия или предварительного расследования

В ч. 1 ст. 296 УК РФ преступление определяется как угроза убийством, причинением вреда здоровью, уничтожением или повреждением имущества в отношении судьи, присяжного заседателя или иного лица, участвующего в отправлении правосудия, а равно их близких в связи с рассмотрением дел или материалов в суде. В ч. 2 статьи указано это же деяние, но совершенное в отношении других лиц (прокурора, следователя, лица, производящего дознание, защитника, эксперта, специалиста, судебного пристава, судебного исполнителя и их близких), с иной субъективной составляющей, характеризующей профессиональную деятельность потерпевшего, – в связи с производством предварительного расследования, рассмотрением дел или материалов в суде либо исполнением приговора, решения суда или иного судебного акта. Части 3 и 4 предусматривают ответственность соответственно за угрозу, совершенную с применением насилия, не опасного для жизни или здоровья, и угрозу с применением насилия, опасного для жизни или здоровья. Такое сочетание основных и квалифицированных видов преступления является необоснованным, две последние части должны быть исключены из закона.

Нормы, содержащиеся в указанных частях ст. 296 УК РФ, имеют целью уголовно-правовую защиту как правосудия, так и органов и учреждений, содействующих реализации последним стоящих перед ним задач. Данное обстоятельство получило негативную оценку. Так, М. М. Курбанов считает необоснованным прием законодательной техники, когда «в двух частях одной статьи описаны два самостоятельных преступления, различающихся между собой по кругу потерпевших и содержанию выполняемых ими функций»[826]. С. Ф. Милюков признает неверным «дробление ответственности и наказания в зависимости от должностного положения потерпевшего»[827] при почти равных санкциях в ч. 1 и 2 ст. 296 УК РФ. В связи с этим высказаны предложения о слиянии воедино указанных частей данной статьи.

Критика законодателя, на наш взгляд, вполне обоснована, однако предложения об объединении этих преступлений в одной части статьи являются принципиально неприемлемыми, так как они игнорируют различия в сущности объектов уголовно-правовой охраны, что вытекает из характеристики выполняемых потерпевшими функций в сфере правосудия: одни из них отправляют правосудие, вторые – способствуют этому. Следует заметить, что в уголовном законодательстве ряда стран эти преступления выделены как самостоятельные деяния (например, УК Латвийской Республики).

В литературе обращается внимание и на различную оценку законодателем степени общественной опасности преступлений, указанных в ч. 1 и 2 ст. 296 УК РФ. За первое преступление предусмотрено наказание в виде лишения свободы до трех лет, а за второе – лишения свободы до двух лет. И. В. Дворянсков подчеркивает, что «ни социальных, ни криминологических оснований для подобного решения… не было в прошлом и не существует в настоящем»[828].

Проблема объекта рассматриваемого преступления относится к числу дискуссионных. Например, М. М. Курбанов признает таковым «нормальную процессуально урегулированную деятельность суда как органа правосудия, а также… здоровье и собственность потерпевшего»[829]. С этим не согласна Л. В. Лобанова. «Деятельность по осуществлению задач правосудия, – пишет она, – можно было бы рассматривать как непосредственный объект данного преступления, если бы состав преступления был сконструирован как состав принуждения к прекращению или изменению соответствующей деятельности… Механизм совершения данного преступления состоит в том, что виновный дает обещания, заверения совершить в отношении потерпевшего действия определенного характера, и эти обещания, заверения вызывают у потерпевшего тревогу за свою жизнь, здоровье, сохранность имущества… Получается, что в качестве основного объекта преступления, предусмотренного ст. 296 УК, выступает само по себе спокойствие указанных в данной статье лиц, а их деятельность оказывается на заднем плане и, как это ни парадоксально, становится факультативным объектом преступления, несмотря на наличие связи данного преступления с рассмотрением дел и материалов в суде, производством предварительного расследования, исполнением приговора, решения суда или иного судебного акта…»[830]. Надо сказать, что автор признает: подобная характеристика объекта рассматриваемого преступления обусловлена не сущностью и социальной направленностью деяния, а неудачной формулировкой нормы, не содержащей ни сути требований, предъявляемых к потерпевшему, ни цели угроз. Это не совсем так. Например, В. Н. Кудрявцев обоснованно утверждал: «…эта цель вытекает из диспозиции статьи, связывающей угрозу с рассмотрением дел (материалов) в суде, производством предварительного расследования или с исполнением судебного акта (решения, приговора). Следовательно, угрожающий стремится… оказать то или иное влияние на ход законной деятельности (ускорить, затормозить ее, принять выгодное для него решение и т. п.)»[831].

На наш взгляд, недостаточно точная формулировка ч. 1 ст. 296 УК РФ обусловливает другую проблему, также относящуюся к определению объекта преступления. Если исходить из буквального толкования анализируемой нормы, то описанная в ней угроза налицо будет и в том случае, если высказывается лицу, участвующему в отправлении правосудия, в связи с принятием незаконного решения по рассмотренному в суде делу или материалам. Такая трактовка нормы, безусловно, не соответствует смыслу закона. Поэтому следует поддержать предложение С. Ф. Милюкова о целесообразности уточнения редакции ст. 296 УК РФ, используя формулировку, включенную законодателем в ст. 295 УК РФ[832]: слова «в связи с рассмотрением» надо заменить словами «в связи с законной деятельностью по рассмотрению».

Необоснованно смещается акцент в характеристике объекта И. В. Дворянсковым, считающим, что данным преступлением затрагивается важная составляющая интересов судебной власти – физическая и психическая неприкосновенность ее субъектов, являющаяся гарантией принципа их независимости[833]. Физическая и психическая неприкосновенность указанных лиц как таковая охраняется иными нормами уголовного законодательства, а не содержащейся в ст. 296 УК РФ.

Объектом рассматриваемого преступления выступает независимость суда как конституционный и процессуальный принцип осуществления судебной власти в форме конституционного, гражданского, арбитражного, административного или уголовного судопроизводства. Статья 296 УК РФ предусматривает насильственные формы воздействия на лиц, указанных в ее ч. 1 и 2, поэтому при их совершении в качестве дополнительного объекта выступает здоровье лиц, подвергшихся насилию[834].

Характеристика потерпевших от рассматриваемого преступления аналогична характеристике данного признака состава преступления, предусмотренного ст. 295 УК РФ. Однако, в отличие от последнего преступления, включение в их число лиц, близких судье, прокурору и т. д., представляется логичным, психологически и криминологически обоснованным. Об этом, в частности, свидетельствует механизм совершения преступления. Угроза осуществляется не отвлеченно от правосудия, она высказывается либо непосредственно адресату, либо доводится до его сведения. Иначе говоря, потерпевшим в конечном счете и в этом случае является лицо, участвующее в отправлении правосудия, прокурор, следователь и др., поскольку именно они подвергаются психологическому воздействию с целью изменить характер служебной деятельности в связи с рассмотрением дела в суде, производством предварительного расследования или реализацией судебного акта. Угроза жизненным или иным важным интересам близкого человека может оказать достаточно сильное воздействие, обусловить нарушение требований закона.

Объективная сторона преступлений, предусмотренных ч. 1 и 2 ст. 296 УК РФ, характеризуется одним из трех видов угроз: а) убийством; б) причинением вреда здоровью; в) уничтожением или повреждением имущества.

В уголовном праве понятие «угроза» используется в нескольких значениях: как самостоятельное преступление; как способ совершения преступления; как квалифицирующий признак; как специфический вид последствия[835]. В литературе ее содержание раскрывается по-разному.

Многими учеными угроза понимается как вид психического насилия над личностью[836].

Иное мнение о ее сущности высказано Н. В. Стереховым. Угрозу он считает родовым понятием, которым обозначаются различные виды угроз: запугивание причинением вреда различным благам личности, распространением сведений, порочащих потерпевшего, а также осуществлением физического насилия, признаваемого автором психическим насилием[837]. Несколько сходную позицию занял Н. И. Панов, подразделяющий психическое насилие на два вида. Но в отличие от Н. В. Стерехова он делает это не по содержанию угрозы, а по ее цели и направленности, выделяя насилие в узком (собственном) и широком смысле. Психическим насилием в узком (собственном) смысле считает общественно опасное, противоправное воздействие на психическую сферу (подструктуру) человека, что является конечной целью действий виновного, например угрозу убийством. Под психическим насилием в широком смысле Н. И. Панов понимает разнообразные способы воздействия на психику человека с целью подавления воли потерпевшего и принуждения к определенному активному или пассивному поведению[838].

Ряд ученых, характеризуя угрозу, делают акцент не только на ее содержании, но и на ее направленности. Так, А. Н. Красиков, С. И. Никулин, Э. Ф. Побегайло, Н. К. Семернева, О. Ф. Шишов и др.[839] определяют угрозу как психическое насилие, выражающее намерение причинить определенный вред интересам потерпевшего. Привнеся в дефиницию угрозы субъективный элемент в виде цели, В. Ф. Караулов трактовал угрозу как психическое насилие, применяемое к потерпевшему в целях изменения его поведения в интересах угрожающего[840].

Л. Д. Гаухман, на наш взгляд, неосновательно расширяет границы рассматриваемого понятия, включая в его содержание не только психическое, но и физическое насилие (хотя и в определенных рамках). Так, по его мнению, угроза имеет место в действиях лица, которое подталкивает потерпевшего к открытой двери тамбура движущегося поезда, требуя от него прекратить законную деятельность[841]. Не оспаривая конечной оценки ситуации как применения угрозы, следует возразить автору в том, что в приведенном примере есть физическое воздействие на потерпевшего. На самом деле и в этом случае имеет место психическое воздействие – угрозу сбросить потерпевшего с поезда, в содержание которой физическое действие (подталкивание) не имеет непосредственного значения, а лишь призвано конкретизировать содержание угрозы (сбросить потерпевшего с поезда) и, возможно, усилить воздействие последней на психику потерпевшего, подтвердить ее реальность. Информационный характер угрозы как раз и состоит в том, что она воздействует на сознание потерпевшего путем доведения до его сведения намерения виновного совершить определенные действия, ущемляющие права и законные интересы потерпевшего или его близких. В большинстве случаев угроза доводится до сведения словесно, но иногда она подкрепляется жестами, демонстрацией различных предметов или иными действиями, выражающими намерения виновного. Такие действия по отношению к словесной угрозе имеют вспомогательное значение, их нельзя рассматривать как физическое воздействие. Они составляют элемент угрозы как информации, поэтому являются составной частью психического воздействия.

Угроза может быть адресована непосредственно лицу, указанному в ч. 1 и 2 ст. 296 УК РФ, либо его близким. Однако это обстоятельство нельзя понимать так, будто бы осуществление угрозы последнему из мести за деятельность судьи, прокурора, следователя и т. д. является для виновного самоцелью. Смысл преступления заключается в психическом воздействии именно на лицо, указанное законодателем в ст. 296 УК РФ. Объективная сторона преступления предполагает, что угроза во всех случаях доводится до сведения лица, участвующего в отправлении правосудия, прокурора, следователя и т. д., и оказывает или способна оказать устрашающее воздействие.

В ст. 296 УК РФ, в отличие от ст. 119 УК РФ, не подчеркивается реальность угрозы, тем не менее этот ее признак является обязательным. Еще Н. С. Таганцев обращал внимание на то, что угроза является уголовно наказуемой «благодаря тому беспокойству, волнению, которое угроза или похвальба производит в угрожаемом лице или обществе»[842]. Однако в современной юридической литературе можно встретить и иное мнение. Так, В. И. Зубкова предлагает отказаться от реальности угрозы как ее обязательного признака в уголовно-правовом понимании. Свою позицию она аргументирует двумя доводами: во-первых, в ряде случаев практически невозможно доказать, что угроза носит реальный характер; во-вторых, при требовании реальности угрозы ее трудно отграничить от приготовления или покушения на совершение другого преступления против личности[843]. Ни один из этих доводов не является убедительным. Предметом доказывания по делам об угрозе является не ее объективная реальность, а восприятие потерпевшим как реальной. Второй же аргумент вряд ли требует особого анализа, поскольку он связан с уже утратившим актуальность вопросом об отличии обнаружения умысла от неоконченного преступления.

С иных позиций оспаривают реальность как признак угрозы С. Н. Тулин и Б. С. Райкес. Исходя из приоритетной охраны представителей власти, осуществляющих служебную деятельность, С. Н. Тулин считает, что общественно опасной следует признавать любую объективированную угрозу в адрес названных лиц, даже если у них не было оснований опасаться ее осуществления[844]. Отрицательное отношение к реальности угрозы как к обязательному признаку состава преступления, предусмотренного ст. 296 УК РФ, Б. С. Райкес аргументирует следующим образом. «Предусмотренная ст. 119 УК РФ угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью действительно является наказуемой, если имелись основания опасаться ее осуществления. В этом случае требование реальности угрозы содержится в самом законе, а в ст. 296 УК РФ, равно как и в ст. 163 УК РФ, такое требование отсутствует. На наш взгляд, отсутствие указания на необходимость реальности угрозы в ст. 296 УК РФ обусловлено тем, что в отличие от ст. 119 УК РФ она ставит под защиту личность потерпевшего не саму по себе, а защищает лицо, осуществляющее правосудие. Думается, именно потому, что перечисленные в ст. 296 УК РФ угрозы посягают на нормальное осуществление правосудия, законодатель предусмотрел ответственность за них независимо от того, насколько они реальны»[845]. Отказ от признака реальности угрозы в ее уголовно-правовом значении во всех без исключения составах преступления, включающих этот признак, сделает практически невозможным отграничение преступления от пустословия или дурной шутки, что чревато опасностью объективного вменения. При отсутствии оснований опасаться осуществления угрозы она не в состоянии вызвать чувство тревоги или беспокойства, не способна повлиять на поведение лица, осуществляющего правосудие, производящего предварительное расследование, исполняющего судебный акт и т. д., и не может причинить вред его интересам. Поэтому и в составе преступления, предусмотренного ст. 296 УК РФ, угроза должна восприниматься именно как реальная.

Необходимым признаком объективной стороны рассматриваемого преступления является связь высказываемой угрозы с рассмотрением в суде конкретного дела или материала, расследованием уголовного дела, исполнением судебного акта. Значит, угроза обязательно должна сопровождаться определенным конкретным требованием к лицу, указанному в ч. 1 и 2 ст. 296 УК РФ (например, вынести соответствующее решение, изменить ранее принятое решение), либо определенным упреком, выражающим недовольство виновного деятельностью потерпевшего при отправлении правосудия по конкретному делу, при производстве предварительного расследования или исполнения конкретного решения суда. Так, Ульяновским областным судом Т. осужден по ст. 296 УК РФ за угрозу убийством федерального судьи У. (написал и отправил, минуя отдел специального учета исправительной колонии, в его адрес письмо), постановившего в отношении виновного обвинительный приговор[846].

Наказуемость угрозы в адрес указанных в законе лиц определяется самим фактом ее высказывания независимо от того, удалось ли виновному угрозой изменить характер их деятельности. Например, по с. 176^2 УК РСФСР (угроза по отношению к судье или народному заседателю) осужден Ю., который по телефону неоднократно угрожал судье и народному заседателю, а также жене последнего в связи с осуждением Ю. за другое преступление[847].

Некоторые ученые (например, М. Н. Голоднюк[848] и др.[849]) полагают, что вмешательство в деятельность суда, соединенное с угрозой убийством, причинением вреда здоровью, уничтожением или повреждением имущества, следует квалифицировать по совокупности преступлений, предусмотренных ст. 294 и 296 УК РФ. Для подобного утверждения нет достаточных оснований. В литературе обоснованно отмечается, что следует считать «ошибочным высказанное в литературе мнение о том, что если вмешательство было соединено с психическим или физическим насилием, то его следует квалифицировать по совокупности преступлений, предусмотренных ст. 294 и 296 УК РФ»[850].

Рассматривая преступление, предусмотренное ст. 296 УК РФ, как частный случай незаконного вмешательства в деятельность суда или органов, осуществляющих предварительное расследование, К. Н. Харисов утверждает, что «законодатель имел в виду в ч. 1 и 2 ст. 296 УК РФ прежде всего не угрозу в отношении указанных лиц, а вмешательство в их законную деятельность, совершаемое в форме соответствующей угрозы»[851]. В этом высказывании содержится весьма рациональное зерно. Действительно, угроза лицу, указанному в законе, или его близким с целью повлиять на потерпевшего является частным случаем незаконного вмешательства в деятельность суда, органов прокуратуры и предварительного расследования. В ст. 294 УК РФ предусматривается ответственность за подобное вмешательство в любой форме, в том числе и угроз (например, разглашением сведений, оглашение которых нежелательно для потерпевшего, ущемлением интересов потерпевшего по службе, разрывом личных или деловых отношений с потерпевшим или его близкими и т. д.). Исключением из возможных форм незаконного вмешательства в деятельность суда, прокуратуры, органов предварительного расследования, квалифицируемых по ст. 294 УК РФ, являются способы, прямо предусмотренные ст. 296 УК РФ: угрозы убийством, причинением вреда здоровью, уничтожением или повреждением имущества, если оно принадлежит потерпевшему или его близким или они несут ответственность за его сохранность. Эти угрозы, высказанные с целью повлиять на поведение потерпевшего, как и в ст. 294 УК РФ, также связаны с рассмотрением дела или материала в суде, расследованием уголовного дела, т. е. представляют собой вмешательство в деятельность суда. Таким образом, ст. 296 УК РФ содержит норму, которая является специальной по отношению к норме, закрепленной в ст. 294 УК РФ, и конкурирует с ней.

В полном соответствии с ч. 3 ст. 17 УК РФ вмешательство, сопровождающееся угрозами, описанными в ч. 1 и 2 ст. 296 УК РФ, полностью охватывается этой нормой и не требует дополнительной квалификации по ст. 294 УК РФ. Поэтому следует согласиться с мнением Л. В. Иногамовой-Хегай о том, что «вмешательство, соединенное с психическим или физическим насилием, применяемым к судье, следует квалифицировать по ст. 295 или 296 УК РФ как специальным нормам»[852].

Угроза причинения вреда здоровью обычно носит неопределенный характер, но и конкретизация его тяжести на квалификацию преступления не влияет, хотя может повлиять на оценку степени общественной опасности деяния.

Ограничение содержания угрозы только убийством, причинением вреда здоровью, уничтожением или повреждением имущества представляется весьма неудачным решением вопроса об ответственности за угрозу в связи с осуществлением правосудия, производством предварительного расследования или исполнения судебного акта. Как свидетельствует практика, имеют место и угрозы иного содержания, оказывающие даже большее, по сравнению с указанными в законе, психическое воздействие. Поэтому следует согласиться с высказанным в литературе мнением, что в ст. 296 УК РФ, «содержание угрозы оказалось чрезмерно зауженным, оставляющим за рамками состава данного преступления угрозы причинения вреда иным законным интересам потерпевшего»[853].

Видимо, по этой причине в специальной литературе предпринимаются попытки расширить перечень действий, образующих объективную сторону этого преступления. Так, ссылкой на название ст. 296 УК РФ, где говорится о насильственных действиях, обосновывается мнение о том, что «угроза совершить такие преступления, как изнасилование и похищение человека, также должна влечь ответственность по данной статье»[854]. С высказанной точкой зрения согласиться нельзя, поскольку в ч. 1 и 2 ст. 296 УК РФ установлена ответственность только за перечисленные виды угрозы, а насилие имеет значение квалифицирующего (ч. 3 указанной статьи) или особо квалифицирующего (ч. 4 статьи) признака. Вместе с тем нельзя не согласиться с тем, что объективная сторона данного преступления в законе сформулирована чрезмерно узко.

Для повышения эффективности анализируемой уголовно-правовой нормы целесообразно использовать более общую формулировку угрозы, без чрезмерной конкретизации ее содержания. В этом отношении представляет интерес французское законодательство, в котором объективная сторона подобного преступления определена как «любая угроза или любой акт запугивания» (ст. 434-8 УК Франции), Уголовный закон Латвийской Республики, определяющий аналогичное преступление как «любое воздействие на судью или судебного заседателя» (ст. 295), а также УК Республики Беларусь, в котором перечень угроз расширен за счет угрозы распространением клеветнических измышлений или оглашением иных сведений, которые эти лица желают сохранить в тайне» (ст. 389).

С учетом высказанных соображений в целях усиления уголовно-правовой охраны независимости лиц, указанных в ст. 296 УК РФ, и расширения сферы применения данной статьи представляется целесообразным определить содержание угрозы в более общей форме, изложив ее ч. 1 в следующей редакции:

«Угроза убийством, насилием, уничтожением или повреждением имущества либо нарушением иных прав и законных интересов судьи, присяжного заседателя или иного лица, участвующего в отправлении правосудия, а равно их близких в связи с законной деятельностью по рассмотрению дела или материала в суде».

Субъективная сторона рассматриваемого преступления характеризуется прямым умыслом и альтернативно-специальной целью или специальным мотивом. В содержание умысла виновного входит осознание того, что он осуществляет угрозу убийством, причинением вреда здоровью, уничтожением или повреждением имущества в отношении судьи, присяжного заседателя, иного лица, участвующего в отправлении правосудия, прокурора, следователя и т. д., либо кому-то из близких перечисленных в ст. 296 УК РФ лиц в связи с рассмотрением конкретного дела или материала (ч. 1), в связи с производством предварительного расследования, рассмотрения дела или материала в суде либо исполнением приговора, решения или иного судебного акта (ч. 2). Использованный в законе предлог «в связи» может выступать в одном из двух значений: указывать либо на цель принудить потерпевшего к выполнению желания угрожающего, либо на мотив мести за деятельность лица по рассмотрению дела или материалов в суде, производству предварительного расследования или исполнения судебного акта. Данный предлог всегда употребляется для отражения причинных отношений, взаимной зависимости. Именно таким образом раскрывается содержание мотивационной стороны анализируемого преступления в ст. 388 УК Республики Беларусь, установившего ответственность за насилие в отношении судьи или заседателя «с целью воспрепятствования законной деятельности судьи или заседателя или принуждения к изменению характера этой деятельности либо из мести за осуществление ими правосудия».

Примером угрозы с целью добиться изменения ранее вынесенного судебного решения может служить следующее дело. Ф. обращалась в различные инстанции, в том числе в Государственную Думу, органы местного самоуправления и местную печать, рассылала письма с угрозой в адрес судей, участвовавших в вынесении судебных решений по ее делу о гражданско-правовом споре. В газету «Звезда Алтая» она направила оплаченное объявление с целью подыскать киллера, но редакция объявление не опубликовала. По свидетельству потерпевших, они знали, что Ф. угрожает им убийством в случае, если состоявшиеся по делу решения не будут изменены. Алтайский краевой суд квалифицировал действия Ф. как угроза убийством в адрес судей. Приговор был оставлен без изменения Судебной коллегией по уголовным делам Верховного Суда РФ, которая в своем определении указала, что для ответственности за угрозу в отношении лиц, участвующих в отправлении правосудия, с целью мести или воздействия на них, чтобы были приняты решения, в которых заинтересовано данное лицо, не имеет значения, в какой форме высказана такая угроза (устно или письменно) непосредственно судье или через посредника (как это было по данному делу)[855].

Реализация угрозы не охватывается ст. 296 УК РФ, поэтому убийство, уничтожение или повреждение имущества требуют дополнительной квалификации. Если угроза подкрепляется фактическим применением насилия, то в зависимости от его характера деяние квалифицируется по ч. 3 или 4 ст. 296 УК РФ. Следует заметить, что по вопросу о квалификации преступления в случаях, когда подкрепляющее угрозу насилие причиняет реальный вред здоровью потерпевшего, высказаны разные мнения. Одни ученые считают, что ч. 4 ст. 296 УК РФ предполагает причинение здоровью вреда различной степени тяжести[856]; по мнению других – она охватывает только тяжкий вред здоровью, причиненный при обстоятельствах, предусмотренных ч. 1 и 2 ст. 111 УК РФ, а при отягчающих обстоятельствах, предусмотренных ч. 3 ст. 111 УК РФ, эта норма должна вменяться по совокупности с ч. 4 ст. 296 УК РФ[857]. Представляется, что в случаях, когда угроза дополняется применением насилия, опасного для здоровья, реальное причинение тяжкого вреда здоровью выходит за рамки рассматриваемого посягательства и требует самостоятельной уголовно-правовой оценки, даже если этот вред причинен без отягчающих обстоятельств, предусмотренных ч. 3 ст. 111 УК РФ. В таком случае деяние образует совокупность преступлений, предусмотренных ч. 4 ст. 296 и п. «а» ч. 2 ст. 111 УК РФ.

§ 5. Неуважение к суду

В ч. 1 ст. 297 УК РФ преступление определено как «неуважение к суду, выразившееся в оскорблении участников судебного разбирательства», а в ч. 2 – «то же деяние, выразившееся в оскорблении судьи, присяжного заседателя или иного лица, участвующего в отправлении правосудия».

При определении непосредственного объекта преступления абсолютное большинство ученых исходят из того, что деяние посягает на честь и достоинство (либо только достоинство[858]) потерпевших, придавая им значение дополнительного объекта. Основной же объект в литературе трактуется различно. Например, В. Н. Кудрявцев таковым признавал нормальное отправление правосудия[859], В. П. Малков – интересы правосудия[860]. Подобные определения при кажущемся их различии выражают сущность одного и того же явления – правильной деятельности суда по осуществлению судебной власти в форме отправления правосудия, что выступает общим объектом для всех преступлений против правосудия, т. е. является их видовым объектом, а не непосредственным.

Более правильными представляются те определения непосредственного объекта неуважения к суду, в которых с большей или меньшей определенностью отражается неприкосновенность участников судебного разбирательства, судей, присяжных заседателей и иных лиц, участвующих в отправлении правосудия. Так, М. Н. Голоднюк[861], Л. В. Иногамова-Хегай[862], М. М. Курбанов[863], Л. В. Лобанова[864] и некоторые другие ученые в определении непосредственного объекта преступления, предусмотренного ст. 297 УК РФ, ставят акцент на авторитете суда как органа судебной власти. К этой точке зрения примыкает позиция С. Ф. Милюкова, который, определяя рассматриваемый объект преступления, к авторитету суда добавляет указание на нормальный ход судебного разбирательства. Данная позиция предпочтительнее первой, ее сторонники пытаются из совокупности общественных отношений, складывающихся в сфере отправления правосудия, выделить в качестве непосредственного объекта более узкую группу общественных отношений, на которые посягает преступление, предусмотренное ст. 297 УК РФ. Но и она, на наш взгляд, небезупречна.

Авторитет означает «общепризнанное значение, влияние»[865], т. е. признание заслуг и лидирующего положения определенного лица, группы лиц или социального института. В этом смысле авторитет суда как единственного органа, осуществляющего судебную власть, общепризнан и непререкаем. Его основанием выступает роль суда как социального института, в наибольшей мере гарантирующего объективное, справедливое решение правовых вопросов, правовых споров[866]. Нанесение оскорбления участникам судебного разбирательства, судьям, присяжным заседателям и иным лицам, участвующим в отправлении правосудия, не в состоянии подорвать авторитет суда как социального института и важнейшего звена системы юстиции страны. От этого преступления непосредственно страдает не суд, а конкретные физические лица, участвующие в рассмотрении дела или олицетворяющие правосудие (причем не вообще, а в связи с разрешением конкретного юридического спора). Посягательство на их честь и достоинство может служить лишь способом посягательства на авторитет судебной власти. Поэтому авторитет суда нельзя отрывать от чести и достоинства лиц, указанных в законе. При этом надо иметь в виду, что нанесение им оскорбления ущемляет не общечеловеческие, а профессиональные честь и достоинство, репутацию судей и иных лиц, осуществляющих правосудие, а также ряда участников судебного разбирательства (например, прокурора, эксперта, специалиста, переводчика). Профессиональные честь и достоинство, репутация выступают элементом неприкосновенности судей и иных лиц, участвующих в отправлении правосудия. На первый взгляд, сложнее также определять объект неуважения к суду в случаях, когда оскорбление направлено в отношении других участников судебного разбирательства, например потерпевшего, частного обвинителя, гражданского истца, представителя соответствующих процессуальных фигур, гражданского ответчика и др., исполняющих в суде не профессиональные, а процессуальные обязанности[867]. На наш взгляд, и при оскорблении указанных участников судебного разбирательства имеет место неуважение к суду. Следовательно, объект преступления не может меняться, коль скоро не меняется социальная направленность деяния. Речь и в этом случае должна идти о нарушении неприкосновенности личности как участника публично-правовых отношений, т. е. участника уголовного судопроизводства по уголовному делу или стороны по гражданскому либо арбитражному делу.

Таким образом, честь и достоинство указанных выше лиц является не дополнительным объектом преступления, предусмотренного ст. 297 УК РФ, а составной части такой более общей и более важной ценности, как неприкосновенность личности, исходя из особого статуса названных в законе потерпевших и осуществляемых ими функций в сфере отправления правосудия.

Резюмируя изложенное, можно сделать следующий вывод: непосредственным объектом неуважения к суду является неприкосновенность личности в части их чести, достоинства и репутации.

Объективная сторона рассматриваемого преступления определена в законе как неуважение к суду, выразившееся в оскорблении участников судебного разбирательства (ч. 1 ст. 297 УК РФ), судьи, присяжного заседателя или иного лица, участвующего в отправлении правосудия (ч. 2 статьи).

Раскрывая содержание понятия «оскорбление», практически все авторы обращались к его определению, содержавшемуся в ст. 130 УК РФ, где оно характеризовалось как унижение чести и достоинства другого лица, выраженное в неприличной форме, т. е. не соответствующей правилам поведения, вежливости, благопристойности. При этом упускается из виду, что в названной норме содержалась юридическая характеристика уголовно наказуемого оскорбления, т. е. деяния, не совпадающего по объему с понятием оскорбления в моральном и этическом смысле. Глагол «оскорбить» и производный от него глагол «оскорблять» буквально означают: «тяжело обидеть, крайне унизить»[868], «обидеть, огорчить, опечалить и раздражить словом или делом; напасть на кого, судить неправо, кривосудом»[869]. Иначе говоря, оскорбление означает высказывания и действия, вызывающие у другого лица чувство обиды. Общепринятые этические нормы вовсе не связывают это понятие с неприличной формой его выражения.

К. Маркс, говоря о соотношении клеветы и оскорбления, указывал: «Итак, что подходит под определение клеветы? Поношения, которые вменяют поносимому в вину определенные факты. Что подходит под определение оскорбления? Обвинение в определенном пороке и оскорбительные выражения общего характера. Если я скажу: “Вы украли серебряную ложку”, то я возвожу на вас клевету в понимании Codepenal. Если я скажу: “Вы – вор, у вас воровские наклонности, то я оскорбляю вас”»[870]. Очевидно, любой человек, незаслуженно названный вором, воспримет это как серьезное оскорбление, даже если при этом оценка будет дана в форме, не нарушающей допустимых рамок приличия. Поэтому уголовно-правовое определение оскорбления, содержавшееся в ст. 130 УК РФ, нельзя абсолютизировать и распространять на другие правовые нормы, тем более переносить в неправовую сферу.

Неприличная форма унижения чести и достоинства другого лица служит разграничительным признаком, по которому уголовно наказуемое деяние, нарушающее честь и достоинство частных лиц, дифференцируется от оскорбления как нарушения норм этики и морали. Не случайно ни в одной из специальных норм об оскорблении лица, участвующего в отправлении правосудия, или участников судебного разбирательства (ст. 297 УК РФ), представителя власти (ст. 317 УК РФ), военнослужащего (ст. 335 УК РФ) не предусмотрена неприличная форма совершения деяния. Само понятие неприличной формы является оценочным, поэтому его установление представляет серьезные практические трудности, особенно в период существенной либерализации этических и моральных норм межличностного общения.

В оценке неприличной формы оскорбительных высказываний есть и другая, обычно не обсуждаемая специалистами проблема – их субъективного восприятия адресатом. Установление состава оскорбления только на основе неприличной формы действия или высказываний без учета субъективного их восприятия адресатом было бы искажением идеи уголовно-правовой нормы.

В судебной практике нет единого отношения к неприличной форме выражения оценок как к признаку оскорбления судей. К. осужден за неуважение к суду по ч. 2 ст. 297 УК РФ. Отменяя приговор с направлением дела на новое судебное рассмотрение, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ указала, что под оскорблением в ст. 297 УК РФ понимаются действия, направленные на унижение чести и достоинства, выраженные в неприличной форме. Это обстоятельство в числе других должно быть выяснено при новом судебном разбирательстве[871].

Из иного понимания оскорбления исходили судебные инстанции по делу К., осужденного по ст. 176^3 УК РСФСР (оскорбление судьи, народного или присяжного заседателя). Преступление было совершено при следующих обстоятельствах. Осуществляя в качестве адвоката защиту Л. по уголовному делу в Октябрьском районном суде г. Екатеринбурга, К. в подготовительной части судебного заседания имел намерение заявить ходатайство о допуске к участию в деле общественных защитников, но не получил такой возможности, так как судья объявил о переходе к судебному следствию. Заявленный адвокатом протест был отклонен судом, и прокурору было предложено огласить обвинительное заключение. Считая это грубым нарушением уголовно-процессуальных норм, К. встал со своего места и заявил судье: «Вы – преступник». В ответ судья объявил К. предупреждение, но последний вновь встал со своего места и повторил в адрес судьи фразу: «Вы – преступник». Приговором Челябинского областного суда К. признан виновным в оскорблении судьи в связи с его деятельностью по осуществлению правосудия. Определением Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ приговор оставлен без изменения, а кассационная жалоба осужденного – без удовлетворения[872]. В данном деле оскорбление судьи никак не связывалось с его неприличной формой.

Заслуживает внимания позиция ученых, полагающих, что «неуважение к суду не исключается и в тех случаях, когда унизительная оценка квалификации, других профессиональных и нравственных качеств судьи, присяжного или арбитражного заседателя, государственного обвинителя выражена во вполне приличных словах и действиях виновного»[873]. Мнение о необязательности неприличной формы выражения оскорбительных действий или высказываний в адрес лиц, указанных в ст. 297 УК РФ, высказано И. М. Тяжковой, которая считает некорректным толковать рассматриваемую норму исходя из понятия оскорбления как преступления против чести и достоинства личности. Она пишет: «…применительно к составу “неуважение к суду” требование неприличной формы выражения оскорбления является излишним. “Неуважительная форма” предполагает нарушение моральных и этических норм, непристойные высказывания или действия, рассчитанные на унижение чести и достоинства перечисленных в законе лиц»[874]. Эта позиция поддержана Т. В. Досюковой[875].

Характеризуя объективную сторону преступления, предусмотренного ст. 297 УК РФ, нельзя обойти молчанием несоответствие между названием и текстом указанной статьи. Термин «неуважение к суду» по своему содержанию шире, чем понятие «оскорбление». Во многих зарубежных странах неуважение к суду трактуется как различные формы вмешательства в отправление правосудия[876]. Так, в соответствии с Законом Великобритании о неуважении к суду 1981 г. к ответственности привлекается лицо, вмешавшееся в отправление правосудия, независимо от того, преследовало ли цель проявить неуважение к суду посредством вмешательства в его деятельность[877].

Расхождение между названием ст. 297 УК РФ и ее диспозицией, видимо, носит не случайный характер. Скорее всего, законодатель в этой норме подразумевал не только действия, выразившиеся в оскорблении участников судебного разбирательства, судьи, присяжных заседателей и иных лиц, участвующих в отправлении правосудия, но и другие формы проявления неуважения к суду. Нужно признать, что такое понимание названия и текста анализируемой нормы не находит признания у большинства криминалистов. Так, по мнению Л. В. Лобановой, «по ст. 297 УК преследуется лишь такое неуважение к суду, которое выразилось в оскорблении судьи, присяжного заседателя или иного лица, участвующего в отправлении правосудия (ч. 2 ст. 297), либо участников судебного разбирательства (ч. 1 ст. 297)»[878]. При этом автор исходит из того, что «если бы законодатель решил возвести в ранг преступных посягательств другие формы неуважения к суду, помимо тех, которые охватываются термином “оскорбление”, он вряд ли бы прибег к указанному термину»[879]. Этот же аргумент в поддержку позиции Л. В. Лобановой использует М. М. Курбанов[880].

Изложенные доводы представляются неубедительными и противоречивыми. Если Л. В. Лобанова считает, что, использовав термин «оскорбление», законодатель тем самым исключил из объективной стороны все иные формы проявления неуважения к суду, то остается непонятным, зачем же он в названии статьи Уголовного кодекса РФ применил другой термин – «неуважение к суду». Исходя из логики автора, ничто не мешало ему назвать анализируемую норму «оскорблением судей»[881]. Неуважение означает «отсутствие должного уважения», «непочтительность»[882], а под уважением понимается «почтительное отношение, основанное на признании чьи-нибудь достоинств»[883]. Следовательно, термин «неуважение» – значительно более широкий, чем термин «оскорбление». На практике могут встретиться многообразные формы проявления неуважения к суду, не связанные непосредственно с посягательством на честь и достоинство лиц, указанных в ст. 297 УК РФ, путем нанесения им оскорбления. Некоторые из действий, признаваемых неуважением к суду, образуют административно-правой деликт или преступление. Так, неисполнение распоряжения судьи (ч. 1 ст. 17.3 КоАП РФ) или судебного пристава (ч. 2 ст. 17.2 КоАП РФ) о прекращении действий, нарушающих установленные в суде правила, составляют административные правонарушения. Нарушения же порядка в судебном заседании, а также неподчинение распоряжениям председательствующего или судебного пристава влекут применение мер процессуальной ответственности в виде предупреждения о недопустимости такого поведения, удаления из зала судебного заседания или денежного взыскания. Также процессуальным нарушением является неисполнение участниками судопроизводства их процессуальных обязанностей. Однако указанные нарушения имеют процессуальный характер лишь постольку, поскольку они не приобретают злостного характера и не являются демонстрацией неуважения к суду.

Неуважение к суду не обязательно связано с оскорблением лиц[884], участвующих в судебном разбирательстве, его формы намного разнообразнее. Однако это обстоятельство не учтено законодателем при формулировании уголовно-правового запрета. Кроме того, имеет место несоответствие между названием и содержанием нормы: первое является более широким, чем второе. Это обстоятельство необходимо устранить, адекватно отразив в норме все возможные варианты проявления неуважения к суду. Данная задача может быть решена, например, путем дополнения ст. 297 УК РФ словами: «а равно иные деяния, выражающие явное неуважение к суду и способные помешать судебному разбирательству».

Оскорбление лица, участвующего в отправлении правосудия, признается преступлением, посягающим на интересы правосудия, только благодаря тому, что оно непосредственно связано с деятельностью суда по осуществлению судебной власти. В специальной литературе особо подчеркивается связь действий, квалифицируемых как неуважение к суду, с деятельностью суда по осуществлению судебной власти.

Так, Л. В. Иногамова-Хегай обращает внимание на то, что «местом и временем совершения данного преступления могут быть соответственно только зал судебного заседания или иное помещение суда, а также процесс судебного разбирательства»[885]. Подобную позицию занимает и М. М. Курбанов, по мнению которого «оскорбление участника судебного разбирательства вне судебного процесса не может оцениваться как неуважение к суду»[886]. Если названные авторы подчеркивают связь преступления с процессуальной деятельностью суда, используя такие объективные признаки, как время и место его совершения, то М. Н. Голоднюк указывает на связь деяния с функциями потерпевших по отправлению правосудия: «Данный состав преступления имеет место в случае оскорбления указанных лиц в связи с выполнением ими функций по отправлению правосудия»[887]. Сходное мнение высказано А. С. Гореликом, который предложил в норме о неуважении к суду прямо указать на связь оскорбления с судебным разбирательством[888].

Последнее суждение представляется наиболее точным, но и оно, на наш взгляд, требует дополнения. Дело в том, что посягательством на интересы правосудия следует признавать не только оскорбление, нанесенное в связи с осуществлением функции отправления правосудия, но и нанесенное во время осуществления этой функции, даже при отсутствии субъективной связи между оскорблением и выполнением, к примеру, судьей своих функциональных обязанностей. Это понятия с различным содержанием, и законодатель их различает. К сожалению, в специальной литературе по уголовному праву соотношение между понятиями «при исполнении должностных обязанностей» и «в связи с их исполнением» раскрывается несколько односторонне, только исходя из их объема: последнее рассматривается как более широкое по отношению к первому. Деяние, совершенное «в связи», охватывает случаи посягательства вне зависимости от нахождения потерпевшего при исполнении обязанностей. В этом случае посягательство «при исполнении» толкуется как частный случай посягательства «в связи с исполнением». На самом же деле это не так. Посягательство «при исполнении» действительно может быть, а может и не быть частным случаем посягательства «в связи с исполнением». Так, лицо, осознавая, что посягает на честь и достоинство именно представителя власти, находящегося при исполнении им служебных обязанностей, наносит ему оскорбление без всякой связи с осуществлением потерпевшим властных функций по отношению к нему, т. е. без всякой личной мотивации. Честь и достоинство представителя власти поставлены под усиленную уголовно-правовую охрану и не зависят от мотивов, по которым наносится оскорбление. В целях более точной передачи смысла уголовно-правовой нормы представляется целесообразным реконструировать всю ст. 297 УК РФ, изложив ее в следующей редакции:

«Статья 297. Неуважение к суду

1. Оскорбление судьи, присяжного заседателя или иного лица, участвующего в отправлении правосудия, при исполнении или в связи с исполнением ими обязанностей по рассмотрению дела или материалов в суде, а равно иные деяния, выражающие явное неуважение к суду и способные помешать судебному разбирательству, —

наказывается…

2. Совершение деяния, указанного в части первой настоящей статьи, в отношении участника судебного разбирательства, —

наказывается…»[889].

Необходимость включения в ст. 297 УК РФ формулировки «при исполнении или в связи с исполнением» подтверждается следующим примером из судебной практики. Б. осужден по ч. 2 ст. 297 УК РФ. Преступление им совершено при следующих обстоятельствах. Находясь в суде, Б. обратился к судье О. с просьбой выдать копию решения по гражданскому делу. В ответ на данные ему разъяснения о том, когда будет составлено полное мотивированное решение и можно ли получить его копию, а также о порядке подачи кассационной жалобы, Б. оскорбил судью. Определением Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ приговор оставлен без изменения[890]. Юридическая оценка действий Б. как посягательства на неприкосновенность судьи в части его чести и достоинства является правильной исходя из общего смысла нормы о неуважении к суду. Для того чтобы этот смысл был облечен в точную словесную формулировку, и представляются необходимыми предлагаемые изменения ст. 297 УК РФ.

В литературе высказано мнение, что по букве закона ст. 297 УК РФ может применяться только при оскорблении лиц, участвующих в разбирательстве дела судом первой инстанции, поскольку «в процессуальном законе понятие “судебное разбирательство” используется лишь для обозначения центральной стадии процесса (см., например, часть третью УПК РФ). Процессуальная деятельность в других стадиях этим понятием не охватывается»[891]. Это мнение представляется не соответствующим ни уголовному, ни процессуальным законам. Так, уголовно-процессуальный закон оперирует понятием «судебное производство» (часть третья), к которому относит не только производство в суде первой инстанции (раздел IX), но и производство в других стадиях процесса (разделы X–XV). В гражданском процессе выделяются производство в суде первой инстанции (раздел II), производство в суде второй инстанции (раздел III). По сути, так же именует стадии судебного рассмотрения дела АПК РФ (разделы II и VI). Поэтому объективную сторону преступления, предусмотренного ст. 297 УК РФ, образует проявление неуважения к суду независимо от стадии и вида судопроизводства. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ от 27 февраля 2013 г. по делу Б. в определении указала: «…часть 2 ст. 297 УК РФ запрещает оскорбление судьи, участвующего в отправлении правосудия. Последнее осуществляется не только в судебном заседании, но и в иных организационно-правовых формах (подготовка судебного разбирательства, принятие процессуальных решений вне судебного заседания и т. д.)»[892].

Субъективная сторона преступления характеризуется прямым умыслом, который включает осознание того, что: а) его деяние носит оскорбительный характер и выражает явное неуважение к суду; б) оскорбление адресовано участнику судебного разбирательства, судье, присяжному заседателю или иному лицу, участвующему в отправлении правосудия; в) эти лица находились или находятся во время рассмотрения дела при исполнении своих обязанностей как участников судопроизводства или обязанностей по осуществлению судебной власти. Волевой элемент вины включает желание нанести указанным лицам оскорбление или иным образом выразить неуважение к суду.

Действия виновного образуют совокупность преступлений, если в течение одного судебного процесса в разное время были оскорблены различные участники судебного разбирательства. Так, Президиумом Верховного Суда РФ признан законным приговор Пензенского областного суда в отношении Х., который осужден за совершение трех преступлений, предусмотренных ст. 297 УК РФ. Во время допросов в судебном заседании свидетелей К. и В., а также во время выступления в судебных прениях государственного обвинителя М. он выкрикивал в их адрес оскорбительные выражения в грубой нецензурной форме[893].

В законе ничего не сказано о цели и мотиве преступления. Это дает основание некоторым криминалистам утверждать, что мотивационная окраска деяния для уголовно-правовой квалификации безразлична. «Специфика оскорбления, о котором идет речь в ст. 297 УК, – пишет Л. В. Лобанова, – состоит в том, что оно является проявлением неуважения к суду. О том, что оскорбление вершителя правосудия будет проявлением неуважения к суду, можно говорить как в том случае, когда оскорбление имеет мотивационную связь с судебным процессом, так и во всех иных ситуациях, когда подобное оскорбление нарушает порядок в суде, свидетельствует о пренебрежительном отношении к судебной процедуре. И в том, и в другом случае оскорбление судьи есть оскорбление носителя функции правосудия, а следовательно, и проявление неуважения к суду»[894]. Заключенная в приведенном высказывании идея не в полной мере соответствует ст. 297 УК РФ, но служит дополнительным аргументом в пользу предложения об изменении ее редакции.

Субъектом преступления может быть любое лицо, достигшее возраста 16 лет. Как показала практика, в указанном качестве может выступать защитник, не исключается ответственность по ст. 297 УК РФ потерпевшего, эксперта и других участников процесса.

§ 6. Клевета в отношении судьи, присяжного заседателя, прокурора, следователя, лица, производящего дознание, судебного пристава

Согласно ст. 298^1УК РФ, преступление выражается в клевете «в отношении судьи, присяжного заседателя или иного лица, участвующего в отправлении правосудия, в связи с рассмотрением дел или материалов в суде…» (ч. 1). В ч. 2 данной статьи, по сути, содержится самостоятельное деяние, которое по содержанию совпадает с преступлением, указанным в ч. 1 статьи, но отличается по кругу потерпевших – таковыми названы прокурор, следователь, лицо, производящее дознание, судебный пристав. Последнее обстоятельство, разумеется, меняет содержание субъективной составляющей преступления. Согласно закону, оно совершается в связи с производством предварительного расследования либо исполнением приговора, решения суда или иного судебного акта. В качестве квалифицирующего признака выступает обвинение в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления.

Авторы, исследовавшие состав преступления, предусмотренного ст. 298^1 (ст. 298) УК РФ, исходят из того, что его объект является единым для преступлений, предусмотренных обеими частями данной статьи. Например, по мнению В. П. Малкова, общественная опасность преступлений, предусмотренных ст. 298 УК РФ, «заключается в том, что это ведет к подрыву доверия населения к лицам, участвующим в отправлении правосудия или иной деятельности, обеспечивающей правосудие, умаляет авторитет судебной власти и правоохранительных органов страны»[895]. По сути, так же определяют объект преступления И. И. Голубов, А. А. Гулый и В. Н. Кужиков[896].

Более определенно подчеркивает единство непосредственного объекта преступлений, предусмотренных ст. 298 УК РФ, М. М. Курбанов, полагающий, что для дифференциации ответственности в зависимости от статуса потерпевшего не имеется оснований. Автор рассматривает непосредственный объект клеветы в адрес всех указанных в ст. 298 УК РФ лиц как «авторитет суда, органов прокуратуры и предварительного расследования, органов и учреждений, исполняющих приговор, решение или иные судебные акты»[897].

Противоречиво решает рассматриваемую проблему И. В. Дворянсков. С одной стороны, преступление, предусмотренное ст. 298^1 УК РФ, он относит к посягательствам на субъектную основу интересов судебной власти. При выделении этой группы преступлений автор исходит из того, что они воспрепятствуют выполнению лицами, осуществляющими правосудие, или участниками судопроизводства процессуальных функций, реализации прав и обязанностей. Исходя из этого, им делается вывод, что безопасность процессуальных субъектов является необходимым условием осуществления судебной власти[898]. Однако, определяя объект указанного преступления, И. В. Дворянсков утверждает, что им выступают «интересы судебной власти по поддержанию авторитета суда, органов прокуратуры и предварительного расследования, органов и учреждений, исполняющих приговор, решение или иные судебные акты, а также по охране чести, достоинства и репутации носителей властных процессуальных функций»[899]. Кроме того, следует заметить, что не все из указанных в уголовном законе потерпевших выполняют процессуальные функции (например, деятельность органов и учреждений, исполняющих судебные акты, регламентирована не процессуальным, а уголовно-исполнительным законодательством или законодательством об исполнительном производстве).

В предыдущем параграфе уже приводились аргументы в обоснование утверждения о том, что оскорбление и клевета в адрес лиц, указанных в ст. 298^1 УК РФ, посягают на государственную власть. Социальная направленность деяния зависит от потерпевшего: преступление, предусмотренное ч. 1 данной статьи, нарушает неприкосновенность лиц, участвующих в отправлении правосудия, в части их чести, достоинства и репутации; преступление, предусмотренное ч. 2 статьи, – неприкосновенность лиц, способствующих правосудию в решении стоящих перед ним задач, в той же части.

Подавляющее число исследователей считают, что рассматриваемое преступление, независимо от потерпевшего, указанного в законе, посягает на два непосредственных объекта. При этом основной непосредственный объект определяется некоторыми учеными как нормальная деятельность соответствующих органов (В. Д. Иванов[900], Н. Г. Иванов[901], Г. Г. Криволапов[902] и др.); как нормальное осуществление правосудия (Л. В. Иногамова-Хегай[903]); как нормальная деятельность и авторитет органов правосудия (Н. И. Ветров[904], В. А. Теплов[905]); как интересы правосудия и авторитет суда (Т. В. Кондрашова[906]). В качестве же дополнительного непосредственного объекта преступления почти все ученые называют честь и достоинство лиц, указанных в ст. 298^1 (ст. 298) УК РФ. Разновидностью этой точки зрения можно считать позицию Т. А. Кондрашовой[907], которая дополнительным объектом признает только честь лиц, участвующих в отправлении правосудия, не упоминая их достоинства, а также мнение Н. И. Ветрова[908] и А. Н. Александрова[909], которые таковым называют помимо чести и достоинства деловую репутацию лиц, участвующих в отправлении правосудия.

Разумеется, в результате клеветы в отношении лиц, участвующих в отправлении правосудия или содействующих отправлению правосудия, страдают их честь и достоинство. Однако распространение о них клеветнических измышлений затрагивает не общечеловеческие, а профессиональные честь и достоинство, которые являются одним из элементов неприкосновенности лиц, осуществляющих правосудие или содействующих его осуществлению. Именно поэтому их честь и достоинство выступают не дополнительным объектом преступления, а составной частью такой более общей и более важной ценности, как государственная власть, о чем уже говорилось ранее. Следовательно, клевету в отношении судьи, присяжного заседателя, прокурора, следователя, лица, производящего дознание, и судебного пристава нет оснований считать двухобъектным преступлением.

Во многих источниках при характеристике клеветы как общего состава или клеветы как специального состава преступления сведения указываются в качестве предмета преступления[910]. Обоснованность подобной оценки роли сведений в составе преступления вызывает сомнение, в этом случае в механизме нарушения общественных отношений оказываются два обстоятельства: потерпевший и предмет преступления. В нормах УК РФ указывается либо первый, либо второй признак. В ст. 298^1 УК РФ названы потерпевшие, следовательно, второму признаку нет места. Предмет в уголовно-правовой норме обозначается лишь тогда, когда посягательство сопряжено с воздействием на материальный предмет внешнего мира[911]. Клевета предполагает воздействие на неприкосновенность власти в части чести, достоинства и репутации ее представителей. Иначе говоря, деяние направлено не на сведения, признаваемые клеветническими, что позволило бы их воспринимать в качестве предмета преступления, а наоборот, они используются для посягательства на власть.

Не соглашаясь с мнением Е. Е. Чередниченко, которая считает клевету беспредметным преступлением (что не исключает наличие потерпевшего)[912], А. А. Арямов, также полагая, что виновный, совершая это преступление, воздействует не на клеветнические измышления, а на честь, достоинство и репутацию лица, тем не менее под предметом клеветы предлагает понимать сведения, точнее – информацию, являющуюся ложной и порочащей. В связи с этим он предлагает изменить редакцию ст. 128^1 УК РФ, вместо слова «сведения» указать слово «информация»[913]. Не вдаваясь в полемику по существу данного предложения, заметим: от такой замены роль признака не изменится, его и в таком виде нельзя будет относить к предмету преступления.

Как правило, при характеристике объективной стороны в отношении лиц, указанных в ст. 298^1 УК РФ, в литературе обычно проводится параллель со ст. 128^1 (ст. 129) УК РФ, содержащей определение клеветы как распространения заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство другого лица или подрывающих его репутацию. В законе характер клеветнических сведений определен в самой общей форме – они могут иметь различное содержание, но должны обладать двумя обязательными свойствами: быть ложными, т. е. не соответствовать действительности, и способными опорочить честь и достоинство потерпевшего или подорвать его репутацию. Эти сведения должны касаться конкретных фактов, а не сводиться к нелицеприятным оценкам.

Некоторые ученые приходят к выводу, что «клевета в ст. 298 УК РФ связывается с реализацией соответствующими должностными лицами своих полномочий в сфере судопроизводства и исполнения судебных решений»[914]. Подобное мнение не вытекает из буквы закона и ведет к необоснованному сужению сферы применения 298^1 УК РФ. Характеризуя содержание клеветнических сведений, Т. В. Кондрашова утверждает, что они «могут быть связаны как со служебной деятельностью потерпевшего, так и относиться к его поведению в быту, его биографии (например, информация об аморальном поведении потерпевшего или о совершении им в прошлом противоправных действий)»[915]. Ранее нами уже отмечалось, что вопрос о содержании клеветнических сведений в данном случае не так прост, как кажется на первый взгляд[916]. Дело в том, что в отличие от обычной клеветы (ст. 128^1 УК РФ) смысл преступления, предусмотренного ст. 298^1 УК РФ, состоит в сообщении сведений, которые не просто порочат честь и достоинство потерпевшего, а дискредитируют его как лицо, участвующее в отправлении правосудия или способствующее этому, т. е. как представителя власти. Поэтому распространяемые сведения должны быть либо связанными с указанной функцией, либо касаться таких личных недостатков, которые несовместимы с отправлением правосудия.

Указание в законе на то, что клевета совершается в связи с рассмотрением дел или материалов в суде, имеет два аспекта – объективный и субъективный. Объективная связь анализируемого преступления с деятельностью потерпевшего заключается, во-первых, в том, что распространяемые заведомо ложные сведения так или иначе касаются служебной или общественной деятельности потерпевшего, а во-вторых, в том, что сами действия виновного совершаются в связи с рассмотрением в суде конкретного дела или материала. Так, судом Ямало-Ненецкого автономного округа Б. признан виновным в том, что направленная им в газету и опубликованная там статья содержала клеветнические сведения о предвзятости рассмотрения судьей гражданского дела и вынесения решения в угоду мэра города. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ признала приговор законным и обоснованным[917]. Адвокат П., не согласный с приговором суда в отношении Г., осужденного за убийство с особой жестокостью, в кассационной жалобе в Верховный Суд РФ, наряду с доводами о необходимости отмены приговора, допустил клеветнические измышления в адрес судьи, в частности, обвинил ее в фальсификации протокола судебного заседания, указав: «Фальсифицировать доказательства таким образом не только низко, но и глупо». Санкт-Петербургский городской суд признал его виновным в преступлении, предусмотренном ст. 298 (298^1) УК РФ[918].

Следует отметить, что распространение заведомо ложных сведений относительно деятельности потерпевшего, порочащих его честь и достоинство, во всех случаях образует рассматриваемое преступление, тогда как распространение сведений относительно личных недостатков – только в том случае, когда приписываемые ему пороки и недостатки несовместимы с осуществлением или содействием в осуществлении правосудия. Если имело место распространение ложных сведений, которые по своей объективной характеристике не были способны дискредитировать, например, судью именно в этом качестве, то в случае унижения его чести и достоинства они должны квалифицироваться по ст. 128^1 УКРФ.

Распространение сведений, обидных для лица, но не касающихся конкретных фактов, не может признаваться клеветой в смысле ст. 298^1 УК РФ. В свое время А. А. Жижиленко сводил различие между оскорблением и клеветой к тому, выражает ли обидное высказывание личное унизительное мнение о ком-то (оскорбление) или оно является попыткой склонить к такому же мнению других людей (клевета). Эту позицию поддерживал А. Н. Красиков, по мнению которого «если дается общая вымышленная отрицательная оценка человека, не содержащая ложных вымышленных сведений относительно конкретного факта, то это тоже клевета»[919].

С подобным утверждением вряд ли можно согласиться, оно противоречит законодательной характеристике клеветы как распространения сведений, но не оценок. Такое же понимание клеветы воспринято современной судебной практикой. Так, Архангельским областным судом Л. был признан виновным в оскорблении судьи по ч. 2 ст. 297 УК РФ и в клевете в отношении работников районной прокуратуры по ч. 2 ст. 298 (ст. 298^1) УК РФ. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ приговор изменила, указав следующее. В сказанных в суде словах Л. о якобы сфальсифицированном в отношении него деле содержится оценка материалов последнего. Поэтому в его действиях отсутствуют признаки преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 298 (ст. 298^1) УК РФ. Они образуют преступление, предусмотренное ч. 1 ст. 297 УК РФ. Обзывая работников районной прокуратуры, виновный осознавал, что наносит им оскорбление, унижая их честь и достоинство. Такие действия подлежат квалификации по ч. 1 ст. 130 УК РФ (в настоящее время исключена из Уголовного кодекса)[920].

Как уже указывалось, объективная связь клеветы заключается также в том, что действия виновного обусловлены рассмотрением конкретного дела или материала в суде. Л. В. Иногамова-Хегай отмечает: «Обязательным признаком состава является то, что не соответствующие действительности сведения распространяются не вообще, а именно в связи с рассмотрением дела или материала в суде. При отсутствии последнего признака будет общественно опасное деяние, охватываемое общей нормой, установленной ст. 129 УК»[921]. Необходимость объективной связи клеветы с деятельностью потерпевших подчеркивает М. Н. Голоднюк, по мнению которой клеветнические сведения в отношении потерпевших распространяются «обязательно в связи с их деятельностью по осуществлению правосудия»[922].

Обстоятельством, определяющим квалификацию клеветы по ст. 298^1 УК РФ, является личная (понимаемая в широком смысле) заинтересованность виновного в исходе рассмотрения в суде дела или материалов, предварительного расследования либо исполнения приговора, решения суда или иного судебного акта. При отсутствии такой заинтересованности действия виновного подпадают под признаки ст. 128^1 УК РФ.

Под распространением сведений как признаком клеветы следует понимать сообщение третьим лицам заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство другого лица или подрывающих его репутацию. Доведение их до сведения самого потерпевшего состава клеветы не образует. Для наличия состава клеветы достаточно, чтобы указанные сведения стали достоянием хоты бы одного постороннего лица. Форма и средства распространения могут быть различными, на квалификацию содеянного они не влияют.

Преступление признается оконченным с момента сообщения постороннему лицу заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство указанных в законе лиц или подрывающих их репутацию. Для квалификации содеянного по ст. 298^1 УК РФ не имеет значения, оказало ли такое сообщение нужное для виновного воздействие на существо судебного решения, результаты предварительного расследования, исполнения приговора, решения или иного судебного акта, в исходе которых он был заинтересован.

Субъективная сторона клеветы характеризуется виной в виде прямого умысла. Ошибочным представляется утверждение отдельных авторов о том, что вина при клевете может выражаться как в прямом, так и косвенном умысле: лицо может не только желать унижения чести и достоинства потерпевшего, подорвать его репутацию, но и сознательно допускать, что это произойдет в результате распространения заведомо ложных позорящих другое лицо измышлений[923]. Подобного рода аргументы основаны на подмене психического отношения виновного к указанному в диспозиции уголовно-правовой нормы общественно опасному последствию (если оно названо в законе) отношением к социальному характеру совершаемого действия, что не входит в содержание умысла. Конструкции косвенного умысла в преступлениях с формальным составом «противоречат законодательному определению и психологической сущности» данного вида вины, при котором «сознательное допущение проецируется только на общественно опасные последствия, а не на какие-то иные объективные признаки деяния»[924].

Признак заведомой ложности распространяемых сведений, порочащих честь и достоинство лица, подрывающих его репутацию, означает, что виновный достоверно знает о ложности распространяемых сведений.

Как уже говорилось, рассматриваемое преступление во всех случаях мотивировано деятельностью потерпевшего. Поэтому указание в законе на то, что оно совершается в связи с рассмотрением дела или материалов в суде, производством предварительного расследования или исполнением приговора, решения суда или иного судебного акта, отражает субъективную связь деяния с данной деятельностью. Эта связь проявляется в постановке специальной цели либо в наличии специального мотива. Неточным является утверждение В. А. Теплова, согласно которому «виновный имеет цель унизить честь и достоинство потерпевшего. Мотивы совершения таких действий могут быть различными»[925]. Это справедливо только для клеветы, предусмотренной ст. 128^1 УК РФ. А для рассматриваемого ее вида необходимо наличие цели побудить потерпевшему к поведению, желательному для виновного.

Субъективная связь клеветы может проявляться не только в специальной цели, но и в наличии специального мотива, который может выступать ей альтернативой. Он заключается в стремлении отомстить потерпевшему из-за его деятельности.

Согласно ч. 3 ст. 298^1 УК РФ в качестве квалифицирующего признака, относящегося как к преступлению, указанному в ч. 1, так и к преступлению, описанному в ч. 2 данной статьи, выступает клевета, соединенная с обвинением лица в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления (ч. 4 и 5 ст. 15 УК РФ). Речь идет о любом по характеру преступлении, а не только по службе. Однако чаще всего распространяются сведения о совершении именно такого рода деяний. Так, супруги В. осуждены за то, что они направили в редакцию газеты «Наше время» и квалификационную коллегию судей Хабаровского края письма с заведомо ложным сообщением о том, что судья С. получила от Б. взятку и вынесла в его пользу незаконное решение. Получение взятки, в чем супруги В. безосновательно обвинили С., относится к категории тяжких преступлений, поэтому их действия правильно квалифицированы по ч. 3 ст. 298 (ст. 298^1) УК РФ.

Надо иметь в виду, что рассматриваемое деяние будет охватываться ч. 3 ст. 298^1 УК РФ только тогда, когда оно не образует заведомо ложного доноса (ч. 2 ст. 306 УК РФ). Последний, в отличие от клеветы, заключается в направлении заведомо ложного сообщения о якобы совершенном преступлении в адрес органа, обладающего правом возбудить уголовное дело. Ложный донос имеет цель инициировать уголовное преследование представителя власти. При этом некоторые ученые полагают, что для привлечения к ответственности за ложный донос необходимо сочетание ряда формальных условий: «1) было подано заявление (сообщение) в орган или должностному лицу, правомочному возбудить уголовное дело; 2) установлена личность заявителя; 3) заявитель предупрежден об ответственности за заведомо ложный донос»[926]. Изложенные требования представляются завышенными; ложный донос может быть анонимным, при котором личность заявителя не может быть установлена, а сам он не предупреждается об ответственности по ст. 306 УК РФ. В отличие от заведомо ложного доноса клевета предполагает сообщение заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство, подрывающих репутацию, любым лицом и преследует цель очернить потерпевшего в глазах его сослуживцев, родственников, знакомых и других граждан.

§ 7. Посягательство на жизнь сотрудника правоохранительного органа

В ст. 317 УК РФ преступление определено как «посягательство на жизнь сотрудника правоохранительного органа, военнослужащего, а равно их близких в целях воспрепятствования законной деятельности указанных лиц по охране общественного порядка и обеспечению общественной безопасности либо из мести за такую деятельность…».

Характеризуя рассматриваемое деяние, законодатель применил тот же прием формулирования уголовно-правовой нормы, что и в ст. 277 и 295 УК РФ, поэтому объективная сторона указанных преступлений полностью совпадает. Отличаются они объектом посягательства и потерпевшим, содержанием субъективной стороны деяния.

В литературе отмечается, что «ответственность за посягательства на безопасность власти как системы предусматривается в разделе X УК РФ, название которого точно определяет содержание родового объекта всех преступлений, предусмотренных в нем…»[927].

При определении видового объекта необходимо учитывать, что уголовный закон охраняет исполнительную власть (государственное управление) не в целом, а только ее отдельный специфический элемент – порядок управления, о чем прямо сказано в названии гл. 32 УК РФ. Последнее означает, что в основу уголовно-правовой охраны власти в данном случае поставлен нормативный характер деятельности органов государственной власти и местного самоуправления. «Таким образом, объектом преступлений, предусмотренных в гл. 32 УК, является организационная система управления, обеспечивающая функционирование исполнительной власти государства»[928].

П. В. Замосковцев, Е. А. Козельцев, М. Х. Сулайманов и некоторые другие ученые высказали мнение о том, что между органами государства и гражданами складываются отношения социального подчинения (отношения между субъектами управления и управляемыми объектами). Наряду с ними они выделяют внутрисистемные отношения, возникающие только в структуре государственного аппарата и отражающие интересы всей системы исполнительной власти сверху донизу (отношения между субъектами управления). Первые отношения терпят урон при совершении преступлений против порядка управления, вторые – должностных преступлений[929].

А. Ю. Кизилов упрекает авторов в софизме, полагая, что указанные отношения не обладают специфическим содержанием. По его мнению, в результате организующего воздействия государства на социальные системы возникают государственно-управленческие отношения, обеспечивающие стабильность и развитие всех общественных институтов, а также условия совместного существования индивидов. По целевому назначению эти отношения подразделяются на внутриорганизационные и внешние. Причинение вреда отношениям, входящим в любую из этих групп, приводит к нарушению параметров нормального функционирования управляющей системы (государственного аппарата)[930]. На наш взгляд, автор противоречит сам себе. Коль скоро выделяемые отношения подразделяются на внутриорганизационные и внешние, следовательно, они и по своему содержанию являются различными. Первые возникают в связи с формированием государственных управленческих структур, с определением основ взаимодействия между ними, распределением полномочий между работниками аппарата управления; вторые – с непосредственным воздействием на объекты, не входящие в систему управления (граждан, общественные объединения и т. д.)[931]. Из содержания этих отношений видно, что у них разное целевое назначение.

Государственное управление функционирует благодаря реализации отношений «власти – подчинения». Ю. Н. Старилов подчеркивает: «Реальность управления обеспечивается такими его качествами, как организованность, ответственность, подчиненность, сила, воля. Взятые в совокупности, они образуют новое качество – властность управления. Властность управления обусловливает возникновение организационных связей, обеспечивающих подчинение участников совместной общественной деятельности желанию субъекта управления, его господствующей воле»[932].

Особенности рассматриваемых отношений предполагают специфический механизм преступления: общественные отношения («внешние отношения») при совершении любого преступления против порядка управления нарушаются «извне», тогда как внутриорганизационные отношения – только изнутри. Следовательно, нет ни формальных, ни фактических оснований для критики позиции П. В. Замосковцева, Е. А. Козельцева, М. Х. Сулайманова.

Определяя видовой объект рассматриваемых преступлений, А. Ю. Кизилов пишет, что им являются «…общественные отношения социального подчинения, обеспечивающие нормальную деятельность государственной власти и местного самоуправления в процессе организации общественной жизни»[933]. «Социальное подчинение», о чем говорит автор, – это общественное подчинение. Такая трактовка противоречит сути отношений, складывающихся между органами управления и гражданами. Они основаны на распорядительных, административных функциях первых, обязательности исполнения их законных распоряжений и дисциплины, подчиненности – вторых. Обеспечение именно этих отношений определяет смысл и значение уголовно-правовых норм гл. 32 УК РФ.

Необоснованно сужает круг общественных отношений, охватываемых видовым объектом преступлений против порядка управления, С. А. Яковлева. Анализируя насильственные преступления против представителей власти, предусмотренные ст. 317, 318 и 321 УК РФ, она их объектом признает «урегулированную нормативными правовыми актами деятельность правоохранительных, контролирующих и иных государственных органов по охране общественного порядка и обеспечению общественной безопасности, осуществляемую представителями власти, наделенными в установленном законом порядке властными полномочиями, и военнослужащими»[934]. Видовой объект должен охватывать все преступления, интегрированные законодателем воедино, а не относиться только к какой-то одной группе из них. В этом случае можно было бы говорить о групповом объекте указанных деяний, т. е. об образовании, меньшем по объему, чем видовой, но находящемся в единой плоскости с последним.

Непосредственный объект преступлений против власти в литературе также трактуется по-разному. Все высказанные точки зрения А. Ю. Кизилов объединил в три группы, условно назвав их монистическим, интегративным и дуалистическим подходом к характеристике указанного признака состава преступления[935]. Монистический подход предполагает признание в качестве объекта преступления либо нормальную деятельность органов государственной власти[936], либо личность их представителей[937]. В рамках интегративного подхода объект преступления рассматривается как целостное образование; общественные отношения, входящие в него, характеризуют нормальную деятельность органов государственной власти и безопасность личности их представителей как единое целое[938]. Представители дуалистического подхода, к которым относит себя и А. Ю. Кизилов, выделяют два непосредственных объекта – основной и дополнительный[939].

Ни один из указанных подходов, на наш взгляд, нельзя признать обоснованным в целом. Наиболее приемлемым является признание непосредственным объектом преступления, предусмотренного ст. 317 УК РФ, личности представителя органов государственной власти или органов местного самоуправления (при этом надо заметить, что в УК РФ говорится не о представителях власти, а только об узком круге сотрудников правоохранительных органов, занятых охраной общественного порядка или обеспечением общественной безопасности). Вопреки утверждению А. Ю. Кизилова, С. А. Яковлевой и некоторых других авторов, в этом случае нет отождествления анализируемого деяния с преступлениями против личности. Ранее уже указывалось, что норма о посягательстве на жизнь сотрудника правоохранительного органа сформулирована так же, как и нормы, закрепленные в ст. 277 и 295 УК РФ. Следовательно, и подходы к определению объекта преступления должны быть одними и теми же. Поэтому в качестве объекта преступления следует признавать неприкосновенность личности сотрудника правоохранительного органа. Интересы порядка управления в этом случае не утрачивают своего уголовно-правового значения; они характеризуют особый статус потерпевших, указанных в ст. 317 УК РФ, и проявляются в осуществляемых ими функциях как сотрудников правоохранительных органов, охраняющих общественный порядок или обеспечивающих общественную безопасность. «Безопасность этих субъектов (субъектов управления. – Авт.) несет в себе свойство безопасности организационной системы управления в целом. Именно это свойство служит социально-политическим основанием для выделения отдельной группы преступлений против порядка управления, т. е. тех, которые посягают на безопасность субъектов управления как лиц, уполномоченных исполнительной властью. Указанные отношения определяют содержание непосредственных объектов преступлений, предусмотренных ст. 317, 318 и 320 УК РФ»[940].

Некоторые авторы подвергают сомнению обоснованность выделения специальной уголовно-правовой нормы, обеспечивающей безопасность личности сотрудников правоохранительных органов и военнослужащих, полагая, что в этом случае нарушается равная уголовно-правовая защита потерпевшего, указанного в статьях УК РФ о преступлениях против личности и в ст. 317 УК РФ[941]. На наш взгляд, эти сомнения беспочвенны. Субъекты управленческой деятельности не могут быть обособлены от системы государственного управления, являются их обязательным элементом. Поэтому посягательство на указанных лиц есть преступное воздействие на систему государственного управления, а не на личность. Таким образом, рассматриваемое преступление и преступления против личности отличаются в первую очередь социальной направленностью деяния: посягательство на порядок управления предполагает нарушение системы государственного управления, а посягательство на жизнь не затрагивает этого. На данном обстоятельстве основывается в том числе отграничение сопоставляемых деяний. Если посягательство на сотрудника правоохранительного органа осуществлено вне связи с его управленческой деятельностью, оно не может быть квалифицировано по ст. 317 УК РФ.

Конституционный Суд РФ в определении по жалобе П. В. Асеева, просившего признать ст. 317 УК РФ не соответствующей ст. 2, 17–19 и ч. 2 ст. 55 Конституции РФ, указал, что санкция данной статьи установлена «с учетом особой опасности действий, направленных на лишение жизни сотрудников правоохранительных органов, военнослужащих и их близких»[942].

В уголовном законе указаны лишь родовые признаки потерпевшего: сотрудник правоохранительного органа; военнослужащий; близкие указанных лиц.

Законодательство не содержит общего понятия правоохранительного органа, а в теории уголовного права по этому вопросу нет единой точки зрения. Авторы подходят либо из так называемой широкой[943] или, наоборот, его узкой трактовки[944]. И. И. Лизикова характеризует рассматриваемое понятие как комплексную категорию, аккумулирующую одновременно признаки нескольких видов специальных статусов: государственных служащих, должностных лиц, представителей власти[945].

При определении понятия «сотрудник правоохранительного органа» вряд ли целесообразно обращаться к так называемому перечневому методу. Необходимо исходить из функций органа. Так, в энциклопедическом юридическом словаре правоохранительные органы определяются как «система государственной (в большинстве случаев – исполнительной) власти, главной задачей которых является осуществление функций правоохраны непосредственно при помощи специальных форм и методов в целях обеспечения безопасности личности, общества, государства»[946]. Следовательно, при определении, относится ли тот или иной государственный орган к правоохранительным, надо исходить из его полномочий, закрепленных в соответствующем нормативном правовом акте.

В судебной практике к сотрудникам правоохранительных органов, как правило, относят: штатных сотрудников органов внутренних дел, прокуратуры, федеральной службы охраны, федеральной службы безопасности, федеральной службы исполнения наказаний, федеральной таможенной службы, федеральной службы за оборотом наркотиков и др.

Со ссылкой на Федеральный закон от 20 апреля 1995 г. № 45-ФЗ «О государственной защите судей, должностных лиц правоохранительных и контролирующих органов» В. С. Комиссаров к числу правоохранительных органов отнес и суды[947]. Этот вывод, во-первых, не вытекает из указанного Закона (он не определяет компетенции каких-либо органов, а перечисляет лиц, которым предоставляется государственная защита); во-вторых, вступает в противоречие с конституционно определенным статусом суда в современной России (ст. 118 Конституции РФ). В юридической литературе высказано мнение, что в круг потерпевших, указанных в ст. 317 УК РФ, входят сотрудники контролирующих органов, осуществляющих свою деятельность в сфере охраны общественного порядка и обеспечения общественной безопасности[948]; некоторые авторы полагают, что анализируемая уголовно-правовая норма защищает работников частных охранных организаций, содействующих правоохранительным органам в обеспечении правопорядка, участвующих в патрулировании общественных мест, оказывающих содействие в задержании преступника[949]. Данные утверждения не основаны на законе; в ст. 317 УК РФ четко назван круг потерпевших, в котором нет места ни работникам контролирующих органов, ни работникам частных охранных организаций. Случаи посягательства на жизнь указанных лиц охватываются п. «б» ч. 2 ст. 105 УК РФ.

Вторая группа потерпевших, названных в законе, – военнослужащие. В соответствии с Федеральным законом от 27 мая 1998 г. № 76-ФЗ «О статусе военнослужащего»[950] и Федеральным законом от 28 марта 1998 г. № 52-ФЗ «О воинской обязанности и военной службе»[951] военнослужащими признаются лица, проходящие службу по контракту или призыву в Вооруженных Силах РФ, во внутренних войсках МВД России, в войсках гражданской обороны, инженерно-технических и дорожно-строительных воинских формированиях, Службе внешней разведки РФ, органах федеральной службы безопасности, органах государственной охраны и федеральном органе обеспечения мобилизационной подготовки органов государственной власти РФ, воинских подразделениях федеральной противопожарной службы и создаваемых на военное время специальных формированиях. Иностранные граждане могут проходить службу только в Вооруженных Силах РФ и воинских формированиях. Согласно постановлению Пленума Верховного Суда РФ от 14 февраля 2000 г. № 9 «О некоторых вопросах применения судами законодательства о воинской обязанности, военной службе и статусе военнослужащих»[952] указанный статус сохраняется за военнослужащими, прикомандированными в установленном порядке к федеральным органам государственной власти, другим государственным органам и учреждениям, органам государственной власти субъектов РФ, международным организациям в соответствии с международными договорами РФ, государственным унитарным предприятиям, учреждениям, организациям (п. 1).

Надо иметь в виду, что военнослужащие должны быть специально привлечены к охране общественного порядка или обеспечению общественной безопасности. Это требование не относится к военнослужащим внутренних войск, входящих в систему Министерства внутренних дел РФ. Согласно ст. 2 Федерального закона от 6 февраля 1997 г. № 27-ФЗ «О внутренних войсках Министерства внутренних дел Российской Федерации»[953] на них возлагается в том числе задача по участию совместно с органами внутренних дел РФ в охране общественного порядка, обеспечения общественной безопасности и режима чрезвычайного положения.

Близкие сотрудника правоохранительного органа или военнослужащего понимаются так же, как и в других преступлениях, применительно к которым законодатель указывает этого потерпевшего. В качестве такового в ст. 317 УК РФ они упомянуты необоснованно; нет никаких ни социальных, ни правовых оснований для включения их в специальную норму, о чем подробно сказано применительно к преступлению, предусмотренному ст. 295 УК РФ.

Как уже говорилось, объективная сторона преступлений, предусмотренных ст. 277, 295 и 317 УК, сформулирована в законе идентично; по сути, не встречается различий между ними и в судебной практике[954].

Состав рассматриваемого преступления является формальным, считается оконченным с момента посягательства на сотрудника правоохранительного органа. В связи с данным обстоятельством Т., осужденный за совершение ряда преступлений, в том числе предусмотренного ст. 317 УК РФ, к наказанию в виде пожизненного лишения свободы с конфискацией имущества, обратился в Конституционный Суд РФ с просьбой признать указанную статью не соответствующей ч. 1 ст. 19, ч. 1 ст. 45 и ч. 1 ст. 46 Конституции РФ, так как она предусматривает в качестве наказания пожизненное лишение свободы независимо от того, наступила смерть потерпевшего или нет. Между тем ч. 4 ст. 66 УК РФ исключает возможность его назначения за приготовление к преступлению и покушению на преступление. Следовательно, создается неопределенность в правовом регулировании, позволяя судам по-разному решать вопрос о наказании за совершение этого преступления. Конституционный Суд РФ в определении указал, что состав преступления, предусмотренного ст. 317 УК РФ, сформулирован таким образом, что для признания его оконченным достаточно совершения виновным соответствующих действий и не требуется наступления такого общественно опасного последствия, как смерть указанных в уголовно-правовой норме лиц. «В связи с этим установление в санкции наказания в виде смертной казни или пожизненного лишения свободы уже за саму попытку лишения жизни сотрудника правоохранительного органа, военнослужащего или их близких не порождает неопределенности с точки зрения согласованности этой санкции с положением ч. 4 ст. 66 УК РФ, поскольку установленный ею запрет назначения в качестве наказания пожизненного лишения свободы относится лишь к приготовлению и покушению на особо тяжкие преступления против жизни и не касается оконченных преступлений. Следовательно, исключается возможность не только произвольной квалификации посягательства на жизнь сотрудника правоохранительного органа, военнослужащего или членов их семей по различным статьям Уголовного кодекса РФ, но и разного подхода к решению вопроса о применении к этим действиям положений ч. 4 ст. 66 УК РФ»[955].

Субъективная сторона преступления характеризуется прямым умыслом[956]. В качестве обязательного признака посягательства на жизнь сотрудника правоохранительного органа в ст. 317 УК РФ альтернативно указаны: цель – воспрепятствование законной деятельности по охране общественного порядка и обеспечению общественной безопасности; мотив – месть за такую деятельность. Отнесение этих признаков к объективной стороне преступления прямо противоречит уголовно-правовой норме; не оправдан анализ их содержания в рамках указанного элемента состава преступления и методически[957]. Последнее обстоятельство не позволяет акцентировать внимание в первую очередь на субъективной связи совершаемого посягательства с деятельностью потерпевшего.

Понятия «общественный порядок» и «общественная безопасность» толкуются по-разному; нет единства мнений по их соотношению. Так, в общей теории права констатируется, что «общественный порядок – это определенное качество (свойство) системы общественных отношений, состоящее в такой упорядоченности социальных связей, которая обеспечивает согласованность и ритмичность общественной жизни, беспрепятственное осуществление участниками общественных отношений своих прав и обязанностей и защищенность их обоснованных интересов, общественное и личное спокойствие»[958]. При этом оговаривается, что в обыденной жизни общественный порядок понимается узко – как порядок отношений в общественных местах. Такой подход условен, носит конвенциональный характер и служит прагматическим целям, направлен на уголовно-правовую и административно-правовую охрану общественного порядка в общественных местах[959].

В литературе по уголовному праву действительно нередко встречаются утверждения, что об общественном порядке можно говорить лишь применительно к общественным местам[960], другие специалисты не ограничивают рассматриваемое понятие указанным признаком[961]. Многие криминалисты воспринимают общественный порядок как урегулированные социальными нормами отношения, обеспечивающие общественное спокойствие, нравственность, безопасность общественного строя, интересы личности, собственности и другие охраняемые законом блага. Такой подход подвергается критике из-за его неконкретности. По утверждению И. Н. Даньшина, при подобной трактовке фактически любое преступление можно признать посягающим на общественный порядок[962].

По нашему мнению, общественный порядок – это система отношений, сложившихся между членами общества, которая включает в себя законодательно закрепленные правила взаимного поведения, общения и проживания. Под общественной безопасностью следует понимать состояние, при котором сохраняется общественное спокойствие, неприкосновенность личности и собственности; другими словами, это состояние, при котором нормально функционируют все институты общества. Как и общественный порядок, общественная безопасность может рассматриваться в широком и узком смысле слова. В уголовном законодательстве она отражена в первом значении, охватывает безопасность здоровья населения, нравственность и т. д. Поэтому общественный порядок входит в общественную безопасность как ее составная часть, что наглядно представлено в разделе IX УК РФ[963].

В постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 22 сентября 1989 г. № 9 «О применении судами законодательства об ответственности за посягательства на жизнь, здоровье и достоинство работников милиции, народных дружинников, а также военнослужащих в связи с выполнением ими обязанностей по охране общественного порядка» указано (п. 5): «Под исполнением обязанностей по охране общественного порядка работниками милиции, народными дружинниками, а также военнослужащими следует понимать несение ими постовой или патрульной службы на улицах и в общественных местах; поддержание порядка во время проведения демонстраций, митингов, зрелищ, спортивных соревнований и других массовых мероприятий, при ликвидации последствий аварий, общественных и стихийных бедствий; предотвращение или пресечение противоправных посягательств»[964]. Это разъяснение в целом является приемлемым и в настоящее время; хотя в нем упоминается только охрана общественного порядка, фактически речь идет и об обеспечении общественной безопасности.

Воспрепятствование охране общественного порядка или обеспечению общественной безопасности означает стремление предотвратить, прекратить, изменить деятельность сотрудника правоохранительного органа или военнослужащего либо не допустить эту деятельность в будущем. Фактическая реализация подобного желания уголовно-правового значения не имеет.

Деятельность потерпевшего должна носить законный характер, о чем прямо говорится в ст. 317 УК РФ. Другими словами, она должна соответствовать требованиям нормативных правовых актов, т. е. предоставленным лицу полномочиям и порядку их порядку их реализации. Если же имели место незаконные действия сотрудника правоохранительного органа или военнослужащего, то ответственность по указанной статье исключается. В этом случае действия виновного могут быть квалифицированы как деяние против личности либо вообще признаны необходимой обороной.

Для наличия анализируемого состава преступления не имеет значения, находился ли сотрудник правоохранительного органа, в отношении которого было совершено посягательство, на службе или он принял меры по охране общественного порядка или обеспечению общественной безопасности в неслужебное время. Г. пришел в дом к Д., где из хулиганских побуждений с целью убийства нанес удары ножом в грудь и шею. На крики о помощи вышел находившийся в доме сотрудник милиции Х., который с целью пресечения преступления Г., исполняя свои служебные обязанности по охране общественного порядка и обеспечению общественной безопасности, потребовал прекратить насильственные действия. В ответ на законные требования Г., зная, что Х. является сотрудником органов внутренних дел, нанес ему удар ножом со значительной силой в живот, пытался нанести еще удары, но потерпевший оказал активное сопротивление. Последнему причинен тяжкий вред здоровью. Осужденный просил отменить приговор в части признания его виновным по ст. 317 УК РФ, так как судом не приведено данных, свидетельствующих о том, что Х., находясь в квартире Д., выполнял служебные обязанности, связанные с охраной общественного порядка. Президиум Верховного Суда РФ признал приговор законным[965]. По делу В. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ указала, что в соответствии с законом сотрудник милиции на территории РФ независимо от занимаемой должности, места нахождения и времени обязан принимать меры к предотвращению и пресечению правонарушения. Виновный достоверно знал, что потерпевший является сотрудником милиции. При таких обстоятельствах его действия обоснованно квалифицированы по ст. 317 УК РФ[966].

Неправильное установление субъективной стороны преступления, предусмотренного ст. 317 УК РФ, может привести к ошибке в квалификации деяния. Так, Б., заведомо зная, что Ч. является сотрудником органов внутренних дел, с целью воспрепятствования его законной деятельности по охране общественного порядка и обеспечению общественной безопасности, ударил потерпевшего деревянной штакетиной. С. держал последнего, лишая его возможности оказать сопротивление. Воспользовавшись этим, Б. нанес второй удар по голове Ч. К указанным лицам присоединились Ч-ол и Ч-он и стали наносить удары руками и ногами в различные части тела. Потерпевшему были причинены тяжкие телесные повреждения. Ч. был обнаружен на месте происшествия и доставлен в больницу, где была оказана своевременная медицинская помощь, благодаря чему он остался жив.

Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ, рассмотрев дело по кассационному представлению прокурора и кассационным жалобам осужденных, в кассационном определении указала: «…доказательства наличия… прямого умысла на лишение жизни сотрудника милиции Ч. в приговоре не приведены. Не представлены они и органами предварительного следствия… Имеющиеся в приговоре доказательства свидетельствуют об умышленном причинении тяжкого и средней тяжести вреда здоровью… Ч. в связи с исполнением им своих должностных обязанностей». По указанным причинам действия виновных со ст. 317 УК РФ переквалифицированы на ст. 318 УК РФ[967].

Субъект преступления – лицо, достигшее 16-летнего возраста. Действия лица в возрасте от 14 до 16 лет, совершившего посягательство на жизнь сотрудника правоохранительного органа, подлежат квалификации по п. «б» ч. 2 ст. 105 УК РФ.

В литературе высказаны предложения по совершенствованию редакции ст. 317 УК РФ. Так, С. А. Яковлева считает необходимым анализируемую норму изложить следующим образом:

«Статья 317. Убийство представителя власти или военнослужащего

Убийство представителя власти, военнослужащего, а равно их близких в целях воспрепятствования законной деятельности указанных лиц по охране общественного порядка или обеспечению общественной безопасности либо из мести за такую деятельность —

наказывается…»[968].

Как видно из предлагаемого варианта редакции ст. 317 УК РФ, автор расширяет круг потерпевших, вместо сотрудника правоохранительного органа предлагает считать таковым представителя власти, при этом никаким образом не объясняет свою позицию, что уже само по себе снижает ценность сделанного предложения. К тому же, указывая на потерпевшего как на представителя власти, она тем не менее связывает преступление, как и действующая уголовно-правовая норма, с деятельностью по охране общественного порядка и обеспечению общественной безопасности. Учитывая понятие представителя власти, данное в примечании к ст. 318 УК РФ, подобное предложение ничего кроме сложностей в применении уголовного закона не даст. Сохранение в норме указания на такого потерпевшего, как близкий сотрудника правоохранительного органа или военнослужащего, ничем не обусловлено.

А. М. Романова предлагает дополнить ст. 317 УК РФ двумя квалифицирующими признаками: совершение преступления группой лиц по предварительному сговору или организованной группой; с применением оружия либо предметов, используемых в качестве оружия[969]. Это предложение поддерживает Н. А. Егиазарян[970].

На наш взгляд, в таком дополнении уголовного закона нет необходимости, более того, его реализация нарушает принципы формирования квалифицированных составов преступлений, в частности такого, как «нехарактерность оцениваемого более опасного варианта преступного поведения для большинства деяний, зафиксированных в основном составе. Иначе говоря, обстоятельства, которым придается статус квалифицирующих признаков, не должны быть нормой для большинства преступлений с основным составом»[971].

В судебной практике не встретилось ни одного дела о посягательстве на жизнь сотрудника правоохранительного органа или военнослужащего, совершенного без оружия или предметов, используемых в качестве оружия, да и в целом представить такую ситуацию достаточно сложно. Таким образом, наличие оружия (встречается чаще) или соответствующих предметов (встречаются в единичных случаях) является нормой для основного состава преступления, предусмотренного ст. 317 УК РФ, и в связи с этим нет оснований признавать его квалифицирующим признаком.

Применительно же к такому квалифицирующему признаку, как совершение преступления группой лиц по предварительному сговору или организованной группой, игнорируется требование о типичности преступного поведения[972], т. е. распространенности обстоятельства для отражаемого в квалифицированном составе вида преступления[973]. По исследованной нами судебной практике встретилось лишь два уголовных дела, по которым преступление было совершено группой лиц по предварительному сговору; организованная группа по указанной категории дел вообще не встречалась. Поэтому данное обстоятельство не может быть признано квалифицирующим признаком преступления, предусмотренного ст. 317 УК РФ.

С учетом ранее сделанных замечаний ст. 317 УК РФ можно изложить следующим образом:

«Статья 317. Причинение вреда здоровью или убийство сотрудника правоохранительного органа или военнослужащего

1. Умышленное причинение вреда здоровью сотруднику правоохранительного органа или военнослужащему в целях воспрепятствования их законной деятельности по обеспечению общественной безопасности или из мести за такую деятельность, —

наказывается…

2. Убийство сотрудника правоохранительного органа или военнослужащего, совершенное в тех же целях или по тому же мотиву, —

наказывается…».

В предлагаемой редакции нормы упоминание о деятельности по охране общественного порядка является излишним, поскольку, как указывалось, общественная безопасность как более широкое по объему понятие полностью охватывает первое.

§ 8. Применение насилия в отношении представителя власти

Частью 1 ст. 318 УК РФ предусмотрена уголовная ответственность за применение насилия, не опасного для жизни или здоровья, либо угрозу применения насилия в отношении представителя власти или его близких в связи с исполнением им своих должностных обязанностей; ч. 2 этой статьи – за применение насилия, опасного для жизни или здоровья, в отношении указанных лиц.

По объекту рассматриваемого преступления, как и по объекту посягательства на жизнь сотрудника правоохранительного органа, по сути, высказаны одни и те же мнения: таковым признается деятельность органов власти; здоровье личности; телесная неприкосновенность представителей власти и их близких; отношения, обеспечивающие нормальную деятельность государственного аппарата в правоохранительной и контролирующей сферах, а также обеспечивающие здоровье и телесную неприкосновенность представителей власти и их близких, и др.[974]

Непосредственным объектом преступления, предусмотренного ст. 318 УК РФ, выступает безопасность представителя власти. В связи с этим трудно согласиться с Ю. А. Красиковым, относящим безопасность указанного лица и его близкого к дополнительному объекту преступления наряду с такими ценностями, как их здоровье и телесная неприкосновенность[975]. Во-первых, нет никаких оснований признавать безопасность представителя власти дополнительным объектом: виновный, посягая на безопасность потерпевшего, тем самым и нарушает порядок функционирования государственного управления, а не наоборот – нарушая названный порядок, причиняет вред представителю власти. Во-вторых, безопасность личности – по объему более широкое понятие, чем здоровье и телесная неприкосновенность, последние входят в первое полностью. Следовательно, их выделение является излишним.

Сложную конструкцию непосредственного объекта рассматриваемого преступления представляет С. А. Яковлева. В качестве непосредственного объекта она предлагает, как и многие другие авторы, признавать общественные отношения, обеспечивающие нормальную (законную) государственно-управленческую деятельность органов власти, а дополнительный непосредственный объект дифференцирует в зависимости от ряда обстоятельств. В случае применения насилия, не опасного для жизни или здоровья, а также в случаях применения насилия, опасного для здоровья представителей власти и их близких, по ее мнению, терпят урон общественные отношения, обеспечивающие здоровье либо физическую или психическую неприкосновенность. При применении насилия, опасного для жизни, а также совершения насильственных действий, опасных для жизни, вред причиняется безопасности жизни[976]. Предлагаемый подход ничего нового, по сути, не содержит. Обращает на себя внимание лишь то, что, во-первых, здоровье называется наряду с физической и психической неприкосновенностью без учета объема указанных понятий и их соотношения; во-вторых, применительно к здоровью объектом преступления оно признается как таковое, тогда как применительно к жизни речь идет о ее безопасности.

Согласно ст. 318 УК РФ потерпевшим является представитель власти или его близкие. Понятие представителя власти дано в примечании к указанной статье: «Представителем власти… признается должностное лицо правоохранительного или контролирующего органа, а также иное должностное лицо, наделенное в установленном законом порядке распорядительными полномочиями в отношении лиц, не находящихся от него в служебной зависимости»[977]. Таким образом, законодатель выделяет три группы представителей власти:

1) должностные лица правоохранительных органов;

2) должностные лица контролирующих органов;

3) иные должностные лица, обладающие распорядительными полномочиями в отношении других лиц, не являющихся их подчиненными.

Понятие должностного лица содержится в примечании к ст. 285 УК РФ, в котором говорится: «Должностными лицами… признаются лица, постоянно, временно или по специальному полномочию осуществляющие функции представителя власти либо выполняющие организационно-распорядительные, административно-хозяйственные функции в государственных органах, органах местного самоуправления, государственных и муниципальных учреждениях, государственных корпорациях, а также в Вооруженных Силах Российской Федерации, других войсках и воинских формированиях Российской Федерации»[978].

Как явствует из приведенных определений, представитель власти всегда является должностным лицом. И в этом смысле примечание к ст. 318 УК РФ не вносит полной ясности в определение круга потерпевших, хотя содержит указание на признаки, которые позволяют путем толкования определить лиц, признаваемых потерпевшими. «В правоприменительной деятельности недопустимо ни расширение, ни сужение круга субъектов охраняемых отношений, поскольку это связано с нарушением компетенции законодателя»[979]. Последний в упоминаемом примечании называет два обстоятельства, исходя из которых, на наш взгляд, можно выявить характеристику потерпевшего от преступления, предусмотренного ст. 318 УК РФ: 1) представитель власти; 2) его принадлежность к правоохранительным, контролирующим или иным органам власти.

В литературе выделяются функции, признаки либо правомочия представителя власти[980]. Полномочия указанного лица являются распорядительными. Именно это обстоятельство, во-первых, непосредственно подчеркивается законодателем, когда дается характеристика «иных должностных лиц», во-вторых, вытекает из сущности государственного управления, порядок которого охраняется уголовным законом[981].

Представитель власти – должностное лицо правоохранительного, контролирующего или иного органа власти. Первые понимаются так же, как и в преступлении, предусмотренном ст. 317 УК РФ. Ко вторым относятся государственные органы, основная функция которых состоит в контроле за соблюдением законности в конкретной сфере: защиты прав потребителей, миграционной, налоговой, санитарно-эпидемиологической, страховой, экологической и др. Исходя из п. 3 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 16 октября 2009 г. № 19 «О судебной практике по делам о злоупотреблении должностными полномочиями или о превышении должностных полномочий»[982], можно заключить, что иным должностным лицом, наделенным в установленном законом порядке распорядительными полномочиями в отношении лиц, не находящихся от него в служебной зависимости, следует считать должностных лиц законодательных или исполнительных органов власти, органов местного самоуправления, обладающих правом принимать решения, обязательные для исполнения не персонифицированным или конкретно не определенным кругом граждан, а также организаций независимо от их ведомственной принадлежности.

А. В. Бриллиантов и П. С. Яни в связи с указанным разъяснением постановления Пленума Верховного Суда РФ пишут: «Существенное отличие этого определения от понятия представителя власти, содержащегося в примечании к ст. 318 УК РФ, состоит в том, что в уголовном законе к представителям власти отнесены, во-первых, должностные лица правоохранительного или контролирующего органа без всяких оговорок относительно наличия у них распорядительных полномочий в отношении не подчиненных им лиц и, во-вторых, должностные лица, хотя и наделенные в установленном законом порядке распорядительными полномочиями в отношении лиц, не находящихся от них служебной зависимости, но не являющиеся должностными лицами правоохранительного или контролирующего органа. Таким образом, данное Пленумом определение точнее содержащегося в примечании к ст. 318 УК в том, что исключает из круга представителей власти, работающих в правоохранительных или контролирующих органах, тех должностных лиц, которые в отношении неподчиненных им лиц не обладают ни распорядительными полномочиями, ни правом принимать решения, обязательные для исполнения гражданами, организациями и т. д.»[983].

Все указанные в постановлении Пленума Верховного Суда РФ категории представителей власти: 1) обладают правом требовать определенного поведения; 2) наделены распорядительными полномочиями, в соответствии с которыми могут принимать решения, обязательные для физических лиц и организаций; 3) имеют право совершать действия, порождающие правовые последствия; 4) могут применять меры государственного принуждения. Наиболее полный перечень таких лиц дан в Федеральном законе от 24 апреля 1995 г. № 45-ФЗ «О государственной защите судей, должностных лиц, правоохранительных и контролирующих органов»[984].

В теории уголовного права возник вопрос о возможности признать потерпевшим лицо, осуществлявшее функции представителя власти по специальному полномочию, т. е. в тех случаях, когда лицо осуществляло функции представителя власти, возложенные на него законом, иным нормативным правовым актом, приказом или распоряжением вышестоящего должностного лица либо правомочным на то органом или должностным лицом (п. 6 постановления Пленума Верховного Суда РФ «О судебной практике по делам о злоупотреблении должностными полномочиями или о превышении должностных полномочий»). Таким образом, особенностью этой категории представителей власти является то, что они, выполняя указанные функции в течение определенного времени или однократно либо совмещая с основной работой, не зачисляются на государственную службу, оставаясь работниками соответствующих предприятий, организаций, учреждений. Представителями власти такие лица могут быть признаны только в период исполнения ими возложенных на них функций. В связи с этим одни ученые ограничивают рассматриваемое понятие только должностными лицами государственных или муниципальных органов[985], другие полагают, что оно охватывает и лиц, выполняющих функции по специальному полномочию[986]. На наш взгляд, позиция вторых предпочтительнее. Представитель власти, исполняющий соответствующие функции по специальному полномочию, фактически и юридически в соответствии с примечанием к ст. 285 УК РФ является таковым и признается должностным лицом.

Сложнее обстоит дело с отнесением к потерпевшим от преступления, предусмотренного ст. 318 УК РФ, представителей общественных организаций. В литературе указывается, что круг потерпевших в составах преступлений против порядка управления должен быть расширен за счет представителей общественных формирований, поскольку в ряде случаев лицо, обладающее всеми признаками представителя власти, может и не являться государственным служащим[987]. На наш взгляд, данные лица могут признаваться таковыми, если: 1) выполняемые ими обязанности относятся к властным функциям; 2) эти обязанности выполняются по специальному полномочию; 3) вред им причинен в связи с реализацией указанных функций.

Близкие представителя власти понимаются так же, как и в других случаях, предусмотренных УК РФ (ст. 105, 295 и 296). В качестве потерпевшего, как уже указывалось, они названы в законе необоснованно.

Объективная сторона преступления, предусмотренного ст. 318 УК РФ, характеризуется применением насилия, не опасного для жизни или здоровья, либо угрозой применения насилия. Понятие насилия не содержится в уголовном законодательстве, в теории уголовного права оно относится к числу дискуссионных. Надо заметить, что на протяжении веков законодательная и теоретическая характеристики, а также его формы значительно изменились[988].

В ст. 318 УК РФ речь идет о физическом насилии в отношении представителя власти (его близких). Его сущность в науке уголовного права раскрывается по-разному: одни авторы считают, что «физическое насилие – это характеристика не только направленности действия, но в большей мере – его вредного результата»[989]; другие выделяют его фактические и юридические признаки[990]; третьи различают физическое насилие и насильственные действия, видя отличие между ними в наличии или отсутствии последствий[991]; четвертые насилие отождествляют с нападением[992]; пятые вид насилия (физическое или психическое) связывают со способом воздействия на человека, полагая, что первому из них свойственен только энергетический способ[993], и др. В литературе рассматриваются способы собственно физического насилия (механический, физический, химический, биологический)[994].

Не ставя цели анализа указанных и других позиций, отметим, что все они имеют право на существование, ни одно из них нельзя признать ошибочным, каждый из них раскрывает рассматриваемое понятие с какой-либо одной стороны, позволяя оттенить то существенное, что свойственно физическому насилию. На их основе можно заключить: природа человека как таковая предполагает, что физическое насилие как деяние или как способ совершения преступления (от роли в составе преступления сущность не меняется) выражается в воздействии на телесную сферу (биологическую подструктуру) потерпевшего, причиняющем физическую боль, вред здоровью или жизни[995].

Содержание насилия в ст. 318 УК РФ конкретизировано – оно должно быть не опасным для жизни или здоровья. Согласно п. 21 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 27 декабря 2002 г. № 29 «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое» под указанным насилием понимаются побои или совершение иных насильственных действий, связанных с причинением потерпевшему физической боли либо с ограничением свободы (связывание рук, применение наручников, оставление в закрытом помещении и др.)[996].

По приговору Брянского областного суда П. признан виновным в совершении преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 318 УК РФ. Оставляя приговор без изменения, а кассационный протест прокурора без удовлетворения, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ отметила, что потерпевшему С. нанесен удар кулаком, который не повлек причинения вреда здоровью. При таких обстоятельствах судом действия квалифицированы правильно[997].

Как уже указывалось, угроза предполагает информационное воздействие на потерпевшего. Информационность предопределяет ее персонифицированность. Другими словами, она должна иметь конкретного адресата, изменения поведения которого добивается угрожающий, а первый способен воспринимать угрозу (в противном случае исключено воздействие на психику человека).

Содержание угрозы в законе не конкретизировано. Она не упоминается и в ч. 2 ст. 318 УК РФ. Следовательно, содержание угрозы в преступлении, предусмотренном ч. 1 данной статьи, ничем не ограничено, оно может охватывать высказывание намерений лишить жизни, причинить любой тяжести вред здоровью, уничтожить или повредить имущество и т. д. Заметим, что в ст. 296 УК РФ законодатель дал закрытый перечень видов угрозы, что, как отмечалось, в литературе обоснованно подверглось обстоятельной критике.

Угроза применить насилие полностью охватывается ч. 1 ст. 318 УК РФ, и дополнительной квалификации по ст. 119 УК РФ не требуется.

Преступление считается оконченным с момента применения насилия или с момента высказанной об этом угрозы.

Субъективная сторона характеризуется прямым умыслом. В качестве ее обязательных признаков выступают: цель совершения преступления – воспрепятствовать исполнению представителем власти должностных обязанностей; мотив – месть за их исполнение[998]. Не согласуется с законодательным определением мотива преступления утверждение С. В. Максимова о том, что насильственные действия в отношении представителя власти могут быть совершены при наличии «любого мотива для применения насилия (угрозы насилия), обусловленного исполнением представителем власти своих должностных обязанностей (месть, корысть, стремление уйти от ответственности или облегчить совершение другого преступления и др.)»[999].

В уголовном законе отражена субъективная связь рассматриваемого насилия в отношении представителя власти (его близких) законной служебной деятельностью последнего словосочетанием «в связи с исполнением им своих должностных обязанностей». Последнее шире понятия «при исполнении должностных обязанностей», о котором говорится, например, в ст. 319 УК РФ. Понятием «в связи с исполнением должностных обязанностей» охватывается применение насилия как во время исполнения указанных обязанностей, так и тогда, когда в момент насильственных действий потерпевший непосредственно не исполняет их. Разрыв во времени между исполнением представителем власти обязанностей и применением в отношении него (его близких) физического или психического насилия не имеет значения для квалификации преступления.

Так, отклоняя протест прокурора, считавшего, что действия Д. по ст. 318 УК РФ квалифицированы неправильно, так как сотрудник милиции В. не находился при исполнении служебных обязанностей, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ в определении обоснованно указала, что для юридической оценки деяния не имеет значения, находился ли работник милиции на дежурстве или же по своей инициативе принял меры к пресечению преступления[1000].

Насилие, обусловленное незаконными действиями представителя власти, не образует состава рассматриваемого преступления. З., его жена, брат и мать в легкой степени опьянения ожидали прибытие электропоезда. Работники милиции К-ов и К-ой в нарушение действующего законодательства, содержащего исчерпывающий перечень оснований для проверки документов, потребовали предъявить удостоверения личности, а затем предложили пройти с ними в отдел внутренних дел. К-ов замахнулся на З. резиновой дубинкой. В ответ на это последний повалил милиционера на землю. Нецензурных выражений, оскорблений в адрес сотрудников милиции он не высказывал.

Органами предварительного расследования З. был обвинен в совершении преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 318 УК РФ. Ростовский областной суд оправдал его за отсутствием состава преступления. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ отклонила кассационный протест прокурора, указав, что ответственность по ст. 318 УК РФ наступает тогда, когда насилие является противодействием законной деятельности представителя власти, в том числе работников милиции по охране общественного порядка. В этом же случае действия К-ова и К-ого были незаконными[1001].

Некоторые авторы рассматриваемую связь относят к объективной стороне преступления[1002]. Так, С. В. Максимов подчеркивает: «Обязательным элементом объективной стороны деяния, ответственность за которое установлена в ч. 1 ст. 318, является связь между насилием (угрозой насилия) в отношении представителя власти (его близкого) и исполнением первым своих должностных обязанностей»[1003]. В связи с этим А. Ю. Кизилов обоснованно пишет: «…связь деяния, предусмотренного ст. 318 УК, и законной деятельности потерпевшего опосредуется и формируется в сознании конкретного индивида. Она будет налицо, если умысел на совершение насильственных действий в отношении представителя власти вызван у виновного упомянутой деятельностью, которая либо имела место в прошлом, либо осуществляется в настоящем, либо произойдет в будущем. Субъективный характер связи предполагает также возможность квалификации содеянного по ст. 318 УК, если посягательство совершается безотносительно к конкретной личности представителя власти, просто в силу неприязни виновного к служащим тех или иных государственных органов, сформировавшейся, скажем, под влиянием установок криминальной субкультуры»[1004].

Субъект преступления, предусмотренного ст. 318 УК РФ, общий – лицо, достигшее возраста 16 лет. Лицо в возрасте от 14 до 16 лет в случае применения насилия в отношении представителя власти или его близких, в результате которого причинен тяжкий или средней тяжести вред здоровью, несет ответственность по ст. 111 и 112 УК РФ.

В судебной практике возник вопрос о возможности идеальной совокупности преступлений, предусмотренных ч. 1 ст. 318 и ст. 319 УК РФ[1005]. Так, П. был признан виновным в насильственных действиях против представителя власти и его оскорблении (нецензурная брань оскорбительного содержания). Согласно материалам дела указанные действия совершил в отношении одного потерпевшего, в течение короткого промежутка времени. Санкт-Петербургский городской суд обоснованно исключил из обвинения П. указание на его осуждение по ст. 319 УК РФ. Совершение насильственных действий в отношении представителя власти и его оскорбление носили непрерывный и взаимосвязанный характер, поэтому их юридическая оценка по указанной статье является излишней[1006].

Ответственность за рассматриваемое преступление дифференцирована в зависимости от вида насилия. В ч. 2 ст. 318 УК РФ указан квалифицирующий признак в виде насилия, опасного для жизни или здоровья. Согласно п. 21 постановления Пленума Верховного Суда РФ «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое» под указанным насилием следует понимать такое насилие, которое повлекло причинение тяжкого и средней тяжести вреда здоровью, а также причинение легкого вреда здоровью, вызвавшего кратковременное расстройство здоровья или незначительную стойкую утрату общей трудоспособности. В этом же постановлении Пленума Верховного Суда РФ применительно к разбою рекомендовано судам признавать насилием, опасным для жизни или здоровья, действия, которые хотя и не причинили вред здоровью потерпевшего, но в момент применения создавали реальную опасность для жизни или здоровья. Это толкование рассматриваемого признака приемлемо и для трактовки квалифицирующего признака преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 318 УК РФ.

Причинение вреда любой тяжести охватывается ч. 2 ст. 318 УК РФ и дополнительной квалификации по статьям о преступлениях против личности не требуется. Вместе с тем при наличии обстоятельств, указанных в ч. 2 и 3 ст. 111 УК РФ, имеет место совокупность преступлений: применение насилия в отношении представителя власти и квалифицированный вид умышленного причинения тяжкого вреда здоровью.

В литературе высказаны предложения по изменению редакции ст. 318 УК РФ. Так, А. Ю. Кизилов считает целесообразным представить содержащуюся в ней норму в следующем виде:

«Статья 318. Нарушение нормальной деятельности представителя власти

1. Угроза убийством, применением насилия, уничтожением или повреждением имущества либо причинением вреда иным правоохраняемым интересам представителя власти или его близких в связи с исполнением им своих должностных обязанностей —

наказывается…

2. Применение насилия, не опасного для жизни и здоровья, в отношении лиц, указанных в ч. 1 настоящей статьи, в связи с исполнением представителем власти своих должностных обязанностей —

наказывается…

3. Деяние, указанное в части первой или второй настоящей статьи, совершенное:

а) группой лиц или группой лиц по предварительному сговору;

б) организованной группой, —

наказывается…

4. Применение насилия, опасного для жизни или здоровья, в отношении представителя власти или его близких в связи с исполнением должностных обязанностей —

наказывается…».

На наш взгляд, заслуживает поддержки раздельное указание угрозы и реального применения насилия, поскольку данные деяния отличаются между собой как по существу совершаемого преступления, так и по степени его общественной опасности. Заметим, что С. А. Яковлева вообще предлагает норме об угрозе посвятить самостоятельную статью с совпадающим, по сути, содержанием[1007]. Несомненно положительным является расширение содержание угрозы, что позволит признавать преступными не менее опасные виды угроз, чем по действующей редакции ч. 1 ст. 318 УК РФ. Вместе с тем некоторые обстоятельства, предлагаемые А. Ю. Кизиловым, являются неприемлемыми. Так, позиция законодателя, употребившего в словосочетании «жизни или здоровья» разделительный союз «или» предпочтительнее, тем более что и сам автор в ч. 4 предлагаемой статьи также использует этот союз. Кроме того, безосновательным выглядит указание в ч. 3 квалифицирующих признаков. Каких-либо эмпирических данных в работе не приводится, да и вряд ли это преступление может совершаться, например, группой лиц. Как уже указывалось, нет ни социальных, ни правовых оснований в качестве потерпевших считать близких представителя власти.

С. А. Яковлева характер насилия, применяемого в отношении представителя власти, дифференцирует на три вида и указывает их в отдельных частях ст. 318 УК РФ: часть 1 – насилие, не опасное для жизни и здоровья (допускается та же ошибка, что и А. Ю. Кизиловым); часть 2 – насилие, опасное для здоровья; часть 3 – насилие, опасное для жизни[1008]. Подобная конкретизация не вызывается ни научной, ни практической потребностью.

По нашему мнению, в суброгации нуждается лишь редакция ч. 1 ст. 318 УК РФ. В ней надо оставить только такой вид насилия в отношении представителя власти, как угроза, изложив ее таким образом:

«1. Угроза убийством, насилием, уничтожением или повреждением имущества либо нарушением иных прав и законных интересов представителя власти в связи с исполнением своих должностных обязанностей —

наказывается…».

Следовательно, ч. 2 ст. 318 УК РФ можно представить в следующем виде:

«2. Применение насилия, не опасного для жизни или здоровья представителя власти в связи с исполнением им своих должностных обязанностей —

наказывается…».

Часть 3 данной статьи сформулирована корректно и, на наш взгляд, может быть оставлена в прежнем виде.

§ 9. Оскорбление представителя власти

В ст. 319 УК РФ преступление сформулировано следующим образом: «Публичное оскорбление представителя власти при исполнении им своих должностных обязанностей или в связи с их исполнением».

Объект рассматриваемого преступления в целом совпадает с аналогичным элементом состава преступления, предусмотренного ст. 318 УК РФ. Таковым признается неприкосновенность представителя власти в части его чести и достоинства. Следует заметить, что его репутация ст. 319 УК РФ не обеспечивается. Характеристика потерпевшего дана при анализе применения насилия в отношении представителя власти (ст. 318 УК РФ).

Уголовный кодекс РФ, в отличие от УК РСФСР 1960 г. (ст. 192), не содержит специальную норму, предусматривающую уголовную ответственность за оскорбление лиц, осуществляющих предварительное расследование, поэтому подобного рода действия в отношении них также охватываются ст. 319 УК РФ. Г-ин, находясь в здании районного суда, куда был доставлен в связи с решением вопроса о продлении в отношении него меры пресечения в виде заключения под стражу, стал оскорблять следователя районного отдела внутренних дел Ф., бросать в него своими тапками, а потом обнажил половые органы, сопровождая все это нецензурной бранью. Г. был признан виновным в совершении преступления, предусмотренного ст. 319 УК РФ[1009].

Публичное оскорбление представителя власти, являющегося участником судебного разбирательства (прокурора, выступающего в качестве государственного обвинителя), в литературе рекомендуется квалифицировать одновременно по ч. 1 ст. 297 и ст. 319 УК РФ[1010]. Эта рекомендация не соответствует соотношению норм, содержащихся в указанных статьях, как конкурирующих. Поэтому идеальная совокупность преступлений исключается по определению. В указанном случае деяние охватывается ст. 297 УК РФ, так как в ней закреплена норма, в которой в качестве потерпевшего непосредственно указан участник судебного разбирательства, каковым является государственный обвинитель.

Объективная сторона характеризуется публичным оскорблением представителя власти. В литературе доминирующим является подход, согласно которому одним из признаков оскорбления признается его неприличная форма[1011]. Так, А. А. Энгельгардт пишет: «Оскорбление должно быть… выраженным в неприличной форме, которая определяется судом в каждом конкретном случае на основе норм морали…»[1012]. Аналогичного мнения придерживается Б. В. Коробейников[1013]. При этом некоторые авторы, как и при характеристике преступления, предусмотренного ст. 297 УК РФ, ссылаются на ст. 130 УК РФ, в которой давалось понятие оскорбления как преступления против личности. «Статья 319 является специальной нормой по отношению к ст. 130 УК РФ, в которой дается базовое понятие оскорбления», – отмечает В. Ф. Цепелев. Далее автор продолжает: «В законе говорится об унижении чести и достоинства человека, выраженном в неприличной форме»[1014].

Если быть точным, то в ст. 319 УК РФ нет указания на неприличную форму, оно действительно имелось в ст. 130 УК РФ, которая в настоящее время исключена из Уголовного кодекса. Однако вопрос совершенно в другом. Как уже указывалось при анализе преступления, предусмотренного ст. 297 УК РФ, законодатель в нормах, предусматривающих ответственность за оскорбление специального потерпевшего, не использует термин «неприличная форма». Например, в ч. 1 ст. 336 УК РФ говорится: «оскорбление одним военнослужащим другого…»; в ч. 2 этой же статьи сказано: «оскорбление подчиненным начальника, а равно начальником подчиненного…». Думается, это сделано не случайно, причем такой подход имел место и в прежних Уголовных кодексах России.

Как писал А. А. Пионтковский, «объект оскорбления личности составляет чувство личного достоинства… человека как члена… общества»[1015]. Применительно же, например, к унижению чести и достоинства одним военнослужащим другого оскорбление «не может считаться частным делом этих военнослужащих. Если оскорбленный находился при исполнении воинских обязанностей, то, следовательно, оскорбитель посягнул и на его служебную деятельность. Если же оскорбитель находился при исполнении обязанностей военной службы, то он своим поведением нарушил воинские обязанности. Следовательно, в обоих случаях имеется нарушение воинского долга, военной дисциплины»[1016]. Другими словами, объектом преступления в этом случае выступает не личность потерпевшего как таковая, а «закрепленный в уставах порядок взаимоотношений между военнослужащими, составной частью которого является порядок соблюдения их воинской чести и уважения личного достоинства»[1017]. Общественные отношения, характеризующие указанный порядок, могут быть нарушены и деянием, которое не будет отличать неприличная форма[1018].

Оскорбление – это унижение чести, личного и профессионального достоинства представителя власти, т. е. отрицательная оценка личности последнего[1019], дискредитация ее в глазах общественности. Оно может быть нанесено как в устной форме, так и совершено путем действия (плевок в лицо, нанесение пощечины, закидывание помидорами, сырыми яйцами и т. д.).

Абсолютное большинство ученых считают, что оскорбление может совершаться только путем действия. В то же время высказывалось мнение, что оно может быть нанесено и путем бездействия. Так, А. А. Жижиленко утверждал, что оскорбить потерпевшего можно, например, проигнорировав его приветствие, демонстративно отказавшись подать руку либо снять головной убор в кабинете[1020]. Это мнение впоследствии было поддержано Л. Н. Сугачевым, полагавшим, что виновный, не действуя определенным образом, может нанести ущерб достоинству другого человека[1021]. Однако такой подход к оценке формы деяния при оскорблении был обоснованно подвергнут критике. Обобщенно суть доводов сводилась к следующему: бездействие, как бы обидным ни было для потерпевшего, оскорблением в уголовно-правовом смысле не является[1022].

Ответственность по ст. 319 УК РФ наступает лишь в случае публичного оскорбления представителя власти. «Публичность оскорбления означает, что оно было совершено в присутствии многих лиц (например, выкрикивание оскорбительных слов на улице) или такое оскорбление доводится до сведения многих лиц (например, путем вывешивания в доступных для граждан местах листовок, заявлений, содержащих оскорбления представителей власти)»[1023]. Указанное количество лиц как признак, характеризующий публичность оскорбления, является завышенным. Для признания наличия рассматриваемого преступления достаточно присутствия третьего лица, при этом не имеет значения, является ли оно частным лицом (например, прохожим) или, скажем, сослуживцем потерпевшего. Умаления авторитета органа власти не требуется, закон охраняет неприкосновенность представителя власти в части его чести и достоинства.

В связи с этим вызывает сомнение обоснованность позиции Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ по делу Г. Последний по приговору мирового судьи был признан виновным в совершении преступления при следующих обстоятельствах. Находясь в состоянии алкогольного опьянения, он в дежурной части медицинского вытрезвителя УВД г. Альметьевска в присутствии санитарки М. и фельдшера этого вытрезвителя Т. оскорблял грубой нецензурной бранью младшего лейтенанта милиции Х., находившегося в форменной одежде при исполнении служебных обязанностей и оформлявшего учетную документацию для помещения Г. в палату для вытрезвления. Приговором Альметьевского городского суда приговор мирового судьи изменен в части назначенного наказания. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда Республики Татарстан приговор Альметьевского суда также изменила, смягчив наказание по ст. 319 УК РФ. Президиум Верховного суда Республики Татарстан кассационное определение оставил без изменения. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ все судебные решению по делу о преступлении, предусмотренном ст. 319 УК РФ, отменила, а дело прекратила за отсутствием состава преступления. В определении Судебной коллегии говорится: «По смыслу… уголовного закона публичными могут признаваться такие оскорбления, которые заведомо высказываются в присутствии многих лиц с целью либо нарушения нормальной деятельности органов власти, либо ущемления их авторитета, равно унижения чести и достоинства конкретного представителя власти… Как видно из приговора, оскорбления в виде грубой нецензурной брани в адрес сотрудника милиции Х. высказаны осужденным, находившимся в состоянии алкогольного опьянения, в помещении медицинского вытрезвителя лишь в присутствии М. – санитарки медицинского вытрезвителя и Т. – фельдшера того же вытрезвителя, при отсутствии там других лиц. В приговоре не приведены объективные данные, свидетельствующие о том, что Г., высказывая оскорбления, унижающие честь и достоинство потерпевшего, желал сделать их достоянием многих лиц с указанной выше целью… При таких обстоятельствах в действиях Г. отсутствует признак публичности, что исключает его ответственность по ст. 319 УК РФ»[1024].

На наш взгляд, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ, во-первых, неверно истолковала объект преступления, предусмотренного ст. 319 УК РФ, признавая таковым нормальную деятельность органов власти, ущемления их авторитета. Во-вторых, ссылка на отсутствие «многих лиц», как уже отмечалось, не вытекает из закона; последний не содержит ограничений и по принадлежности по службе или работе к тому же органу власти, что и потерпевший. В литературе обоснованно отмечается, что оскорбление может быть совершено и в присутствии коллег потерпевшего[1025]. Более того, признак публичности имеется и тогда, когда виновный унижает честь и достоинство сразу нескольких представителей власти. В-третьих, деяние совершалось при исполнении представителем власти своих служебных обязанностей, в этом случае цели, указанные в определении Судебной коллегии, не входят в число признаков рассматриваемого преступления. «…Для состава оскорбления представителя власти не будет иметь значения мотивация оскорбления, если оно нанесено в период исполнения должностных обязанностей»[1026].

По другому делу Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ признала публичный характер оскорбления, нанесенного в присутствии представителя власти. М., являясь следователем по особо важным делам, находилась в изоляторе временного содержания (ИВС), чтобы предъявить Ж. обвинение по расследуемому ею делу. В следственной комнате Ж. в присутствии сотрудников ИВС Б., Г., Д. и С., также являющихся представителями власти, стал оскорблять М. Квалификация действий виновного по ст. 319 УК РФ признана правильной[1027].

Публичность как признак оскорбления представителя власти предполагает:

1) публичное совершение самих оскорбительных действий, т. е. в общественных местах, с использованием средств массовой информации, в присутствии хотя бы одного постороннего человека, в том числе и коллеги потерпевшего;

2) доведение до сведения информации, унижающей честь и достоинство представителя власти (например, оскорбительные надписи или тексты, произведенные в общественных местах).

Выделяются два вида оскорбления представителя власти – непосредственное и заочное. Применительно к последнему из них в литературе названо дополнительное условие, при наличии которого может наступить ответственность по ст. 319 УК РФ: расчет виновного на то, что информация о нанесенном оскорблении будет передана потерпевшему[1028]. Е. А. Сухарев выделял третий вид оскорбления – посредственное, к которому относил случаи, когда нарушение объекта преступления осуществляется путем циничного и грубого обращения с близкими представителя власти. Другими словами, виновный унижает честь и достоинство последних, желая таким образом оскорбить представителя власти[1029]. На наш взгляд, не всякое посредственное оскорбление подпадает под признаки преступления, предусмотренного ст. 319 УК РФ. Оно будет признаваться унижением чести и достоинства представителя власти тогда, когда, во-первых, это фактически имело место, и во-вторых, отвечает дополнительному условию, характеризующему заочное оскорбление. По сути, оно таким и является. В связи с этим будет иметь место административный деликт (в отношении близких) и указанное преступление (в отношении представителя власти).

Субъективная связь деяния в преступлении, предусмотренном ст. 319 УК РФ, в законе обозначена так же, как и в других преступлениях против порядка управления (ст. 317, 318 УК РФ): оно должно быть совершено в связи с исполнением представителем власти своих должностных обязанностей. Содержание указанного признака рассмотрено при анализе преступления, предусмотренного ст. 318 УК РФ.

Субъективная сторона характеризуется прямым умыслом. При оскорблении в связи с исполнением представителем власти должностных обязанностей обязательными признаками выступают цель и мотив преступления.

Субъект преступления общий – физическое, вменяемое лицо, достигшее возраста 16 лет.

В судебной практике встречаются случаи, когда виновный одновременно и оскорбляет представителя власти, и применяет в отношении него насилие. При таких обстоятельствах содеянное охватывается нормой, предусматривающей ответственность за наиболее тяжкое преступление. Г-н в ходе проведения следственного действия предпринял попытку уничтожения вещественных доказательств. Его действия были пресечены участковым уполномоченным Г-овым. В ответ на это виновный стал оскорблять последнего, выражаться в его адрес нецензурной бранью, а затем нанес удар пальцем в глаз. Г. осужден по ч. 1 ст. 318 УК РФ. Судебной коллегией по уголовным делам Верховного Суда РФ приговор признан законным[1030]. Таким образом, оценка действиям виновного была дана исходя из более тяжкого преступления.

На практике может иметь место реальная совокупность преступлений, предусмотренных ст. 318 и 319 УК РФ, совершенных в любой последовательности. Так, А. публично оскорбил представителя власти при исполнении им своих служебных обязанностей, а затем применил в отношении него насилие, опасное для жизни или здоровья. Оспаривая квалификацию, в надзорной жалобе он указал, что суд излишне квалифицировал его действия по ст. 319 УК РФ. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ оставила приговор без изменения, указав, что насилие в отношении потерпевшего виновный совершил после того, как публично его оскорбил[1031].

В. стал публично, в присутствии свидетеля оскорблять прибывшего по вызову на место происшествия сотрудника милиции О. Когда последний пытался задержать хулигана, тот ударил его ножом в область грудной клетки. Суд обоснованно признал в содеянном наличие совокупности преступлений, предусмотренных ст. 317 и 319 УК РФ[1032].

Глава III

УГОЛОВНО-ПРАВОВАЯ ОХРАНА ПРЕЗИДЕНТА РФ: КОНЦЕПТУАЛЬНЫЕ ОСНОВЫ И ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ (в порядке постановки проблемы)

§ 1. Социальная обусловленность уголовно-правовой охраны главы государства

Нормы об охране главы государства, по сути, имеют те же основы, что и нормы об охране власти вообще. При этом следует иметь в виду, что общественные отношения, характеризующие главу государства как олицетворение страны внутри нее и за рубежом, несомненно более ценны, чем отношения, характеризующие, скажем, государственный порядок управления. Посягательств на этот объект в принципе не может быть много, хотя, как показывает мировой опыт, исключать их нельзя[1033]. Глава государства, взятый сам по себе, как таковой, обладает социальной ценностью, предопределяющей необходимость его самостоятельной уголовно-правовой охраны, как это было в дореволюционной России и как это сделано в настоящее время, в отличие от России, в абсолютном большинстве стран мира (см. соответствующие главы работы).

В конституционном праве главой государства принято считать высшее должностное лицо или государственный орган, юридически занимающее высшее место в системе органов власти[1034]. Б. С. Эбзеев отмечает, что «действующая Конституция определила статус Президента в качестве главы государства, а не “высшего должностного лица и главы исполнительной власти”, как это было на начальном этапе российской президентуры, что, в свою очередь, повлекло изменение его места и роли в механизме государственной власти, обновление функций и полномочий, характера взаимоотношений с парламентом, правительством и т. п.»[1035]. Ему принадлежит право представлять государство во внутригосударственных, в межгосударственных и международных отношениях. «Глава государства – это его внешний представитель внутри и вне страны и вместе с тем символ единства нации (народа) и государства. Он может быть главой государства номинально или реально. Однако в условиях любого политического кризиса, когда остальные государственные органы по тем или иным причинам не в состоянии управлять страной, именно глава государства призван найти выход из сложившейся ситуации, являясь своего рода резервом государственной власти»[1036].

Юридическая форма главы государства различна. Например, из Средневековья пришли такие ее единоличные формы, как монарх и президент. Встречаются коллегиальные органы, выступающие в качестве рассматриваемого государственного института, а также государственные органы, не являющиеся таковыми, но фактически исполняющие функции главы государства наряду с другими функциями[1037].

Согласно ст. 80 Конституции РФ главой государства является Президент[1038]. Это обстоятельство обусловило наделение его «полномочиями, обеспечивающими единство государственной власти, устойчивость системы управления государственными делами, согласованное функционирование ветвей власти в условиях конституционного разделения властей»[1039].

В указанной же статье в общем виде определен конституционно-правовой статус главы государства. Президент объявлен гарантом Конституции Российской Федерации. Как гарант, он обладает обширными полномочиями: назначает выборы Государственной Думы; распускает Государственную Думу; назначает референдум; вносит законопроекты в Государственную Думу; подписывает и обнародует федеральные законы; обращается к Федеральному Собранию с ежегодными посланиями о положении в стране, об основных направлениях внутренней и внешней политики государства (ст. 84 Конституции РФ)[1040]. Глава государства выступает гарантом прав и свобод человека и гражданина. Другими словами, Президент ответственен за создание условий, обеспечивающих фактическую реализацию и всестороннюю охрану прав и свобод всех и каждого[1041]. Примечательно, что в присяге Президента, произносимой при вступлении им в должность, выделена указанная правозащитная функция: «Клянусь… уважать и охранять права и свободы человека и гражданина…» (ст. 82 Конституции РФ)[1042].

По сути, нет ни одного субъективного права или свободы человека и гражданина, в реализации которого у Президента не было бы возможности принять участие. Он направляет деятельность всего государственного аппарата по их обеспечению, оперативно реагирует на нарушения, принимает необходимые меры для восстановления нарушенных прав и свобод. В этих целях Конституцией РФ ему предоставлено право, например, приостанавливать действие актов органов исполнительной власти субъектов Российской Федерации в случае их противоречия Конституции РФ и федеральным законам, международным обязательствам России или нарушения прав и свобод человека и гражданина до решения вопроса судом (ч. 2 ст. 85); использовать вето (ч. 3 ст. 107)[1043]; вводить на территории РФ или в отдельных ее частях чрезвычайное положение, когда необходимо защитить права и свободы личности (ст. 88); и др.

Президент располагает специальным аппаратом, выполняющим функции, связанные с защитой указанных прав и свобод: Совет при Президенте по содействию развитию институтов гражданского общества по правам человека; Управление по работе с обращениями граждан; Управление по обеспечению конституционных прав граждан и др.

Глава государства принимает меры по охране суверенитета Российской Федерации, ее независимости и государственной целостности, что непосредственно вытекает из ч. 3 ст. 4 Конституции РФ. «Территориальная целостность – это сохранение суверенитета государства над имеющейся у него территорией. <…> Неприкосновенность территории государства – это ее защищенность от любых попыток захвата со стороны иностранных государств»[1044].

Обширны полномочия Президента в области обеспечения согласованного функционирования и взаимодействия органов государственной власти. По мнению О. Е. Кутафина, в этом случае речь идет не обо всех, а только о подчиненных непосредственно главе государства органах исполнительной власти (например, Министерство обороны РФ)[1045]. Иное толкование данной функции нарушало бы принцип независимости законодательных органов и суда.

В соответствии с ч. 3 ст. 80 Конституции РФ Президент определяет основные направления внутренней и внешней политики государства.

Эти и другие функции свидетельствуют, что глава государства, избираемый в результате всенародного голосования, занимает самостоятельное и главенствующее положение в системе органов государственной власти. Причем в Конституции РФ он назван первым, до Федерального Собрания – представительного и законодательного органа Российской Федерации, Правительства РФ, осуществляющего исполнительную власть, и судебной власти, реализуемой посредством конституционного, гражданского, административного и уголовного судопроизводства.

Таким образом, при совершении преступления против главы государства имеет место посягательство на основы конституционного строя России. В этом случае может сложиться впечатление, что выделение в качестве самостоятельного объекта уголовно-правовой охраны Президента страны излишне, дублирует уже имеющиеся уголовно-правовые нормы. Но это далеко не так. В гл. 29 «Преступления против основ конституционного строя и безопасности государства» УК РФ, по сути, лишь ст. 277 охватывает посягательство на личную неприкосновенность главы государства. При этом обращает на себя внимание, что ответственность по данной статье не дифференцируется в зависимости от конституционно-правового статуса потерпевшего – в один ряд поставлены как Президент страны, так и иные государственные и общественные деятели (см. анализ этого преступления), хотя институт главы государства – особый, олицетворяемый с самим государством. Общественная опасность посягательства на него неизмерима с общественной опасностью деяния, совершаемого в отношении других государственных и общественных деятелей. Между тем уголовно-правовая репрессия не может быть уравнительной, «не должно быть одномасштабного, усредненного подхода к различным категориям преступлений и преступников»[1046].

Общественная опасность составляет важнейшее социальное свойство преступления. В законодательстве она отражается одним из трех способов:

1) указанием на объект преступления;

2) закреплением вреда, причиняемого деянием;

3) сочетанием в формулировке нормы как объекта уголовно-правовой охраны, так и преступных последствий.

При самостоятельной криминализации деяний против главы государства может быть использован любой из указанных приемов законодательной техники. Однако, так или иначе, объект уголовно-правовой охраны будет учтен во всех специальных нормах, посвященных защите Президента страны средствами уголовного права, тем самым будет подчеркиваться и особая общественная опасность посягательств на него. Эта опасность не зависит от правовой оценки его законом, она отражает объективное свойство деяния, но становится свойством преступления после такой оценки, поэтому квалификация посягательства на главу государства, скажем, по ст. 277 УК РФ не будет учитывать фактическую опасность содеянного. Именно в том числе и в связи с этим необходима самостоятельная криминализация деяний, посягающих на Президента страны.

Как уже указывалось, уголовно-правовая норма должна быть социально обусловлена. Это предопределено тем, что «общество основывается не на законе… Наоборот, закон должен основываться на обществе, он должен быть выражением его общих, вытекающих из данного материального способа производства, интересов и потребностей, в противоположность произволу отдельного индивидуума»[1047]. В данном случае указанная обусловленность в первую очередь находит подтверждение в социальной значимости объекта уголовно-правовой охраны, а следовательно, в общественной опасности посягательств на него.

Глава 29 УК РФ содержит лишь одну норму, направленную на защиту главы государства. Поэтому действующий Уголовный кодекс не обеспечивает уголовно-правовую охрану иных интересов главы государства, например чести, достоинства и т. д. Квалификация подобного рода деяний по нормам о преступлениях против личности не будет учитывать их социальную направленность и мотивацию, иначе говоря, субъективную составляющую, что также убеждает в целесообразности дополнения УК РФ главой о преступлениях против Президента страны.

В пользу сказанного свидетельствует и наличие в Конституции РФ специальной нормы о неприкосновенности главы государства (ст. 91). В конституционно-правовой литературе выделяются два ее аспекта: во-первых, как гарантия деятельности. «Эта гарантия выходит за рамки общих принципов неприкосновенности личности, установленных Конституцией (ст. 22 и 23), носит публично-правовой характер и призвана обеспечить повышенную охрану Президента в силу осуществляемых им государственных функций. Президента нельзя привлечь к уголовной и административной ответственности, подвергнуть обыску, досмотру, иным мерам принудительного характера. Неприкосновенность Президента не ограничивается личной неприкосновенностью. Она распространяется на занимаемые им жилые и служебные помещения, используемые личные и служебные транспортные средства, средства связи, принадлежащие ему документы, вещи»[1048].

Во-вторых, неприкосновенность рассматривается как запрет физического или психического воздействия на главу государства. С. А. Авакьян, например, пишет: его неприкосновенность означает, что «никто не может применить в отношении Президента физического или психического насилия»[1049]. Данное обстоятельство представляется очень важным, оно непосредственно указывает на необходимость самостоятельной уголовно-правовой зашиты главы государства.

В литературе подчеркивается двойственная правовая природа конституционных норм: с одной стороны, они регулируют общественные отношения, которые входят исключительно в предмет конституционного права как отрасли законодательства; с другой стороны – регламентируют отношения, являющиеся базовыми, главными для других отраслей права[1050]. В связи с последним утверждением в уголовном праве о соотношении с конституционным правом высказаны два достаточно близких мнения:

1) Конституция РФ является базой для уголовного законодательства[1051]; в этом случае Основной закон страны признается актом, содержащим общие принципы уголовно-правового регулирования[1052, главные принципы уголовной политики[1053], поэтому учитываются законодателем, которым конституционные положения «конкретизируются в уголовном законе»[1054]. Некоторые авторы утверждают, что Конституция РФ сама содержит отдельные уголовно-правовые нормы[1055], с чем вряд ли можно согласиться;

2) Конституция РФ признается основой, источником уголовного законодательства[1056].

Кроме того, надо иметь в виду, что Конституция РФ как источник уголовного права в литературе рассматривается, во-первых, в материальном смысле; в этом случае берется во внимание вся совокупность экономических, политических, идеологических, социальных и иных оснований, оправдывающих существование уголовно-правовых норм.[1057]. Во-вторых, она толкуется в формальном, т. е. в собственном смысле; в этом случае имеется в виду непосредственное применение норм Конституции РФ при рассмотрении уголовных дел[1058.

Изложенное выше показывает, насколько сложен и неоднозначно воспринимаем в теории уголовного права вопрос о соотношении конституционного и уголовного права, но при этом оно нисколько не подрывает утверждения о необходимости самостоятельной уголовно-правовой защиты главы государства. Конституция РФ как акт высшей юридической силы имеет политическое, нравственное и иное содержание. В конституционно-правовой литературе выделяются политические функции Конституции РФ[1059; утверждается, что она закрепляет цели для национального права, содержит общеправовое целеполагание, базовые для всех отраслей права ценности[1060]; выступает «научно-политической предпосылкой развития уголовного законодательства»[1061].

Значение Конституции РФ как идеологического документа подчеркивает С. А. Авакьян[1062].

Таким образом, Конституция РФ, провозгласив неприкосновенность главы государства, по сути, поставила перед отраслями российского законодательства задачу обеспечить ее соответствующими правовыми средствами, в том числе и мерами уголовно-правового характера. В. Е. Бондаренко подчеркивает, что основанием уголовно-правовой охраны выступает наличие урегулированных позитивными отраслями права общественных отношений, терпящих урон от общественно опасных посягательств. Правовой фактор, каковым в рассматриваемом случае является конституционно-правовая норма о неприкосновенности главы государства, автором включается в объективное основание такой охраны[1063].

И, наконец, еще одно обстоятельство, о котором необходимо упомянуть, обосновывая необходимость самостоятельной криминализации деяний, посягающих на неприкосновенность Президента страны – крайне редкое (единичное) применение соответствующих норм на практике. Подрывает ли оно сделанный вывод? Применительно к подобного рода ситуациям в отношении других, уже имеющихся уголовно-правовых норм А. И. Коробеев пишет: «Действительно, некоторые уголовно-правовые нормы предусматривают ответственность за деяния, крайне редко встречающиеся в жизни. Но они могут служить гарантией соблюдения конституционных принципов и положений либо вытекать из международных соглашений, в которых участвует Россия… Неприменение данных норм на практике не может исключить право на существование их в законе. Круг уголовно-правовых норм с заведомо низкой применяемостью на практике в перспективе, видимо, будет даже расширяться…

<…> Учитывая исключительно важный характер охраняемых общественных отношений, следует признать вполне оправданным стремление законодателя обеспечить возможно более полную защиту конституционных прав граждан, распространив ее и на те случаи, когда вероятность их нарушения является небольшой. Отсюда представляется обоснованным не только дальнейшее сохранение в уголовном законодательстве подобных норм, но и до известных пределов увеличение их числа»[1064].

§ 2. Теоретическая модель норм об охране главы государства

Прежде чем представить модель уголовно-правовых норм, имеющих специальную цель охраны Президента страны, необходимо, на наш взгляд, решить как минимум три проблемы:

1) о месте этих норм в системе Особенной части УК РФ;

2) о круге социальных ценностей, подлежащих самостоятельной уголовно-правовой охране;

3) о наборе криминообразующих признаков в конкретных составах преступлений.

Как показало исследование законодательства зарубежных стран, в уголовном праве не существует единого подхода к расположению норм об ответственности за посягательства на главу государства. В какой-то степени решение того или иного законодателя может быть обусловлено рядом обстоятельств: системой органов власти и местом в них главы государства, общей архитектоникой уголовного кодекса, традицией и др.

Особенная часть УК РФ в целом уже сложилась исходя из особенностей родовых и видовых объектов преступлений, которые ранжированы в ее разделах и главах[1065. «Последовательность расположения указанных групп преступлений в системе Особенной части уголовного права определяется иерархией (степенью значимости) соответствующих ценностей (благ, интересов), охраняемых уголовным законом. В связи с этим определенный порядок распределения преступлений по их объектам (от наиболее опасных к менее опасным) не является раз и навсегда устоявшимся, а зависит от официально существующей в данном обществе оценки соответствующих ценностей, производной от социально-политических, экономических, национальных и культурно-нравственных основ общества»[1066]. Таким образом, при определении места конструируемых норм надо исходить из той системы ценностей, которые уже поставлены под охрану Уголовного кодекса РФ. Кроме того, необходимо иметь в виду, что классификация в законодательстве – это не только доктринальная, но и неоспоримая прикладная ценность, выражающаяся в гносеологическом потенциале данного приема юридической техники[1067].

Как отмечалось, нормы о преступлениях против главы государства в некоторых постсоветских странах, как правило, указаны в главе о преступлениях против порядка управления; в законодательстве англосаксонской правовой системы, стран Азиатско-Тихоокеанского региона, исламского права и т. д. имеется их существенный разброс в рамках системы Особенной части уголовного законодательства. Сам по себе, взятый изолированно, подобного рода прием расположения норм в системе Особенной части, по сути, не говорит ни о чем: он может восприниматься как положительно, так и отрицательно, поскольку в этом случае необходимо оценивать весь массив законодательства, а не отдельно взятые уголовно-правовые нормы.

Институт главы государства по Конституции РФ отнесен к основам его конституционного строя. Следовательно, опыт постсоветских стран для российского уголовного законодательства является неприемлемым. Нормы, обеспечивающие неприкосновенность Президента страны, в главе о преступлениях против порядка управления будут чужеродными, не будут согласованы с видовым объектом посягательств, исходя из которого сформирована гл. 32 УК РФ.

На первый взгляд, указанные нормы могут войти в гл. 29 УК РФ, содержащую нормы о преступлениях против основ конституционного строя и безопасности государства. Включение их в данную главу в целом не нарушает принципа классификации норм Особенной части УК, но является нецелесообразным по ряду причин. Во-первых, в какой-то степени оно может нарушить логику указанной главы, во-вторых – и это, пожалуй, основное – затушует специфику уголовно-правовых норм, специальной целью которых является обеспечение неприкосновенности главы государства.

Таким образом, лучше всего создать специальную главу, которую расположить сразу после гл. 29 «Преступления против основ конституционного строя и безопасности государства» УК РФ, назвав ее «Преступления против главы государства – Президента Российской Федерации».

Согласно законодательству зарубежных стран, под уголовно-правовую защиту поставлен различный круг социальных ценностей. Как уже говорилось, в ряде стран ограничиваются охраной жизни и здоровья главы государства, в других к указанным социальным ценностям добавляются его честь и достоинство, в третьих – собственность и т. д. По нашему мнению, посягательства на собственность и некоторые другие интересы не затрагивают и не могут затронуть конституционные основы власти, следовательно, они не могут быть объектом специальной уголовно-правовой охраны в рамках обеспечения неприкосновенности главы государства. При их совершении достаточен уже имеющийся потенциал средств Уголовного кодекса РФ. Под уголовно-правовую охрану необходимо поставить жизнь, здоровье, личную свободу, честь и достоинство, т. е. тот набор интересов Президента страны, нарушение которых безусловно может оказать негативное воздействие на основы власти, закрепленные в Конституции РФ.

Более сложным является вопрос о выборе криминообразующих признаков конкретных составов преступлений. Это объясняется по крайней мере двумя моментами. Во-первых, самой сутью указанных признаков, являющихся комплексными, синтезированными; в их основе лежит, с одной стороны, учение о составе преступления, с другой – теория криминализации как метод уголовно-правовой политики.

В юридической литературе под рассматриваемым признаком предлагается понимать признак состава преступления, относящийся к одному из его элементов, который служит основным для конструирования состава преступления в процессе криминализации и отграничивает преступление от непреступного деяния либо смежные (сходные) преступления друг от друга. Такой признак выступает базовым, именно от него зависит наличие или отсутствие конкретного состава преступления. Криминообразующий признак всегда указан в диспозиции уголовно-правовой нормы. Важнейшим его свойством является способность отражать общественную опасность криминализируемого деяния. Именно по данному свойству следует проводить разграничение между криминообразующими и иными признаками, характеризующими деяние.

С известной долей условности их можно подразделить на объективные и субъективные, постоянные и переменные, позитивные и негативные; вместе с тем к ним неприменимо деление на обязательные и факультативные. Такие признаки не могут являться факультативными, поскольку они всегда учитываются в процессе квалификации как неотъемлемые юридически значимые свойства преступления[1068].

Рассматриваемые признаки, «характеризующие объективные и субъективные свойства криминализируемых деяний и подлежащие учету в процессе законотворческой деятельности с целью создания оптимальных моделей уголовно-правовых норм»[1069], должны быть положены в основу норм об охране главы государства.

Таким образом, необходимость закрепления конкретного признака в качестве криминообразующего обусловлена объективными характеристиками общественной опасности, которая с неизбежностью распространяется на само деяние, объявляемое преступным.

Вторая проблема обусловлена тем, что нормы об охране главы государства будут специальными, т. е. будут находиться в конкуренции с другими нормами уголовного права. Причем могут иметь место несколько видов конкуренции, в первую очередь общей и специальной нормы, специальных норм[1070]. Первый вид конкуренции обусловлен тем, что нормами гл. 16 и 17 УК РФ уже охраняются жизнь, здоровье, свобода, честь и достоинство личности. Следовательно, при создании специальных норм необходимо учитывать данное обстоятельство, формулировать их таким образом, чтобы в них более полно и точно проявилась правовая природа преступления. Это достигается за счет того, что в специальной норме отражаются все характеристики общей нормы и в то же время ей придаются свойства, которые позволяют выделить ее из последней. В противном случае эти нормы сольются, будет невозможно их различать.

При конкуренции общей и специальной нормы имеет место различие по объему. Если первые в качестве потерпевшего предполагают общего потерпевшего, то вторые – специального (главу государства). Чаще всего (но совсем не обязательно) в специальной норме предусматривается более строгая ответственность, чем в общей. В рассматриваемом случае это в полной мере соответствует не только правилам законодательной техники, но и необходимости дифференциации уголовной ответственности, особой значимости и опасности криминализируемых деяний.

Дополнение Уголовного кодекса РФ специальной главой, содержащей нормы об ответственности за преступления против главы государства, неизбежно приведет к специальной конкуренции первых с нормами гл. 29, 31 и 32 УК РФ, которые предусматривают ответственность за посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля (ст. 277), посягательство на жизнь лица, осуществляющего правосудие или производство предварительного расследования (ст. 295), угрозу или насильственные действия в связи с осуществлением правосудия или производством предварительного расследования (ст. 296), посягательство на жизнь сотрудника правоохранительного органа (ст. 317) и др. Это обстоятельство также необходимо учитывать при конструировании указанных норм.

Криминообразующим признаком рассматриваемых норм, исходя из предлагаемого названия новой главы, следует признавать только специального потерпевшего – Президента страны. В уголовном законодательстве некоторых зарубежных стран, наряду с главой государства, как уже указывалось, охраняются интересы и других лиц – руководителя высшего законодательного органа страны, главы правительства, руководителей судов, органов прокуратуры, уполномоченного по правам человека и его представителей, руководителя Счетной палаты, «иных политических должностных лиц» и т. д. На наш взгляд, в российском уголовном праве нецелесообразно расширять круг потерпевших и включать их в специальные нормы об ответственности за посягательства против главы государства, и не потому, что это вступает в противоречие с названием главы, а потому, что это не вызывается необходимостью. Интересы указанных и других лиц обеспечиваются повышенной уголовно-правовой охраной в рамках уже действующих уголовно-правовых норм.

Достаточно сложным для решения является вопрос о признании в качестве криминообразующего признака обстоятельств, характеризующих субъективную связь содеянного, скажем, только с конституционно-правовым статусом потерпевшего как главы государства, или необходимо ее увязать с деятельностью потерпевшего на посту Президента страны. Другими словами, следует ли такими признаками считать цель и мотив совершения преступления, отражаемые в законе, как правило, формулой «в связи…»?

По нашему мнению, исходя из статуса главы государства, закрепленного в Конституции РФ, его места в системе государственной власти, выполняемых функций, наконец, олицетворения института президентства в стране и за рубежом с самим государством для криминализации деяния достаточным является сам факт его направленности против указанного лица. При таком подходе будет обеспечиваться принцип вины (субъективного вменения) и в том случае, если деяние совершается по личным мотивам, поскольку все равно вред причиняется конституционным основам власти в стране, что осознается лицом и в указанной ситуации.

Разумеется, при описании конкретного деяния в основу его криминализации могут быть положены и другие обстоятельства, отражающие специфические особенности преступления, например признак публичности в клевете на главу государства.

Сказанное в полной мере относится и к дифференциации ответственности за преступления против главы государства. Выделение квалифицированных составов преступления возможно только в случае, если выделяемый квалифицирующий признак отвечает соответствующему статусу: полностью или частично не входит в признаки основного состава преступления, однозначно влияет на повышение общественной опасности деяния и т. д. Социальные основания квалифицирующего признака близки к социальным основаниям криминализации деяния (уголовно-правовой нормы), но не совпадают с ними. Как обоснованно отмечает Т. А. Плаксина, их можно определить «как социальную потребность в более строгой уголовно-правовой охране общественных отношений от характеризующегося резко повышенной степенью общественной опасности деяния или личности субъекта вида какого-либо преступления, а также порождающие эту потребность социальные факторы, которые в своей совокупности являются причинами выделения квалифицированного состава и детерминируют содержание квалифицирующего обстоятельства и соответствующей санкции»[1071].

Суммируя изложенное, теоретическую модель главы «Преступления против главы государства – Президента Российской Федерации» можно представить в следующем виде:

«Глава… ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПРОТИВ ГЛАВЫ ГОСУДАРСТВА – ПРЕЗИДЕНТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Статья… Покушение на жизнь главы государства – Президента Российской Федерации

1. Покушение на жизнь главы государства – Президента Российской Федерации —

наказывается лишением свободы на срок от пятнадцати до двадцати лет с ограничением свободы на срок до двух лет.

2. Убийство главы государства – Президента Российской Федерации – наказывается пожизненным лишением свободы либо смертной казнью.

Статья… Умышленное причинение вреда здоровью главы государства – Президента Российской Федерации

1. Причинение легкого или средней тяжести вреда здоровью главы государства – Президента Российской Федерации —

наказывается лишением свободы на срок до пяти лет с ограничением свободы на срок до двух лет.

2. Причинение тяжкого вреда здоровью главы государства – Президента Российской Федерации —

наказывается лишением свободы на срок до четырнадцати лет с ограничением свободы на срок до двух лет.

3. Деяние, предусмотренное частью второй настоящей статьи, повлекшее по неосторожности смерть потерпевшего, —

наказывается лишением свободы на срок до восемнадцати лет с ограничением свободы на срок до двух лет.

Статья … Незаконное лишение свободы

1. Незаконное лишение свободы главы государства – Президента Российской Федерации —

наказывается лишением свободы на срок до пяти лет с ограничением свободы на срок до двух лет.

2. То же деяние, повлекшее тяжкие последствия, —

наказывается лишением свободы на срок до десяти лет с ограничением свободы на срок до двух лет.

Статья…Клевета в отношении главы государства – Президента Российской Федерации

1. Клевета в отношении главы государства – Президента Российской Федерации, содержащаяся в публичном выступлении, публично демонстрирующемся произведении или средствах массовой информации, —

наказывается лишением свободы на срок до двух лет.

2. Клевета, соединенная с обвинением главы государства – Президента Российской Федерации в совершении преступления, —

наказывается лишением свободы на срок до четырех лет.

Статья… Оскорбление главы государства – Президента Российской Федерации

Публичное оскорбление главы государства – Президента Российской Федерации —

наказывается лишением свободы на срок до трех лет».

В норме, направленной на охрану жизни главы государства, вместо терминов «убийство» и «посягательство», используемых в Уголовном кодексе РФ, предлагается деяние обозначить понятием «покушение на жизнь». Во-первых, оно является легальным, имеет, в отличие, скажем, от термина «посягательство», четкую характеристику: это умышленные действия (бездействие), непосредственно направленные на совершение преступления, если при этом преступление не было доведено до конца по независящим от лица обстоятельствам (ч. 3 ст. 30 УК РФ). Во-вторых, такая формулировка обусловлена спецификой преступления и его особой общественной опасностью, требующих адекватного уголовно-правового реагирования. В-третьих, аналогичный опыт имеется в законодательстве зарубежных стран[1072].

Оценочное понятие «тяжкие последствия» как критерий для дифференциации ответственности за незаконное лишение свободы используется, например, в ст. 127 УК РФ, содержащей общую норму об ответственности за незаконное лишение свободы любого другого лица.

Наконец, на наш взгляд, клевета и оскорбление достигают необходимого для преступления уровня общественной опасности при их совершении публично, что и предлагается отразить в качестве одного из криминообразующих признаков. Квалифицирующим признаком клеветы рекомендуется признать ее соединение с обвинением в совершении преступления, независимо от его категории.

Как уже указывалось, в уголовном законодательстве некоторых стран (например, ч. 2 ст. 367 УК Республики Беларусь и др.) квалифицированный вид состава преступления образуется только в случае клеветы, сопряженной с обвинением в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления. Вид и категория преступления указаны как основание для отрешения Президента РФ от должности. Согласно ст. 93 Конституции РФ «Президент Российской Федерации может быть отрешен от должности Советом Федерации на основании выдвинутого Государственной Думой обвинения в государственной измене или совершении иного тяжкого преступления, подтвержденного заключением Верховного Суда Российской Федерации о наличии в действиях Президента Российской Федерации признаков преступления и заключения Конституционного Суда Российской Федерации о соблюдении установленного порядка выдвижения обвинения». Однако никакой связи между этим положением и квалифицированным видом клеветы нет; ограничивать повышенную ответственность категориями преступления нет ни социальных, ни правовых оснований.

В целом же уголовно-правовое обеспечение неприкосновенности главы государства есть объективная необходимость. Принятие специальных уголовно-правовых норм об ответственности за посягательства на него усилит защиту конституционных основ государственной власти, а значит, и российской государственности.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Нормы о преступлениях, посягающих на власть, появившиеся, вероятно, вместе с выделением самой власти в самостоятельное социально-правовое явление, принятыми ею первыми нормативными правовыми актами, прошли тот же путь развития, что, пожалуй, и уголовное право в целом. Это позволяет выделить основные черты, отраженные в соответствующих памятниках права различных исторических эпох, выявить тенденции криминализации и пенализации деяний, признаваемых опасными для правящего класса, дать характеристику их сущности, показать юридико-технические особенности отражения посягательства на власть в законе, раскрыть проблемы систематизации деяний в рамках единого нормативного правового акта.

Однако при этом надо иметь в виду, что в данном случае речь идет о самостоятельной группе норм, специально посвященных охране власти, так как в принципе право в целом стояло на защите правящего класса. Все остальные социальные ценности в памятниках права фактически представлены как производные от интересов власти, и в первую очередь собственность, безопасность общества и т. д.

Именно поэтому проблемы уголовно-правового обеспечения функционирования власти и безопасности ее представителей невозможно рассматривать в отрыве от социально-политической ситуации, сложившейся на момент принятия соответствующих правовых памятников.

Истоки уголовно-правовой охраны власти лежат в Русской Правде, которая закрепляет охрану жизни представителя власти как носителя определенных властных полномочий. Посягая на него, виновный тем самым нарушает и порядок управления, свойственный раннефеодальному обществу. В древнейших памятниках русского права, в частности Новгородской и Псковской судных грамотах, впервые и, может быть, еще не очень явно, проявляется социальная сторона государственных преступлений. В них последние представлены как деяния, нарушающие общие интересы (интересы общежития), так как считалось, что они причиняют вред не столько отдельному частному лицу, сколько государству.

О власти и ее представителях как самостоятельном объекте уголовно-правовой охраны в правовых памятниках до Соборного уложения не упоминается. Кроме того, по законодательству того времени все преступления по своей сути представляли посягательство на государя, которое чаще всего называлось «изменой». Понятие государства сливалось с понятием верховного правителя – государя, поэтому не было никакой надобности в отделении деяний, направленных против государства, от деяний, имеющих своим объектом первого. В Соборном уложении в целом отражены требования дворян и посадской верхушки, которые вытекают из условий развития русского феодального государства XVII в.

В Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. заложены начала защиты власти – царской особы и господствующих сословий, получившие развитие в последующих документах. Посягательство на власть признавалось «великим государевым делом», его объектом также являлся его величество государь.

В пестрой массе актов, принятых после Соборного уложения, теряются ясные очертания государственных преступлений, становится неопределенной их юридическая природа. В понятие государственного преступления включаются не только непосредственные посягательства против государя и государства, но и другие деяния, в которых прямо или косвенно выражается неуважение к царствующей особе.

Уголовное право петровской эпохи сделало значительный шаг в разработке основных положений учения о преступлении и наказании вообще, в уголовно-правовой охране власти в частности. Однако уровень уголовно-правовой доктрины еще не позволял выделить преступления против власти в самостоятельную группу. В Артикуле воинском, как и в прежнем законодательстве, власть как таковая и интересы ее ветвей (законодательной, судебной и исполнительной) в качестве объекта самостоятельной уголовно-правовой охраны не выделяются. Это объясняется тем, что к этому времени еще не появилась социально-правовая потребность в обособлении указанных объектов защиты, так как при абсолютизме все функции власти сосредоточены в конечном счете в руках одного человека – царя. Все государственные преступления так или иначе сосредоточиваются вокруг личности государя, заслоняющего собой государство. Особа «самовластного монарха» образует основной элемент в понятии указанных деяний. Соответственно государственные преступники – это личные враги царя-преобразователя, противники его мероприятий по преобразованию государства. Таким образом, общественная опасность рассматриваемых деяний выражается в нарушении благополучия носителя верховной власти.

Долгое время в качестве основного объекта уголовно-правовой охраны выступает государь, за ним – государство. В целом такая последовательность сохраняется и в Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. Три группы деяний: злоумышления против царя, бунт и измена – начиная с Соборного уложения, остаются неизменными в своей сути вплоть до Уложения о наказаниях, дополнившего их самостоятельной группой государственных преступлений против «народного права».

Государственные преступления относились к числу насильственных, выделялись различные виды оскорбления, при этом конкретный представитель власти, кому они были адресованы, признавался не потерпевшим, а свидетелем. Сопротивление власти каралось жестоко, как правило, такого рода деяния наказывались смертной казнью. Система специальных норм предусматривала ответственность за различные виды неуважения власти.

Реформу уголовного законодательства об ответственности за преступления против власти предполагалось осуществить в Уголовном уложении 1903 г., однако, как и в прежде, объект уголовно-правовой охраны свелся к особе государя императора, его полномочий как верховного правителя России. Нормы Уголовного уложения в этой части в целом были направлены на борьбу с революционным движением, преследование за распространение учений, признанных вредными для правящего класса.

В теории уголовного права предлагалось расширить круг преступлений против власти, включив в него посягательства «относительно Государственной Думы».

Временное правительство проповедовало преемственность в праве. Однако уголовное законодательство этого периода вообще и об ответственности за преступления против власти в частности отражает исторический момент: пришедшая путем революции к власти буржуазия стремится ее удержать, в том числе и путем применения репрессий к политическим оппонентам. Уголовное законодательство было противоречивым, что явилось следствием непоследовательной политики Временного правительства. С одной стороны, принимались суровые законы, направленные на борьбу с посягательствами против власти, с другой – декларировались гуманистические идеи, внедрялись демократические нормы.

Октябрьская революция 1917 г. прервала развитие буржуазного уголовного законодательства, с этого момента начинается история государственных преступлений в советском уголовном праве.

Революционная законотворческая деятельность первых лет советской власти полностью базировалась на ленинской концепции классовой борьбы. Этот период знаменовал собой слом буржуазного законодательства и строительство социалистического права при полном отрицании его преемственности.

В УК РСФСР 1922 г. законодатель лишь обозначил круг преступлений, посягающих на власть, в сфере государственного управления и правосудия. Формируя систему контрреволюционных преступлений, законодатель в их числе в УК РСФСР 1922 г. указал деяния, которые не являются таковыми. УК РСФСР 1926 г. интегрировал разнообразные преступления, признаваемые посягающими против власти. УК РСФСР 1960 г. отказался от термина «контрреволюционные преступления», заменив его термином «особо опасные государственные преступления», исключил из законодательного описания преступлений указания на контрреволюционные умысел и цель, на субъекта преступления как врага народа.

Использование метода сравнительного правоведения имеет существенное значение для осуществления интеграционной функции, в частности выявление положительного зарубежного опыта и рекомендации его учета российскому законодателю в части самостоятельной уголовно-правовой охраны главы государства – Президента Российской Федерации.

В основании современной уголовно-правовой охраны власти лежат два обстоятельства: общественная опасность посягательства и нормативная правовая предопределенность как на уровне Конституции РФ, так и на уровне федеральных законов. Таким образом, создав соответствующие нормы уголовного права, законодатель реализовал конституционное требование обеспечения неприкосновенности власти.

Необходимо различать неприкосновенность личности вообще и неприкосновенность власти, в частности ее представителя. В этом случае имеются в виду различные субъекты общественных отношений. С учетом указанного обстоятельства в работе уточнены объекты преступлений, предусмотренных ст. 277, 295, 296, 297, 298^1, 317, 318, 319 УК РФ. Высказаны критические замечания по поводу выделения по ряду преступлений их дополнительных объектов.

В работе внесены предложения об изменении редакции ряда уголовно-правовых норм, в частности рекомендуется изложить их следующим образом:

«Статья 277. Причинение вреда здоровью или убийство государственного или общественного деятеля

1. Умышленное причинение вреда здоровью государственного или общественного деятеля, совершенное в целях прекращения его государственной или иной политической деятельности либо из мести за такую деятельность, —

наказывается…

2. Убийство государственного или общественного деятеля, совершенное в тех целях или по тому же мотиву, —

наказывается…

Статья 295. Причинение вреда здоровью или убийство лица, осуществляющего правосудие

1. Умышленное причинение вреда здоровью судьи, присяжного заседателя или иного лица, участвующего в отправлении правосудия, в целях воспрепятствования осуществления правосудия либо из мести за такую деятельность, —

наказывается…

2. Убийство судьи, присяжного заседателя или иного лица, участвующего в отправлении правосудия, совершенное с той же целью или по тому же мотиву, —

наказывается…

Статья 295^1. Причинение вреда здоровью или убийство лица, осуществляющего предварительное расследование

1. Умышленное причинение вреда здоровью прокурора, следователя или дознавателя в целях воспрепятствовать их законной деятельности, связанной с осуществления правосудия, либо из мести за такую деятельность, —

наказывается…

2. Убийство прокурора, следователя или дознавателя, совершенное с той же целью или по тому же мотиву, —

наказывается…

Статья 296. Угроза в отношении лица, осуществляющего правосудие или предварительное расследование

1. Угроза убийством, причинением вреда здоровью, уничтожением или повреждением имущества либо нарушением иных прав и законных интересов в отношении судьи, присяжного заседателя или иного лица, участвующего в отправлении правосудия, а равно их близких в целях воспрепятствования осуществления правосудия либо из мести за такую деятельность, —

наказывается…

2. То же деяние, совершенное в отношении прокурора, следователя или дознавателя в целях воспрепятствовать их законной деятельности, связанной с осуществления правосудия, либо из мести за такую деятельность, —

наказывается…

Статья 297. Неуважение к суду

1. Оскорбление судьи, присяжного заседателя или иного лица, участвующего в отправлении правосудия, при исполнении или в связи с исполнением ими обязанностей по рассмотрению дела или материалов в суде, а равно иные деяния, выражающие явное неуважение к суду и способные помешать судебному разбирательству, – наказывается…

2. Совершение деяния, указанного в части первой настоящей статьи, в отношении участника судебного разбирательства, – наказывается…

Статья 317. Причинение вреда здоровью или убийство сотрудника правоохранительного органа или военнослужащего

1. Умышленное причинение вреда здоровью сотруднику правоохранительного органа или военнослужащему в целях воспрепятствования их законной деятельности по обеспечению общественной безопасности или из мести за такую деятельность, —

наказывается…

2. Убийство сотрудника правоохранительного органа или военнослужащего, совершенное в тех же целях или по тому же мотиву, —

наказывается…

Статья 319. Применение насилия в отношении представителя власти

1. Угроза убийством, насилием, уничтожением или повреждением имущества либо нарушением иных прав и законных интересов представителя власти в связи с исполнением своих должностных обязанностей —

наказывается…

2. Применение насилия, не опасного для жизни или здоровья представителя власти в связи с исполнением им своих должностных обязанностей —

наказывается…».

В связи с исключением из числа потерпевших близких указанных в ст. 295 УК РФ лиц необходимо ст. 115 УК РФ дополнить квалифицирующим признаком:

«в отношении лица или его близких в связи с осуществлением данным лицом служебной деятельности или выполнением общественного долга».

Теоретическую модель главы «Преступления против главы государства – Президента Российской Федерации» предлагается представить в следующем виде:

«Глава… ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПРОТИВ ГЛАВЫ ГОСУДАРСТВА – ПРЕЗИДЕНТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Статья… Покушение на жизнь главы государства – Президента Российской Федерации

1. Покушение на жизнь главы государства – Президента Российской Федерации —

наказывается лишением свободы на срок от пятнадцати до двадцати лет с ограничением свободы на срок до двух лет.

2. Убийство главы государства – Президента Российской Федерации – наказывается пожизненным лишением свободы либо смертной казнью.

Статья… Умышленное причинение вреда здоровью главы государства – Президента Российской Федерации

1. Причинение легкого или средней тяжести вреда здоровью главы государства – Президента Российской Федерации —

наказывается лишением свободы на срок до пяти лет с ограничением свободы на срок до двух лет.

2. Причинение тяжкого вреда здоровью главы государства – Президента Российской Федерации —

наказывается лишением свободы на срок до четырнадцати лет с ограничением свободы на срок до двух лет.

3. Деяние, предусмотренное частью третьей настоящей статьи, повлекшее по неосторожности смерть потерпевшего, —

наказывается лишением свободы на срок до восемнадцати лет с ограничением свободы на срок до двух лет.

Статья… Незаконное лишение свободы

1. Незаконное лишение свободы главы государства – Президента Российской Федерации —

наказывается лишением свободы на срок до пяти лет с ограничением свободы на срок до двух лет.

2. То же деяние, повлекшее тяжкие последствия, —

наказывается лишением свободы на срок до десяти лет с ограничением свободы на срок до двух лет.

Статья… Клевета в отношении главы государства – Президента Российской Федерации

1. Клевета в отношении главы государства – Президента Российской Федерации, содержащаяся в публичном выступлении, публично демонстрирующемся произведении или средствах массовой информации, —

наказывается лишением свободы на срок до двух лет.

2. Клевета, соединенная с обвинением главы государства – Президента Российской Федерации в совершении преступления, —

наказывается лишением свободы на срок до четырех лет.

Статья… Оскорбление главы государства – Президента Российской Федерации

Публичное оскорбление главы государства – Президента Российской Федерации —

наказывается лишением свободы на срок до трех лет».

На наш взгляд, предлагаемые изменения и дополнения позволят повысить эффективность охраны власти средствами уголовного права.

notes

Примечания

1

Словарь иностранных слов. М., 1996. С. 307.

2

Философский энциклопедический словарь. М., 1983. С. 364.

3

См. об этом подр.: Основы философии науки. Ростов н/Д, 2006. С. 308.

4

См.: Декарт Р. Избранные произведения. М., 1950. С. 305.

5

Методология понимается как: 1) система определенных способов и приемов, применяемых в той или иной сфере деятельности; 2) учение об этой системе, общая теория метода, теория в действии.

6

Основы философии науки. С. 308.

7

Ленин В. И. ПСС. Т. 39. С. 67.

8

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 16 (примечание).

9

Поппер К. Открытое общество и его враги. В 2 т. М., 1992. Т. 2. С. 126.

10

Кедров Б. М. История науки и принципы ее исследования // Вопросы философии. 1971. № 9. С. 78.

«Мы должны изучать факты прошлой жизни для того, чтобы открывать в них законы прогресса. Будущее способен видеть тот, кто познал прошедшее», – писал Г. В. Плеханов (Плеханов Г. В. Избранные философские произведения. М., 1965. С. 573).

11

Гегель Г. В. Ф. Философия права. Соч. Т. VII. М.; Л., 1934. С. 26.

12

Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. Пособие к лекциям. Часть общая. СПб., 1911. С. 8.

А. Ф. Кистяковский подчеркивал, что «только история может дать объяснение причин как современного состояния уголовного права, так и состояния его в предшествовавшие периоды» (Кистяковский А. Ф. Элементарный учебник общего уголовного права. Киев, 1882. С. 41).

13

Волков Б. С. Методология исторического познания уголовного права // Два века юридической науки и образования в Казанском университете. Казань, 2004. С. 339.

14

Мальцев В. В. Введение в уголовное право. Волгоград, 2000. С. 5–6.

15

См. об этом подр.: Калашникова А. И. Уголовный кодекс РСФСР 1926 года: компромисс идеологии и науки. Ульяновск, 2009.

16

См.: Дамерли М. А. История права и философское знание // Журнал российского права. 2001. № 11. С. 75.

17

См. об этом подр.: Кедров Б. М. Проблемы логики и методологии науки. Избранные труды. М., 1990. С. 272–273.

18

Калашникова А. И. Указ. соч. С. 13.

19

См. об этом подр.: Сулейманов А. А. Первый Уголовный кодекс РСФСР: концептуальные основы и общая характеристика. Владимир, 2006. С. 10–12.

20

Наумов А. В. Обновление методологии науки уголовного права // Сов. государство и право. 1991. № 12. С. 23.

21

См.: Гордеенков Г. С. В чем должно состоять ученое уголовное законоведение в России в настоящее время? Харьков, 1838.

22

См.: Гордеенков Г. С. Разбор основных начал науки уголовного права. Харьков, 1832.

23

См. об этом подр.: Чучаев А. И. Методы науки уголовного прав (диссертационное исследование Г. С. Гордеенкова) // Российский ежегодник уголовного права. 2007. № 2. СПб., 2008. С. 700.

24

На это обстоятельство обращает внимание Н. С. Таганцев, указывая, что устойчивость правовых норм проверяется по преимуществу условиями их исторического развития. «Право создается народной жизнью, живет и видоизменяется вместе с ней; поэтому понятно, что прочными могут оказаться только те положения закона, в которых выразились эти исторически сложившиеся народные воззрения: закон, не имеющий корней в исторических условиях народной жизни, всегда грозит сделаться эфемерным, сделаться мертвой буквой» (Таганцев Н. С. Русское уголовное право. Лекции. Общая часть. В 2 т. М., 1994. Т. 1. С. 17). При этом ученый предупреждал: «Историческая оценка всякого нового закона является одним из первых приемов критического анализа права. Не нужно забывать, однако, что историческая почвенность есть только одно, но не единственное условие жизненного значения закона; не нужно забывать, что исключительно историческая оценка всякого законодательного движения, всякой реформы легко может сделаться тормозом народного развития» (Там же).

25

Гордеенков Г. С. В чем должно состоять ученое уголовное законоведение в России в настоящее время? С. 22.

26

Чучаев А. И. Методы науки уголовного прав (диссертационное исследование Г. С. Гордеенкова). С. 703.

Небезынтересно отметить положения диссертации, относящиеся к историзму в науке уголовного права, вынесенные Г. С. Гордеенковым на защиту. Они даны в приложении к диссертации и сформулированы следующим образом: «Историческое учение Уголовного права не может ограничиться одним периодом позднейшего Законодательства, начатого Уложением, ниже давать ему особенное преимущество, но распространяется в равной силе на все периоды права.

Оно должно раскрыть не одни разнообразные формы, в коих право развивалось, но самые те жизненные начала, которые скрывают в себе зародыш и причину его развития.

Древние уголовные законы применялись через наведение: тогда законная форма одного случая служила судебной мерой для новых подобных случаев; но в позднейших, систематизирующихся законодательствах общие их категории большей частью применяются по аналогии».

27

См.: Белогриц-Котляревский Л. С. Задача и метод науки уголовного права. Вступительная лекция в Киевском университете Св. Владимира. Киев, 1891.

28

Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 18.

29

См.: Немецкая историческая школа права. Челябинск, 2010.

30

Фельдштейн Г. С. Главные течения в истории уголовного права в России. М., 2003. С. 493.

31

Чучаев А. И. Историческая школа уголовного права // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке: материалы Шестой Международной научно-практической конференции 29–30 января 2009 г. М., 2009. С. 87.

32

Власьев Н. С. О вменении по началам теории и древнего русского права. М., 1980. С. 11.

33

Там же. С. 34, 40.

34

См.: Фельдштейн Г. С. Указ. соч. С. 116–117, 119.

35

См.: Депп Ф. Ф. О наказаниях, существовавших в России до царя Алексея Михайловича. СПб., 1849.

36

См.: Духовской М. В. Понятие клеветы как преступления против чести частных лиц по русскому праву. Ярославль, 1873.

37

Цит. по: Фельдштейн Г. С. Указ. соч. С. 136.

38

Десницкий С. Е. Слово о прямом и ближайшем способе к изучению юриспруденции. СПб., 1768. С. 15.

39

Дегай П. Взгляд на современное положение уголовного законодательства в Европе. СПб., 1845. С. 3.

40

Любавский А. О детоубийстве // Юридический вестник. 1863. Вып. 37. С. 12.

41

См.: Муллов П. Значение народных юридических обычаев // Журнал Министерства юстиции. 1862. Т. 11. Кн. 1; Он же. Женщина как подсудимая и преступница по русскому законодательству // Там же. 1861. Т. 7. Кн. 3. Отд. 1; Он же. Влияние ссылки на брак по русским законам // Там же. 1861. Т. 8. Кн. 5. Отд. 1.

42

См.: Арсеньев К. О предумышленном и непредумышленном убийстве // Журнал Министерства юстиции. 1861. Т. 10. Кн. 10. Отд. 1; Он же. О смягчении наказания несовершеннолетним, вовлеченным в преступление совершеннолетними // Журнал Министерства юстиции. 1861. Т. 8; Он же. О влиянии родственных и тому подобных отношений на меру вины и наказания преступников // Там же.

43

См.: Андреев В. О наказаниях за повторение преступлений // Юридический вестник. 1860–1861. Вып. 3.

44

См.: Серебряный В. Случай из русской уголовной практики // Юридический вестник. 1860–1861. Вып. 12.

45

Фельдштейн Г. С. Указ. соч. С. 505.

46

См.: Спасович В. Д. Обзор перемен в законодательстве уголовном, начиная с нового издания Свода законов 1857 г. // Век. 1861. № 5.

47

См.: Спасович В. Д. Теория взлома // За много лет. СПб., 1872.

48

См.: Спасович В. Д. Учебник уголовного права. СПб., 1863.

49

Чучаев А. И. Историческая школа уголовного права. С. 89–90.

50

Данилович И. О ходе уголовного законоведения вообще и преимущественно в Германии // Журнал Министерства народного просвещения. Ч. 14. СПб., 1837. С. 341.

51

Там же. С. 374.

52

См., напр.: Фельдштейн Г. С. Указ. соч. С. 493.

О нем подр. см.: Чучаев А. И. Н. Д. Сергеевский: жизненные вехи и творческое наследие. Ульяновск, 2006.

53

См.: Чучаев А. И. Николай Дмитриевич Сергеевский // Российский ежегодник уголовного права. 2006. № 1. СПб., 2007. С. 596.

54

См. об этом подр.: Чучаев А. И. Н. Д. Сергеевский: жизненные вехи и творческое наследие.

55

См. об этом подр.: Чучаев А. И. Грани таланта // Lex Russiсa. 2006. № 4, 5.

56

См. об этом подр.: Чучаев А. И. Ученый, педагог, государственный и общественный деятель (биографический очерк) // Сергеевский Н. Д. Избранные труды. М., 2008.

57

Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права. Ростов н/Д, 1995. С. 32.

58

Основы философии науки. С. 312. По этому вопросу также см.: Бучило Н. Ф., Исаев И. А. История и философия науки. М., 2009.

59

Дворянсков И. В., Друзин А. И., Чучаев А. И. Уголовно-правовая охрана отправления правосудия (историко-правовое исследование). М., 2002. С. 15.

60

См. об этом подр.: Хачатуров Р. Л. Некоторые методологические и теоретические вопросы становления древнерусского права. Иркутск, 1974; Эверс И. Ф. Древнейшее русское право в историческом его развитии. СПб., 1835; Юшков С. В. Русская Правда. М., 1950; и др.

61

См.: Исаев И. А. История государства и права России. М., 2009. С. 25.

62

См.: История государства и права России / под ред. Ю. П. Титова. М., 2009. С. 28.

63

Там же. С. 29.

64

История государства и права СССР / под ред. О. И. Чистякова, И. Д. Мартысевича. В 2 ч. М., 1985. Ч. 1. С. 33.

65

См., напр.: Кизилов А. Ю. Уголовно-правовая охрана управленческой деятельности представителей власти. Ульяновск, 2002. С. 23–41; Яковлева С. А. Насильственные преступления в отношении представителя власти. М.; Йошкар-Ола, 2004. С. 5–19; и др.

66

Гоббс Т. Левиафан, или материя, форма и власть государства церковного и гражданского. М., 1936. С. 115.

Надо заметить, что схожее мнение высказывалось и некоторыми русскими юристами. Например, Н. Н. Алексеев исходил из того, что мир несовершенен, именно поэтому необходимо государство. Уничтожение последнего ведет к бездне произвола и насилия, по сравнению с которыми весь аппарат государственного принуждения покажется просто раем (см.: Алексеев Н. Н. Русский народ и государство. М., 1998. С. 579–581).

Б. А. Кистяковский указывал, что сложность отношений, складывающихся в обществе, требует наличия общих норм и правил, обязательность исполнения которых гарантируется только государственной властью. Общество без государства и власти – это «идеал Царствия Божия на земле, который осуществится только тогда, когда все люди станут святыми» (Кистяковский Б. А. Философия и социология права. СПб., 1998. С. 263–264).

67

В наше время «естественное состояние», о котором говорит Т. Гоббс, воспринимается как эвристический прием, основной вопрос которого: «Что делает общество возможным?». Другими словами, почему отношения между людьми не принимают форму хаоса, в котором могло бы произойти все, что угодно (см.: Падьоло Ж. Социальный порядок: принципы социологического анализа // Современная западная социология: классические традиции и поиски новой парадигмы. М., 1990. С. 93–94).

68

Российское законодательство X–XX веков. В 9 т. М., 1985. Т. 1. С. 47.

Под указанными в этой статье лицами понимались:

братучаду – дети братьев (т. е. двоюродные братья), иногда переводится как племянник со стороны брата; сестринусынови – дети сестры, т. е. племянники;

ябетник – чиновник, сообщавший властям о состоявшихся происшествиях и правонарушениях; служащий, судебное должностное лицо;

изгой — человек, вышедший из общины (имеются и другие толкования этого слова); словенин – 1) житель Новгородской земли; 2) селянин.

69

Н. Ланге, например, считал, что перечень названных в статье лиц является открытым. В противном случае следовал бы неверный вывод о том, что «дядя не имел права мстить за племянника, тогда как последний пользовался этим правом по отношению к дяде…»; кроме того, опираясь на выражение «муж мужа», можно было утверждать, что «…Правда дозволяла месть одним мужчинам и единственно за убийство мужчин… и что внуку не давалось никакой власти над убийцей не только его бабки, но и деда, о котором даже не упоминается в Правде» (Ланге Н. Исследование об уголовном праве Русской Правды. СПб., 1859–1860. С. 21, 95, 98).

70

И. Ф. Эверс, например, данную месть рассматривал как акт варварской внесудебной расправы (см.: Эверс И. Ф. Древнейшее русское право. СПб., 1835. С. 318–329).

С. В. Юшков выступил с критикой такой ее оценки, отметив следующее: «…Только полное нежелание признать достаточно высокий уровень общественно-экономического, политического, правового и культурного развития Киевской Руси первой половины XI века может объяснить защиту поистине противоестественного мнения о господстве неограниченной кровной и притом досудебной мести. Защищать подобное мнение – это значит не допускать возможности изменений в основных принципах уголовного права Киевской Руси за целых полтораста лет – с момента появления русско-византийских договоров» (Юшков С. В. Общественно-политический строй и право киевского государства. М., 1949. С. 479).

71

См. об этом подр.: Мрочек-Дроздовский П. Н. Исследование о Русской Правде. Уч. зап. Моск. ун-та. Кн. 1. М., 1886.

Гридин — рядовой член дружины князя, общее обозначение княжеского человека, состоящего у него на военной службе; мог выполнять функции судебного пристава, обеспечивающего безопасность лиц, отправляющих правосудие, или исполнение судебных решений. Будучи дружинниками, гридины должны были по своему званию находиться безотлучно при князе.

Мечник — чиновник княжеского двора, член дружины; выполнявший, как правило, мелкие административные и судебные поручения; был не меченосцем, а мечедержателем князя как судьи (см.: Правда Русская. Комментарий / под ред. Б. Д. Грекова. В 2 т. М., 1947. Т. 2. С. 44, 47).

72

См. об этом подр.: Правда Русская. Комментарий. С. 45.

73

Цветков С. А. Уголовно-правовая защита законной деятельности представителей власти в российском законодательстве второй половины XIX – начала XX в.: дис. … канд. юрид. наук. М., 2002. С. 48.

74

См.: Дворянсков И. В., Друзин А. И., Чучаев А. И. Указ. соч. С. 21 (примечание).

75

Огнищанин – глава княжеской администрации. По мнению С. М. Соловьева, к огнищанинам относили только должностных лиц высшего разряда (см.: Соловьев С. М. Сочинения. М., 1988. Кн. 1. С. 220–221).

М. П. Павлов-Сильванский отмечает, что слово «огнище» – очаг имело более широкий смысл и употреблялось в значении дома, двора. Этим и объясняется его употребление для обозначения лиц, относящихся ко двору князя (см.: Павлов-Сильванский М. П. Феодализм в России. М., 1988. С. 507).

76

См.: Греков Б. Д. Крестьяне на Руси. М.; Л., 1946. С. 86.

77

См.: Карамзин Н. М. История государства российского. СПб., 1842. Т. 2. С. 67.

78

Греков Б. Д. Избранные труды. М., 1959. Т. 2: Киевская Русь. С. 98–99.

79

Греков Б. Д. Крестьяне на Руси. С. 87.

80

В данной статье говорится: «Или холоп ударить свободна мужа (курсив наш. – Авт.) а бежить в хором, а господин начнеть не дати его, то холопа пояти, да платить господин за нь 12 гривне; а за тым, где его налезуть ударныи тои мужь, да бьють его» (Российское законодательство X–XX веков. Т. 1. С. 48).

81

См.: Греков Б. Д. Крестьяне на Руси. С. 78–80.

82

См.: Адреевский И. О наместниках, воеводах и губернаторах. СПб., 1864. С. 4–5.

Так, Рюрик «и раздая мужем (курсив наш. – Авт.) свои грады, одному Полтеск, овому Ростов, другому Белоозеро» (Лаврентьевская летопись // Полн. собр. Русск. летоп. СПб., 1871. Т. 1. С. 9); Олег – «В лето 6390 поиде… и приде к Смоленску с Кривичи, и придя град, и посади муж (курсив наш. – Авт.) свой» (Там же. С. 10).

83

Ключевский В. О. О государственности в России. М., 2003. С. 15.

84

См.: Яковлева С. А. Уголовно-правовая оценка насилия в отношении представителя власти в связи с исполнением им должностных обязанностей: дис. … канд. юрид. наук. Ульяновск, 2003. С. 19.

85

См.: Цветков С. А. Указ. соч. С. 50.

Синкретизм – слитность, нерасчлененность, характеризующая первоначальное, неразвитое состояние (см.: Словарь иностранных слов. М., 1996. С. 456).

86

Упоминаемая в статье плата в литературе оценивается по-разному; одни считают ее штрафом в пользу князя (т. е. собственно вирой), другие – платежом родственникам убитого в случае их отказа от мести (т. е. головничеством). «Иногда различают платеж, о котором говорится в первой части статьи, от такового во второй ее части. А. А. Зимин, например, в первом случае видит головничество, во втором – виру» (Российское законодательство X–XX веков. Т. 1. С. 51).

87

Красиков А. Н. Преступления против права человека на жизнь. Саратов, 1999. С. 10.

88

В литературе по этому поводу высказаны различные точки зрения. Так, Б. Д. Греков считал, что эта часть Русской Правды посвящена правовой регламентации жизни княжеской вотчины, ее охране от посягательств извне, в частности от свободных общинников, оказывающих сопротивление феодалам (см.: Российское законодательство X–XX веков. Т. 1. С. 58). Это утверждение признано небесспорным. Скорее, указанная часть данного правового памятника появилась в связи с необходимостью обеспечения защиты собственности и жизни лиц, «находящихся в той или иной зависимости от него» (Там же).

89

См. об этом подр.: Цветков С. А. Указ. соч. С. 52.

90

См. об этом подр.: Зимин А. А. К истории текста Краткой редакции Русской правды. Труды ИАИ. Т. 7. 1954.

91

См.: Российское законодательство X–XX веков. Т. 1. С. 58.

92

См.: Щепкин Е. Н. Варяжская вира. Одесса, 1915. С. 96–97.

93

См.: Беляев И. Д. Лекции по истории русского законодательства. М., 1879. С 236.

94

См.: Рожков Н. А. Русская история в сравнительно-историческом освещении. Л.; М., 1928. С. 226.

95

См.: Российское законодательство X–XX веков. Т. 1. С. 58.

96

Кизилов А. Ю. Указ. соч. С. 26.

97

См., напр.: История государства и права России / под ред. С. А. Чибиряева. М., 1999. С. 31.

98

См.: Исаев И. А. Указ. соч. С. 21.

99

Подъездной — сборщик различных поступлений в пользу князя.

100

Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права. Ростов н/Д, 1995. С. 58.

101

Историки различно толкуют вервь. Одни признают ее большой патриархальной семьей, другие – общиной. В ст. 20 говорится: «…в неи же вири голова начнеть лежати…» (как полагают специалисты, по всей видимости, имеется дефект текста; первоначально – «верви» (см.: Российское законодательство X–XX веков. Т. 1. С. 59). Следовательно, вервь имеет определенную территорию. Таким образом, обоснованным представляется мнение, согласно которому она рассматривается в качестве общественно-территориальной единицы.

102

Этимологические словари не проясняют ситуацию. Разбой – заимствовано из старо-славянских языков, образовано от слова «разбити» (разбитной), означавшего смелый, расторопный. Некоторые авторы трактуют его как бой, драку, поединок (см.: Правда Русская. Комментарий / под ред. Б. Д. Грекова. Т. 2. С. 260).

103

См.: Ланге Н. Указ. соч. С. 106.

104

См.: Самоквасов Д. Я. История русского права. М., 1906. С. 363.

105

См.: Филиппов А. Н. Учебник истории русского права. Юрьев, 1912.

106

См., напр.: Алексеев Ю. Г. Псковская судная грамота и ее время. М., 1980. С. 48.

107

См.: Древнерусское государство и его международное значение / под ред. В. Т. Пашуто, Л. В. Черепнина. М., 1965. С. 189.

108

См.: Чучаев А. И., Кизилов А. Ю. Уголовно-правовая охрана представителей власти в X–XII вв. // Государство и право. 2001. № 6. С. 91–92.

109

Памятники Русского права. Вып. 1. М., 1952. С. 96.

110

Кизилов А. Ю. Указ. соч. С. 27.

111

Там же.

112

Клеть – дом, хозяйственная постройка, амбар, кладовая.

113

Говядо– бык, рогатый скот.

114

«В пса место» – как собаку.

115

Татьба – воровство, кража.

116

Тивунец — 1) домоуправитель, дворецкий; 2) сын дворецкого.

По мнению С. М. Соловьева, «звание тиуна… можно означить словом “приставник” с неопределенным значением: приставник смотреть за домом, за конюшней, за судом» (Соловьев С. М. Сочинения. Кн. 1. С. 221).

117

См. об этом подр.: Российское законодательство X–XX веков. Т. 1. С. 59.

118

Владимирский-Буданов М. Ф. Указ. соч. С. 314.

119

См.: Тихомиров М. Н. Исследование о Русской Правде. М., 1941. С. 247.

120

См.: Памятники Русского права. Вып. 1. С. 96.

121

См. также: Юшков С. В. Общественно-политический строй и право киевского государства. М., 1949. С. 45.

122

См.: Российское законодательство X–XX веков. Т. 1. С. 59.

123

См.: Кизилов А. Ю. Указ. соч. С. 28.

124

См.: Российское законодательство X–XX веков. Т. 1. С. 59.

125

Конюх старый – конюший, старший конюх, управляющий конюшнями.

126

Л. Гетц предполагал, что речь идет о слуге князя и старосте свободных общинников (см. об этом подр.: Российское законодательство X–XX веков. Т. 1. С. 60).

127

Рядович как потерпевший авторами определяется по-разному. Так, С. В. Юшков считал его хозяйственным агентом князя; Б. Д. Греков – феодально-зависимым человеком (Там же).

128

Свада – ссора.

129

М. Н. Тихомиров возникновение рассматриваемой нормы связывает с новгородским восстанием 1209 г., когда посадника Дмитра обвиняли в том, что он обложил дикой (т. е. чужой) вирой купцов (т. е. вирой, накладывавшейся на вервь, на территории которой находили неопознанного убитого; она выполняла полицейскую функцию, связывая всех членов общины круговой порукой) (см. об этом подробно: Тихомиров М. Н. Исследование о Русской Правде. С. 228).

130

См., напр.: Сергеевич В. И. Лекции и исследования по древней истории русского права. СПб., 1903. С. 350.

131

Российское законодательство X–XX веков. Т. 1. С. 86–87.

132

См.: Цветков С. А. Указ. соч. С. 57–58.

133

См.: Кизилов А. Ю. Указ. соч. С. 28.

134

Российское законодательство X–XX веков. Т. 1. С. 86.

135

См.: Исаев И. А. Указ. соч. С. 25.

136

Российское законодательство X–XX веков. Т. 1. С. 19.

137

Поток — изгнание из общины вместе с женой и детьми с конфискацией имущества.

138

Разграбление – конфискация имущества и выдача преступника (вместе с семьей) «головой», т. е. в холопство.

139

См. об этом подр.: Хачатуров Р. Л. Русская Правда. Тольятти, 2002.

140

В них говорится: ст. 33 – «Или смерд (крестьянин-земледелец. – Авт.) умучать, а без княжа слова, за обиды 3 гривны; а в (о)гнищанине, и в тивунице, и в мечници 12 гривъне»; ст. 78 – «Аже смерд мучить смерда без княжа слова, то 3 гривны продажи, а за муку гривна кун; аже огнищанина мучить, то 12 гривен продаже, а за муку гривна».

141

См.: Попов А. Русская Правда в отношении к уголовному праву. М., 1841. С. 80; Пресняков А. Е. Княжое право в Древней Руси. СПб., 1909. С. 291.

142

Юшков С. В. Общественно-политический строй и право Киевского государства. С. 502.

143

См.: Хачатуров Р. Л. Русская Правда. С. 90.

144

Анализ указанных точек зрения см.: Федоров А. В. Преступления против правосудия (вопросы истории, понятия и классификации). Калуга, 2004. С. 10–12.

145

См.: Пресняков А. Е. Лекции по русской истории. В 2 т. М., 1938. Т. 1. С. 184–185.

Конунг — высший представитель родовой знати; военный предводитель.

146

Уставная грамота – акт, устанавливающий повинности феодально-зависимого населения; применительно к церковным грамотам – закрепляющий взаимоотношения светской и церковной властей в определенном княжестве.

147

Уставы – более сложные документы, в основе которых, как правило, лежат несколько уставных грамот; они, в отличие от последних, характеризуются более широким содержанием.

148

Посадник — высшая государственная должность, избирался из знатных бояр на вече.

149

Тысяцкий — военный предводитель городского ополчения («тысячи»), также избирался из бояр на вече и был ближайшим помощником посадника.

150

Архиепископ — владыка, глава новгородской церкви, имел значительные прерогативы политической власти: возглавлял Совет, представлял Новгород во внешних сношениях, скреплял печатью договоры и грамоты Новгорода, с первой половины XIV в. ведал всеми тяжбами по земельным делам. Суд высшей инстанции заседал в его резиденции, архиепископ вершил также и церковный суд.

151

Российское законодательство X–XX веков. Т. 1. С. 304–305.

152

См.: Памятники Русского права. М., 1953. Вып. 2. С. 258.

153

Донсков Д. А. Преступления в сфере правосудия: история развития российского законодательства до 1917 г. // Дифференциация ответственности и вопросы юридической техники в уголовном праве и процессе. Ярославль, 2001. С. 120; Горелик А. С., Лобанова Л. В. Преступления против правосудия. СПб., 2005. С. 14.

154

Посадник и тысяцкий рассматривали также дела, по которым потерпевшим или преступником являлся иностранный гражданин. Так, в проекте договора Новгорода с Любеком и Готским берегом говорится: «А будет ссора между немцами и новгородцами, кончать ссору на дворе святого Ивана перед посадником, тысяцким и купцами. А придет кто-нибудь с острым оружием в Немецкий двор или в Готский двор и там ранит кого-нибудь или возьмет товар, а поймают его, то вести его на суд и судить по преступлению. А порубят ворота или тын, то судить по преступлению…» (Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М.; Л., 1949. С. 60). Это правило не противоречит независимости иванской организации (купеческой гильдии) от посадника (ст. 6 Рукописания князя Всеволода // Российское законодательство X–XX веков. Т. 1. С. 263).

155

Подверник – должностное лицо, следившее за порядком в помещении суда.

156

«Всадити в дыбу» означает заключение в колодки.

157

Российское законодательство X–XX веков. Т. 1. С. 337.

158

По мнению ряда советских ученых, введение смертной казни относится к периоду феодальной раздробленности. Например, О. Ф. Шишов писал: «Впервые в истории русского государства смертная казнь законодательно была закреплена в 1398 г. в “Двинской уставной грамоте” Василия Дмитриевича, юридически оформившей вхождение Двинской земли в состав московского государства» (Шишов О. Ф. Смертная казнь в истории Советского государства // Смертная казнь: за и против. М., 1989. С. 14). На самом деле смертная казнь была ведена и применялась намного раньше (см. об этом подробно: Кистяковский А. Ф. Исследование о смертной казни. Тула, 2000; Жильцов С. В. Смертная казнь в истории России. М., 2001; и др.).

159

«Живота не дати» – казнить смертной казнью.

160

Российское законодательство X–XX веков. Т. 1. С. 332.

161

Викторский С. К. История смертной казни в России и современное ее состояние. М., 1912. С. 25.

162

Перевет — измена, переход на сторону врага; примером может служить измена в 1240 г. части бояр, сдачу ими Пскова ливонским рыцарям (см.: Славянская энциклопедия. Т. 2. С. 212).

163

Судебник 1497 г. // Памятники русского права. Вып. 3 / под ред. Л. В. Черепнина. М., 1955. С. 346–373.

Судебник 1497 г. был составлен дьяком Владимиром Гусевым (см. об этом подр.: Владимир Гусев – составитель Судебника 1497 г. // Исторические записки. Т. V. М., 1939). Я. С. Лурье и Л. В. Черепнин ставят под сомнение авторство В. Гусева. По мнению Л. В. Черепнина, основными участниками составления Судебника были бояре – князья Патрикеевы. А. Г. Поляк в связи с данным утверждением замечает: «Если согласиться с этой точкой зрения, то получается, что Судебник 1497 года, в какой-то мере ограничивавший произвол и привилегии боярской аристократии, был создан крупнейшими представителями феодальной знати, а основным противником его создания явился значительно менее родовитый “сын боярский” Владимир Гусев» (Памятники русского права. Вып. 3. С. 344).

С. В. Юшков полагал, что работу над проектом Судебника осуществляла целая правительственная комиссия, проект Судебника обсуждался на заседаниях Боярской думы (см.: Юшков С. В. Судебник 1497 г. (к внешней истории памятника) // Уч. записки Саратовского гос. ун-та им. Н. Г. Чернышевского. Т. V. Вып. III. Саратов, 1926. С. 38).

Долгое время Судебник в полном виде не был известен. Историки пользовались извлечениями из него, опубликованными немецким бароном, дипломатом и путешественником Сигизмундом Герберштейном в книге «Rerum Moscovitarumcommentarii» (Вена, 1549 г.). В этой книге статьи Судебника даны на латинском языке. Современный читатель может ознакомиться с работой С. Герберштейна в переводе профессора С.-Петербургского историко-филологического института А. И. Малеина, сделанном в 1908 г. по ее Базельскому изданию 1556 г.: Герберштейн С. Великая Московия. М., 2008.

Судебник 1497 г. дошел до нас в одном списке начала XV в. Этот список не имеет деления на статьи; впервые подобное деление произвел М. Ф. Владимирский-Буданов, выделивший 68 статей. Л. В. Черепнин на основе рукописи Судебника, которая не была известна М. Ф. Владимирскому-Буданову, подразделил законодательный акт на 94 статьи, соответствующие имеющимся в тексте киноварным инициалам.

164

Михайлов М. История русского права. СПб., 1871. С. 37.

165

Калачев Н. О Судебнике царя Иоанна Васильевича // Юридические записки. Т. 1. М., 1841. С. 62.

О характеристике и значении Судебника 1497 г. также см.: Сыромятников Б. Очерки истории суда в древней и новой России // Судебная реформа / под ред. Н. В. Давыдова, Н. Н. Полянского. М., 1915; Добротвор Н. О Судебниках 1497 и 1550 гг. // Судебники Русского государства. Горький, 1939.

166

Юшков С. В. Судебник 1497 г. (к внешней истории памятника). С. 8.

167

Исключение из источников Судебника предшествующих ему законодательных актов, на наш взгляд, искажает представление об эволюции права вообще и конкретных юридических институтов в частности.

168

Черепнин Л. В. Предисловие // Памятники русского права. Вып. 3. С. 38.

169

Боярин – высший сановник, близкий к князю.

170

Окольничий – высший после боярина чин в государственном управлении, в данном случае великокняжеский судья.

171

Следует заметить, что еще до издания Судебника 1497 г. совместно с боярами дьяки участвовали в разрешении важнейших судебных вопросов (см. об этом подр.: Федеров-Чеховской А. А. Акты, относящиеся до гражданской расправы древней России. Т. 1. Киев, 1860. № 9). Со второй половины XV в. дьяки приобретают большое значение в деятельности государственного аппарата. По сути, они положили начало той правительственной бюрократии, которая правила российским государством.

172

Помещение данной нормы среди норм о суде центральном объясняется, скорее всего, казуальным принципом изложения закона. Статья 20 фактически является иллюстрацией положений ст. 19 Судебника.

173

Облихование – особая форма судебного процесса; подозреваемый обвиняется в том, что он «ведомо лихой человек», этого было достаточно для применения к нему пытки; повальный обыск – опрос всего взрослого населения деревни, села, волости или уезда, где проживал преступник.

174

Мрочек-Дроздовский П. Н. Судебники: лекции (рукописное издание). 1899. С. 10–11.

175

Загоскин Н. П. Очерк истории смертной казни в России: речь, читанная на годичном акте Императорского Казанского университета // Известия и уч. записки Казанского ун-та. 1892. С. 27.

176

Мрочек-Дроздовский П. Н. Судебники: лекции. С. 11–12.

177

В ст. 8 «О воровстве» содержится первая из норм Судебника, посвященных борьбе с наиболее тяжкими преступлениями: татьбой, разбоем, душегубством (убийством), ябедничеством (ложным доносом, злостной клеветой). Данный перечень деяний заканчивается указанием на «иное какое лихое дело». Подобная расплывчатая формулировка, не имеющая в законе собственного определения, по сути, позволяла любое неугодное для власти деяние квалифицировать по названной статье Судебника.

178

Мрочек-Дроздовский П. Н. Судебники: лекции. С. 12–13.

179

Памятники русского права. Вып. 3. С. 384.

180

См., напр.:Герберштейн С. Указ. соч. С. 138.

181

Зорник (изорник) – в древней Руси мелкий съемщик земли, платящий землевладельцу часть урожая.

182

Кочетник – крестьянин-рыболов.

183

Взакличь — публично требовать долг, огласить претензии.

184

Покрут(а) – подмога или ссуда на обзаведение хозяйством; она состояла из денег, скота, орудий, хлеба и давалась с обязательной уплатой – чаще всего в виде каждого второго снопа урожая.

185

Славянская энциклопедия. Т. 1. С. 135–140.

186

Герберштейн С. Указ. соч. С. 137.

187

В литературе, например, утверждается, что расправа Ивана III со своими вельможными противниками – боярами Патрикеевыми и боярином Ряполовским – внешне выглядела как борьба с крамолой (см. об этом подробно: Памятники русского права. Вып. 3. С. 381).

188

Судебники XV–XVI веков. М., 1952. С. 58.

189

Памятники русского права. Вып. 3. С. 383.

190

См.: Черепнин Л. В. Судебник 1497 г. // Судебники XV–XVI вв. М., 1952. С. 234.

191

См., напр.: Словарь русских историзмов. М., 2005. С. 278.

192

Добротвор Н. Указ. соч. С. 11.

193

Памятники русского права. Вып. 4 / под ред. Л. В. Черепнина. М., 1956. С. 230.

Некоторые дореволюционные историки (С. Ф. Платонов, П. В. Верховский, В. А. Грибовский и др.) утверждали, что сведения о созыве Земского собора в 1550 г. основываются на подложной записи речи Ивана IV в так называемой Хрущевской Степенной книге, поэтому является не чем иным, как измышлением.

Группа советских ученых-историков исходит из того, что в феврале – марте 1549 г. в Москве состоялось собрание светских и духовных феодалов, к участию в котором были привлечены и служилые люди. Обсуждались недостатки управления государством в первые годы правления Ивана IV, были намечены меры по их устранению (см.: Памятники русского права. Вып. 4 / под ред. Л. В. Черепнина. М., 1956. С. 262).

Иван IV вместе с Боярской думой и Освященным собором, выполняя требования мелких и средних землевладельцев как основной опоры Русского государства, принимает 28 февраля 1549 г. уложение, освободившее рядовых служилых людей и их крестьян от наместничьего суда «ни в чем, опричь душегубства и татьбы, разбоя с поличным; да грамоты свои жаловальные о том во все городы детем боярским послал» (Запись продолжателя хронографа 1512 г. о Земском соборе 1549 г. // Памятники русского права. Вып. 4. С. 576).

На этом собрании, вошедшем в историческую литературу под названием «Собор примирения» (Ивана IV примирился на нем с феодальной знатью), был решен вопрос о подготовке нового свода законов (см.: Памятники русского права. Вып. 4. С. 262).

По мнению С. О. Шмидта, в июне – июле 1550 г. состоялось еще одно собрание Боярской думы, Освященного собора и служилых людей в присутствии царя. Это фактически и был первый Земский собор. На нем были приняты новый Судебник, новое Уложение о местничестве (см.: Шмидт С. О. Челобитенный приказ в середине XVI столетия // Известия Академии наук СССР. Сер. истории и философии. 1950. Т. VII. № 5).

Долгое время Судебник 1550 г. был неизвестен. В 1734 г. его открыл В. Н. Татищев и представил как «вещь дивную» императрице Анне Ивановне. Последняя, пренебрежительно относившаяся к истории русского народа, не оценила находку. Только в 1768 г. его опубликовал Миллер (см.: Добротвор Н. Указ. соч. С. 12). В 1819 г. текст Судебника Ивана III был опубликован К. Ф. Калайдовичем и П. М. Строевым по рукописи, найденной последним в 1817 г. (см.: Законы великого князя Иоанна Васильевича и Судебник царя и великого князя Иоанна Васильевича, с дополнительными указами, изданные К. Ф. Калайдовичем и П. М. Строевым. М., 1819).

194

В литературе упоминается о наличии промежуточного свода законов (так называемого Уложения, или Судебника, Василия III), принятого в период между 1497 и 1550 г. Вопрос о его существовании до сих пор не решен, «хотя большинство исследователей склоняется к мысли, что такого общерусского законодательного акта создано не было» (Памятники русского права. Вып. 4. С. 231).

195

В связи с этим вряд ли можно согласиться с авторами, которые представляли Судебник исключительно как памятник судопроизводства (см., напр.: Калачев Н. Н. О судебнике царя Иоанна Васильевича // Юридические записки. Т. 1. М., 1843).

196

«98. А которые будут дела новые, а в сем Судебнике не написаны, и как те дела з государева докладу и со всех бояр приговору вершатца, и те дела всем Судебнике приписывати».

197

Послания Ивана Грозного. М.; Л., 1951. С. 229.

198

Записка – судебный протокол.

199

Памятники русского права. Вып. 4. С. 268.

200

Палатами, или «избами», в середине XVI в. именовались центральные правительственные учреждения – будущие приказы. В. О. Ключевский замечает, что палатные дьяки – «всего вернее думные» (Ключевский В. О. Боярская дума древней Руси. Пг., 1919. С. 264).

201

Садиков П. А. Очерки по истории опричнины. М.; Л., 1950. С. 219 (примечание 2).

202

Судебник 1589 г. // Памятники русского права. Вып. 4. С. 413–442.

203

С. К. Богоявленский пишет: «Посвятивший все свое свободное время и свои средства к пополнению своей библиотеки разными рукописями и книгами, Ф. Ф. Мазурин имел возможность приобрести немало материалов, очень ценных и очень важных для русской истории, для истории русской литературы и для истории русского права. Видное место в этом собрании должен занимать рукописный Судебник царя Федора Ивановича, памятник совершенно неизвестный ученому миру» (Богоявленский С. К. Судебник царя Феодора Иоанновича 1589 г. М., 1900.С. III).

204

См.: Богословский М. М. К вопросу о Судебнике 1589 г. // Журнал Министерства народного просвещения. 1905. Декабрь. С. 267.

205

А. И. Андреев высказал мнение, что краткая редакция представляет собой выборку из текста пространной редакции (см.: Андреев А. И. Судебник 1958 г. и его списки // Известия Российской Академии наук. Л., 1924. С. 207). А. И. Копанев, наоборот, утверждает, что первичной является краткая редакция, а пространная редакция – вторичной (см.: Памятники русского права. Вып. 4. С. 412). Так же считает А. А. Зимин (см.: Зимин А. А. Рецензия на «Судебники XV–XVI вв.» // Вопросы истории. 1953. № 5).

206

См.: Судебники XV–XVI веков. С. 366.

207

См.: Там же. С. 442.

208

Черносошные крестьяне — лично свободные крестьяне, владевшие общинными землями и несшие государственные повинности.

209

См., напр.: Андреев А. И. О происхождении и значении Судебника 1589 г. // Сборник статей по русской истории, посвященный С. Ф. Платонову. Пг., 1922; Богословский М. М. Еще к вопросу о Судебнике 1589 г. // Журнал Министерства народного просвещения. 1915. Декабрь.

210

Богословский М. М. Земское самоуправление на русском севере XVII века. В 2 т. М., 1909–1912. Т. 2. С. 245.

211

М. М. Богословский приводит несколько примеров подобных отбоев. «Лета 7145 апреля 23 д. пришли в Соденскую волость на стан к Спасу перед земского судью перед Аксака Иевлева сына с товарищи с ослопами и с палками Мартын Лукин (и др., всего названо 16 человек), отбили ответчиков по челобитным Вторка Невежина да Захарка Марашева в истцовых искех Якова Иванова сына Конанова да Ратка Денисова… а тот Вторка Невежин, да Захарка Марашев (ответчики)… с теми людьми, которые в сем отбое имены писаны судейку били и бранили неподобными речами…». В жалобе упомянутого в протоколе «судейки Аксака Иевлева» указывается, что соденские крестьяне, хотя «быть “безсудны и самовольны”, оказывают ему сопротивление и во всех делах “отбиваются”» (Богословский М. М. Еще к вопросу о Судебнике 1589 г. С. 359).

М. М. Богословский замечает, что число «отбойных записей» в поморских судебных делах XVII в. очень велико (Богословский М. М. Земское самоуправление на русском севере XVII века. Т. 2. С. 244–245).

212

Целовальник – в русском государстве XV–XVIII вв. должностное лицо, избиравшееся из посадских людей или черносошных крестьян для выполнения различных финансовых или судебных обязанностей; участвовал также в полицейском надзоре за населением. Вступая в должность, целовальник давал присягу (целовал крест, отсюда и название).

213

Сотский – представитель власти, ведавший сбором податей, заключал мировые займы, собирал мирской сход, участвовал в суде и следствии, заведовал волостной тюрьмой.

214

Пятидесятский – помощник сотского, участвовал в суде, вел следствие; десятский – полицейский агент.

215

Земский дьяк – дьяк, или дьячок, писавший приговоры мирских сходов, всякого рода бумаги земский властей, а также частные акты.

216

См. подр.: Богословский М. М. Земское самоуправление на русском севере XVII века. Т. 2. С. 177.

217

См.: Богословский М. М. Указ. соч. С. 231–236.

218

См.: Сводный Судебник // Памятники русского права. Вып. 4. С. 482–566.

219

А. И. Андреев отмечает, что «весьма интересный вопрос в том, имел ли Сводный Судебник в том виде, в каком он дошел до нас, официальное или частное происхождение и значение, остается открытым. Возможно, что наш памятник имел официальное происхождение; работа по составлению свода могла возникнуть по инициативе приказа, в данном случае, вероятно, Поместного, но она не получила практического применения…» (Андреев А. И. Сводный Судебник // Известия Российской Академии наук. 1925. С. 643).

220

История создания Соборного уложения 1649 г. достаточно нетипична для того времени. В 1637 г. дворяне считали необходимым создать «уложенную судебную книгу» (подр. об этом см.: Смирнов П. П. Челобитные дворян и детей боярских всех городов в первой половине XVII в. М., 1915). 10 июня 1648 г. на совещании дворян и торговых людей была принята челобитная царю, в которой содержалось требование созыва Земского собора для принятия Уложенной книги. 16 июля 1648 г. на соборе была подана челобитная о составлении Уложения, «чтоб вперед по той Уложенной книге всякие дела делать и вершить» (см. об этом подр.: Софроненко К. А. Соборное Уложение 1649 г. – кодекс русского феодального права. М., 1958). Для выработки проекта Уложения был создан специальный приказ, который возглавил князь Н. И. Одоевский. 29 января 1649 г. закончено редактирование Соборного уложения. Оно представляло собой свиток, состоящий из 959 столбцов. В конце шли подписи 315 участников Земского собора, а по склейкам столбцов – подписи дьяков. С этого свитка составлена копия Уложения в виде книги. В 1649 г. были изготовлены два тиража по 1200 экз.

Историография Соборного уложения представлена рядом монографий и журнальных статей. Первой публикацией о нем, вероятно, следует признать статью в журнале «Московский телеграф», который издавался Н. Полевым. В 1831 г. опубликованы описание подлинного свитка Уложения, все пометки, сделанные на полях рукописи Уложения, и две заметки: «О различии первого и второго издания Уложения, напечатанного церковными буквами» и «О том, что Уложение в подлинном свитке названо двояко: книгою и списком, и что с книги или списка сего написана была другая книга, кажется, для набора в типографии» (Об источниках, из коих взято Уложение царя Алексея Михайловича // Московский телеграф. Ч. XXXVIII. № 7. М., 1831. С. 400–415).

После этого были изданы работы: Строев В. Историко-юридическое исследование Уложения, изданного царем Алексеем Михайловичем в 1649 г. СПб., 1833 (критику взглядов В. Строева см.: Г. З. Взгляд на сочинение г. Строева о Уложении царя Алексея Михайловича. СПб., 1839); Морошкин Ф. Л. Об Уложении и последующем его развитии. М., 1839; Загоскин М. П. Уложение царя и великого князя Алексея Михайловича и Земский Собор 1648–1649 гг. Казань,1879; и др.

Вопросам уголовного права в Соборном уложении посвящена работа: Линовский В. Исследование начал уголовного права, изложенных в Уложении царя Алексея Михайловича. Одесса, 1847.

221

Российское законодательство X–XX веков. Т. 3. С. 76.

222

Тихомиров Н. Н., Епифанов П. П. Соборное уложение 1649 г. М., 1961. С. 29.

223

См. об этом подр.: Смирнов П. П. Посадские люди и их классовая борьба до середины XVII в. Т. II. М.; Л., 1948.

224

См.: Тельберг Г. Г. Очерки политического суда и политических преступлений в Московском государстве XVII в. М., 1912. С. 51.

225

См. об этом подр.: Маньков А. Г. Уложение 1649 г. – кодекс феодального права России. М., 1980.

226

Линовский В. Указ. соч. С. 17.

227

См.: Числов П. И. История русского права Московского и Петербургского периодов. М., 1902. С. 106.

228

Тельберг Г. Г. Указ. соч. С. 50.

229

Российское законодательство X–XX веков. Т. 3. С. 86.

230

Там же. С. 248.

231

Тельберг Г. Г. Указ. соч. С. 62.

232

В литературе приводится следующий пример «посягательства» на здоровье царя. В 1689 г. волхв Дорошко и его сообщники хотели «пустить заговорные слова по ветру на государя Петра Алексеевича и мать его Наталью Кирилловну», в связи с этим в отношении указанных лиц было возбуждено дело (см.: Российское законодательство X–XX веков. Т. 3. С. 261).

233

Г. К. Котошихин указывает, что «за царское бесчестие, кто говорит про него за очи бесчестныя или иные какие поносные слова, бив кнутом, вырезывают язык» (Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. СПб., 1906. С. 116).

234

Скоп и заговор — толпа, объединенная предварительным сговором.

235

Тельберг Г. Г. Указ. соч. С. 56.

236

Чистякова Е. В. Городские восстания в России в первой половине XVII века. Воронеж, 1975. С. 133.

В указанных статьях говорится:

«20. Также самовольством, скопом и заговором к царьскому величеству, и на его государевых бояр и околничих и на думных и на ближних людей, и в городех и в полкех на воевод, и на приказных людей, и ни на кого никому не приходите, и никого не грабити и не побивати;

21. А кто учнет к царьскому величеству, или на его государевых и околничих и думных и ближних людей, и в городех и в полкех на воевод, и на приказных людей, или на кого ни буди приходити скопом и заговором, и учнут кого грабити, или побивати, и тех людей, кто как учинит, за то потому же казнити смертию безо всякия пощады.

22. А будет ис которого города, или ис полков воеводы и приказные люди отпишут к государю на кого на служилых, или иных чинов на каких людей, что они приходили к ним скопом и заговором, и хотели их убити; а те люди, на кого они отпишут, учнут бити челом государю на воевод и приказных людей о сыску, что они скопом и заговором к ним не прихаживали, а приходили к ним немногие люди для челобитья, и по тому челобитью по них в городех сыскивати всем городом, а в полкех всеми ратными людьми. Да будет сыщется про них допряма, что они в городех и в полках к воеводам приходили для челобитья, а не воровства, и их по сыску смертью не казнити. А воеводам и приказным людем, которые на них отпишут к государю ложно, за то чинити жестокое наказание, что государь укажет» (Российское законодательство X–XX веков. Т. 3. С. 89).

237

По сути, можно выделить три группы потерпевших: а) царское величество, представленное царствующим государем; б) государевы «думные и ближние люди», т. е. по преимуществу представители центрального государственного управления; в) воеводы и приказные люди, т. е. представители местного управления. Среди последних Уложение различает воевод в городах и воевод в полках, при этом обеспечивая одинаковую их охрану.

Сопоставление текста Уложения с некоторыми крестоцеловальными записями, например белозерцев, показывает, что в последних наряду с указанными лицами упоминаются государевы дети и земские люди. Причем «земские люди» в записи поставлены в один ряд с приказными людьми: «на государя и его царьских детей и на бояр и на воевод и на приказных и земских людей скопом и заговором».

Кроме того, следует отметить, что определение Соборным уложением круга потерпевших трудно объяснимо. Во-первых, не только государевы дети и земские люди не включены в него, но и губные старосты, а также другие представители выборной власти. Во-вторых, с одной стороны, Уложение, перечисляет органы, призванные «давать суд всем чинам Московского государства», с другой стороны, не включает в число потерпевших старост, целовальников и «лучших людей», о которых говорится в судебниках.

238

Тельберг Г. Г. Указ. соч. С. 125.

239

Там же. С. 125–126.

240

Котошихин Г. К. Указ. соч. С. 24.

241

Надо иметь в виду, что слово «вор» происходит от слова «вьрати»; в XVII в. оно означало лгун, обманщик, мошенник (см.: Краткий этимологический словарь русского языка. М., 1971. С. 92).

242

Г. К. Котошихин дает описание народного мятежа 1663 г., когда имело место столкновение мятежников «скопом и заговором» с царской властью. «…Собралось к лобному месту всякого чину людей множество и умыслили идти к царю… И как те люди пришли и били челом царю о сыску изменников, просили у него бояр на убиение, а царь их уговаривал тихим обычаем, чтобы они возвратились к Москве, а он, царь, в том деле учинит сыск и указ; и те люди говорили царю и держали его за платье за пуговицы: чему-де верить? – и царь обещался им Богом и дал на своем слове руку, и один человек из тех людей с царем бил по рукам». Потом толпа снова подступила к царю «и почали у царя просить бояр для убийства, и царь отговаривался, что он для сыску того дела идет к Москве сам, и они учали царю говорить сердито и невежливо, с грозами: буде он добром им тех бояр не отдаст, и у него учнут имать сами, по своему обычаю» (Котошихин Г. К. Указ. соч. С. 80–81).

243

См.: Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права. С. 354.

244

Тельберг Г. Г. Указ. соч. С. 128.

245

Так, 1669 г. воевода Коротоякский доносил в Москву: «Велено мне всяких чинов людьми запасы в город возить к осадному времени и ров в ширину и в глубину прибавить и город укрепить; а коротоятчане, всяких чинов люди, ров почали копать, а потом покинули: начали собираться по улицам, бунтовать, кричать и бить и боем грозить тем, кто копал; а потом к воеводе приходили к съезжей избе с гилем (толпой. – Т. А.), с великим шумом, и, вышедши от них, сын боярский говорил ему воеводе, с великим невежеством, а роспоп (поп-расстрига. – Авт.) Ивашка плевал; и с тех мест ров копать покинули и чинятся не послушны; а на него, воеводу, написали воровскую челобитную ото всего города, а многие городские про то их воровство не ведают; по этой отписке государь указал сыскать».

В 1713 г. приказчик верхнего камчатского острога со «служилыми и промышленными людьми» пришли в нижний камчатский острог, напали на приказчика и завладели острогом. После поимки и сыска главные виновные были казнены, другие – наказаны кнутом и батогами, «чтобы иным так бунтовать, скопы и заговоры и круги заводить было неповадно», с каждого были получены поручные записи (письменные поручительства), «чтобы им впредь не бунтовать, указу великого государя противным не быть, самовольством не жить».

Из приведенных примеров видно, что термин «бунт» в деловой переписке и в судебной практике применялся как самостоятельно, так и в сочетании со «скопом и заговором».

246

См. по этому вопросу подр.: Чебышев-Дмитриев А. О преступном действии по русскому допетровскому праву. Казань, 1862. С. 178.

247

Голикова Н. Б. Политические процессы при Петре I. М., 1957. С. 26.

248

Российское законодательство X–XX веков. Т. 4. С. 314.

249

Там же. С. 314–315.

250

Там же. С. 315.

251

Посул – взятка.

252

Российское законодательство X–XX веков. Т. 3. С. 94.

253

В основном она посвящена судопроизводству (наряду с ней процессуальные вопросы затрагиваются и в других главах Уложения), частично – судоустройству. Основным ее источником стали судебники и указные книги приказов, ведавших судом (см. подр.: Филиппов А. Н. Учебник истории русского права. В 2 ч. Юрьев, 1912. Ч. 1. С. 308; и др.).

254

См., напр.: Самоквасов Д. Я. История русского права. М., 1906. С. 363.

255

Доправити — взыскать.

256

Российское законодательство X–XX веков. Т. 3. С. 112–113.

257

Дворянсков И. В., Друзин А. И., Чучаев А. И. Указ. соч. С. 42.

258

Недельщик – чиновник, обеспечивавший розыск и явку ответчика в суд.

259

Понятой (от глаг. поняти – взять, получить в свое распоряжение) – помощник недельщика.

260

Наказная память — инструкция для выяснения необходимых обстоятельств дела; приставная память — аналог современной повестки о явке в суд.

261

Кизилов А. Ю. Указ. соч. С. 34.

262

Рожнов А. А. Уголовное право Московского государства (XIV–XVII вв.). Ульяновск, 2007. С. 88.

263

Строев В. Указ. соч. С. V, 7, 12, 36, 98.

264

Морошкин Ф. Указ. соч. С. 4, 8.

Выступая на торжественном собрании Императорского Московского университета 1 июня 1839 г. ординарный профессор, доктор права Федор Лукич Морошкин говорил: «…Если Дракон пишет кровавые законы для Аттики, если железная рука Норманна сокрушает бедра селянину за оскорбление пса, принадлежащего королевскому двору: то мы понимаем здесь мысль законодателя. Но Уложение… диктовано Государем, который оставил по себе память Государя милосердого и мудрого, слушано и одобрено представителями того народа, для которого оно составлено. Отчего же оно так строго в наказаниях, так безжалостно в истязаниях совести подсудимого?

<…> Цари Михаил Федорович, Алексей Михайлович положили искоренить его (зло. – Авт.) и действовали сильными средствами: кнутом, железом и огнем. Страшен был суд Уложения по преступлениям частным, и еще страшнее по преступлениям государственным. Земский грабитель, вор и мошенник, истязуемый в Губной избе, еще мог подвигнуть к состраданию суровую душу своего собрата-целовальника; но преступник, подсудный Преображенскому приказу (административное учреждение, ведавшее делами по политическим преступлениям. – Авт.), напрасно оглушал своими воплями хладные стены тюрьмы. Никто ему не внимал» (Там же. С. 58–59).

265

Линовский В. Указ. соч. С. 94.

266

Есипович Я. Г. Литературная разработка и общая характеристика Уложения 1649 г. // Журнал Министерства юстиции. 1859. Октябрь. С. 6.

267

Там же. С. 21.

268

В литературе указывается различное количество деяний, совершение которых наказывалось смертной казнью. Так, С. В. Юшков говорит только о 35 преступлениях (см.: Юшков С. В. История государства и права СССР. В 2 ч. М., 1961. Ч. 1. С. 313), А. В. Маньков – 60 (Маньков А. В. Указ. соч. С. 225), А. Ф. Кистяковский – 54 (см.: Кистяковский А. Ф. Исследование о смертной казни. Киев, 1867. С. 169), Н. Д. Сергеевский, которого поддержал О. Ф. Шишов, – 64 (см.: Чучаев А. И. Уголовно-правовые взгляды Н. Д. Сергеевского. М., 2010. С. 248; Шишов О. Ф. Указ. соч. С. 24). Н. П. Загоскин писал, что если к числу случаев, по которым применялась смертная казнь, добавить деяния, за совершение которых предусматривались «жестокие» и «безжалостные» телесные наказания, а также наказания, связанные с изувечением человека, часто заканчивавшиеся смертью наказанного, то «границы фактического применения смертной казни на основе Уложения должны быть еще более расширены» (Загоскин Н. П. Очерки истории смертной казни в России. Казань, 1892. С. 43–44). «Таким образом, получается, что по этому признаку Уложение стоит как бы особняком от предшествующих законодательных актов Российского государства. Неудивительно, что подобный подсчет случаев применения смертной казни вел к самым мрачным оценкам периода правления Алексея Михайловича», – пишет С. В. Жильцов (Жильцов С. В. Указ. соч. С. 104). Действительно, вторая половина XVII в. в российской литературе характеризовалось как время, когда «русское общество было слишком стеснено и деморализовано чрезмерно приказною администрациею» (Викторский С. Н. Указ. соч. С. 65).

Исходя из принципиально иного подхода к подсчету деяний, совершение которых влекло смертную казнь (установление тождественных ситуаций, описанных в законе, в первую очередь о «различных вариантах убийств в церкви, на государевом дворе, в суде», кражи, разбоя, «изменных дел» и т. д.), В. А. Рогов приходит к выводу, что речь может идти о 20 видах «преступной деятельности и уж никак не больше, чем о 25» (Рогов В. А. Уголовные наказания и репрессии в России (середина XV – середина XVII веков). М., 1992. С. 62).

269

Линовский В. Указ. соч. С. 127.

270

См.: Ромашкин П. С. Основные начала уголовного и военно-уголовного законодательства Петра I. М., 1947. С. 16.

271

Такая правотворческая активность не всегда положительна. «Исключительно разносторонняя деятельность Петра I, охватывающая все стороны государственной жизни, – пишет П. С. Ромашкин, – вызывала появление непрерывного потока указов, устанавливающих различные наказания, но также нередко противоречивых (нередко диаметрально противоположных) и по отношению к Уложению и между собой.

<…> Это создавало большие неудобства в судебной практике и предоставляло судьям широкую возможность злоупотребления, поскольку в законодательстве всегда можно было известной комбинацией указов или чрезмерно смягчить или усилить наказание преступнику» (Там же. С. 13).

272

Артикул (лат. articulus) – раздел, статья, особая рубрика в некоторых законах и других официальных актах.

273

См.: Российское законодательство X–XX веков. Т. 4. С. 317.

274

Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. Часть Общая. Пг., 1915. С. 20.

275

Таганцев Н. С. Русское уголовное право. Т. 1. С. 101.

276

См. об этом подр.: Военные уставы Петра Великого. Сборник документов / под ред. Н. Л. Рубинштейна. Вступительная статья и комментарии П. П. Епифанова. М., 1946. С. 8, 40.

277

Филиппов А. О наказании по законодательству Петра Великого в связи с реформою. М., 1891. С. 393.

278

См.: Ромашкин П. С. Указ. соч. С. 25.

В литературе по этому поводу высказано и другое мнение. Так, Т. И. Шворина (см.: Шворина Т. И. Воинские артикулы Петра I. М., 1940. С. 14) и М. Д. Шаргородский (см.: Шаргородский М. Д. Наказание по уголовному праву эксплуататорских государств. М., 1957. С. 260) считали, что действие Артикула воинского по прямому указанию Петра I было распространено на все суды государства.

279

Бобровский П. О. Военные законы Петра Великого в рукописях и первопечатных изданиях. Историко-юридическое исследование. СПб., 1878. С. 2.

280

Латкин В. Н. Учебник истории русского права периода Империи (XVIII–XIX вв.). СПб., 1909. С. 19.

281

Из материалов судебной практики того времени также видно, что Артикул воинский фигурирует во многих приговорах, например по делам о политических преступлениях. Так, в приговоре по делу А. Н. Радищева есть ссылка на этот акт (см.: Российское законодательство X–XX веков. Т. 4. С. 318).

Декабристы были осуждены на основании норм Соборного уложения и Артикула воинского (см.: Семенова А. В. Временное революционное правительство в планах декабристов. М., 1982. С. 56).

Подобного рода примеры приводятся в очерках И. И. Солодкина. Так, в 1817 г. Таврический суд признал 6 чел. виновными в убийстве, грабежах и кражах из церквей, квалифицировав их действия в том числе и по Артикулу воинскому (см.: Солодкин И. И. Очерки по истории русского уголовного права (первая четверть XIX в.). Л., 1961. С. 33).

В. И. Веретенников утверждает, что «Тайная канцелярия считала правовыми нормами… параграфы Воинских Артикулов» (Веретенников В. И. История Тайной канцелярии петровского времени. Харьков, 1910. С. 187). При составлении проекта закона об ответственности за государственные преступления (1754 г.) был скомпилирован Артикул воинский (Там же).

По Указу Петра I от 1723 г. дела о лжесвидетельстве должны были рассматриваться по Артикулу воинскому (см.: Российское законодательство X–XX веков. Т. 4. С. 318).

282

Именно этот артикул фигурирует в решении Сената по делу А. Н. Радищева: «По силе воинского устава 20 артикула… отсечь голову» (Солодкин И. И. Указ. соч. С. 68–69).

283

«В первых имеют, – указано в артикуле 18, – и принуждены все вышния и нижния, которые воинскаго люди суть, кто бы они ни были, наивящшее и единое свое намерение к службе его царского величества, яко самовластного монарха, от своих государств и земель употребить. Такожде везде, где его царское величество своею высокою особою присутствен, то всех начальников власть и сила отнята есть, кроме тех, которым от его величества нарочно что управить повелено будет». Данный артикул – один из немногих, который, вероятно, в силу очевидности постулируемого положения, не имеет толкования.

284

Кстати сказать, в толковании к артикулу впервые употребляется термин «преступление». Его появление «не означало четкого формулирования этого понятия, но послужило толчком к дальнейшему развитию уголовного законодательства и уголовно-правовых взглядов в России. Положения Артикула легли в основу тех статей тома XV Свода законов Российской империи, в которых впервые в истории России было дано общее определение понятия преступления» (Российское законодательство X–XX веков. Т. 4. С. 321).

Кроме того, термин «вор», употреблявшийся для обозначения лица, совершившего преступление, в Соборном уложении, новоуказных статьях и указах первых лет царствования Петра I, в толковании к арт. 6 заменяется термином «преступитель» («преступник») – нарушитель закона; человек, преступивший запреты, установленные законом.

285

В литературе отмечается, что в петровском законодательстве доносам уделялось особое внимание. Как пишет В. Н. Латкин, для расследования уголовных дел и уголовного преследования виновных вообще, в политических преступлениях в частности, Петр I на каждого подданного возложил обязанность доносить, в том числе о всяком злом умысле против персоны его величества, бунте и измене лично государю (см.: Латкин В. Н. Указ. соч. С. 469–470). П. С. Ромашкин подчеркивает, что в царствование Петра I донос становится безусловной обязанностью всех не только по государственным преступлениям (в собственном смысле слова), но и по всем другим деяниям, так или иначе затрагивающим казенные интересы. Подтверждением этому служат его многочисленные указы (см.: Ромашкин П. С. Указ. соч. С. 60).

Доносы вменялись в обязанность каждого и во второй половине XVIII в. Так, при Екатерине II (1729–1796, императрица с 1762 г.) указом от 8 июня 1764 г. предписывалось доносить о захваченных землях; при Павле I (1754–1801, император с 1796 г.) указом от 20 декабря 1798 г. за это даже предусматривалось денежное вознаграждение (см. об этом подр.: Дворянсков И. В., Друзин А. И., Чучаев А. И. Указ. соч. С. 55–57).

286

Фуриер – чин интендантской службы.

287

Каптенармус — в армиях некоторых стран, в том числе русской и до 50-х гг. прошлого столетия советской, должностное лицо младшего командного состава, ведавшее хранением и выдачей снаряжения, обмундирования, продовольствия и т. д.

288

Шпицрутены – длинные гибкие прутья, палки из лозняка, которыми наносили удары, прогоняя наказываемого сквозь строй; в России применялись с 1701 по 1863 г.

289

Российское законодательство X–XX веков. Т. 4. С. 379.

290

М. Ф. Владимирский-Буданов пишет: «Петру I… не нравились сложные и состязательные формы суда; ему не нравилась свобода сторон в назначении цены иска, наем поверенных (“нанимают за себя, в суд… ябедников, воров и душепродавцев”, – говорит он с укоризной). Сначала реформатор воспользовался готовыми (московскими) формами розыска, предписав в 1697 г.: суду и очным ставкам не быть, а ведать все дела розыском… Затем к Воинскому уставу 1716 г. было приложено краткое изображение процессов, заимствованное из западных источников…» (Владимирский-Буданов М. Ф. Указ. соч. С. 610).

291

Латкин В. Н. Указ. соч. С. 595.

292

См. об этом подр.: Тарасов. История русской полиции и отношения ея к юстиции // Юридический вестник. 1884. Кн. 2.

293

Наиболее важные дела, как правило, рассматривал царь сам. Так, Петр I приговорил к смертной казни участников стрелецкого восстания (см. об этом подр.: История государства и права России / под ред. Ю. П. Титова. С. 138).

294

Ландрихтеры – в России начала XVIII в. чиновники, назначаемые Сенатом (по представлению губернаторов) по одному или два на губернию. Ведали судебными делами (по земельным вопросам), розыскным делом и др.

295

См.: Воскресенский Н. А. Законодательные акты Петра I. В 2 т. М.; Л., 1945. Т. 1. С. 49.

296

Российское законодательство X–XX веков. Т. 4. С. 388.

297

Воскресенский Н. А. Указ. соч. С. 38.

298

Генерал-гевальдигер — полицейский чин в армии.

299

Профос – воинский служитель, убирающий нечистоты; он же – палач.

300

Цветков С. А. Указ. соч. С. 66.

301

Небезынтересно продолжение данного толкования. Оно связано с существовавшим в России порядком, согласно которому осужденный освобождался от смертной казни, если по каким-то причинам она не была осуществлена с первого раза, с первой попытки (например, казнимый сорвался с виселицы). «Когда палач к смерти осужденному имеет голову отсечь, а единым разом головы не отсечет, или когда кого имеет повесить, а веревка оторветца, и еще жив будет, того ради осужденный несвободен есть, но палач имеет чин свой до тех мест отправлять, пока осужденный живота лишится, и тако приговор исправлен быть может». Таким образом, палачу предписывается и в этом случае продолжить казнь осужденного.

302

Полное собрание законов Российской Империи. Т. 6. СПб., 1830. С. 59.

303

Российское законодательство X–XX веков. Т. 5. С. 324.

304

Скорее всего, смешение объектов уголовно-правовой охраны, отразившееся в Уставе, является следствием не только придания полиции функций по назначению наказания и в связи с этим отождествления с правосудием, но и причинами более общего порядка. В большом наказе Уложенной комиссии, посвященной полиции, Екатерина II, основываясь на работах Юсти («Основания силы и благосостояния царств») и Бильфельда («Наставления политические»), рассматривает полицию как функцию и орган по поддержанию общественного порядка и безопасности (см. об этом подр.: Наказ Екатерины II, данный Комиссии о сочинении проекта нового уложения / под ред. Н. Д. Чечулина. СПб., 1907).

305

Кизилов А. Ю. Указ. соч. С. 35.

306

См. об этом подр.: Архипов И. В. Систематизация уголовного законодательства России в 30–70 гг. XIX в. Саратов, 1997.

307

См.: Потемкина А. Т. Очерки по истории российского уголовного права. М., 2001.

308

По мнению Н. Д. Сергеевского, «Уложение о наказаниях не может быть названо уложением в том строгом смысле, в каком это слово понимается в современной юриспруденции, т. е. в смысле цельного и единого законодательного акта. По содержанию своему Уложение представляет собой упорядоченный свод отдельных законоположений различных эпох, несколько дополненный и исправленный, – со всеми теми недостатками, которые присущи подобным сводам, а именно: многостатейностью, казуистичностью и отсутствием единства в руководящих началах» (Чучаев А. И. Уголовно-правовые взгляды Н. Д. Сергеевского. С. 161).

В. Д. Спасович писал: «…память человеческая не может с ним справиться, и нет юриста – ни теоретика, ни практика, – который бы знал Уложение в его основных принципах и чертах» (Спасович В. Д. Учебник уголовного права. СПб., 1863. С. 359).

309

См. подр.: Пашковская А. В. К 150-летию Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года // Государство и право. 1995. № 11.

310

Лохвицкий А. Курс русского уголовного права. СПб., 1867. С. 324.

См. также: Ларин А. М. Государственные преступления. Россия, XIX век: взгляд через столетие. Тула, 2000.

311

Цит. по: Малянтович П. Н., Муравьев Н. К. Законы о политических и общественных преступлениях. С. 121.

312

Фойницкий И. Я. Курс уголовного права. Часть Особенная. Посягательства личные и имущественные. Пг., 1916. С. 90.

313

Лохвицкий А. Указ. соч. С. 326.

314

См. об этом подр.: Преступления государственные (политические, против порядка управления и по службе): записки по уголовному праву. Киев, 1904.

315

Лохвицкий А. Указ. соч. С. 328.

316

См.: Преступления государственные (политические, против порядка управления и по службе). С. 13.

317

См.: Колоколов Г. Е. Уголовное право: лекции. Особенная часть. М., 1902. С. 211.

318

Преступления государственные (политические, против порядка управления и по службе). С. 15.

319

В ст. 273 Уложения о наказания 1885 г. говорится: «Если и без всякого явного восстания или сопротивления властям, от правительства установленным, несколько человек согласятся не исполнять какое-либо предписание сих властей, или уклоняться от исправления каких-либо законных государственных или общественных повинностей…».

320

На наш взгляд, насилие в данном составе преступления надо понимать широко, исключая из него лишь «учинение смертоубийства и зажигательство», образующие самостоятельные преступления, предусмотренные ст. 289 Уложения о наказаниях.

321

Признак вооруженности не получил в литературе однозначного толкования. Так, С. В. Познышев полагал, что следует применять рестриктивное (ограничительное) толкование и на этой основе под вооруженностью понимать наличие у виновных холодного или огнестрельного оружия (см.: Познышев С. В. Особенная часть русского уголовного права. М., 1912. С. 389). Другие ученые считали, что в этом случае должна идти речь о любом виде оружия, в том числе любых предметов, используемых в качестве оружия (см.: Таганцев Н. С. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных. С. 251; Уложение о наказаниях уголовных и исправительных, изд. 1885 г. и по прод. 1912 г. / сост. В. В. Волков. СПб., 1914. С. 186; и др.). Вторая позиция, как представляется, более точно отражает законодательную характеристику признака вооруженности. В ст. 284 Уложения о наказаниях употреблено словосочетание «вооруженными чем-либо»; использовав эту номинативную конструкцию, законодатель тем самым придал рассматриваемому признаку широкое значение, не ограничивая его каким-либо видом или видами оружия.

322

Эти меры не сводились к обычным полицейским акциям по разгону толпы, а предполагали чрезвычайные меры: использование конных казачьих войск, установление преград (в том числе путем разрушения коммуникаций), применение артиллерии (см.: Цветков С. А. Указ. соч. С. 105–106).

323

В 1862 г. изданы правила для воззваний к восставшим. Согласно их предписаниям военная сила применялась по требованию гражданского начальства. Когда войска преграждали путь бунтовщикам, гражданский начальник перед фронтом трижды обращался к людям: «Именем Его Императорского Величества приказываю разойтись». Последнее обращение заканчивалось словами «в последний раз». Если восставшие были непреклонны, гражданский начальник отступал, начинали действовать войска (см. об этом подр.: Лохвицкий А. Указ. соч. С. 368).

324

Лохвицкий А. Указ. соч. С. 368.

325

Лохвицкий А. Указ. соч. С. 366.

326

Бернер А. Ф. Учебник уголовного права. Части Общая и Особенная. В 2 т. СПб., 1897. Т. 2. С. 237.

327

Лохвицкий А. Указ. соч. С. 365.

328

«…Гражданин не имеет права определять… ничтожность акта: он может только протестовать перед судом. Предоставить сторонам право обсуждать акты, выданные для исполнения над ними, значило бы лишить пристава или другого исполнителя той гарантии, которую дает ему закон. Без сомнения всякая неправильность при исполнении законов и правительственных актов есть лишение какой-либо гарантии, которую дает ему закон; но сопротивление составляет крайнюю меру, которая может быть законной только при отражении явного нападения на право» (Лохвицкий А. Указ. соч. С. 364).

329

Лохвицкий А. Указ. соч. С. 365.

330

В указанной статье говорилось: «В преступлении, содеянном несколькими лицами, принимается в уважение: учинено ли сие преступление по предварительному всех или некоторых виновных на то согласию, или без оного».

331

Например, при попытке ареста крестьянин Садовников угрожал полицейским убийством, при этом размахивал вилами. Мещане Маеров и Чернышев помогали Садовникову, когда представители власти задержали последнего. Симферопольский окружной суд признал Садовникова виновным в преступлении, предусмотренном ст. 270 Уложения о наказаниях 1870 г. (ст. 291 Уложения о наказаниях 1845 г. – Авт.). Правительствующий Сенат оставил приговор без изменения, отметив, что хотя Маеров и Чернышев были невооружены, однако совместными усилиями помогали виновному (см.: Решения уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. СПб., 1875. 1-е полугод. № 244).

332

См.: Познышев С. В. Указ. соч. С. 388.

333

См.: Решения уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. СПб., 1875. 1-е полугод. № 40.

334

См.: Решения уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. СПб., 1885. 1-е полугод. № 11.

335

См.: Таганцев Н. С. Уложение о наказаниях уголовных и исполнительных. СПб., 1912. С. 338.

336

См.: Решения уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. СПб., 1873. 1-е полугод. № 250.

337

Таганцев Н. С. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. С. 255.

338

Данная норма подверглась изменениям в 1863, 1870 и 1884 г. В Уложении о наказаниях 1885 г. она была представлена в следующем виде: «Если сопротивляющийся постановлению власти законной или чиновнику в отправлении им должности не был вооружен, но однако же дозволил себе притом побои или иное явное действиями насилие, то он приговаривается…».

339

См., напр.: Неклюдов Н. А. Руководство к Особенной части русского уголовного права. СПб., 1876. С. 194.

340

См.: Познышев С. В. Указ. соч. С. 98.

341

См.: Решения уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. СПб., 1868. 1-е полугод. № 69.

342

См.: Решения уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. СПб., 1869. 1-е полугод. № 527.

343

См.: Решения уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. СПб., 1872. 1-е полугод. № 104.

344

Решения уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. СПб., 1873. 1-е полугод. № 544.

345

Присутственное место – государственное учреждение в дореволюционной России.

346

См.: Таганцев Н. С. Уложение о наказаниях уголовных и исполнительных. СПб., 1912. С. 227.

347

См.: Преступления государственные (политические, против порядка управления и по службе). С. 18.

В современных исследованиях предлагается иная классификация оскорбления. Например, С. А. Цветков выделяет: а) оскорбление власти в правительственном или общественном установлении во время функционирования учреждения (так называемое оскорбление присутственного места); б) оскорбление представителя власти путем использования в официальной бумаге, поданной в государственный орган, заведомо неприличных слов и выражений; в) оскорбление представителя власти словом или действием при исполнении им должностных обязанностей или в связи с их исполнением (см.: Цветков С. А. Указ. соч. С. 127–129).

348

Статья четырежды (в 1863, 1865, 1870 и 1884 г.) подвергалась изменениям, в частности, в Уложении о наказаниях 1885 г. к смягчающим обстоятельствам отнесено совершение преступления «без всякого умысла».

349

Лохвицкий А. Указ. соч. С. 374.

350

В данную норму четырежды (в 1863, 1865, 1870 и 1884 г.) вносились изменения, которые в первую очередь затрагивали ее санкции.

351

Как уже указывалось, дореволюционные юристы по подобного рода преступлениям не признавали потерпевшим оскорбленного представителя власти. «…Дела об оскорблениях должностных лиц не погашаются примирением… Пострадавшим является правительственная власть, униженная в лице своего уполномоченного, почему и преступление это отнесено к преступлениям против порядка управления» (Таганцев Н. С. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. С. 260). По делу Люстига Правительствующий Сенат указал: «Преступлениями… оскорбляется достоинство власти, установленной законом, почему они преследуются независимо от воли оскорбленных должностных лиц…» (Там же).

352

Таганцев Н. С. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. С. 259.

353

См. подр.: Неклюдов Н. А. Указ. соч. С. 29.

354

Таганцев Н. С. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. С. 259.

355

См.: Там же.

356

В ст. 1035 говорится: «Напечатавший оскорбительные и направленные к колебанию общественного доверия отзывы о действующих в Империи законах, или о постановлениях и распоряжениях правительственных и судебных установлений, также дозволивший себе оспаривать в печати обязательную силу законов и одобрять или оправдывать воспрещенные ими действия, с целью возбудить к ним неуважение, подвергается…».

357

В ст. 1039 сказано: «За всякое оглашение в печати о частном или должностном лице, или обществе, или установлении, такого обстоятельства, которое может повредить их чести, достоинству или доброму имени, виновный подвергается…

Если подсудимый, посредством письменных доказательств, докажет справедливость позорящего обстоятельства, касающегося служебной или общественной деятельности лица, занимающего должность по определению от правительства или по выборам, то он освобождается от наказания…».

358

См.: Малянтович П. Н., Муравьев Н. К. Указ. соч. С. 312.

359

См.: Уложение о наказаниях уголовных и исправительных, изд. 1885 г. и по прод. 1912 г. / сост. В. В. Волков. С. 207.

360

См.: Ерошкин Н. П. История государственных учреждений дореволюционной России. М., 1968. С. 234.

361

Зерцало — эмблема законности в дореволюционной России; увенчанная двуглавым орлом треугольная призма, на которую наклеивались экземпляры правительственных указов. Ставилась на стол судебных и других государственных учреждений.

362

См.: Решения уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. СПб., 1870. 2-е полугод. № 700.

363

Таганцев Н. С. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. С. 263.

364

См.: Решения уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. СПб., 1869. 1-е полугод. № 877.

365

См.: Малянтович П. Н., Муравьев Н. К. Указ. соч. С. 312–313.

366

Цветков С. А. Указ. соч. С. 135.

367

Таганцев Н. С. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. С. 264.

368

Решения уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. СПб., 1872. 2-е полугод. № 1077.

369

См.: Российское законодательство X–XX веков. Т. 8. М., 1991. С. 39.

370

См.: Уложение о наказаниях уголовных и исправительных, изд. 1885 г. и по прод. 1912 г. / сост. В. В. Волков. С. 206.

371

Решения уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. СПб., 1875. 1-е полугод. № 275.

372

Таганцев Н. С. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. С. 263.

373

Решения уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. СПб., 1872. 1-е полугод. № 672.

374

В данной статье говорится: «За оскорбление полицейских или других стражей, служителей судебных и правительственных мест, а равно полевых и лесных сторожей, во время отправления им должности, виновные подвергаются:

1) в случае словесной обиды, аресту не свыше одного месяца, или денежному взысканию не свыше ста рублей, и

2) в случае обиды действием, аресту не свыше трех месяцев.

Тем же взысканиям подвергаются виновные в оскорблении: 1) должностных лиц волостного и сельского управлений, во время отправления ими служебных обязанностей, за исключением однако волостных старшин и лиц, занимающих соответственные должности, за оскорбление которых наказание определяется виновным общими судебными местами, по Уложению о наказаниях… 2) железнодорожных сторожей или других агентов железнодорожного управления при отправлении ими должности, если поступок этот не имел последствием причинение кому-либо смерти или повреждения в здоровье…

Дополнение (по прод. 1906 г.). Наказаниям, определенным в ст. 31, подвергаются также виновные в оскорблении: 1) должностных лиц станичного и хуторского общественных управлений, во время отправления ими служебных обязанностей, за исключением станичных атаманов; нижних чинов земской стражи губерний царства Польского при исполнении или по поводу исполнения ими служебных обязанностей; стражников Кубанского войска… при отправлении ими должности…

Дополнение (зак. 9 мая 1911 г.). Наказаниям, определенным в сей (31) статье, подвергаются также виновные в оскорблении Днепровского лоцмана при исполнении или по поводу исполнения им служебных обязанностей».

375

См.: Шарапов Р. Д. Физическое насилие в уголовном праве. СПб., 2001. С. 14.

376

Фойницкий И. Я. Курс уголовного права. Часть Особенная. Посягательства личные и имущественные. С. 115.

377

См.: Цветков С. А. Указ. соч. С. 141.

378

Лохвицкий А. Указ. соч. С. 588.

379

Есипов В. В. Уголовное право. Часть Особенная. Преступления против личности и имущества. М., 1913. С. 90.

380

См.: Познышев С. В. Указ. соч. С. 119.

381

Неклюдов Н. А. Указ. соч. С. 42.

382

См.: Решения уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. СПб., 1875. 1-е полугод. № 444.

383

См.: Решения уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. СПб., 1871. 2-е полугод. № 1051.

384

Решения уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. СПб., 1873. 1-е полугод. № 545.

385

Решения уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. СПб., 1877. 1-е полугод. № 67.

386

Неклюдов Н. А. Указ. соч. С. 43.

387

Цветков С. А. Указ. соч. С. 144.

388

Неклюдов Н. А. Указ. соч. С. 43.

389

Решения уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. СПб., 1872. 1-е полугод. № 282.

390

Ездить на плече – ездить в карете.

391

Решения уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. СПб., 1876. 1-е полугод. № 71.

392

Товарищ прокурора – в дореволюционной России заместитель, помощник прокурора.

393

Решения уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. СПб., 1872. 2-е полугод. № 1113.

394

Таганцев Н. С. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. С. 270.

395

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных, изд. 1885 г. и по прод. 1912 г. / сост. В. В. Волков. С. 220.

396

Таганцев Н. С. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. С. 270.

397

Решения уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. СПб., 1878. 1-е полугод. № 81.

398

История государства и права России / под ред. Ю. П. Титова. С. 237–238.

399

Работа над Уголовным уложением продолжалась около 22 лет. Учрежденный в 1881 г. Александром III особый комитет для составления проекта уложения избрал из своих членов редакционную комиссию, в состав которой вошли такие известные ученые, как Н. А. Неклюдов, Н. С. Таганцев и И. Я. Фойницкий. В 1901 г. Николай II образовал в Государственном совете для обсуждения проекта Особое присутствие под председательством члена Государственного совета графа К. И. Палена с участием Н. С. Таганцева. Особому присутствию поручалось подготовить заключение, которое затем обсуждалось на Общем собрании Государственного совета. В ходе рассмотрения проекта в ряд статей уложения было предложено внести изменения, в связи с этим окончательный проект был утвержден лишь 22 марта 1903 г. (см.: Наумов А. В. История создания и общая характеристика Уголовного уложения 1903 г. // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 11. Право. 1993. № 5).

На специальной научной конференции, посвященной 80-летию утверждения Уложения, отмечался его высокий научный уровень, совершенство законодательной техники (Вестн. Моск. ун-та. Сер. 11. Право. 1983. № 5).

400

Н. Ф. Кузнецова подчеркивала: «Вошли в законную силу самые реакционные главы… Беспрецедентная для неповоротливой законодательной власти оперативность объяснялась просто – страх перед народными революциями… Нетрудно заметить, что столь поспешно введенные в действие главы входили в очевидное противоречие с принципом законности, закрепленным в понятии преступления как деяния и ненаказуемости убеждений, ненаказуемости самого по себе умысла и его обнаружения вовне» (Полный курс уголовного права. В 5 т. / под ред. А. И. Коробеева. СПб., 2008. Т. 1. Преступление и наказание. С. 147).

См. также: Балыбин В. А. Уголовное уложение Российской Империи: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Л., 1982; Фецыч Г. В. Реакционная сущность системы преступлений и наказаний по Уголовному уложению 1903 г. и практики его применения: автореф. дис. … д-ра юрид. наук. Киев, 1985; и др.

401

Уголовное право России. Общая часть / под ред. Н. М. Кропачева, Б. В. Волженкина, В. В. Орехова. СПб., 2006. С. 142.

402

См.: Древинг Ф. Ф. Краткие сведения из «полицейского права», «государственного права» и Уложения 1903 г. М. (дата издания не указана). С. 393.

403

Малянтович П. Н., Муравьев Н. К. Законы о политических и общественных преступлениях. С. 121.

404

См.: Евангулов Г. Г. Основные черты нового уголовного уложения и существенные отличия его от действующего законодательства. СПб., 1903. С. 64.

405

Проблема места норм о посягательствах на государя императора в системе Особенной части Уголовного уложения обсуждалась во время подготовки его проекта. «Особое Совещание при Государственном совете рассуждало, что выделение из главы о мятеже преступных деяний, заключающих в себе оскорбление Величества и связанных с ним преступных посягательств против членов Императорского дома, в особую главу вряд ли может быть признано вполне целесообразным. В сем отношении следует иметь в виду, что Особа Монарха, по Основным законам, является одновременно Верховным Главою государственного управления и физическим лицом, в коем воплощается Державная власть. Оба эти свойства, сливаясь во внешнем своем выражении, не могут различествовать и по существу. Поэтому всякое посягательство на какое-то ни было благо физической личности Главы государства должно, по природе своей, заключать в себе одновременно и элемент посягательства на такое лицо, как на средоточие власти Верховной, как одно из основных условий государственного устройства» (Журнал Особого Совещания при Государственном совете. СПб., 1901. С. 206).

406

Умысел при этом должен охватывать знание виновным, что лицо, на жизнь которого он покушается, является главой государства, так как «неведение обстоятельства, которое усиливает ответственность, устраняет вменение в вину усиливающего ответственность обстоятельства» (ст. 43 Уголовного уложения).

407

«…Статья 99 будет обнимать все виды убийства, – и предумышленное, и умышленное, и убийство в запальчивости и раздражении, и в состоянии превышения пределов необходимой обороны…» (Урысон И. С. О бунте против власти Верховной // Право. 1907. № 10. С. 725).

408

Малянтович П. Н., Муравьев Н. К. Указ. соч. С. 125–126.

409

Из трех судебных процессов, которые были в связи с декабрьским (1905 г.) восстанием

410

В Москве Московская судебная палата ни по одному из них не применила ч. 1 ст. 100 Уголовного уложения; по двум делам действия лиц квалифицированы по ст. 123, а по делу о восстании на Пресне (правительством применялись особые меры к ее подавлению – восставшие подвергались обстрелу из артиллерийских орудий отряда генерала Мина) – по ч. 2 ст. 100 Уголовного уложения.

См., напр.: Малянтович П. Н., Муравьев Н. К. Указ. соч. С. 130.

411

С точки зрения современного уголовного права признание диспозиции данной нормы бланкетной является спорным.

412

Урысон И. С. Преступные сообщества по ст. 102 и 126 Уголовного уложения // Право. 1906. № 48. С. 3755–3756.

413

Урысон И. С. О бунте против власти Верховной. С. 728.

414

Малянтович П. Н., Муравьев Н. К. Указ. соч. С. 128.

415

Согласно приговору Санкт-Петербургского военного суда по делу Никитенко и других, приготовление к указанному преступлению выразилось в том, что виновные устроили конспиративную квартиру, обеспечили сбор необходимых сведений как для совершения цареубийства, так и покушения на августейшего главнокомандующего войсками гвардии Петербургского военного округа князя Николая Николаевича, выработали текст условных телеграмм, которыми следовало извещать членов сообщества о маршрутах передвижения князя, склоняли других лиц к убийству государя императора, снабжали одного из соучастников, согласившегося осуществить указанное убийство, деньгами, разработали план совершения преступления, для чего приобрели план Баболовского парка, где обычно гулял император, и план царского дворца с указанием расположения кабинета монарха. Осуществить задуманное виновные не успели, так как были арестованы.

416

На наш взгляд, небезынтересно отметить, что в проекте уложения говорится не о «складе оружия», а о «взрывчатых веществах, снарядах или в значительном количестве оружия». При обсуждении нормы редакционная комиссия пришла к выводу, что данная формулировка представляется недостаточно точной. «Особенная опасность такого приготовления, служащая основанием для усиления… наказания, может произойти не только от обладания виновным взрывчатыми веществами или снарядами в тесном смысле сих выражений, но и от подготовления всяких других приспособлений такого же рода, как, например: мин, подкопов и тому подобных сооружений, т. е. всяких вообще средств для взрыва. Равным образом и определение того, что нужно разуметь под выражением “значительное количество оружия”, может вызвать недоразумения на практике. В виду сего… как в обсуждаемой статье, так по тем же основаниям и во всех других статьях, содержащих в себе указанную квалификацию, следует заменить выражение “взрывчатое вещество, снаряд или в значительном количестве оружия” – словами: “средства для взрыва или склад оружия”, применительно к выражению, принятому проектом во второй части статьи, трактующей о квалификации противозаконного сообщества» (Журнал Особого Совещания при Государственном совете. С. 208).

417

Имеется в виду Именной указ Правительствующему Сенату от 4 марта 1906 г. «О временных правилах об обществах и союзах».

418

Книрша В. Преступные сообщества по новому Уголовному уложению // Вопросы обществоведения. 1910. Вып. 2. С. 103.

419

См.: Малянтович П. Н., Муравьев Н. К. Указ. соч. С. 147.

420

См.: Малянтович П. Н., Муравьев Н. К. Указ. соч. С. 162–163.

Следует заметить, что в разъяснении от 29 января 1908 г. по уголовному делу Сопотницкого и др. Правительствующий cенат резко изменил свою позицию. Комментируя это разъяснение, И. С. Урысон пишет: «Вполне правильно указывая, что различие между ст. 102, с одной стороны, и ст. 126, с другой, сводятся к различию объектов замышляемого преступного посягательства, а не самого характера сообщества, Сенат далее впадает в решительное противоречие с буквальным текстом и общим разумом статей 102 и 126, когда говорит, что в состав преступления, наказуемого по ст. 102 (как и по ст. 126), вовсе не входит большая или меньшая близость осуществления преступного замысла, вследствие чего представляется безразличным, направлена ли была деятельность сообщества к посягательству в более или менее отдаленном будущем и т. д. Сенат здесь упускает из виду, что сообщество есть подготовительная стадия к конкретному преступному деянию, а потому замышляемое преступное деяние должно определено и участником сообщества индивидуально определенными чертами в смысле времени, места и средств выполнения; преступный же план, исполнение которого отодвигается в отдаленное будущее и мыслится участниками сообщества как результат постепенно совершающейся и продолжительной борьбы, лишен конкретных очертаний, и потому сообщество для выполнения такого преступного плана не может считаться преступным и участники его не подойдут под действие ни ст. 102, ни 126 уг. ул.» (Урысон И. С. Политические преступления в действующем русском уголовном праве // Русская группа Международного союза криминалистов. Общее собрание группы в Москве 4–7 января 1909 г. М., 1909. С. 354–355).

Н. Н. Полянский, также критикуя позицию Правительствующего сената, замечает: «Сенат оставил без внимания существование двух родов подготовительных действий: одни составляют лишь начальную стадию в деятельности виновного, который совершает их только для того, чтобы непосредственно перейти к самому предпринятому посягательству; другими заранее, по плану самого виновного, исчерпывается вся его деятельность, причем вопрос о том, как и кем эти подготовительные действия впоследствии будут использованы, для того, кто совершает их, остается открытым. Несомненно, что в план деятельности сообщества, предусмотренного 102 ст., входит, между прочим, и подготовление государственного переворота; но подходит ли сообщество под 102 ст., если по плану сообщества деятельность его участников ограничивается только подготовлением, – над этим вопросом Сенат даже не задумался» (Полянский Н. Н. Сообщества бунтовщические и поселяющие смуту // Право. 1908. № 27. С. 1521–1522).

421

Приводится по: Малянтович П. Н., Муравьев Н. К. Указ. соч. С. 170.

422

Журнал Особого Совещания при Государственном совете. С. 210.

423

Малянтович П. Н., Муравьев Н. К. Указ. соч. С. 177.

424

См.: Журнал Особого Совещания при Государственном совете. С. 130.

425

Древинг Ф. Ф. Указ. соч. С. 395.

426

Малянтович П. Н., Муравьев Н. К. Указ. соч. С. 182.

427

Там же. С. 183.

428

В решении по уголовному делу Львова и других сказано: «Виновность подсудимых в том, что они приняли участие в действиях толпы, которая, проникнув в арестный дом и тесня смотрителя оного, потребовала от него освобождения арестантов, каковыми насильственными действиями они, подсудимые, сообща с другими лицами, и принудили означенного смотрителя к освобождению четырех арестантов, заключает в себе все необходимые признаки преступного деяния, караемого по 3 ч. ст. 123 Угол. улож., предусматривающей участие в скопище, которое, действуя соединенными силами участников, освободило арестантов путем насилия, учиненного в отношении стражи» (приводится по: Малянтович П. Н., Муравьев Н. К. Указ. соч. С. 186).

429

В редакции 1906 г. ст. 124 Уголовного уложения выглядела следующим образом: «Виновный в образовании союза обществ или общества, не исключая и профессионального, или в управлении им, или же в участии в оном, без соблюдения или с нарушением установленных законом правил, а равно служащий, виновный в нарушении законного распоряжения власти, запрещающего ему образование общества или участие в нем, наказывается:

арестом на срок не свыше трех месяцев или денежною пенею не свыше трехсот рублей.

Если же виновный образовал союз обществ или общество, не исключая и профессионального, или участвовал в оном:

1) заведомо, что союз обществ или общество преследует цели, воспрещенные законом уголовным или противные общественной нравственности или угрожающие общественному спокойствию или безопасности или же заведомо, что общество служащих, указанных в статье 9 временных правил об обществах и союзах, преследует цели, воспрещенные в статье 10 тех же правил;

2) заведомо, что союз обществ или общество, преследующие политические цели, или же профессиональное общество управляется учреждениями или лицами, находящимися за границею;

3) заведомо, что союз обществ или общество не разрешены, воспрещены или закрыты подлежащею властью, или что действие их в установленном порядке приостановлено;

4) заведомо, что союз обществ или общество принимает особые меры для сокрытия своего существования или преследуемых им целей или порядка его управления или лиц, принимающих участие в управлении,

то он наказывается:

заключением в крепости на срок не свыше одного года или заключением в тюрьме.

Сему же наказанию подлежат и виновные в образовании союза обществ служащих, указанных в статье 9 временных правил об обществах и союзах, союза профессиональных обществ или в участии в таких союзах или же в открытии отделения профессионального общества с особым от общества управлением, или участии в таком отделении».

430

Урысон И. С. Политические преступления в действующем русском праве. С. 275.

431

Флигель-адъютант – офицер, зачисленный в свиту царя.

432

Приводится по: Малянтович П. Н., Муравьев Н. К. Указ. соч. С. 213.

433

Например, в учебнике «Уголовное право России. Общая часть» (под ред. Н. М. Кропачева, Б. В. Волженкина, В. В. Орехова. СПб., 2006), содержащем достаточно обстоятельный материал об истории развития уголовного законодательства, после анализа Уложения о наказания 1903 г. сразу дается описание уголовного законодательства советского периода.

434

Герцензон А. А., Грингауз Ш. С., Дурманов Н. Д., Исаев М. М., Утевский Б. С. История советского уголовного права. М., 1947. С. 15.

435

Собрание узаконений и распоряжений правительства. 1917. № 77. Ст. 438.

Это постановление воспринимается политической программой Временного правительства в области законодательства, в том числе его теоретической платформой.

436

Кистяковский Б. Непрерывность правового порядка // Юридический вестник. 1917. Кн. XVII. С. 10.

437

Кони А. Ф. Ближайшие задачи уголовного законодательства // Журнал Министерства юстиции. 1917. № 2–3. С. 53.

438

В ее состав входило четыре подкомиссии: 1) по пересмотру общей части уголовного уложения; 2) по рассмотрению вопросов о религиозных преступлениях; 3) по рассмотрению вопросов о государственных преступлениях; 4) по рассмотрению вопросов о преступлениях печати.

Следует заметить, что эта комиссия была образована еще 19 января 1917 г. Николаем II, возглавил ее сенатор профессор Трегубов. Он продолжал руководить комиссией и после февральской революции.

439

Право. 1917. № 12. С. 716.

440

Право. 1917. № 12. С. 1102.

Необходимо отметить, что закон подвергся критике оппонентами буржуазных революционеров. Так, И. В. Сталин писал: «Ярче всех отразил новый курс внутренней политики Временного правительства министр Переверзев (“тоже” социалист!). Он требует ни более, ни менее, как “срочного введения закона о преступлениях против государственного спокойствия”… Каторжное законодательство этого, с позволения сказать, “социалистического” министра. Очевидно, что Временное правительство неуклонно катится в объятия контрреволюции» (Сталин И. В. Соч. Т. 3. С. 85–86).

441

См. об этом подр.: Люблинский П. И. Мартовская амнистия // Журнал Министерства юстиции. 1917. № 4. С. 4.

442

См. об этом подр.: Герцензон А. А., Грингауз Ш. С., Дурманов Н. Д., Исаев М. М., Утевский Б. С. Указ. соч. С. 29.

443

Характеристику указанных преступлений см.: Агузаров Т. К.,Чучаев А. И. Уголовно-правовая охрана власти (XI – начало XX в.): исторические очерки. М., 2011.

444

Право. 1917. № 18. С. 674.

445

Герцензон А. А., Грингауз Ш. С., Дурманов Н. Д., Исаев М. М., Утевский Б. С. Указ. соч. С. 33.

446

Июльский политический кризис – третий (после апрельского и июньского кризисов 1917 г.) в России в период от февральской буржуазно-демократической революции до октябрьской социалистической революции. Поводом явились события конца июня – начала июля: неудачное наступление на фронте, расформирование революционных воинских частей. 2 (15) июля из Временного правительства вышли кадеты, угрожая меньшевикам и эсерам разорвать правительственную коалицию. Возник правительственный кризис. Политическое положение в стране обострилось. 4 июля состоялась демонстрация рабочих, солдат и матросов Балтийского флота под лозунгом «Вся власть Советам!», которых приветствовал В. И. Ленин. Военные власти направили против демонстрантов войска. Правительственный кризис был усугублен отставкой премьер-министра Г. Е. Львова. Премьер-министром 8 июля (21) июля стал А. Ф. Керенский (см.: Революционное движение в России в июле1917 г. Июльский кризис. М., 1959; Знаменский О. Н. Июльский кризис 1917 г. М.; Л., 1964; и др.).

447

См.: Право. 1917. № 27–28. С. 1099.

448

Статья 110 Воинского устава о наказаниях гласит: «Определенным в предшедших 106, 107, 108, 109 статьях наказаниям за оскорбление начальника офицеры и гражданские чиновники военного ведомства подвергаются и в следующих случаях:

1) когда оскорбление нанесено младшим старшему во время исполнения сим последним обязанностей службы, и

2) когда старший по высокому своему званию или чину имел право на особенное к нему со стороны младшего уважение.

Постановление заключения о существовании в рассматриваемом деле таких особенных между младшим и старшим отношений во всяком случае предоставляется военному суду.

Нижние чины подвергаются наказаниям, как за оскорбление начальника, во всех тех случаях, когда они окажутся виновными в оскорблении офицера какого бы то ни было ведомства или гражданского чиновника военного ведомства во время исполнения последним обязанностей службы, а также состоящего в одном с ними полку или управлении».

В указанных выше статьях говорится:

cт. 106 – о неоказании начальнику должного уважения, неприличном с ним обращении, о всяком пренебрежительном поступке по отношению к нему;

ст. 107 – об оскорблении начальника на словах, «на письме или в печати, или же неприличным действием»;

ст. 108 – о нанесении начальнику удара, или поднятии на него с таким же намерением руки или оружия, а также о всяком роде насильственном или в высшей степени дерзком против него действии;

ст. 109 – о вызове начальника на поединок (Воинский устав о наказаниях. СПб., 1868).

О характеристике предусмотренных ст. 106–110 Воинского устава о наказаниях подробно см.: Учебник законоведения для подготовки офицеров запаса и курсов военного времени / сост. полковник Добровольский. СПб., 1905.

449

Статья 99 Уголовного уложения предусматривает ответственность за посягательство на жизнь, здоровье, свободу или вообще на неприкосновенность священной особы царствующего императора, императрицы или наследника престола, на низвержение царствующего императора с престола, лишение его верховной власти или на ограничение прав; ст. 100 – за насильственное посягательство на изменение в России или в какой-либо ее части установленных основными законами образа правления, порядка наследия престола или отторжение от России какой-либо ее части.

450

См. об этом подр.: Герцензон А. А., Грингауз Ш. С., Дурманов Н. Д., Исаев М. М., Утевский Б. С. Указ. соч. С. 42.

451

Собрание узаконений и распоряжений правительства. 1917. № 94. Ст. 1326 и 1327.

452

Российское законодательство X–XX веков. В 9 т. М., 1994. Т. 9. Законодательство эпохи буржуазно-демократических революций. С. 136–184.

453

Герцензон А. А., Грингауз Ш. С., Дурманов Н. Д., Исаев М. М., Утевский Б. С. Указ. соч. С. 46.

454

Там же.

455

Рогов В. А. Уголовное законодательство Временного правительства. М., 1986. С. 7.

По этому вопросу также см.: Скрипилев Е. А. Уголовное законодательство Временного правительства (март – октябрь 1917 г.) // Проблемы социалистической законности на современном этапе развития Советского государства. Харьков, 1968. С. 48.

456

Рогов В. А. Указ. соч. С. 7–8.

457

К началу 1918 г. руководство Наркомата юстиции завершило разработку Советского уголовного уложения, взяв за основу Уголовное уложение 1903 г. По поводу этого кодекса Д. И. Курский писал, что была предпринята попытка «сочетать противоестественным браком пролетарскую демократию с буржуазной демократией» (Курский Д. И. Избранные статьи и речи. М., 1948. С. 57–58)

Составленная левыми же эсерами Инструкция местным и окружным народным судам о применении уголовных законов, как указывается в советской литературе, противоречила самому духу советского законодательства, указаниям партии и высказываниям В. И. Ленина о революционном правотворчестве, сущности и задачах советских декретов ноября 1917 – июня 1918 г. В предисловии к Инструкции говорилось, что она избавляет судей от необходимости уяснять в каждом отдельном случае, отменен или не отменен тот или иной закон революцией. В основу Инструкции было положено Уголовное уложение 1903 г., число его статей было сокращено до 378. В Инструкции были инкорпорированы и некоторые декреты советской власти. Затея оказалась нежизненной: данную Инструкцию суд не применял (см. подробно: Исаев М. М. Уголовное право РСФСР. М., 1925).

П. И. Стучка в связи с указанными актами отмечал: «Старые законы были “сожжены”, и напрасно из уцелевших в этом пожарище обожженных листочков некоторые из наших революционеров стали кроить “уложения русской революции” (проект левых эсеров, весна 1918 г.) вместо того, чтобы творить действительно новые революционные законы. Пролетарская революция обязывает к творчеству» (Стучка П. Избранные произведения по марксистско-ленинской теории права. Рига, 1964. С. 243).

О Советском уголовном уложении подробно см.: Грачева Ю. В., Маликов С. В., Чучаев А. И. Советское уголовное уложение. Научный комментарий, текст, сравнительные таблицы. М., 2015.

458

Герцензон А. А., Грингауз Ш. С., Дурманов Н. Д., Исаев М. М., Утевский Б. С. Указ. соч. С. 54.

459

Декрет о суде от 24 ноября 1917 г. (ст. 5) // СУ РСФСР. 1917. № 4.

460

Уголовное право. Особенная часть: Государственные преступления. М., 1938. С. 6–7.

461

См.: Ленин В. И. ПСС. Т. 39. С. 178.

462

См.: Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР. 1917–1952 / под ред. И. Т. Голякова. М., 1953. С. 11–12.

463

СУ РСФСР. 1917. № 4.

464

Там же.

465

СУ РСФСР. 1917. № 5.

466

СУ РСФСР. 1917. № 12.

467

Декреты советской власти. Т. 1. М., 1957. С. 321.

468

Постановление ВЦИК от 5 января 1918 г. «О признании контрреволюционным действием всех попыток присвоить себе функции государственной власти» // СУ РСФСР. 1918. № 14.

469

Известия. 1918. 6 окт.

470

Герцензон А. Развитие понятия контрреволюционного преступления в истории социалистического уголовного законодательства // Сов. юстиция. 1938. № 1. С. 31.

471

Там же. С. 31.

472

См. об этом подр.: Сулейманов А. А. Первый Уголовный кодекс РСФСР: концептуальные основы и общая характеристика. Владимир, 2006; Чучаев А. И. Цели наказания в советском уголовном праве. М., 1989; Швеков Г. В. Первый советский уголовный кодекс. М., 1970; и др.

473

См.: Пионтковский А. А. Меры социальной защиты и Уголовный кодекс РСФСР // Сов. право. 1923. № 3 (6). С. 42.

474

См.: Курский Д. И. Новое уголовное право // Пролетарская революция и право. 1919. № 2 (12) – 4 (14). С. 24.

475

Герцензон А. Развитие понятия контрреволюционного преступления в истории социалистического уголовного законодательства. С. 32.

476

СУ РСФСР. 1922. № 1.

477

СУ РСФСР. 1923. № 48.

478

СУ РСФСР. 1922. № 72–73.

479

III сессия ВЦИК IX созыва // Бюллетень ВЦИК. М., 1922. С. 11.

480

См., напр.: Исаев М. М. Основные начала уголовного законодательства Союза и союзных республик. М.; Л., 1927. С. 16.

481

См., напр.: Бернштейн Н. Я. О систематизации преступлений в проекте Уголовного кодекса СССР // Проблемы социалистического права. 1939. № 4–5. С. 71.

482

Ордынский С. П. Преступления против порядка управления. М., 1924. С. 3.

483

См.: Там же. С. 5.

484

Кизилов А. Ю. Уголовно-правовая охрана управленческой деятельности представителей власти. С. 42.

485

Кизилов А. Ю. Указ. соч. С. 42.

486

См. об этом подробнее: Ордынский С. П. Указ. соч. С. 30.

487

Дворянсков И. В., Друзин А. И., Чучаев А. И. Уголовно-правовая охрана отправления правосудия (историко-правовое исследование). С. 106.

488

Федоров А. В. Преступления против правосудия (вопросы истории, понятия и классификации). Калуга, 2004. С. 43.

489

СУ РСФСР. 1926. № 80.

490

См. об этом подробнее: Калашникова А. И. Уголовный кодекс РСФСР 1926 года: компромисс идеологии и науки. Ульяновск, 2009.

491

СЗ СССР. 1924. № 24.

492

Там же.

493

СЗ СССР. 1927. № 12.

494

ЦИК СССР. Стенографический отчет. М., 1926. С. 23–24.

495

ЦИК СССР. Стенографический отчет. М., 1927. С. 135.

496

См.: Васильев-Южин М. Общесоюзное Положение о государственных преступлениях // Советское строительство. 1927. № 2–3. С. 50–51.

497

Васильев-Южин М. Указ. соч. С. 51.

498

СУ РСФСР. 1927. № 49.

499

Уголовный кодекс РСФСР. Комментарий / под ред. И. Т. Голякова. С. 64.

500

ЦИК СССР. Стенографический отчет. М., 1927. С. 141.

В связи с этим В. Н. Рябчук замечает: «Данное обстоятельство привело к тому, что многие ученые-юристы даже после коренных изменений в законодательстве и отмены приведенной формулировки продолжали придерживаться точки зрения о возможности совершения измены и шпионажа с косвенным умыслом» (Рябчук В. Н. Указ. соч. С. 56).

501

См.: Пионтковский А. А., Меньшагин В. Д. Курс советского уголовного права. Особенная часть. В 2 т. М., 1955. Т. 1. С. 133.

502

Сборник действующих постановлений Пленума Верховного суда СССР 1924–1951 гг. М., 1952. С. 7.

503

См. об этом подробнее: Уголовное право. Особенная часть. Государственные преступления. С. 58–59.

504

Пионтковский А. А., Меньшагин В. Д. Курс советского уголовного права. Особенная часть. Т. 1. С. 173.

505

В связи с убийством С. М. Кирова 1 декабря 1934 г. ЦИК СССР издал постановление, устанавливающее особый порядок рассмотрения дел о террористических актах и террористических организациях. В нем, в частности, говорится: «Внести следующие изменения в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик по расследованию и рассмотрению дел о террористических организациях и террористических актах против работников советской власти:

1. Следствие по этим делам заканчивать в срок не более 10 дней.

2. Обвинительное заключение вручать обвиняемым за одни сутки до рассмотрения дела в суде.

3. Дела слушать без участия сторон.

4. Кассационного обжалования приговоров, как и подачи ходатайств о помиловании, не допускать.

5. Приговор к высшей мере наказания приводить в исполнение немедленно по вынесении приговора» (СЗ СССР. 1934. № 64).

506

Меньшагин В. Д. Преступления против органов власти. М., 1939. С. 5.

507

В последующих работах В. Д. Меньшагин это преступление включал в группу деяний, посягающих на общественный порядок и общественную безопасность (см.: Пионтковский А. А., Меньшагин В. Д., Чхиквадзе В. М. Курс советского уголовного права. Особенная часть. В 2 т. М., 1959. Т. 2. С. 497).

508

Меньшагин В. Д. Преступления против органов власти. С. 9.

509

СУ РСФСР. 1929. № 28.

510

В примечании 2 к ст. 109 УК РСФСР говорится: «Должностные лица профессиональных союзов за совершенные ими служебные преступления (растрата, взятка и т. д.), если они привлечены к ответственности по постановлению профессиональных союзов, отвечают как за преступления должностные». В литературе по этому поводу отмечается, что «в социалистическом государстве не может быть различной оценки преступлений со стороны суда и профсоюзных организаций, поэтому на практике для привлечения к ответственности должностных лиц профессиональных союзов не требуется предварительного постановления профсоюзной организации» (Уголовный кодекс РСФСР. Комментарий / под ред. И. Т. Голякова. С. 145).

511

См. об этом подр.: Меньшагин В. Д. Преступления против органов власти. С. 17.

512

Меньшагин В. Д. Преступления против органов власти. С. 20–21.

513

Уголовный кодекс РСФСР. Комментарий / под ред. И. Т. Голякова. С. 107.

514

СЗ СССР. 1932. № 62.

В ст. 1 раздела III постановления говорится: «Повести решительную борьбу с теми противообщественными кулацко-капиталистическими элементами, которые применяют насилия и угрозы или проповедуют применение насилия и угроз к колхозникам с целью заставить последних выйти из колхоза, с целью насильственного разрушения колхоза. Приравнять эти преступления к государственным преступлениям».

515

Сборник постановлений Пленума и определений коллегий Верховного Суда Союза ССР. 1940. М., 1941. С. 86.

516

Уголовный кодекс РСФСР. Комментарий / под ред. И. Т. Голякова. С. 112.

517

Меньшагин В. Д. Преступления против органов власти. С. 20–21.

518

См.: Дворянсков И. В., Друзин А. И., Чучаев А. И. Указ. соч. С. 111.

519

Асликян С. Э. Уголовно-правовое обеспечение реализации конституционных принципов осуществления правосудия: дис. … канд. юрид. наук. М., 2003. С. 49–50.

520

См., напр.: Пионтковский А. А., Меньшагин В. Д., Чхиквадзе В. М. Курс советского уголовного права. Особенная часть. В 2 т. Т. 2. С. 461–497.

521

См.: Шаргородский М. Д. Система Особенной части Уголовного кодекса РСФСР // Соц. законность. 1947. № 6. С. 5.

522

Принят 25 февраля 1958 г. 2 сессией Верховного Совета СССР 5 созыва // ВВС СССР. 1959. № 1.

523

Таким образом, была исключена ситуация, которая имела место при подготовке и принятии УК РСФСР 1926 г.

524

В этой части ст. 1 Закона 1958 г. дополнена Указом Президиума Верховного Совета СССР от 13 января 1960 г. // ВВС СССР. 1960. № 3.

525

В литературе отмечается, что «замена эта не просто терминологическая. Дело в том, что термин “контрреволюционные преступления” ныне устарел. Если раньше он отражал определенные исторические условия нашей страны, условия классовой борьбы советского государства против буржуазии, помещиков, реакционных сил, пытавшихся задушить молодую Советскую республику, то сейчас, когда социализм победил в Советском Союзе полностью и окончательно, контрреволюционные преступления в прежнем их понимании не могут быть совершены» (Курс советского уголовного права. В 5 т. Т. 3. С. 91–92).

526

Правда. 1951. 13 марта.

527

Общую характеристику Закона 1958 г. см.: Бакшеев С. Закон об уголовной ответственности за государственные преступления // Сов. юстиция. 1959. № 2. С. 25–28; Научно-практический комментарий к Закону об уголовной ответственности за государственные преступления. М., 1961.

528

До имплементации в Уголовный кодекс РСФСР 1960 г. Закон об уголовной ответственности за государственные преступления применялся непосредственно.

529

Кириченко В. Ф. Виды должностных преступлений по советскому уголовному праву. М., 1959. С. 9.

530

См.: Лысов М. Д. Ответственность должностных лиц по советскому уголовному праву. Казань, 1972. С. 88; Кригер Г. Л. Некоторые вопросы построения Особенной части Уголовного кодекса // Проблемы совершенствования уголовного закона. М., 1984. С. 125–126.

531

См. об этом подр.: Федоров А. В. Указ. соч. С. 33.

532

Принципы осуществления правосудия, организации судебной системы Советского Союза были закреплены в Программе КПСС (см.: Программа Коммунистической партии Советского Союза. М., 1968).

533

Социальная ценность правосудия, как и любого социально-политического института, определяется его объективной необходимостью и социальной полезностью как инструмента общественного развития (см.: Алексеев С. С. Социальная ценность права в советском обществе. М., 1971. С. 5–8.) Специалисты указывают, что «определение оптимальности правосудия предполагает прежде всего ответ на вопрос: вызвано ли правосудие какой-либо социальной потребностью, то есть нужен ли этот институт обществу, обладает ли он социальной ценностью, иными словами, обусловлен ли он социально?» (Петрухин И. Л., Батуров Г. П., Морщакова Т. Г. Теоретические основы эффективности правосудия. М., 1919. С. 18).

534

Научный коммунизм. Словарь. М., 1983. С. 222.

535

Федеральным законом от 1 июля 1994 г. № 10-ФЗ ст. 66 УК РСФСР изложена в следующей редакции: «Убийство государственного или общественного деятеля либо представителя власти, совершенное по политическим мотивам, – наказывается…

Тяжкое телесное повреждение, причиненное по тем же мотивам государственному или общественному деятелю либо представителю власти, – наказывается…» (СЗ РФ. № 10.Ст. 267).

536

«Из послевоенной истории советского государства известны случаи, когда жертвами террора были учителя, милиционеры и рядовые военнослужащие, принимавшие активное участие в восстановлении советской власти на освобожденной от оккупации земле, – пишет Л. Д. Ермакова. – Вопрос о том, относится ли потерпевший к государственным деятелям, должен решаться судом в каждом конкретном случае отдельно, в зависимости от занимаемой должности, характера выполняемой работы и роли органа или учреждения в системе государства» (Ермакова Л. Д. Особо опасные государственные преступления. М., 1982.С. 52, 96).

537

Об иностранном гражданине как специальном потерпевшем подр. см.: Чучаев А. И., Крупцов А. А. Уголовно-правовой статус иностранного гражданина: понятие и характеристика. М., 2010.

Б. А. Куринов вначале давал необоснованно широкое толкование потерпевшего в преступлении, предусмотренном ст. 67 УК РСФСР, относя к нему фактически любого гражданина иностранного государства (см.: Научно-практический комментарий к Закону об уголовной ответственности за государственные преступления. М., 1960. С. 22). Во втором издании указанной работы автор пересмотрел свою позицию, сузив характеристику представителя иностранного государства (Научно-практический комментарий к Закону об уголовной ответственности за государственные преступления. М., 1961. С. 35).

538

Известия. 1958. 26 дек.

539

Таганцев Н. С. Русское уголовное право. Лекции. Часть общая. В 2 т. М., 1994. Т. 1. С. 18.

540

Кузнецова Н. Ф. Методологические аспекты изучения уголовного права // Методологические проблемы правоведения. М., 1994. С. 154.

Следует заметить, что рассматриваемый метод Н. Ф. Кузнецова называет системно-сравнительным. В литературе встречаются и другие его наименования. Многие авторы говорят о данном методе как о сравнительном праве, компаративистике, юридической компаративистике, сравнительной юриспруденции и т. д. Например, в странах Западной Европы отдается предпочтение терминам «сравнение права» или «сравнительное право», в странах Латинской Америки и некоторых других государствах – «сравнительное законодательство», в США – «сравнительная юриспруденция», «сравнительное правоведение», «сравнительное право» (см. об этом подр.: Бехруз Х. Сравнительное правоведение. Одесса, М., 2000).

Н. М. Марченко полагает, что можно использовать как равнозначные два термина – «сравнительное право» и «сравнительное правоведение», так как дело не в терминах, а в том, какое содержание опосредуется ими. В этом случае универсальным выступает термин «сравнительное», передающий суть феномена (см.: Марченко Н. М. Курс сравнительного правоведения. М., 2002. С. 17).

Ю. А. Тихомиров, не соглашаясь с таким подходом, указывает, что «сравнительное право» не вполне адекватно отражает содержание научной дисциплины, так как нет такой разновидности права, т. е. системы правовых норм, регулирующих общественные отношения, которую пытаются обозначить этим словосочетанием (см.: Тихомиров Ю. А. Курс сравнительного правоведения. М., 1996. С. 30).

Заметим, что определение статуса сравнительного правоведения, которое Ю. А. Тихомиров признает научной дисциплиной, относится в теории к числу дискуссионных проблем. В литературе оно представлено как метод, как наука, как учебная дисциплина (см. об этом подр.: Черноков А. Е. Введение в сравнительное правоведение. СПб., 2007) и какотрасль правовых знаний (см. подр.: Есаков Г. А. Основы сравнительного уголовного права. М., 2007). Некоторые ученые подчеркивают его комплексный характер, рассматривая одновременно и как научный метод исследования, универсальный для всех отраслей юридической науки, и как научные знания о современных правовых системах (см.: Тилле А. А., Швеков Г. В. Сравнительный метод в юридических дисциплинах. М., 1978; Тихомиров А. Д. Юридическая компаративистика: Философские, теоретические и методологические проблемы. Киев, 2005; и др.).

В данной работе компаративистика используется как частнонаучный метод юридической науки (уголовного права в том числе).

541

Осакве К. Сравнительное правоведение в схемах. Общая и Особенная части. М., 2000. С. 12.

542

Алексеев С. С. Общая теория права. В 2 т. М., 1981. Т. 1. С. 32–33.

543

Подр. об этом см.: Новоселов М. М. О некоторых понятиях теории отношений // Кибернетика и современное научное познание. М., 1976.

544

Саидов А. Х. Сравнительное правоведение. М., 2006. С. 2.

545

Туманов В. А. О развитии сравнительного правоведения // Сов. государство и право. 1982. № 11. С. 49.

546

Саидов А. Х. Сравнительное правоведение. М., 2009. С. 43.

547

Диахронный анализ – анализ изменения структуры объекта во времени.

548

См. об этом подр.: Саидов А. Х. Сравнительное правоведение. М., 2009.

549

См.: Бехруз Х. Указ. соч. С. 16.

550

См.: Марченко М. Н. Указ. соч. С. 35.

551

Сама правовая реальность также понимается неоднозначно. Так, О. Ф. Скакун определяет ее как многоуровневую систему правовых средств и явлений, функционирующую во всех ее структурных связях и социальной сфере государства, являющуюся антропологической основой и пространством права. В понятии правовой реальности выделяются: юридическая деятельность и ее результаты (правотворческие, правоприменительные и иные акты), правонарушения и юридическая ответственность, правовое мышление, правовое обучение, деформация правового сознания (правовой нигилизм, правовая демагогия) и др. Таким образом, в рассматриваемый феномен включаются все правовые элементы – как упорядоченные, так и находящиеся в стадии регулирования (хаотичные) (см.: Скакун О. Ф. Теория государства и права (энциклопедический курс). Харьков, 2005. С. 333).

552

Саидов А. Х. Сравнительное правоведение. М., 2009. С. 50.

Систематизируя взгляды ученых, автор заключает: «Таким образом, можно сформулировать круг вопросов, составляющих предмет сравнительного правоведения. К ним относятся:

во-первых, методологические проблемы сравнения в праве («теория сравнительно-правового метода»);

во-вторых, сопоставительное изучение основных правовых систем современности, т. е. юридическая география мира (при этом велико значение вопроса о классификации этих систем);

в-третьих, традиционное «сравнительное законодательство», т. е. сравнение нормативных источников по конкретным правовым проблемам, по преимуществу на уровне и в рамках отраслей права;

в-четвертых, так называемое функциональное сравнение и некоторые другие социологически ориентированные виды сравнительно-правовых исследований;

в-пятых, историко-сравнительное изучение права» (Саидов А. Х. Сравнительное правоведение. М., 2006. С. 36).

553

См.: Марченко М. Н. Указ. соч. С. 35.

554

См.: Нерсесянц В. С. Сравнительное правоведение в системе юриспруденции // Государство и право. 2001. № 6. С. 14.

555

Цвайгерт К., Кётц Х. Введение в сравнительное правоведение в сфере частного права. В 2 т. М., 1995. Т. 1. С. 50.

Первоначально этот принцип был введен в сравнительное правоведение немецким философом права М. Соломоном, затем поддержан его соотечественником компаративистом Э. Рабелем.

556

Саидов А. Х. Сравнительное правоведение. М., 2009. С. 53.

557

См. об это подр.: Рейнстайн М. Предмет и задачи сравнительного правоведения // Очерки сравнительного правоведения / отв. ред. В. А. Туманов. М., 1981.

558

См.: Тихомиров Ю. А. Сравнительное правоведение: развитие концепций и общественной практики // Журн. рос. права. 2006. № 6. С. 8.

559

Черноков А. Е. Указ. соч. С. 6, 9–10.

560

Теоретические функции «обеспечивают… осмысление закономерностей происхождения и эволюции правовых систем, что способствует изучению не только национального права, но и определению его места в системе правовых семей (систем)»; практические функции «направлены как на решение конкретных задач правовой практики, возникающих перед различными правовыми системами в отдельности, так и перед целыми правовыми семьями. Реализация этих функций способствует гармонизации и унификации правовых норм национальных правовых систем, разработке нормативно-правовых актов с учетом зарубежного опыта и т. д.» (Бехруз Х. Указ. соч. С. 22).

561

См.: Бехруз Х. Указ. соч. С. 23–25.

562

Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. Пособие к лекциям. Пг., 1915. С. 2–3.

563

О правовых системах и правовых семьях см.: Ведерникова О. Н. Современные уголовно-правовые системы: типы, модели, характеристики // Государство и право. 2004. № 1; Крылова Н. Е., Серебренникова А. В. Уголовное право зарубежных стран (Англии, США, Франции, Германии). М., 1998; Уголовное право зарубежных государств. Общая часть / под ред. и с предис. И. Д. Козочкина. М., 2003; и др.

564

Давид Р., Жоффре-Спинози К. Основные правовые системы современности / пер. с фр. В. А. Туманова. М., 1996. С. 118.

565

Принят в г. Санкт-Петербурге 17 февраля 1996 г. постановлением Межпарламентской Ассамблеи государств – участников Содружества Независимых Государств (см.: Информ. бюллетень Межпарламентской Ассамблеи государств – участников СНГ. 1996. № 10).

566

См.: Черноков А. Е. Указ. соч. С. 12.

567

См.: Там же.

568

Додонов В. Н. Сравнительное уголовное право. Общая часть. М., 2009. С. 8.

569

Уголовный кодекс Азербайджанской Республики. СПб., 2001.

570

Уголовный кодекс Кыргызской Республики. СПб., 2002.

571

Уголовный кодекс Республики Таджикистан. СПб., 2001.

572

Уголовный кодекс Украины. Харьков, 2010.

573

Уголовный кодекс Республики Казахстан 1997 г. Алматы, 2005; Уголовный кодекс Республики Казахстан 2014 г. // интернет-ресурсы.

574

Уголовный кодекс Республики Беларусь. Минск, 2008.

575

Уголовный кодекс Грузии. СПб., 2002.

576

Уголовный кодекс Республики Узбекистан. СПб., 2001.

577

Указанные статьи предусматривают ответственность соответственно за клевету, оскорбление, клевету в отношении Президента Республики Беларусь, оскорбление Президента Республики Беларусь, оскорбление судьи или народного заседателя, оскорбление подчиненным начальника или начальником подчиненного, совершенное в связи с исполнением ими обязанностей воинской службы.

578

Комментарий к Уголовному кодексу Республики Беларусь / под общ. ред. А. В. Баркова. Минск, 2003. С. 968.

579

По УК Республики Беларусь к тяжким и особо тяжким относятся умышленные преступления, за которые законом предусмотрено наказание соответственно в виде лишения свободы на срок не свыше 12 лет и в виде лишения свободы на срок свыше двенадцати лет, пожизненного заключения или смертной казни.

580

В российском законодательстве указанная формула – «вмешательство в какой бы то ни было форме», использованная в описании преступлений, предусмотренных ч. 1 и 2 ст. 294 УК РФ, – признана крайне неудачной, вызвала разные толкования в литературе и трудности в использовании уголовно-правовой нормы на практике.

581

Уголовный кодекс Республики Молдова. Кишинев, 2002.

582

Научно-практический комментарий Уголовного кодекса Украины / под ред. Н. И. Мельника, Н. И. Хавронюка. Киев, 2002. С. 934.

583

Уголовный кодекс Латвийской Республики // интернет-ресурсы.

584

Уголовный кодекс Литовской Республики // интернет-ресурсы.

585

УК Республики Азербайджан, УК Республики Казахстан, УК Республики Молдова, УК Республики Таджикистан, УК Республики Узбекистан рассматриваемое преступление не выделяют в качестве самостоятельного деяния.

586

Уголовный кодекс Кыргызской Республики // интернет-ресурсы.

587

УК Грузии ограничился указанными преступлениями. В УК Республики Беларусь эти деяния названы иначе: насилие в отношении судьи или народного заседателя (ст. 388); угроза в отношении судьи или народного заседателя (ст. 389) и оскорбление судьи или народного заседателя (ст. 391). Законодатель Республики Узбекистан счел возможным не криминализировать деяния, указанные в МУК СНГ.

588

УК Украины не содержит такого преступления, как неуважение к суду.

589

Указанные категории преступлений в УК Республики Армения определяются так же, как и в УК РФ (ст. 19).

590

По УК Республики Молдова выделяется пять категорий преступлений. К тяжким преступлениям относятся деяния, за которые уголовный закон предусматривает максимальное наказание в виде лишения свободы на срок до 15 лет включительно; особо тяжким – преступления, совершенные умышленно, за которые уголовный закон предусматривает максимальное наказание в виде лишения свободы на срок свыше 15 лет; к чрезвычайно тяжким – преступления, совершенные умышленно, за которые уголовный закон предусматривает наказание в виде пожизненного заключения (ст. 16).

591

В уголовных кодексах некоторых государств – участников СНГ это преступление отнесено к деяниям, посягающим на интересы правосудия.

592

Народный Защитник Грузии – аналог Уполномоченного по правам человека РФ, осуществляет надзор за соблюдением прав и свобод человека на территории Грузии, выявляет факты их нарушения, способствует восстановлению нарушенных прав (ст. 2 Закона Грузии от 16 мая 1996 г. «О Народном Защитнике Грузии»).

593

В уголовном законодательстве ряда государств (Азербайджана, Грузии, Молдовы, Узбекистана и Украины) норма об этом преступлении отсутствует.

594

В ней не содержится и квалифицирующего признака; не предусмотрен квалифицированный вид оскорбления в УК Республики Кыргызстан.

595

См. об этом подр.: Гришанин П. Ф., Журавлев М. П. Преступления против порядка управления. М., 1963; и др.

596

См.: Давид Р. Основные правовые системы современности. М., 1988. С. 58.

597

Саидов А. Х. Сравнительное правоведение. М., 2006. С. 225–226.

598

Уголовный кодекс Франции. СПб., 2002.

599

Уголовное уложение (уголовный кодекс) Федеративной Республики Германия: текст и научно-практич. комментарий. М., 2010.

600

См.: Там же. С. 97 (сноска 1).

601

В соответствии с законодательным определением стабильность ФРГ ущемляет тот, кто упраздняет ее свободу в пользу чужого государства, устраняет ее государственное единство или отделяет принадлежащую ей территорию.

602

Стремлениями, направленными против стабильности ФРГ, являются такие стремления лиц, посредством которых они стараются нанести ущерб внешней или внутренней безопасности страны.

603

Конституционными основами являются: 1) право народа осуществлять государственную власть путем участия в выборах и голосованиях и через особые законодательные органы, особые органы исполнительной власти, правосудия и избирать народное представительство на общих, непосредственных, свободных, равных и тайных выборах; 2) связанность законодательных органов с конституционным строем и связанность органов исполнительной власти и правосудия с законом и правом; 3) право на создание и осуществление парламентской оппозиции; 4) сменяемость правительства и его ответственность перед народным представительством; 5) независимость судов; 6) неприемлемость любого господства, основанного на насилии и произволе (§ 92 Уголовного уложения ФРГ).

604

В самой уголовно-правовой норме не указано, о совершении какого преступления говорится в призывах. Однако надо иметь в виду, что § 111 помещен в разд. VI, объединяющий нормы об ответственности за оказание сопротивления государственной власти.

605

См. об этом подр.: Уголовное уложение (уголовный кодекс) Федеративной Республики Германия. С. 115 (сноска 2).

606

Уголовный кодекс Голландии. СПб., 2000.

607

Уголовный кодекс Испании. М., 1998.

608

Уголовный кодекс Республики Сан-Марино. СПб., 2002.

609

Государственный конгресс состоит из 10 госсекретарей, осуществляющих исполнительную власть.

610

Совет Двенадцати – Верховный Суд Республики Сан-Марино.

611

Уголовный кодекс Швейцарии. М., 2000.

612

Уголовный кодекс Республики Болгария. СПб., 2001.

613

Уголовный кодекс Польши. СПб., 2001.

614

Уголовный кодекс Республики Сербия. СПб., 2009.

615

Уголовная ответственность за данное преступление исключается, если лицо, которое подвергает высмеиванию высшие органы или представителей таких органов, выражая собственное мнение о них оскорбительным образом в научной работе, литературном произведении или произведении искусства, в рецензии, при исполнении должностных обязанностей, осуществлении журналистской, политической или иной общественной деятельности, защите определенных прав или законных интересов, при условии, что использованная манера выражения мысли или другие обстоятельства указывают на то, что это не было сделано с целью унизить достоинство, либо если это лицо докажет достоверность своих утверждений или что оно имело разумные основания считать достоверным то, что разглашало или распространяло (ч. 2 ст. 98 УК Республики Сербия).

616

См. об этом подр.: Бехруз Х. Указ. соч. С. 429–445.

617

См.: Скакун О. Ф. Указ. соч. С. 351.

618

Уголовный кодекс Дании. М., 2001.

619

Уголовный кодекс Норвегии. СПб., 2003.

620

Уголовный кодекс Швеции. М., 2000.

621

УК Швеции не имеет сквозной нумерации статей; в каждой из глав, входящих в него, дается собственная нумерация.

622

«Деяние, указанное в главах 3–5, которое включает нападение на короля или любых других лиц, указанных в статье 2, не может влечь уголовного преследования со стороны государственного обвинителя без приказа правительства, если результатом такого деяния не явилась чья-либо смерть. То же применяется к покушению, приготовлению или к сговору на совершение упомянутого здесь деяния или в случае несообщения о таком деянии», – говорится в ст. 8 гл. 18 УК Швеции.

623

Закон об уголовном праве Израиля. СПб., 2005.

624

Саидов А. Х. Сравнительное правоведение. М., 2006. С. 249.

625

Уголовный кодекс Китайской Народной Республики. Владивосток, 1999.

626

См.: Агузаров Т. К. Уголовно-правовое обеспечение государственной власти: сравнительно-правовое исследование. Владикавказ, 2010. С. 241.

627

Уголовный кодекс Японии. Владивосток, 2000.

628

См. об этом подр.: Бехруз Х. Указ. соч. С. 270–302.

629

Закон об исламских уголовных наказаниях Исламской Республики Иран. СПб., 2008.

630

Уголовный кодекс Турции. СПб., 2003.

631

Чиновниками считаются: 1) чиновники и служащие государственного или иного публичного учреждения, которые на постоянной или временной основе выполняют публичные законодательные, административные или судебные обязанности; 2) иные лица, которые на постоянной или временной, платной или бесплатной, принудительной или добровольной основе выполняют публичные законодательные, административные или судебные обязанности (ст. 279 УК Турции).

632

К родственникам относятся потомки, брат, сестра, дядя, тетка, племянник, племянница и иные лица указанной степени по женской линии (ст. 259 УК).

633

Глубокий анализ власти как в теоретическом, так и историческом аспектах дан выдающимся французским политическим мыслителем XX в. Бертраном де Жувенелем. По мнению ученого, власти свойственно неуничтожимое стремление к экспансии (см.: Жувенель Б. де. Власть: естественная история ее возрастания / пер. с франц. В. П. Гайдамака, А. В. Матешук. М., 2011).

634

См. об этом подр.: Митин С. С. Государственная власть: понятие и закономерности организации: дис. … канд. юрид. наук. Красноярск, 2004. С. 8.

635

См.: Проблемы общей теории права и государства / под общ. ред. В. С. Нерсесянца. М., 2004. С. 517.

636

См. об этом подр.: Русская правовая мысль и идея правового государства // Власть и право. Из истории русской правовой мысли. Л., 1990. С. 3.

637

См. об этом подр.: Малый А. Ф. Органы государственной власти области: проблемы организации. Архангельск, 1999. С. 10–11.

638

Коркунов Н. М. Лекции по общей теории права. СПб., 1894. С. 246.

639

Петражицкий Л. И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. СПб., 1907. С. 192.

В. А. Лазарева, исходя из понимания государственной власти как права и возможности государства устанавливать порядок в обществе, подчиняя своей воле поведение людей и их объединений (см.: Лазарева В. А. Судебная власть. Судебная защита. Судебный контроль: понятие и соотношение. Самара, 1999. С. 15), судебную власть определяет как «принадлежащие государственным органам – судам право и возможность осуществлять правосудие посредством конституционного, гражданского, административного и уголовного судопроизводства» (Лазарева В. А. Судебная власть и ее реализация в уголовном процессе. Самара, 1999. С. 11).

640

См.: Сорокин П. А. Элементарный учебник общей теории права в связи с теорией государства. Ярославль, 1919. С. 90.

В. М. Корельский указывает на предметно-материальное олицетворение власти, определяя ее как политические институты, органы, учреждения, которые упорядочивают совместную деятельность людей специфическими, в том числе принудительными, методами (Корельский В. М. Теоретические проблемы социалистической государственности и демократии: автореф. дис. … д-ра юрид. наук. Свердловск, 1972. С. 46).

По сути, об этом же пишет С. С. Митин, говоря, что власть «обладает качеством социальной предметности, она воплощается в определенных социальных и политических учреждениях, материализуется в них» (Митин С. С. Указ. соч. С. 20). При этом он утверждает, что характеристика власти через властеотношения и через социальные и политические институты не противоречат друг другу. «Власть выступает в двух ипостасях: и как отношение властвующего и подвластного, и как “материализация” этого отношения в виде системы органов, с помощью которых субъект властеотношения осуществляет воздействие на подвластных» (Там же. С. 22).

641

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 311–312.

642

Хвостов В. М. Общая теория права. СПб.; М.; Варшава; Вильно, 1914. С. 15.

643

Фарбер И. Е., Ржевский В. А. Вопросы теории советского конституционного права. Вып. 2. Саратов, 1967. С. 88.

См. также: Королев А. И., Мушкин А. Е. Государство и власть // Правоведение. 1963. № 2. С. 18.

644

Манов Г. Н. Признаки государства: Новое прочтение // Политические проблемы теории государства. М., 1993. С. 42.

645

Чиркин В. Е. Элементы сравнительного государствоведения. М., 1994. С. 16.

Основываясь на таком понимании государственной власти, Л. А. Воскобитова определяет судебную власть как «реализуемые посредством судопроизводства особые государственно-властные отношения между судом и иными субъектами права, возникающие в процессе рассмотрения и разрешения правовых конфликтов, с целью защиты и восстановления судом нарушенного права и определения мер ответственности виновного или ограждения от ответственности невиновного» (Воскобитова Л. А. Сущностные характеристики судебной власти. Ставрополь, 2003. С. 79).

646

Малько А. В. Теория государства и права. М., 2000. С. 39.

647

Малый А. Ф. Указ. соч. С. 17.

648

См.: Там же. С. 36.

649

См.: Сафонова Е. А. Интерпретация власти в социологической теории // Власть и общество: материалы межрегиональной науч. – практ. конф. / науч. ред. Л. В. Анжиганова. Абакан, 2003. С. 33.

650

См. об этом подр.: Щедрин Н. В., Кылина О. М. Меры безопасности для охраны власти и защиты от нее. Красноярск, 2006.

К. Л. Чайка пишет: «В контексте политических отношений между личностью и государством власть, конечно, представляет возможность и право подчинять своей воле волю людей, поскольку эти отношения изначально существуют для определения пределов свободы и подчинения» (Чайка К. Л. Обеспечение безопасности личности в уголовном судопроизводстве (уголовно-правовые проблемы). Хабаровск, 2004. С. 32).

И. Я. Фойницкий замечал: «Суд в современном процессуальном строе есть функция государственной власти, а государственная власть сосредоточила у себя право суда» (Фойницкий И. Я. Курс уголовного судопроизводства. СПб., 1902. С. 8).

Н. Н. Полянский отмечал, что «судебная власть должна быть снабжена полномочиями, достаточными для того, чтобы она была в состоянии доставить действительную безопасность при посягательстве на нее не только со стороны частных лиц, но и со стороны лиц должностных» (Полянский Н. Н. Уголовный процесс. Уголовный суд, его устройство и деятельность: лекции. М., 1911. С. 86), чем обеспечиваются гарантии личности от произвола государства (Полянский Н. Н. Очерки общей теории уголовного процесса. М., 1972. С. 31).

Исследуя генезис власти, французский философ, теоретик культуры и историк Мишель Фуко в работе «Надзирать и наказывать» (1975) пришел к выводу, что современная власть для достижения всеобъемлющего контроля использует хотя и косвенные, но более эффективные методы воздействия. Даже разнообразные технологии наказания на протяжении различных исторических периодов в большинстве случаев зависят не от характера и тяжести совершенного преступления, а от потребности общества поддерживать власть (см. об этом подр.: Сморгунова А. Л. Концепция власти Мишеля Фуко и проблема смертной казни // Криминология: вчера, сегодня, завтра. Труды С.-Петербургского криминологического клуба. 2002. № 3(4). С. 131).

651

См.: Власть: криминологические и правовые проблемы. М., 2000.

652

Следует отметить, что в уголовно-правовой литературе, наряду с указанной терминологией, используется и другая. Так, говорится об условиях или критериях установления уголовной наказуемости (см.: Дагель П. С. Условия установления уголовной наказуемости // Правоведение. 1975. № 4; Фефелов П. А. Критерии установления уголовной наказуемости деяний // Сов. государство и право. 1970. № 11); о факторах, учитываемых при криминализации или определяющих пределы возможностей уголовно-правового регулирования (см.: Курляндский В. И. Уголовная политика: дифференциация и индивидуализация уголовной ответственности // Основные направления борьбы с преступностью. М., 1975; Кондратов П. Е. О пределах уголовно-правового регулирования общественных отношений // Проблемы уголовной политики: советский и зарубежный опыт. Красноярск, 1989); об обстоятельствах, подлежащих учету при установлении, изменении либо отмене уголовной ответственности (см.: Коган В. М. Социальный механизм уголовно-правового воздействия. М., 1983); о факторах криминализации (см.: Хавронюк Н. И. Поводы, причины, условия и способы криминализации общественно опасных деяний // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке: материалы Международной научно-практической конференции 29–30 января 2004 г. М., 2004); об основании и принципах криминализации (см.: Лопашенко Н. А. Уголовная политика. М., 2009) и др. По сути, во всех указанных случаях речь идет об одном и том же, хотя надо признать, что такая терминологическая неупорядоченность не может не сказаться на теории и законодательной практике.

Некоторые авторы выделяют логические основания уголовного закона (см.: Щепельков В. Ф. О логическом основании уголовно-правовых норм // Уголовное законодательство: история и современные проблемы. Волгоград, 1998), однако в этом случае речь скорее идет не о социальной обусловленности уголовно-правовой нормы, а ее соответствии формально логическим требованиям.

Л. М. Прозументов и А. В. Шеслер выделяют понятия «основания криминализации» и «социальные основания криминализации», соотнося их как род и вид (см.: Прозументов Л. М., Шеслер А. В. Криминология. Общая часть. Красноярск, 1997. С. 246). Позиция авторов достаточно противоречива, это противоречие проявилось хотя бы в оценке криминологических оснований как самостоятельных, наряду с социальными основаниями. Между тем очевидно: криминологические основания по своей сути также являются социальными.

653

См.: Гришанин П. Ф. Социальная обусловленность уголовно-правовых норм. М., 1978; Грошев А. В. Правосознание в системе оснований криминализации общественно опасных деяний // Российский юридический журнал. 1997. № 1; Коробеев А. И. Советская уголовно-правовая политика: проблемы криминализации и пенализации. Владивосток, 1987; Кудрявцев В. Н. Научные предпосылки криминализации // Криминология и уголовная политика. М., 1985; Основания уголовно-правового запрета. Криминализация и декриминализация / отв. ред. В. Н. Кудрявцев, А. М. Яковлев. М., 1982; Плохова В. И. Ненасильственные преступления против собственности: криминологическая и правовая обоснованность. СПб., 2003; Тоболкин П. С. Социальная обусловленность уголовно-правовых норм. Свердловск, 1983; и др.

654

См.: Курс российского уголовного права. Общая часть / под ред. В. Н. Кудрявцева, А. В. Наумова. М., 2001. С. 22.

655

См.: Основания уголовно-правового запрета. Криминализация и декриминализация / отв. ред. В. Н. Кудрявцев, А. М. Яковлев. С. 205–206.

656

См.: Антонов А. Д. Теоретические основы криминализации и декриминализации: автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 2001. С. 17–20; Филимонов В. Д. Криминологические основы уголовного права. Томск, 1981; и др.

657

См.: Коробеев А. И. Советская уголовно-правовая политика. С. 69–88.

658

См., напр.: Гальперин И. М. Уголовная политика и уголовное законодательство // Основные направления борьбы с преступностью. М., 1975. С 53–55.

659

Филимонов В. Д. Криминологические основы уголовного права. С. 62–63.

660

См.: Там же. С. 15.

661

См.: Мальцев В. В. Введение в уголовное право. Волгоград, 2000. С. 53; Тоболкин П. С. Социальная обусловленность уголовно-правовых норм. С. 58; и др.

662

Лопашенко Н. А. Уголовная политика. С. 102–103.

663

Н. И. Хавронюк необходимость выполнения обязательств по ратифицированным международным договорам относит к поводам для криминализации деяния (см.: Хавронюк Н. И. Указ. соч. С. 448).

664

См.: Философский энциклопедический словарь. М., 1983. С. 467.

Т. А. Плаксина обоснованно подчеркивает: «Глубинный слой оснований нормы уголовного права составляют социальные условия жизни общества. Сложные и противоречивые процессы общественной жизни порождают два вида следствий, значимых с позиций уголовно-правового нормообразования. С одной стороны, происходит отбор тех феноменов, которые важны для общества, входят в систему его ценностей, а следовательно, социум оказывается заинтересованным в сохранении и воспроизводстве их самих и связанных с ними общественных отношений. С другой стороны, появляются реальные факты антиобщественного поведения, направленного против таких ценностей и общественных отношений (или как минимум создается возможность их появления)» (Плаксина Т. А. Социальные основания квалифицирующих убийство обстоятельств и их юридическое выражение в признаках состава преступления. Барнаул, 2006. С. 21).

665

См.: Филимонов В. Д. Норма уголовного права. СПб., 2004. С. 57–59.

666

См., напр.: Лопашенко Н. А. Уголовная политика. С. 103.

667

См. об этом подр.: Ковалев М. И. Проблемы учения об объективной стороне состава преступления. Красноярск, 1991. С. 48; Козлов А. П. Понятие преступления. СПб., 2004. С. 716.

668

Жалинский А. Э. Уголовное право в ожидании перемен: теоретико-инструментальный анализ. М., 2008. С. 336.

669

Лопашенко Н. А. Уголовная политика. С. 57.

670

Л. В. Кондратюк и В. С. Овчинский в связи с этим пишут: «Криминализации могут подлежать лишь объективные проявления агрессии, экспансии и обмана, посягающие на жизнь, блага, систему. Власть при отделении преступного от непреступного должна опираться не на произвольные усмотрения, но на содержание поведения субъектов, содержание, измеренное и оцененное по всеобщей для человечества, имеющей этическую природу шкале добра и зла» (Кондратюк Л. В., Овчинский В. С. Криминологическое измерение. М., 2008. С. 22).

671

См.: Федеральный закон от 17 июля 2009 г. № 172-ФЗ (в ред. от 21 октября 2013 г.) «Об антикоррупционной экспертизе нормативных правовых актов и проектов нормативных правовых актов» // СЗ РФ. 2009. № 29. Ст. 3609; Бородин С. В., Лунеев В. В. О криминологической экспертизе законов и нормативных актов. Положение о криминологической экспертизе проектов или действующих законов и иных нормативных актов // Государство и право. 2002. № 6. С. 40; Хомич В. М. Криминологическая экспертиза проектов законов как важнейшая составляющая деятельности государства по предупреждению преступности // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке: материалы Пятой Международной науч. – практ. конференции 24–25 января 2008 г. М., 2008. С. 117; и др.

672

Федеральный закон от 4 апреля 2005 г. № 32-ФЗ (в ред. от 28 декабря 2013 г.) «Об Общественной палате Российской Федерации» (п. 3 ст. 2) // СЗ РФ. 2005. № 15. Ст. 1277.

673

Основания уголовно-правового запрета: криминализация и декриминализация. С. 216.

674

См.: Лопашенко Н. А. Уголовная политика. С. 108.

675

Лесниевски-Костарева Т. А. Дифференциация уголовной ответственности. Теория и законодательная практика. М., 2000. С. 57.

676

Уголовное право России. Общая часть / под ред. Ф. Р. Сундурова, И. А. Тарханова. М., 2009. С. 105.

677

Плаксина Т. А. Указ. соч. С. 30.

Следует заметить, что основания уголовно-правовой нормы, по мнению автора, «проходят в своем движении три этапа… 1) этап протекания противоречивых социальных процессов, итогом развития которых выступает возникновение двух противоположностей – общественных отношений, социальных ценностей, нуждающихся в уголовно-правовой охране, и антиобщественного поведения, способного причинить вред перечисленным объектам; 2) этап обострения между этими противоположностями противоречия вплоть до его разрешения через формирование социального феномена, сторонами которого также являются две противоположности – опасность причинения вреда определенным видам социальных ценностей и общественных отношений и социальная потребность в адекватной их защите; 3) этап развития и обострения данного нового противоречия с нарастающим перевесом второй стороны над первой вплоть до его разрешения путем образования нормы уголовного права» (Там же. С. 22–23).

678

См., напр.: Курс уголовного права. В 5 т. Общая часть. Т. 1. Учение о преступлении / под ред. Н. Ф. Кузнецовой, И. М. Тяжковой. М., 1999. С. 137.

679

Курс российского уголовного права. Общая часть / под ред. В. Н. Кудрявцева, А. И. Наумова. С. 22.

680

Основания уголовно-правового запрета: криминализация и декриминализация. С. 216.

681

Согласно примечанию к ст. 205^1 УК РФ к преступлениям террористического характера относятся деяния, предусмотренные ст. 205, 205^1, 205^2, 205^3, 205^4, 205^5, 206, 208, 211, 220, 221, 277, 278, 279 и 360 УК РФ.

682

Под терроризмом понимается идеология насилия и практика воздействия на принятие решения органами государственной власти, органами местного самоуправления или международными организациями, связанные с устрашением населения и (или) иными формами противоправных насильственных действий (п. 1 ч. 1 ст. 3 Федерального закона от 6 марта 2006 г. № 35-ФЗ «О противодействию терроризму» // СЗ РФ. 2006. № 11. Ст. 1146; 2011. № 46. Ст. 6407).

Об основных принципах государственной политики в области противодействия терроризму, целях, задачах и направлениях дальнейшего развития общегосударственной системы противодействия терроризму в Российской Федерации см.: Концепция противодействия терроризму в Российской Федерации, утв. Президентом РФ 5 октября 2009 г. // РГ. 2009. 20 октяб.

683

См., напр.: Уголовное право России. Особенная часть / под ред. Ф. Р. Сундурова, М. В. Талан. М., 2012. С. 632.

684

См.: Наумов А. В. Российское уголовное право. В 3 т. Т. 3: Особенная часть. М., 2011. С. 345–346.

685

См.: Российское уголовное право. Особенная часть / под ред. А. И. Чучаева. М., 2012. С. 312.

По сути, аналогичным образом определяют объект Р. Р. Галиакбаров (см.: Уголовное право. Особенная часть. М., 1999. С. 439), Н. И. Ветров (см.: Ветров Н. И. Уголовное право. Особенная часть. М., 2000. С. 373), А. Б. Беляев (см.: Российское уголовное право. Особенная часть / под ред. М. П. Журавлева, С. И. Никулина. М., 2000. С. 361); С. И. Никулин (см.: Уголовная право России. Общая и Особенная части / под ред. В. К. Дуюнова. М., 2008. С. 570) и др.

686

См.: Наумов А. В. Российское уголовное право. Т. 3. С. 352.

К конституционному принципу политического многообразия и многопартийности как объекту преступления, предусмотренного ст. 277 УК РФ, И. Л. Марогулова добавляет принцип равенства граждан (см.: Уголовное право Российской Федерации / отв. ред. В. П. Кашепов. М., 1999. С. 454). На наш взгляд, это добавление искажает суть общественных отношений, терпящих урон при совершении данного деяния. Кроме того, принцип сам по себе не может быть признан объектом посягательства вообще и применительно к посягательству на жизнь государственного или общественного деятеля в частности.

687

См.: Уголовное право России. В 2 т. Т. 2: Особенная часть. М., 1998. С. 609.

688

См.: Благов Е. В. Особенная часть уголовного права. М., 2012. С. 308.

См. также: Маршакова Н. Н. Классификация в российском уголовном законодательстве (теоретико-прикладной анализ). Н. Новгород, 2009. С. 150.

689

Российское уголовное право. В 2 т. Т. 2: Особенная часть / под ред. А. И. Рарога. М., 2003. С. 651.

690

См.: Курс российского уголовного права. Особенная часть / под ред. В. Н. Кудрявцева, А. В. Наумова. С. 817.

691

См.: Уголовное право России. Общая и Особенная части / под ред. В. П. Ревина. М., 2000. С. 694.

692

См.: Уголовное право России. Общая и Особенная части / под ред. А. В. Бриллиантова. М., 2008. С. 939.

693

См.: Саруханян А. Р. Преступления против порядка управления. Ставрополь, 2003. С. 44–45.

694

В этом случае одна из составляющих объекта преступления, предусмотренного ст. 277 УК РФ, также определяется неточно.

695

См.: Уголовное право России. Общая и Особенная части / под ред. А. В. Бриллиантова. С. 939–940.

696

Курбанов М. М. Уголовно-правовая охрана субъектов уголовного процесса. Махачкала, 2001. С. 58.

697

Тер-Акопов А. А. Проблемы личности в уголовном праве // Человек: преступление и наказание. Рязань, 1994. С. 56.

Г. П. Новоселов вообще считает, что «г) объектом любого преступления, а не только направленного против личности, являются люди, которые в одних случаях выступают в качестве отдельных физических лиц, в других – в виде некоторого рода множества лиц, имеющих или не имеющих статуса юридического лица, в-третьих, – в виде социума (общества);

д) не только объектом каждого преступления, но и каждым объектом (многообъектного) преступления выступают люди – индивиды или их малые или большие группы;

е) в отличие от фигуры потерпевшего от преступления, возникающей в результате совершения посягательства и фиксирующей сам факт нанесения какого-либо вреда людям, характеристика объекта преступления – это определение того, против кого преступление совершено» (Новоселов Г. П. Актуальные вопросы учения об объекте преступления: методологические аспекты: автореф. дис. … д-ра юрид. наук. Екатеринбург, 2001. С. 23).

698

Кутафин О. Е. Избранные труды. В 7 т. Т. 4: Неприкосновенность в конституционном праве Российской Федерации. М., 2011. С. 11.

699

См. об этом подр.: Романовский Г. Б. Право на неприкосновенность частной жизни. М., 2001. С. 28–34.

700

Конституционный статус личности в СССР. М., 1980. С. 202–203.

701

Рудинский Ф. М. Личность и социалистическая законность. Волгоград, 1976. С. 68–69.

702

Амеллер М. А. Парламенты. М., 1967. С. 118.

703

Кутафин О. Е. Указ. соч. С. 12.

А. П. Горшенев рассматриваемый вид неприкосновенности называл специальной неприкосновенностью личности (см.: Горшенев А. П. Личные конституционные права граждан: дис. … канд. юрид. наук. Саратов, 1972. С. 88).

704

См. об этом подр.: Баглай М. В. Конституционное право Российской Федерации. М., 1999. С. 179.

705

Кассационное определение Верховного Суда РФ от 26 октября 2011 г. № 20-О11-28 // СПС «КонсультантПлюс».

706

БВС РФ. 2009. № 6.

707

См., напр.: Российское уголовное право. Особенная часть / под ред. А. И. Чучаева. С. 312.

708

См.: Игнатов А. Н., Красиков Ю. А. Курс российского уголовного права. В 2 т. Т. 2: Особенная часть. М., 2002. С. 768.

709

Наумов А. В. Российское уголовное право. Т. 3. С. 353.

710

См.: Российское уголовное право. В 2 т. Т. 2: Особенная часть / под ред. Э. Ф. Побегайло. М., 2008. С. 578.

711

См.: СЗ РФ. 2003. № 22. Ст. 2063.

712

См.: СЗ РФ. 2004. № 31. Ст. 3215.

713

См.: Уголовное право. Особенная часть / отв. ред. И. Я. Козаченко, З. А. Незнамова, Г. П. Новоселов. М., 1998. С. 576.

714

См.: ВСНД и ВС РФ. 1992. № 30. Ст. 1792.

715

Уголовное право. Особенная часть / отв. ред. И. Я. Козаченко, З. А. Незнамова, Г. П. Новоселов. С. 576.

716

Игнатов А. Н., Красиков Ю. А. Курс российского уголовного права. Т. 2: Особенная часть. С. 770.

717

Седых А. В. Посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля по уголовному управу Российской Федерации: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Казань, 2007. С. 6.

718

См.: ВВС СССР. 1962. № 17. Ст. 177.

719

См.: ВВС РСФСР. 1962. № 29. Ст. 449.

720

Брайнин Я. М. Уголовный закон и его применение. М., 1967. С. 235.

721

См.: Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1995. С. 561.

722

См.: Николаева З. А. Уголовно-правовая охрана жизни, здоровья, достоинства лиц, участвующих в охране общественного порядка: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Свердловск, 1986. С. 12–13.

723

Побегайло Э. Ф. Умышленные убийства и борьба с ними. Воронеж, 1965. С. 78.

724

См.: Бородин С. В. Квалификация убийств по советскому уголовному праву. М., 1963. С. 51.

725

См.: Герцензон А. А. Понятие преступления. М., 1965. С. 54.

726

Курс советского уголовного права. В 6 т. М., 1971. Т. IV. С. 267.

727

См.: Гришаев П. Ф., Журавлев М. П. Преступления против порядка управления. М., 1963. С. 30.

728

См.: Елизаров П. С. Преступления против порядка управления. Киев, 1964. С. 29.

729

См.: Дементьев С. Об ответственности за посягательство на жизнь, здоровье и достоинство работников милиции и народных дружинников // Соц. законность. 1963. № 4. С. 43.

По сути, таким же образом трактовал рассматриваемое понятие Н. И. Ветров (см.: Ветров Н. И. Преступления против порядка управления. М., 1989. С. 20).

730

Поленов Г. Ф. Ответственность за преступления против порядка управления. М., 1966. С. 40.

731

См.: Сухарев Е. А. Ответственность за преступления, посягающие на деятельность представителей власти и общественности: автореф. дис… канд. юрид. наук. М., 1964. С. 7.

Схожую позицию занимали Е. А. Козельцев (см.: Козельцев Е. А. Преступления против деятельности работников милиции и народных дружинников по охране общественного порядка: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Саратов, 1967. С. 12) и М. К. Аниянц (см.: Аниянц М. К. Ответственность за преступления против жизни. М., 1964. С. 103).

732

См.: Курс советского уголовного права. В 5 т. Л., 1978. Т. 4. С. 463.

На это же обстоятельство обращает внимание А. Ю. Кизилов. Он пишет: «…Чтобы сделать правильный вывод о направленности умысла… необходимо учитывать способ и орудие преступления, количество, характер и локализацию телесных повреждений. Так, выстрел в сотрудника правоохранительного органа или военнослужащего, нанесение удара топором, использование автомобилей и различных механизмов для лишения жизни… независимо от наступления последствий свидетельствуют о направленности действий на лишение жизни» (Кизилов А. Ю. Уголовно-правовая охрана управленческой деятельности представителей власти. С. 74).

733

См.: Сборник постановлений Пленума Верховного Суда СССР. 1924–1986. М., 1987. С. 686.

734

Сборник действующих постановлений Пленумов Верховных Судов СССР, РСФСР и Российской Федерации по уголовным делам. М., 1999. С. 465.

735

См.: Там же. С. 473.

736

Подобным образом сформулированы аналогичные нормы в уголовном законодательстве ряда зарубежных стран, например в ст. 379 УК Украины (см. об этом подр.: Агузаров Т. К. Уголовно-правовое обеспечение функционирования государственной власти: сравнительно-правовое исследование. Владикавказ, 2010).

737

Мальцев В. Уголовно-правовая охрана должностных лиц и граждан в связи со служебной или общественной деятельностью // Законность. 1996. № 1. С. 11.

738

Климкина Е. И. Понятие посягательства в уголовном праве // Уголовно-правовая охрана личности и ее оптимизация. Саратов, 2003. С. 197.

739

БВС РФ. 2008. № 6.

740

См., напр.: Кизилов А. Ю. Уголовно-правовая охрана управленческой деятельности представителей власти. С. 74.

741

См.: Курбанов М. М. Уголовно-правовая охрана субъектов уголовного процесса. С. 95.

742

См.: Таганцев Н. С. Русское уголовное право. Лекции. Часть общая. В 2 т. Т. 1. С. 199.

Также раскрывается его форма в постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 27 сентября 2012 г. № 19 «О применении судами законодательства о необходимой обороне и причинении вреда при задержании лица, совершившего преступление» // БВС РФ. 2012. № 11.

743

А. И. Санталов вообще отождествлял эти понятия (см.: Санаталов А. И. Грабеж и разбой. Вопросы квалификации // Криминологические и уголовно-правовые проблемы борьбы с насильственной преступностью. Л., 1988. С. 150).

744

БВС РФ. 2003. № 2.

745

В общетеоретическом плане проблема определения способа совершения преступления относится к числу дискуссионных (см.: Жордания И. Ш. Структура и правовое значение способа совершения преступления. Тбилиси, 1977; Зуйков Г. Г. Криминалистическое учение о способе совершения преступления: дис. … д-ра юрид. наук. М., 1970; Ковалев М. И. Проблемы учения об объективной стороне состава преступления. Красноярск, 1991; Кудрявцев В. Н. Способ совершения преступления и его уголовно-правовое значение // Сов. государство и право. 1957. № 8; Панов Н. И. Основные проблемы способа совершения преступления в советском уголовном праве: дис. … д-ра юрид. наук. Харьков, 1987; Пионтковский А. А. Учение о преступлении по советскому уголовному праву. М., 1961; Пономарева Н. П. Уголовно-правовое значение способа совершения преступления: дис. … канд. юрид. наук. М., 1970; Фомичева М. А. Угроза как способ совершения преступления: основания криминализации, виды и характеристика. Владимир, 2007; Шкеле М. В. Способ совершения преступления и его уголовно-правовое значение: дис. … канд. юрид. наук. СПб., 2001; Яцеленко Б. В. Уголовно-правовое значение способа совершения преступления: дис. … канд. юрид. наук. М., 1983; и др.

746

В этом случае способом совершения преступления может выступать и так называемое дополнительное деяние, или деяние вспомогательного характера, которое является служебным по отношению к основному деянию и состоит в умышленном использовании виновным дополнительных факторов, облегчающих совершение преступления (см. об этом подр.: Кругликов Л. Л. Способ совершения преступления (вопросы теории): автореф. дис … канд. юрид. наук. Свердловск, 1971. С. 6).

747

Известный психолог А. Н. Леонтьев пишет, что «помимо своего интенциального аспекта (что должно быть достигнуто) действие имеет и свой операционный аспект (как, каким способом это может быть достигнуто), который определяется не самой по себе целью, а объективно-предметными условиями ее достижения (Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1977. С. 107).

748

Бойцов А. И. Понятие насильственного преступления // Криминологические и уголовно-правовые проблемы борьбы с насильственной преступностью. С. 137.

749

Государственный и общественный деятели являются носителями соответствующих статусов. Но потерпевший как живой организм остается природным существом, подчиняющимся биологическим закономерностям, на уровне же созидательной психики он обращен к социальному бытию. Известный генетик Н. П. Дубинин, подчеркивая неразрывное единство физического и духовного, биологического и социального, пишет: «Человек является единством двух взаимодействующих, но качественно различных подструктур – надбиологической, обеспечивающей его социальную сущность, и биологической, составляющей предпосылку его социального существования» (Дубинин Н. П. Что такое человек. М., 1988. С. 18).

750

В. И. Ткаченко отождествлял процесс воздействия с его результатом. Он считал, что «внешней формой убийства может быть только действие, притом действие, непосредственно связанное с нарушением анатомической целостности человеческого тела, с физическим воздействием на его органы, т. е. с физическим вредом». Исходя из этого, автор пришел к выводу, что, во-первых, убийство может быть совершено только путем действия, во-вторых, его невозможно осуществить путем психического воздействия (Ткаченко В. И. Квалификация преступлений против жизни и здоровья по советскому уголовному праву. М., 1977. С. 8).

В дальнейших своих рассуждениях В. И. Ткаченко допускал известное противоречие. Так, он писал: «Действие при убийстве может состоять только в насилии как болезнетворном воздействии на ткани человеческого организма»; «в хрестоматийном примере об отказе матери кормить своего новорожденного ребенка ее действия подпадают под признаки ст. 125 УК – оставлении в опасности»; «судебная практика не знает дел об убийстве путем психического воздействия, которое в литературе именуется психическим насилием». В то же время он признавал, что «теоретически слово может убить человека, но только того, кто страдает тяжелым сердечно-сосудистым недугом» (Ткаченко В. И. Понятие и виды убийства // Труды филиала Московской государственной юридической академии в г. Кирове. Киров, 2001. С. 5–6).

751

Симонов В. И. Уголовно-правовая характеристика физического насилия: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Свердловск, 1972. С. 4–5; Он же. Характеристика насилия как уголовно-правового понятия // Гарантии конституционных прав личности при осуществлении правосудия. Пермь, 1980. С. 23.

752

Симонов В. И. К вопросу о понятии физического насилия // Сборник аспирантских работ Свердловского юридического института. Вып. 13. Свердловск, 1971. С. 236.

753

См.: Панов Н. И. Квалификация насильственных преступлений. Харьков, 1986. С. 13.

754

Нагаева Т. И. Формы и виды преступного деяния. М., 2012. С. 161.

755

См. об этом подр.: Гравина А., Яни С. Правовая характеристика нападения как элемента объективной стороны разбоя // Сов. юстиция. 1981. № 7. С. 19; Ивахненко А. М. Квалификация бандитизма, разбоя, вымогательства: проблемы соотношения составов: дис. … канд. юрид. наук. М., 1996. С. 89; Севрюков А. П. Криминологическая и уголовно-правовая характеристика грабежей и разбоев, совершаемых с незаконным проникновением в жилище, и их предупреждение: дис. … канд. юрид. наук. М., 2000. С. 151; и др.

756

БВС РФ. 1997. № 3.

757

Курбанов М. М. Уголовно-правовая охрана субъектов уголовного процесса. С. 100.

758

Игнатов А. Н., Красиков Ю. А. Курс российского уголовного права. Т. 2. С. 770.

759

Рарог А. И. Квалификация преступлений по субъективным признакам. СПб., 2003. С. 86–87.

760

БВС РФ. 2012. № 4.

761

Курс советского уголовного права. В 6 т. Т. VI. С. 272.

Несколько иначе предлагают решать этот вопрос Ю. М. Ткачевский и И. М. Тяжкова. Они пишут: «В случаях фактической ошибки, когда субъект убивает не государственного или общественного деятеля, а иное лицо (например, охранника, водителя), ответственность наступает по совокупности за посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля и умышленное убийство иного лица» (Курс уголовного права. В 5 т. Т. 5: Особенная часть / под ред. Г. Н. Борзенкова, В. С. Комиссарова. М., 2002. С. 29).

762

См., напр.: Гаухман Л. Д. Борьба с насильственными посягательствами. М., 1969. С. 92; Кригер Г. А. Квалификация хищений социалистического имущества. М., 1971. С. 154; и др.

763

Рарог А. И. Квалификация преступлений по субъективным признакам. С. 212.

764

Там же.

765

См., напр.: Маркова Т. Ю. Убийство в связи с осуществлением лицом служебной деятельности или выполнением общественного долга: автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 2003. С. 11.

766

Седых А. В. Указ. соч. С. 6.

767

См.: Там же.

768

См. об этом подр.: Агузаров Т. К. Уголовно-правовое обеспечение функционирования государственной власти: сравнительно-правовое исследование.

769

См.: Кузнецов А. Совершенствование уголовно-правовых гарантий конституционных прав обвиняемых // Сов. юстиция. 1980. № 13. С. 4.

770

См.: Москвитина Т. А. Некоторые предложения по совершенствованию проекта Уголовного кодекса // Вопросы уголовной ответственности и ее дифференциации (в проекте Особенной части Уголовного кодекса Российской Федерации). Ярославль, 1994. С. 185.

771

Черных И. М. Преступления против социалистического правосудия: автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 1962. С. 8.

772

Власов И. С., Тяжкова И. М. Ответственность за преступления против правосудия. М., 1968. С. 31.

773

См.: Там же. С. 34–41.

774

Рашковская Ш. С. Преступления против правосудия. М., 1978. С. 5.

775

Абдрахманова Е. Р. Уголовно-правовая охрана деятельности исправительно-трудовых учреждений. Ульяновск, 1996. С. 33.

По этому вопросу также см.: Дворянсков И. В. Уголовно-правовая охрана процессуального порядка получения доказательств. Ульяновск, 2001; Друзин А. И. Воспрепятствование исполнению судебного акта. Ульяновск, 2001; Емеева Н. Р. Уголовная ответственность за преступления против правосудия, совершаемые судьями и должностными лицами правоохранительных органов: дис. … канд. юрид. наук. Казань, 2005; Иванов В. Д. Преступления против правосудия. Ростов н/Д, 1997; Кудрявцева А. В. Уголовная ответственность как гарантия осуществления правосудия // Пять лет действия УК: итоги и перспективы. М., 2003. С. 207; и др.

Аналогичное мнение ранее было высказано А. И. Чучаевым (см.: Чучаев А. И. Преступления против правосудия. Ульяновск, 1997. С. 4), однако, судя по публикациям начиная с 2000-х гг., автор изменил позицию, считая рассматриваемую концепцию методологически ошибочной (см., напр.: Российское уголовное право. Особенная часть / под ред. А. И. Чучаева. М., 2012. С. 413).

776

Голоднюк М. Н. Вопросы развития законодательства о преступлениях против правосудия // Вестник Моск. ун-та. Серия 11. Право. 1996. С. 17.

Аналогичное утверждение содержится в работе В. И. Субботиной (см.: Субботина В. И. Уголовная ответственность за заведомо незаконное заключение под стражу или содержание под стражей: дис. … канд. юрид. наук. М., 2002. С. 50).

777

См.: Милюков С. Ф. Преступления против правосудия. СПб., 1999. С. 44.

778

Исключение составляет, пожалуй, лишь позиция Т. Н. Добровольской, критиковавшей такой подход к определению правосудия в уголовном праве (см.: Добровольская Т. Н. Понятие советского социалистического правосудия // Ученые записки ВИЮН. 1963. № 16. С. 18).

779

Уголовная ответственность за преступления против правосудия. М., 2003. С. 14.

780

Денисов С. А. Актуальные проблемы уголовной ответственности за преступления против правосудия: дис. … д-ра юрид. наук. СПб., 2002. С. 32.

781

Там же. С. 53–54.

782

Там же.

783

Денисов С. А. Указ. соч. С. 56.

784

И. Н. Кабашный обоснованно подчеркивает, что «не могут никакие, кроме судов, государственные органы, должностные и тем более иные, обладающие определенными обязанностями лица (эксперты, понятые, переводчики и т. д.), участвовать в осуществлении правосудия. Признавая у них наличие такой возможности, мы в корне подрываем устоявшийся веками во всем цивилизованном мире принцип осуществления правосудия только судом, поэтому никакого широкого значения у понятия «правосудие»… быть не может» (Кабашный И. Н. Преступления против правосудия, совершаемые должностными лицами органов, осуществляющих уголовное преследование: дис. … канд. юрид. наук. Саратов, 2005. С. 101).

По этому вопросу также см.: Лебедев А. Г. Привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности по уголовному праву России: дис. … канд. юрид. наук. Саратов, 2004. С. 64; Радченко А. А. Понятие и уголовно-правовая характеристика преступлений в сфере производства предварительного расследования, отправления правосудия и исполнения судебных актов. Иркутск, 2008, С. 33–35; и др.

785

См.: Харисов К. Н. Ответственность за преступное вмешательство в деятельность лиц, осуществляющих правосудие и уголовное преследование: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Казань, 2004. С. 20.

786

Гаранина М. А. Системы преступлений против правосудия (формирование и развитие): автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 1995. С. 14.

787

См., напр.: Хлопцева Е. Ю. Уголовно-правовая охрана правосудия: дис. … канд. юрид. наук. Екатеринбург, 1995. С. 7.

788

См., напр.: Иванов В. Д. Вопросы борьбы с посягательствами против правосудия в деятельности органов суда и следствия Казахской ССР. Караганда, 1975. С. 6.

789

См., напр.: Дворянсков И. В. Уголовно-правовая охрана процессуального порядка получения доказательств. Ульяновск, 2002. С. 55–56.

790

Асликян С. Э. Уголовно-правовое обеспечение реализации конституционных принципов осуществления правосудия: автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 2003. С. 7.

791

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы классификации и законодательной регламентации. Волгоград, 1999. С. 27.

792

Проблема интереса в уголовном праве относится к числу дискуссионных (см. об этом подр.: Брайнин Я. М. Уголовная ответственность и ее основание в советском уголовном праве. М., 1963; Глистин В. К. Проблемы уголовно-правовой охраны общественных отношений. Л., 1979; Гонтарь И. Я. Преступление и состав преступления как явления и понятия в уголовном праве. Владивосток, 1997; Каиржанов Е. К. Интересы трудящихся и уголовный закон. Алма-Ата, 1973; Таций В. Я. Объект и предмет преступления в советском уголовном праве. Харьков, 1988; Уголовный закон и преступление. Иваново, 1997; и др.). Нами в целом разделяется мнение, согласно которому интерес представляет собой самостоятельное социальное явление; его появление обусловлено функционированием общественных отношений.

793

Черных И. М. Указ. соч. С. 8.

794

РГ. 2003. 18 марта.

795

Российское уголовное право. Особенная часть / под ред. В. Н. Кудрявцева, А. В. Наумова. С. 395.

796

Власов И. С. Об объекте преступлений против правосудия // Ученые записки ВНИИСЗ. Вып. 1/8. 1964. С. 100.

797

Друзин А. И. Указ. соч. С. 47.

798

Федоров А. В. Преступления против правосудия (вопросы истории, понятия и классификации). Калуга, 2004. С. 88.

799

Чайка К. Л. Правосудие как объект уголовно-правовой охраны // Сборник трудов молодых ученых академии управления «Тисби». Казань, 2004. С. 245.

800

См.: Зеренков Э. В. Уголовно-правовые и криминологические аспекты подкупа и принуждения к лжесвидетельству и уклонению от дачи показаний: дис. … канд. юрид. наук. Ставрополь, 1999. С. 14.

801

См.: Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия: понятие, система, юридический анализ и проблемы квалификации. Хабаровск, 2001. С. 11.

802

Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия: проблемы теории, законотворчества и правоприменения: автореф. дис. … д-ра юрид. наук. Владивосток, 2007. С. 18.

803

См.: Власов И. С. Об объекте преступлений против правосудия. С. 95.

В другой работе автор писал: «Непосредственным объектом каждого из таких преступлений является какое-либо из охраняемых уголовным законом условий успешной деятельности суда и соответствующих правоохранительных органов» (Власов И. С., Тяжкова И. М. Указ. соч. С. 95).

804

Курс советского уголовного права. В 6 т. Т. VI. С. 94.

805

См.: Там же.

806

Речь идет о признании Б. С. Никифоровым в качестве объекта преступления охраняемых уголовным законом условий нормального функционирования социального установления (см.: Никифоров Б. С. Объект преступления. М., 1960. С. 115–116).

807

См.: Курс советского уголовного права. В 5 т. Т. 4. С. 320.

808

Курс уголовного права. В 5 т. Т. 5. Особенная часть / под ред. Г. Н. Борзенкова, В. С. Комиссарова. С. 145.

809

Уголовная ответственность за преступления против правосудия / под ред. А. В. Галаховой. С. 45.

810

Уголовное право России. Т. 2 / под ред. А. Н. Игнатова, Ю. А. Красикова. С. 679.

811

Федоров А. В. Преступления против правосудия. С. 88.

812

См.: СЗ РФ. 1997. № 1. Ст. 1.

813

См.: СЗ РФ. 1994. № 13. Ст. 1447.

814

30 сентября 1993 г. Конституционный Суд РФ принял постановление по делу о проверке конституционности Закона Кабардино-Балкарской республики от 18 мая 1993 г. «О статусе судей в Кабардино-Балкарской Республике» и постановления Верховного Совета Кабардино-Балкарской Республики от 22 июля 1993 г. «О порядке и сроках проведения выборов судей Кабардино-Балкарской Республики», в котором отмечается, что в указанном законе существенно сужены пределы судейской неприкосновенности, закрепленной в ст. 16 Закона РФ «О статусе судей в Российской Федерации». Конституционный Суд РФ признал, что положения Закона Кабардино-Балкарской Республики, воспроизводящие те нормы Закона РФ, принятие которых относится к исключительному ведению Российской Федерации, не имеют самостоятельного юридического значения, поскольку Закон РФ в этой части действует непосредственно на всей территории Российской Федерации (см.: Конституционный Суд Российской Федерации: Постановления. Определения (1992–1996). М., 1997. С. 598–608).

815

Отдельные элементы неприкосновенности судей появились еще в законодательстве царской России, например в Учреждении судебных установлений, высочайше утвержденном Александром II 20 ноября 1861 г. (см.: Реформы Александра II. М., 1998).

816

Лебедев В. М. Судебная власть в современной России. СПб., 2001. С. 51–52.

817

Судебная власть / под ред. И. Л. Петрухина. М., 2003. С. 226.

818

См.: Права человека и судопроизводство: сборник международных документов. Вена; Варшава, 1996. С. 148–151.

819

См.: Там же. С. 154–156.

820

Например, по делу О., осужденного Московским областным судом в том числе и по ст. 295 УК РФ, потерпевшим являлась дознаватель лейтенант милиции К. (Архив Московского областного суда за 2007 г. Дело № 2-63/07); по делу У., осужденного Иркутским областным судом, – прокурор района (Кассационное определение Верховного Суда РФ от 12 ноября 2009 г. № 66-о09-202 // СПС «КонсультантПлюс»).

821

См.: СЗ РФ. 1997. № 30. Ст. 3590.

822

См.: Лобанова Л. В. Проблемы уголовно-правовой защиты прав участников процессуальной деятельности // Уголовно-правовая охрана личности и ее оптимизация. Саратов, 2003. С. 53.

823

См.: Уголовное право. Особенная часть / отв. ред. И. Я. Козаченко, З. А. Незнамова, Г. П. Новоселов. С. 624.

824

Кассационное определение Верховного Суда РФ от 23 сентября 2004 г. № 14-004-37 // СПС «КонсультантПлюс».

825

Подобное деление потерпевших проводит и М. М. Курбанов, однако в проекте ст. 295 УК РФ все равно их указывает в одной ее части: «Убийство лица, участвующего в отправлении правосудия либо содействующего выполнению его задач, а также их близких в связи с рассмотрением дела или материалов в суде, возбуждением и расследованием уголовного дела, исполнением судебного акта в целях воспрепятствования законной деятельности указанных лиц либо совершенное из мести за такую деятельность, – …» (Курбанов М. М. Уголовно-правовая охрана субъектов уголовного процесса: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Махачкала, 2001. С. 9).

826

Курбанов М. М. Уголовно-правовая охрана субъектов уголовного процесса. С. 114.

827

Там же.

828

Дворянсков И. В. Уголовно-правовая охрана интересов судебной власти. М., 2013. С. 277.

Прокурорам, следователям и иным лицам, указанным в ч. 2 ст. 296 УК РФ, угрожают не реже, чем судьям. Согласно данным, полученным, например, Л. В. Лобановой, чаще всего высказывались угрозы в отношении адвокатов (50,79 % респондентов), далее идут прокуроры и следователи – 39, 61 % опрошенных (см.: Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы классификации и законодательной регламентации. С. 223).

829

Курбанов М. М. Уголовно-правовая охрана субъектов уголовного процесса. С. 114.

830

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы классификации и законодательной регламентации. С. 221–222.

831

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / под ред. А. В. Наумова. М., 1996. С. 712.

832

Милюков С. Ф. Российское уголовное законодательство: опыт критического анализа. СПб., 2000. С. 268.

См. также: Практический комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / под ред. Х. Д. Аликперова, Э. Ф. Побегайло. М., 2001. С. 732.

833

Дворянсков И. В. Уголовно-правовая охрана интересов судебной власти. С. 278.

834

См. об этом подр.: Агузаров Т. К. Преступные посягательства на независимость и неприкосновенность судей. С. 49–81.

835

В теории уголовного права существуют и иные классификации значения угрозы. См. об этом подр.: Гребенкин Ф. Б. Уголовно-правовое значение психического насилия в преступлениях против собственности. Киров, 2005; Крашенинников А. А. Угроза в уголовном праве России. Ульяновск, 2002; Левертова Р. А. Ответственность за психическое насилие по советскому уголовному праву: дис. … канд. юрид. наук. Хабаровск, 1972; Лукьянова И. В. Угроза как преступление. Калуга, 2004; Рузевич О. Р. Сравнительно-правовое и криминологическое исследование угрозы в преступлениях против собственности. Владимир, 2011; Стерехов Н. В. Ответственность за угрозу по советскому уголовному праву (вопросы теории и практики): дис. … канд. юрид. наук. Свердловск, 1972; Чернявский А. Д. Психическое насилие при совершении корыстных преступлений: уголовно-правовые и криминологические проблемы: дис. … канд. юрид. наук, М., 1991.

836

См., напр.: Борисов В. И., Куц В. Н. Преступления против жизни и здоровья: вопросы квалификации. Харьков, 1995; Козаченко И. Я., Новоселов Г. П. Уголовное право. Особенная часть. М., 2013; Костров Г. К. Уголовно-правовое значение угрозы: автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 1970; Левертова Р. А. Ответственность за угрозу по советскому уголовному праву. Омск, 1978; и др.

837

См.: Стерехов Н. В. Ответственность за угрозу по советскому уголовному праву (вопросы теории и практики): автореф. дис. … канд. юрид. наук. Свердловск, 1972. С. 11.

838

См.: Панов Н. И. Квалификация насильственных преступлений. Харьков, 1986. С. 27, 29.

839

См.: Уголовное право Российской Федерации. Особенная часть / под ред. Б. Т. Разгильдиева, А. Н. Красикова. Саратов, 1999. С. 67; Уголовное право России. Особенная часть / под ред. А. И. Рарога. М., 1998. С. 53; Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / под ред. Ю. И. Скуратова, В. М. Лебедева. М., 2001. С. 50; Уголовное право. Особенная часть / отв. ред. И. Я. Козаченко, З. А. Незнамовой, Г. П. Новоселова. М., 1998. С. 92; Российское уголовное право. В 2 т. Т. 2: Особенная часть / под ред. А. И. Рарога. М., 2003. С. 83; и др.

840

См.: Уголовное право Российской Федерации. Особенная часть / под ред. Б. В. Здравомыслова. М., 1996. С. 59.

И. Я. Козаченко и Г. П. Новоселов выделяют такие признаки угрозы: а) персонифицированность (т. е. угроза должна быть адресована конкретному лицу или лицам); б) ее очевидность, несомненная для адресата; в) реальность с точки зрения оснований для опасения реализации угрозы; г) конкретность по последствиям, причинением которых угрожает виновный; д) связанность с проявлением намерения лишить жизни, нанести вред здоровью любой степени тяжести, уничтожить или повредить имущество перечисленным законодателем лицам (см.: Козаченко И. Я., Новоселов Г. П. Уголовное право. Особенная часть. М., 2013. С. 709).

841

См.: Гаухман Л. Д. Борьба с насильственными посягательствами. М., 1969. С. 37.

842

См.: Там же. С. 37.

843

См.: Зубкова В. И. Совершенствование уголовно-правовой нормы об ответственности за угрозу // Вестник Моск. ун-та. Сер. 11. Право. 1987. № 1. С. 39.

844

См.: Тулин С. Н. Осуществление лицом служебной деятельности и выполнение общественного долга как объект уголовно-правовой охраны: дис. … канд. юрид. наук. М., 1998. С. 112.

845

См.: Уголовная ответственность за преступления против правосудия / под ред. А. В. Галаховой. С. 57–58.

846

Архив Ульяновского областного суда за 2005 г. Дело № 2-12/2005.

847

БВС РФ. 1996. № 5. С. 12–13.

848

См.: Курс уголовного права. Т. 5 / под ред. Г. Н. Борзенкова, В. С. Комиссарова. С. 168.

849

См., напр.: Российское уголовное право. Особенная часть / под ред. М. П. Журавлева, С. Н. Никулина. М., 1998. С. 387.

850

Уголовная ответственность за преступления против правосудия / под ред. А. В. Галаховой. С. 40.

851

См.: Харисов К. Н. Ответственность за преступное вмешательство в деятельность лиц, осуществляющих правосудие и уголовное преследование: автореф. дис. … канд. юрид. наук. С. 23.

852

Уголовное право Российской Федерации. Особенная часть / под ред. А. И. Рарога. М., 2002. С. 515.

853

Асликян С. Э. Уголовно-правовое обеспечение реализации конституционных принципов осуществления правосудия: автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 2003. С. 19.

854

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / отв. ред. В. И. Радченко. М., 2000. С. 718.

855

Архив Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ за 1997 г.

856

См.: Иванов В. Д. Уголовное право. Особенная часть. Ростов н/Д, 2002. С. 422.

857

См.: Уголовное право. Особенная часть / отв. ред. И. Я. Козаченко, З. А. Незнамова, Г. П. Новоселов. С. 626.

858

См.: Уголовное право. Особенная часть / отв. ред. И. Я. Козаченко, З. А. Незнамова, Г. П. Новоселов. С. 626.

859

См.: Российское уголовное право. Особенная часть / под ред. В. Н. Кудрявцева, А. В. Наумова. С. 399.

860

См.: Уголовное право России. Т. 2 / под ред. А. Н. Игнатова, Ю. А. Красикова. С. 689.

861

См.: Курс уголовного права. Т. 5 / под ред. Г. Н. Борзенкова, В. С. Комиссарова. С. 163.

862

См.: Уголовное право России. Особенная часть / под ред. А. И. Рарога. М., 2002. С. 527.

863

См.: Курбанов М. М. Уголовно-правовая охрана субъектов уголовного процесса. С. 132.

864

См.: Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы классификации и законодательной регламентации. С. 236.

865

См.: Ожегов С. И. Толковый словарь русского языка. М., 1995. С. 21.

866

См.: Лупинская П., Радутная Н. В защиту чести и достоинства судьи // Сов. юстиция. 1989. № 15. С. 18.

867

Кстати сказать, процессуальное законодательство не использует термин «участники судебного разбирательства». В уголовном процессе говорят об участниках уголовного судопроизводства, в арбитражном и гражданском – сторонах.

868

Ожегов С. И. Указ. соч. С. 406.

869

Даль В. И. Толковый словарь живого русского языка. Т. II. М., 1981. С. 19.

870

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 6. С. 241.

871

См.: Архив Верховного Суда РФ. Дело № 54-99-178.

872

Архив Судебной коллеги по уголовным делам Верховного Суда РФ за 1997 г.

873

Харисов К. Н. Указ. соч. С. 24–25.

874

Новое уголовное право России. Особенная часть / под ред. Н. Ф. Кузнецовой. М., 1996. С. 329.

875

См.: Досюкова Т. В. Некоторые вопросы уголовно-правового обеспечения прав и интересов сотрудников правоохранительных органов // Уголовно-правовая охрана личности и ее оптимизация. Саратов, 2003. С. 154.

876

См. об этом подр.: Агузаров Т. К. Уголовно-правовое обеспечение функционирования государственной власти: сравнительно-правовое исследование.

877

См. об этом: Власов И. Независимость судей – гарантия правосудия // Сов. юстиция. 1992. № 13–14. С. 29; Джусоев Т. Суд требует уважения // Сов. юстиция. 1992. № 7–8. С. 32–33.

878

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы классификации и законодательной регламентации. С. 236.

879

Там же. С. 237.

880

См.: Курбанов М. М. Указ. соч. С. 135.

881

Например, такое название имеет ст. 391 УК Республики Беларусь; она именуется «оскорбление судьи или заседателя», а в ее тексте говорится об оскорблении судьи или заседателя в связи с осуществлением ими правосудия (см. об этом: Агузаров Т. К. Уголовно-правовое обеспечение функционирования государственной власти: сравнительно-правовое исследование. С. 37).

882

Ожегов С. И. Указ. соч. С. 363.

883

Там же. С. 730.

884

Это обстоятельство упускает из виду И. В. Дворянсков. В предлагаемой им норме он неуважение к суду сводит только к оскорблению (см.: Дворянсков И. В. Уголовно-правовая охрана интересов судебной власти. С. 292).

885

Уголовное право Российской Федерации. Особенная часть / под ред. А. И. Рарога. М., 2002. С. 527.

886

Курбанов М. М. Указ. соч. С. 137.

887

Курс уголовного права. Т. 5. Особенная часть / под ред. Г. Н. Борзенкова, В. С. Комиссарова. С. 163.

888

См.: Горелик А. С. Замечания по проекту Особенной части Уголовного кодекса // Вопросы уголовной ответственности и ее дифференциации. Ярославль, 1994. С. 31.

889

В литературе предлагаются и иные варианты совершенствования рассматриваемой уголовно-правовой нормы. Например, Ю. И. Кулешов предлагает ст. 297 УК РФ изложить следующим образом: «Статья… Оскорбление судьи, присяжного или арбитражного заседателя и иных участников процесса

Оскорбление судьи, присяжного или арбитражного заседателя, иного участника процесса, его представителя или судебного пристава в связи с осуществлением законной деятельности указанных лиц в суде, исполнением приговора, решения суда или иного судебного акта либо из мести за такую деятельность – наказывается…» (Кулешов Ю. И. Преступления против правосудия: автореф. дис. … д-ра юрид. наук. С. 44).

Не ставя цели полного анализа данного предложения, обратим внимание лишь на следующие моменты. Во-первых, использование предлога «в связи» делает излишним дополнительное указание на мотив совершения преступления, он охватывает как цель, так и мотив совершения преступления; во-вторых, в заголовке говорится об участниках процесса, а в тексте – и об исполнении приговора, решения суда или иного судебного акта, к которому последние никакого отношения не имеют; в-третьих, предложение не учитывает изложенные нами обстоятельства относительно связи деяния с деятельностью суда по осуществлению судебной власти.

По мнению С. С. Омельченко, ст. 297 УК РФ можно представить в следующем виде: «Неуважение к суду, выразившееся в деяниях, грубо нарушающих порядок проведения судебного заседания…» (Омельченко С. С. Уголовно-правовая оценка клеветы и оскорбления: автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 2008. С. 8).

890

См.: БВС РФ. 1999. № 10. С. 9.

891

Уголовная ответственность за преступления против правосудия / под ред. А. В. Галаховой. С. 69.

892

Кассационное определение Верховного Суда РФ от 27 февраля 2013 г. № 9-О13-2 // СПС «КонсультантПлюс»

893

Постановление Президиума Верховного Суда РФ от 10 декабря 2008 г., № 347П08 // СПС «КонсультантПлюс».

894

Лобанова Л. В. Преступления против правосудия: теоретические проблемы классификации и законодательной регламентации. С. 239.

895

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / под ред. Ю. И. Скуратова, В. М. Лебедева. С. 756.

896

См.: Голубов И. И., Гулый А. А., Кужиков В. Н. Уголовная ответственность за преступления против правосудия. М., 2011. С. 32.

897

Курбанов М. М. Указ. соч. С. 140.

898

См.: Дворянсков И. В. Уголовно-правовая охрана интересов судебной власти. С. 239.

899

См.: Там же. С. 292.

900

См.: Иванов В. Д. Уголовное право. Особенная часть. С. 426.

901

См.: Иванов Н. Г. Уголовное право Российской Федерации. М., 2000. С. 500.

902

См.: Российское уголовное право. Особенная часть / под ред. М. П. Журавлева, С. И. Никулина. М., 1998. С. 239.

903

См.: Уголовное право Российской Федерации. Особенная часть / под ред. Л. В. Иногамовой-Хегай. М., 2002. С. 360.

904

См.: Ветров Н. И. Уголовное право. Особенная часть. М., 2000. С. 429.

905

См.: Российское уголовное право. Особенная часть / под ред. Б. Т. Разгильдиева, А. Н. Красикова. С. 578.

906

См.: Уголовное право. Особенная часть / отв. ред. И. Я. Козаченко, З. А. Незнамова, Г. П. Новоселов. С. 627.

907

См.: Там же.

908

См.: Ветров Н. И. Уголовное право. Особенная часть. С. 429.

909

См.: Уголовная ответственность за преступления против правосудия / под ред. А. В. Галаховой. С. 80.

910

См., напр.: Преступления против личности в уголовном праве Беларуси, России и Украины / под ред. А. И. Чучаева. М., 2014. С. 409; Поезжалов В. Б. Преступления против чести и достоинства личности. Уфа, 2000. С. 8; Дворянсков И. В. Уголовно-правовая охрана интересов судебной власти. С. 292; и др.

911

См. об этом подр.: Уголовное право России. Общая часть / под ред. Г. Л. Касторского, А. И. Чучаева. М., 2009. С. 192.

912

См.: Чередниченко Е. Е. Клевета и оскорбление: уголовно-правовой анализ. М., 2010. С. 23.

913

См., напр.: Преступления против личности в уголовном праве Беларуси, России и Украины. М., 2014.С. 408–409.

914

Харисов К. Н. Ответственность за преступное вмешательство в деятельность лиц, осуществляющих правосудие и уголовное преследование: проблемы теории и законотворчества. С. 25.

915

Уголовное право. Особенная часть / отв. ред. И. Я. Козаченко, З. А. Незнамова, Г. П. Новоселов. С. 627.

916

См.: Агузаров Т. К.Преступные посягательства на независимость и неприкосновенность судей. С. 18–19.

917

БВС РФ. 2000. № 5.

918

Обозрение: судебные новости. 2000. № 2.

919

Уголовное право Российской Федерации. Особенная часть / под ред. Б. Т. Разгильдиева, А. Н. Красикова. С. 85.

920

БВС РФ. 1998. № 8.

921

Уголовное право Российской Федерации. Особенная часть / под ред. Л. В. Иногамовой-Хегай. С. 364–365.

922

Курс уголовного права. Т. 5 / под ред. Г. Н. Борзенкова, В. С. Комиссарова. С. 165.

923

См.: Курс советского уголовного права. В 6 т. Т. VI. С. 199.

924

Рарог А. И. Проблемы субъективной стороны преступления. М., 1991. С. 27.

925

Уголовное право Российской Федерации. Особенная часть / под ред. Б. Т. Разгильдиева, А. Н. Красикова. С. 579.

926

Курс уголовного права. Т. 5 / под ред. Г. Н. Борзенкова, В. С. Комиссарова. С. 165.

927

Понятовская Т. Г., Чучаев А. И. Преступления против порядка управления. Ижевск, 2007. С. 6.

928

Там же. С. 10.

929

См.: Замосковцев П. В. Уголовная ответственность за посягательства на управленческую деятельность работников милиции и народных дружинников по охране общественного порядка. Омск, 1980. С. 9; Козельцев Е. А. Преступления против деятельности работников милиции и народных дружинников по охране общественного порядка: дис. … канд. юрид. наук. Саратов, 1967. С. 33–36; Сулайманов М. Х. Уголовно-правовая борьба с преступлениями, посягающими на деятельность представителей власти и общественности по охране общественного порядка: дис. … канд. юрид. наук. Ташкент, 1984. С. 44.

930

См.: Кизилов А. Ю. Уголовно-правовая охрана управленческой деятельности представителей власти. С. 51.

931

См.: Алехин А. П., Кармолицкий А. А., Козлов Ю. М. Административное право Российской Федерации. М., 1997. С. 28.

932

Старилов Ю. Н. Курс общего административного права. В 3 т. М., 2002. Т. 1. С. 143.

933

Кизилов А. Ю. Указ. соч. С. 53.

934

Яковлева С. А. Насильственные преступления в отношении представителя власти. М.; Йошкар-Ола, 2005. С. 83.

Следует заметить, что И. Я. Козаченко и Г. П. Новоселов «нормальную деятельность правоохранительных органов и военнослужащих по охране общественного порядка и обеспечению общественной безопасности» относят к непосредственному объекту (Козаченко И. Я., Новоселов Г. П. Уголовное право. Особенная часть. С. 745).

935

См.: Кизилов А. Ю. Указ. соч. С. 3.

936

См., напр.: Курс уголовного права. Т. 5 / под ред. Г. Н. Борзенкова, В. С. Комиссарова. С. 218.

937

См., напр.: Гришанин П. Ф., Журавлев М. П. Преступления против порядка управления. М., 1963. С. 24.

938

См., напр.: Панов Н. И. Квалификация насильственных преступлений. С. 109–110; Саруханян А. Р. Преступления против порядка управления: общая характеристика и вопросы квалификации: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Ставрополь, 2002. С. 14.

939

См., напр.: Бикмашев В., Яловая В. Наказание за посягательство на жизнь, предусмотренные статьями 277, 295 и 317 УК РФ // Уголовное право. 2007. № 6. С. 9; Романова А. М. Особенности ответственности за посягательство на жизнь сотрудника правоохранительного органа // Вестник Российской правовой академии. М., 2007. С. 83; Третьяков К. В. Уголовная ответственность за насилие в отношении представителя власти: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Самара, 2009. С. 18; Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / под ред. С. В. Дьякова, Н. Г. Кадникова. М., 2008. С. 781; Особенная часть Уголовного кодекса Российской Федерации: комментарий, судебная практика, статистика / под общ. ред. В. М. Лебедева. М., 2009. С. 1004; и др.

940

Понятовская Т. Г., Чучаев А. И. Указ. соч. С. 10.

941

См., напр.: Таможник Е. Л. Объект посягательства на жизнь сотрудника правоохранительного органа // Юридический мир. 2006. № 2. С. 49; и др.

942

Определение Конституционного Суда РФ от 23 сентября 2010 г. № 1217-О-О «Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданина Асеева Павла Витальевича на нарушение его конституционных прав частью второй статьи 63 и статьей 252 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, а также статьей 317 Уголовного кодекса Российской Федерации» // СПС «КонсультантПлюс» (документ не был опубликован).

943

См., напр.: Сафронов А. Д., Шубина И. И. Защита сотрудников милиции при выполнении ими должностных обязанностей по УК РФ // Государство и право. 1998. № 1. С. 57–58; Уголовное право. Особенная часть / отв. ред. И. Я. Козаченко, З. А. Незнамова, Г. П. Новоселов. С. 666; и др.

944

См.: Воронцов С. А. Правоохранительные органы. Спецслужбы. История и современность. Ростов н/Д, 1998. С. 30; Уголовное право Российской Федерации. Особенная часть / отв. ред. Б. В. Здравомыслов. М., 1996. С. 478; Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / отв. ред. В. И. Радченко. М., 1996. С. 560; и др.

945

См.: Лизикова И. И. Правовой статус работников правоохранительных органов (общетеоретические аспекты): автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 1997. С. 3–4.

946

Юридический энциклопедический словарь / отв. ред. М. Н. Марченко. М., 2006. С. 537.

947

Курс уголовного права. Т. 5 / под ред. Г. Н. Борзенкова, В. С. Комиссарова. С. 218, 219.

948

См.: Уголовное право. Особенная часть / отв. ред. И. Я. Козаченко, З. А. Незнамова, Г. П. Новоселов. С. 670.

949

См. об этом подр.: Яковлева С. А. Указ. соч. С. 63.

950

СЗ РФ. 1998. № 22. Ст. 2331.

951

СЗ РФ. 1998. № 13. Ст. 1475.

952

БВС РФ. 2000. № 4.

953

СЗ РФ. 1997. № 6. Ст. 711.

954

Надо заметить, что суды допускают ошибки в оценке последствий преступления. Так, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ исключила указание о признании обстоятельством, отягчающим наказание, наступление тяжких последствий, поскольку ст. 317 УК РФ охватывает такие последствия посягательства на жизнь сотрудника правоохранительного органа, как смерть потерпевшего (Обзор судебной практики Верховного Суда Российской Федерации за второй квартал 2012 г. // БВС РФ. 2013. № 1).

955

Определение Конституционного Суда РФ от 19 февраля 2003 № 72-О «Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданина Темирбулатова Салаудина Хасмагомадовича на нарушение его конституционных прав частью первой статьи 57 и статьей 317 Уголовного кодекса Российской Федерации» // СПС «КонсультантПлюс» (документ не был опубликован).

956

В учебной литературе высказано мнение, что анализируемое преступление может совершаться и с косвенным умыслом (см., напр.: Уголовное право Российской Федерации. Особенная часть / под ред. Б. В. Здравомыслова. М., 1999. С. 472; Уголовное право. Особенная часть / под ред. Н. И. Ветрова, Ю. И. Ляпунова. М., 1999. С. 673; Уголовное право России. Часть Особенная / под ред. Л. Л. Кругликова. М., 1999. С. 738; Уголовное право. Общая и Особенная части / под ред. В. П. Ревина. М., 2000. С. 750; и др.).

Так же трактовалась вина при посягательстве на жизнь и в постановлении Пленума Верховного Суда РСФСР от 24 сентября 1991 г. № 3 «О судебной практике по делам о посягательстве на жизнь, здоровье и достоинство работников милиции, народных дружинников и военнослужащих в связи с выполнением ими обязанностей по охране общественного порядка». В п. 9 этого постановления говорится: «Поскольку под посягательством… понимается убийство или покушение на убийство… судам следует… обосновывать в приговоре установленный по делу характер вины, учитывая при этом, что убийство… совершается как с прямым, так и косвенным умыслом, а покушение… на убийство – лишь с прямым умыслом».

Эта позиция является необоснованной. В постановлении Пленума Верховного Суда РСФСР вина определяется не по отношению к преступлению, а к возможным его последствиям; кроме того, необоснованно выделяется покушение на посягательство. Преступление признается оконченным независимо от наступивших последствий. Кроме того, наличие в характеристике анализируемого преступления специальных цели и мотива делает невозможным его совершение с косвенным умыслом.

957

См.: Курс уголовного права. Т. 5 / под ред. Г. Н. Борзенкова, В. С. Комиссарова. С. 222.

958

Общая теория права / под ред. А. С. Пиголкина. М., 1995. С. 262.

959

См.: Там же.

960

См., напр.: Кузнецова Н. Ф. Уголовная ответственность за нарушение общественного порядка. М., 1963. С. 3; Кафаров Т. М., Мусаев Ч. Т. Борьба с посягательствами на общественный порядок (уголовно-правовой и криминологические аспекты). Баку, 1983. С. 29; Колонтаевский Ф. Е. Вопросы теории и практики реализации законодательства о милиции в деятельности аппаратов и подразделений охраны общественного порядка милиции общественной безопасности. М., 1993. С. 7; и др.

961

См., напр.: Загородников Н. И. Общественный порядок и пути его укрепления // Сов. государство и право. 1971. № 10. С. 5; Еропкин М. И. Управление в области охраны общественного порядка. М., 1965. С. 10; Серегин А. В. Административная ответственность за нарушение общественного порядка. М., 1968. С. 14; и др.

962

См.: Даньшин И. Н. Уголовно-правовая охрана общественного порядка. М., 1973. С. 19.

См. также: Яценко С. С. Уголовно-правовая охрана общественного порядка. Киев, 1986. С. 28.

963

А. Ю. Кизилов выделяет широкое и узкое понимание общественной безопасности. В первом значении «она представляет собой общественные отношения, обеспечивающие безопасность жизнедеятельности всего проживающего в социуме населения. Общественная безопасность в узком смысле – это урегулированные нормами раздела IX УК общественные отношения, которые обеспечивают социальное спокойствие, нормальную деятельность государственных и общественных институтов, объектов жизнеобеспечения населения, безопасность при производстве различного рода работ и в процессе обращения с общеопасными предметами, здоровье населения». При этом он считает, что общественный порядок – более широкое понятие, чем общественная безопасность, последнее входит в качестве составной части в первое (Кизилов А. Ю. Указ. соч. С. 65). Вывод автора не вытекает из приведенных определений сопоставляемых понятий, они свидетельствуют об обратном – общественный порядок как составная часть общественной безопасности является меньшей по объему дефиницией.

964

БВС СССР. 1989. № 6.

965

Обзор законодательства и судебной практики за второй квартал 2005 г. // БВС РФ. 2005. № 12.

966

Дело № 10-о04-21 // СПС «КонсультантПлюс».

967

Дело № 10-о04-21 // СПС «КонсультантПлюс».

968

Кассационное определение Верховного Суда РФ от 2 июня 2010 г. № 92-О10-10 // СПС «КонсультантПлюс».

969

См.: Романова А. М. Указ. соч. С. 84.

970

См.: Егиазарян Н. А. Преступления против порядка управления в уголовном праве Армении и России (вопросы теории и методологии сравнительно-правового исследования). М., 2013. С. 84.

971

Кругликов Л. Л., Василевский А. В. Дифференциация ответственности в уголовном праве. СПб., 2003. С. 183.

972

Этот признак в литературе именуется по-разному, например фактической или вероятностной распространенностью, характерностью и т. д.

973

См.: Кругликов Л. Л., Василевский А. В. Указ. соч. С. 183.

974

Анализ имеющихся точек зрения см.: Яковлева С. А. Указ. соч. С. 102–103.

975

См.: Уголовное право России. В 2 т. Т. 2: Особенная часть / под ред. А. Н. Игнатова, Ю. А. Красикова. М., 1998. С. 713.

976

См.: Яковлева С. А. Указ. соч. С. 103.

977

Признавая неудачным данное определение, А. Ю. Кизилов предлагает следующую дефиницию представителя власти: «Представителем власти в настоящей статье и других статьях настоящего Кодекса признается лицо, замещающее государственную должность правоохранительного, контролирующего или иного государственного органа, наделенное в установленном законом порядке распорядительными полномочиями в отношении лиц, не находящихся от него в служебной зависимости» (Кизилов А. Ю. Указ. соч. С. 156). Данное определение не согласуется с примечанием к ст. 285 УК РФ.

978

Согласно данному примечанию указанное понятие применимо только к статьям, содержащимся в гл. 30 УК РФ. В связи с этим, по мнению Н. А. Егиазарян, «возникает вопрос: как понимать значение этого термина в иных уголовно-правовых нормах, в частности в примечании к ст. 318 УК РФ?

Расширяя значение уголовно-правовой дефиниции “должностного лица”, необходимо констатировать наличие замкнутого круга в определении, поскольку содержание двух терминов устанавливается друг через друга. Абстрагируясь от логически допущенной ошибки и учитывая вторую часть дефиниции “должностного лица”, в которой термин “представитель власти” не используется, можно отметить, что понятия “должностное лицо” и “представитель власти” соотносятся как часть и целое соответственно» (Егиазарян Н. А. Указ. соч. С. 84).

На нарушение логического запрета давать определение через подобное же понятие обращал внимание Б. В. Волженкин (см.: Волженкин Б. В. Служебные преступления. М., 2000. С. 100).

979

Глистин В. К. Проблема уголовно-правовой охраны общественных отношений. Л., 1979. С. 43.

980

См.: Яценко С. С. Уголовно-правовая охрана представителей власти и общественности: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Киев, 1965. С. 3; Жоглина М. Е. Понятие «представитель власти» в уголовном праве // Следователь. 1998. № 5. С. 6; Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации. М., 1997. С. 684; и др.

981

Анализ имеющихся точек зрения по вопросу о порядке управления как объекте преступления см.: Егиазарян Н. А. Указ. соч. С. 59–65.

982

БВС РФ. 2009. № 12.

983

Бриллиантов А. В., Яни П. С. Должностное лицо: представитель власти // Законность. 2010. № 5. С. 12.

984

СЗ РФ. 1995. № 17. Ст. 1455.

985

См.: Уголовное право. Часть Общая. Часть Особенная / под ред. Л. Д. Гаухмана, Л. М. Колодкина, С. В. Максимова. М., 1999. С. 725; Российское уголовное право / под ред. В. Н. Кудрявцева, А. В. Наумова. М., 1996. С. 422; и др.

В. Ф. Цепелев пишет: «Закон понимает под представителем власти только должностных лиц, состоящих на службе в аппарате органов власти или местного самоуправления» (Учебно-практический комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / под ред. А. Э. Жалинского. С. 946).

986

См.: Курс уголовного права. Т. 5 / под ред. Г. Н. Борзенкова, В. С. Комиссарова. С. 225.

987

См.: Мальков С., Брагина А. Уголовно-правовая характеристика потерпевшего в ст. 319 УК РФ // Уголовное право. 2005. № 1. С. 53.

Д. П. Богомолов и М. Л. Прохорова предлагают предусмотреть в ст. 317–319 УК РФ в качестве потерпевших «лиц, в организованном порядке привлекаемых к охране правопорядка» (Богомолов Д. П., Прохорова М. Л. Уголовно-правовые меры охраны здоровья представителей общественности, в организованном порядке привлекаемых к деятельности по обеспечению правопорядка // Российский следователь. 2010. № 9. С. 19). С этим предложением трудно согласиться как минимум по двум обстоятельствам. Во-первых, в своем абсолютном большинстве правопорядок не обеспечивается указанными авторами лицами; во-вторых, словосочетание «лица, в организованном порядке привлекаемые к охране общественного порядка» по своему содержанию является достаточно неопределенным.

988

Анализ мнений по этому вопросу см.: Сердюк Л. В. Насильники и их жертвы. Криминологическое и уголовно-правовое исследование. Уфа, 2002. С. 8–16.

989

Землюков С. В. Уголовно-правовые проблемы преступного вреда. Новосибирск, 1991. С. 125.

990

См., напр.: Гаухман Л. Д. Борьба с насильственными посягательствами. С. 4–6; Он же. Проблемы уголовно-правовой борьбы с насильственными преступлениями в СССР. Саратов, 1981. С. 30.

Следует заметить, что к указанным признакам в последней работе автор добавил еще два: умышленный характер деяния и его направленность на причинение вреда физическим благам.

991

См., напр.: Кладков А. В. Характеристика и уголовно-правовая оценка физического и психического насилия при сопротивлении представителю власти или общественности // Уч. зап. Пермского гос. ун-та. 1970. № 247. С. 7.

992

См., напр.: Уголовное право. Общая и Особенная части. СПб., 1998. С. 439; и др.

993

См., напр.: Курбанов М. М. Указ. соч. С. 97.

994

См., напр.: Шарапов Р. Д. Физическое насилие в уголовном праве. С. 45; и др.

995

См. об этом подробнее: Панов Н. И. Квалификация насильственных преступлений. Харьков, 1986.

996

БВС РФ. 2003. № 2; 2011. № 2.

997

БВС РФ. 2000. № 11. С. 9, 10.

998

Ошибочным следует признать мнение Н. И. Ветрова о том, что мотив и цель не являются обязательными признаками субъективной стороны преступления, предусмотренного ст. 318 УК РФ, и не оказывают какого-либо серьезного влияния на квалификацию содеянного (см.: Уголовное право. Особенная часть / под ред. Н. И. Ветрова, Ю. И. Ляпунова. М., 1998. С. 676).

По мнению Е. В. Благова, месть как мотив преступления свидетельствует о том, что при его наличии преступление не затрагивает порядок управления (см.: Благов Е. В. Особенная часть уголовного права в 20 лекциях: курс лекций. М., 2012. С. 362). С этим утверждением вряд ли можно согласиться как по формальным, так и по сущностным моментам. Во-первых, этот признак указан в законе при характеристике преступления, направленного против порядка управления; во-вторых, вред представителю власти причиняется именно по указанным мотивам. Воздействуя таким образом на потерпевшего, виновный нарушает безопасность субъекта, что, как отмечалось, вбирает в себя свойство безопасности всей организационной системы управления в целом.

999

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / под ред. Ю. И. Скуратова, В. М. Лебедева. М., 1999. С. 792.

1000

Определение Верховного Суда РФ от 4 февраля 1998 г. // СПС «КонсультантПлюс».

1001

Определение Верховного Суда РФ от 8 апреля 1997 г. // СПС «КонсультантПлюс».

1002

См., напр.: Уголовное право России / под ред. А. И. Рарога. М., 1997. С. 343; и др.

1003

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / под ред. Ю. И. Скуратова, В. М. Лебедева. С. 791.

1004

Кизилов А. Ю. Указ. соч. С. 102–103.

П. В. Замосковцев считает, что насильственные действия в отношении представителей власти, совершенные за их прошлую деятельность либо в целях предотвращения такой деятельности в будущем, не охватываются предлогом «в связи». По его мнению, в указанных случаях отношения, характеризующие государственное управление, не могут претерпевать вред или ставиться в опасность его причинения. Поэтому содеянное при таких обстоятельствах надлежит квалифицировать как преступление против личности. Термин «в связи» предполагает, что деяние направлено на нарушение нормальной деятельности представителей власти непосредственно в момент ее осуществления (см.: Замосковцев П. В. Указ. соч. С. 35, 37).

Это утверждение не согласуется со смыслом предлога «в связи», который употребляется для отражения причинных отношений, взаимной обусловленности действий. Истоки же ошибки кроются в неверном определении объекта преступления, предусмотренного ст. 318 УК РФ. Во всех указанных П. В. Замосковцевым случаях терпит урон безопасность представителя власти, что и является объектом уголовно-правовой охраны.

1005

См. подробнее: Гарбатович Д. А. Стандартные ошибки при квалификации преступлений против порядка управления // Российский следователь. 2012. № 20.

1006

Определение Санкт-Петербургского городского суда от 16 мая 2011 г. № 22-2907/402 // СПС «КонсультантПлюс».

1007

См.: Яковлева С. А. Указ. соч. С. 127.

1008

См.: Яковлева С. А. Указ. соч. С. 127.

1009

Кассационное определение Верховного Суда РФ от 4 августа 2011 г. № 47-О11-53 // СПС «КонсультантПлюс».

1010

См.: Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / под ред. Ю. И. Скуратова, В. М. Лебедева. С. 320.

1011

В литературе отсутствует единое определение данного понятия; все имеющиеся дефиниции, характеризующие неприличную форму, в той или иной степени страдают неопределенностью (см.: Кругликов Л. Л. Преступления против личности. Ярославль, 1998; Марогулова И. Л. Защита чести и достоинства личности. М., 1998; Ткачевский Ю. М. Уголовная ответственность за оскорбление // Законодательство. 2000. № 1; Шевченко М. А. Клевета и оскорбление личности. М., 2007; Уголовное право. Особенная часть / под ред. И. В. Шишко. М., 2012; и др.).

М. Горбаневский замечает: «Даже при наличии определения этого понятия в законодательстве оно остается субъективным, причем, так сказать, в квадрате: субъективно понятие унижения чести и достоинства и субъективно… понятие “неприличная форма”» (Горбаневский М. Оценка и ненормативность в материалах СМИ // Понятие чести и достоинства, оскорбления и ненормативности в текстах права и средств массовой информации / авт. – сост. А. А. Леонтьев, В. Н. Базылев, Ю. А. Бельчиков, Ю. А. Сорокин. М., 1997. С. 5).

Признаки «неприличной формы» лежат в плоскости языковой ортологии (круг лингвистических наук, изучающих языковые нормы и устанавливающих их). В судебной лингвистической экспертизе проводится экспликация в установлении смысла следующих позиций (теоретических частей текста):

1) каково смысловое значение основной коммуникативной мишени спорного выражения и какой социальный символизм (подтекст) затронут в коммуникативной мишени спорного выражения?

2) каково смысловое значение вербальной платформы коммуникативной мишени спорного выражения?

3) каково смысловое значение косвенной (факультативной) мишени спорного выражения?

4) приводит ли к эффекту коммуникативной перверсии (потеря социальной значимости) имплицитный (выводимый) смысл основной коммуникативной мишени спорного выражения?

5) приводит ли к эффекту коммуникативной перверсии имплицитный смысл вербальной платформы спорного выражения? (см.: Кусов Г. В. Судебная лингвистическая экспертиза «оскорбления»: решение проблемы «неприличная форма» // Российский судья. 2013. № 5. С. 29–30).

1012

Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации (постатейный) / под ред. Г. А. Есакова. М., 2014. С. 496.

1013

См.: Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / под ред. Н. Г. Кадникова. М., 2008. С. 784.

1014

Учебно-практический комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / под ред. А. Э. Жалинского. С. 949.

1015

Курс советского уголовного права. В 6 т. Т. V. С. 192.

1016

Курс советского уголовного права. В 6 т. Т. VI. С. 485.

1017

Уголовное право. Особенная часть / под ред. А. И. Чучаева. М., 2014. С. 491.

1018

А. А. Арямов и В. С. Пономаренко обоснованно задаются вопросом: а может ли быть вообще у оскорбления приличная форма? «Форма не может быть ни грубой, ни неблагопристойной, этими качествами может обладать лишь содержание явления, действия» (Арямов А. А., Пономаренко В. С. Механизм уголовно-правовой защиты чести и достоинства. М., 2010. С. 178).

В связи с этим ошибочным представляется утверждение В. С. Комиссарова о том, что «именно форма придает тем или иным высказываниям виновного лица оскорбительный характер» (Курс уголовного права. Т. 5 / под ред. Г. Н. Борзенкова, В. С. Комиссарова. С. 229).

А. Ю. Кизилов неприличность связывает со способом выражения вовне отрицательной оценки личности (Кизилов А. Ю. Указ. соч. С. 111).

1019

Н. С. Таганцев утверждал, что под оскорблением следует понимать выражение презрения только к нравственным качествам потерпевшего, отрицательная же оценка умственных и физических характеристик не может рассматриваться как унижение чести и достоинства (см.: Таганцев Н. С. Уголовное уложение 23 марта 1903 г. СПб., 1904.С. 721).

В советской и современной российской уголовно-правовой литературе это мнение не разделяется.

1020

См.: Жижиленко А. А. Преступление против личности. М.; Л., 1927. С. 88.

1021

См.: Сугачев Л. Н. Ответственность за оскорбление по советскому уголовному праву: дис. … канд. юрид. наук. Харьков, 1955. С. 99.

1022

См., напр.: Матросова М. Е. Защита чести и достоинства сотрудников органов внутренних дел: уголовно-правовые и криминологические аспекты: дис. … канд. юрид. наук. М., 1997. С. 57.

1023

Наумов А. В. Российское уголовное право. В 3 т. Т. 3: Особенная часть (главы XI–XXI). М., 2011. С. 568.

1024

БВС РФ. 2007. № 2. С. 24–25.

1025

См., напр.: Учебно-практический комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / под ред. А. Э. Жалинского. С. 950.

1026

Уголовное право России. Части Общая и Особенная / под ред. А. В. Бриллиантова. С. 1141.

1027

Кассационное определение Верховного Суда РФ от 28 марта 2012 г. № 81-О12-22 // СПС «КонсультантПлюс».

1028

См., напр.: Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / отв. ред. В. И. Радченко. М., 2000. С. 264.

Не соглашаясь с этим, А. Ю. Кизилов пишет: «Личный характер оскорбительного обращения означает прежде всего его направленность на определенное лицо… подобная направленность в равной степени присуща и заочному оскорблению… Факты заочного публичного оскорбления лица, осуществляющего управленческие функции в правоохранительных или контролирующих органах, во всех случаях (независимо от того, становятся ли они известными потерпевшему. – Авт.) должны получать уголовно-правовую оценку в порядке ст. 319 УКРФ» (Кизилов А. Ю. Указ. соч. С. 115–116).

1029

См.: Сухарев Е. А. Указ. соч. С. 212.

1030

Кассационное определение Верховного Суда РФ от 4 августа 2011 г. № 47-О11-53 // СПС «КонсультантПлюс».

1031

Кассационное определение Верховного Суда РФ от 3 мая 2011 г. № 18-Д11-31 // СПС «КонсультантПлюс».

1032

Кассационное определение Верховного Суда РФ от 15 мая 2009 г. № 48-О08-117 // СПС «КонсультантПлюс».

1033

Например, первым американским президентом США, на которого было совершено покушение, был Эндрю Джексон. 30 января 1835 г. в здании Капитолия в него дважды стреляли, но оба раза пистолет дал осечку. 14 апреля 1865 г. в ложе театра был ранен и на следующий день скончался Абрахам Линкольн. Сидевший рядом с ним госсекретарь США Уильям Сюард получил ранения, но выжил. 2 июля 1881 г. на вашингтонском вокзале в упор расстреляли президента Джеймса Гарфилда (умер 19 сентября). 6 сентября 1901 г. во время церемонии открытия Панамериканской выставки в Буффало (штат Нью-Йорк) был тяжело ранен Уильям МакКинли (скончался 14 сентября). 14 октября 1912 г. было совершено покушение на кандидата в президенты США Теодора Рузвельта (рана оказалась не смертельной). 15 февраля 1933 г. преступник стрелял во Франклина Делано Рузвельта, но промахнулся. Смертельно был ранен мэр Чикаго. 1 ноября 1950 г. была совершена попытка убийства президента Гарри Трумэна в его резиденции на Пенсильвания-авеню в Вашингтоне. Один преступник был убит, второй задержан. 22 ноября 1950 г. в Далласе убит президент Джон Кеннеди; 5 июня 1968 г. – сенатор, кандидат в президенты Роберт Кеннеди. 15 мая 1972 г. в штате Мэриленд совершено покушение на кандидата в президенты Джорджа Уоллеса. 22 февраля 1974 г. в Балтиморе (штат Мэриленд) предотвращено покушение на Ричарда Никсона. 5 и 21 сентября были совершены покушения на президента Джеральда Форда (в первый раз произошла осечка, во второй – преступница промахнулась). 30 марта 1981 г. в Вашингтоне тяжело ранен Рональд Рейган.

По некоторым данным, на жизнь Билла Клинтона покушались около 30 раз, только с 12 сентября 1993 по 23 мая 1994 г. – четыре раза. Неоднократные попытки покушений совершались на президента Джорджа Буша-младшего. Предпринимались такие попытки и в отношении Барака Обамы.

4 декабря тяжело ранен президент Гвинеи Мусу Дади Камара. 22 февраля 2012 г. совершено очередное покушение на президента Александра Анкваба.

11 сентября 2013 г. осужден к лишению свободы сроком на 10 лет гражданин Казахстана И. Пьянзин, готовивший покушение на жизнь Президента РФ В. В. Путина.

Этот список, разумеется, неполный (по материалам интернет-изданий).

1034

См.: Кутафин О. Е. Глава государства. М., 2012. С. 4.

1035

Эбзеев Б. С. Конституция, власть и свобода в России: Опыт синтетического исследования. М., 2014. С. 210.

1036

Конституционное (государственное) право зарубежных стран. В 2 т. Т. 1. Общая часть / под ред. Б. А. Страшуна. М., 2005. С. 691.

1037

Так, в Конституциях СССР и конституциях союзных республик не содержится упоминания о главе государства, фактически же таковым являлся ЦИК СССР и аналогичные органы союзных республик (см. об этом подр.: Кутафин О. Е. Глава государства. С. 8–9).

1038

В оценке места Президента РФ в системе государственных органов в конституционном праве России нет единого мнения. Подробно об этом см.: Баглай М. В. Конституционное право Российской Федерации. М., 2003; Козлова Е. И., Кутафин О. Е. Конституционное право России. М., 2006; Окуньков Л. А. Президент Российской Федерации. Конституция и политическая практика. М., 1996; Суворов В. Н. Конституционный статус Президента Российской Федерации: автореф. дис. … д-ра юрид. наук. М., 2000; Чиркин В. Е. Президент и исполнительная власть в системе разделения властей: реалии современной России // История становления и современное состояние исполнительной власти в России / отв. ред. Н. Ю. Хаманева. М., 2003; Шмавонян Г. А. Юридический характер президентской власти в российской системе разделения властей // Конституционный строй России. Вып. 4. М., 2003; и др.

1039

Комментарий к Конституции Российской Федерации / под общ. ред. Л. В. Лазарева. М., 2009. С. 493.

1040

Пределы власти главы государства ограничены Конституцией РФ. В связи с этим В. О. Лучин замечает, что Президента «как главу государства и гаранта Конституции не следует абсолютизировать, ведь эти и все другие свои функции он должен осуществлять в соответствии с Конституцией, а не произвольно» (Лучин В. О. Конституция Российской Федерации. Проблемы реализации. М., 2002. С. 465).

1041

См. об этом подр.: Снежко О. А. Президент Российской Федерации – гарант прав и свобод граждан // Право и политика. 2005. № 2. С. 69.

1042

Следует согласиться с Л. Д. Воеводиным, что в демократическом, правовом государстве гарантом является не какое-либо должностное лицо, даже пусть и высшее, а народ. Именно народ возлагает на Президента обязанность защищать права и свободы человека и гражданина, для реализации которой наделяет его широкими полномочиями (см.: Воеводин Л. Д. Юридический статус личности в России. М., 1997. С. 257).

1043

Вето Президента является не абсолютным, а отлагательным (суспензивным); Конституцией РФ предусмотрен механизм его преодоления.

1044

Кутафин О. Е. Глава государства. С. 330.

1045

См.: Там же. С. 340.

1046

Полный курс уголовного права. В 5 т. Т. 1: Преступление и наказание / под ред. А. И. Коробеева. СПб., 2008. С. 94.

1047

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 6. С. 259.

1048

Комментарий к Конституции Российской Федерации / под общ. ред. Л. В. Лазарева. С. 529.

1049

Авакьян С. А. Президент Российской Федерации: эволюция конституционно-правового статуса // Вестник Моск. ун-та. Сер. 11. Право. 1998. № 1. С. 32.

1050

См.: Кутафин О. Е. Предмет конституционного права. М., 2001. С. 51.

1051

См., напр.: Адоевская О. А. О системообразующих связях уголовного права с другими отраслями права // Вестник Самарской гуманитарной академии. Сер. Право. 2007. № 1; и др.

1052

См., напр.: Тирский В. В. О некоторых моментах взаимосвязи Конституции и уголовного законодательства // Новая Конституция СССР и вопросы государства и права. Томск, 1979; и др.

1053

См., напр.: Третьяков А. В. Источники уголовной политики современной России // Криминологический журнал Байкальского государственного университета экономики и права. 2008. № 1; и др.

1054

См., напр.: Тирский В. В. Указ. соч. С. 142.

1055

См.: Бибик О. Н. Источники уголовного права Российской Федерации. СПб., 2006. С. 47.

Более того, Ю. Е. Пудовочкин и С. С. Пирвагидов, предлагая суброгировать норму, предусмотренную ст. 1 УК РФ, считают целесообразным в качестве источников в ней указать: «…нормы Конституции Российской Федерации, регулирующие отношения, возникающие в связи с совершением преступления…» (Пудовочкин Ю. Е., Пирвагидов С. С. Понятие, принципы и источники уголовного права: сравнительно-правовой анализ законодательства России и стран Содружества Независимых Государств. СПб., 2003. С. 158). В этом случае нарушается отраслевой принцип регулирования отношений.

1056

См., напр.: Звечаровский И. Э. Современное уголовное право России: понятие, принципы, политика. СПб., 2001; и др.

1057

См.: Бошно С. В. Соотношение понятий источник и форма права // Юрист. 2001. № 10. С. 21; и др.

К. О. Копшева вообще утверждает, что Конституция РФ порождает уголовно-правовые нормы (см.: Копшева К. О. Уголовное законодательство Российской Федерации и его основания: теоретический аспект: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Саратов, 2004. С. 9, 21). Указанные нормы в первую очередь обусловлены иными причинами, которые в уголовно-правовой литературе именуются как основания норм уголовного права или как основания, критерии, принципы криминализации (см.: Антонов А. Принципы криминализации общественно опасных деяний в уголовно-правовой науке // Вестник Моск. ун-та. Сер. 11. Право. 2000. № 4. С. 79–89; Плаксина Т. А. Основания уголовно-правовых норм, уголовно-правового запрета, криминализации: понятие и соотношение // Государство и право. 2006. № 5. С. 41–47; Филимонов В. Д. Норма уголовного права. СПб., 2004. С. 48: и др.).

1058

В постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 31 октября 1995 г. № 8 «О некоторых вопросах применения судами Конституции Российской Федерации при осуществлении правосудия» указаны случаи непосредственного применения Конституции РФ в уголовном судопроизводстве (БВС РФ. 1996. № 1; 2013. № 6).

По этому вопросу также см., напр.: Кауфман М. А. Пробелы в уголовном праве: понятие, причины, способы преодоления. М., 2007. С. 207.

1059

См.: Кравец И. И. Формирование российского конституционализма (проблемы теории и практики). Новосибирск, 2002. С. 107; Фадеев В. И. Конституция Российской Федерации: проблемы развития и стабильности // Lex Russica. 2013. № 12. С. 1292–1307; Михалева Н. А. Конституция 1993 года: юридическая модель настоящего и будущего России // Там же. С. 1307–1318; и др.

1060

См.: Кокотов А. Н. Конституционное право в российском праве: понятие, назначение, структура // Правоведение. 1998. № 1. С. 15; и др.

1061

Босхолов С. С. Основы уголовной политики: конституционный, криминологический, уголовно-правовой и информационный аспекты. М., 1999. С. 49.

1062

См.: Авакьян С. А. Конституция России: природа, эволюция, современность. М., 2000. С. 14–15.

1063

См.: Бондаренко В. Е. Основание уголовно-правовой охраны и ее прекращение: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Саратов, 2014. С. 10.

1064

Полный курс уголовного права. В 5 т. Т. 2: Преступления против личности / под ред. А. И. Коробеева. С. 13–14.

1065

В работе не ставится цель критического анализа системы Особенной части УК РФ. См. об этом подр.: Благов Е. В. Особенная часть уголовного права. М., 2012.

1066

Наумов А. В. Российское уголовное право. Курс лекций. Т. 2. С. 8.

1067

См. об этом подр.: Баранов В. М., Чуманов Е. В. Классификация в российском законодательстве. Н. Новгород, 2005. С. 118–119.

1068

См. об этом подр.: Гейн А. К. Цель как криминообразующий признак: дис. … канд. юрид. наук. Екатеринбург, 2009.

1069

Коробеев А. И. Советская уголовно-правовая политика. Проблемы криминализации и пенализации. С. 88.

По этому вопросу также см.: Антонов А. Д. Теоретические основы криминализации и декриминализации: дис. … канд. юрид. наук. М., 2001; Лопашенко Н. А. Основы уголовно-правового воздействия: уголовное право, уголовный закон, уголовно-правовая политика. СПб., 2004; и др.

1070

См. об этом подр.: Иногамова-Хегай Л. В. Конкуренция уголовно-правовых норм при квалификации преступлений. М., 2002.

1071

Плаксина Т. А. Социальные основания квалифицирующих убийство обстоятельств и их юридическое выражение в признаках состава преступления. С. 44.

1072

См.: Агузаров Т. К. Уголовно-правовое обеспечение функционирования государственной власти: сравнительно-правовое исследование.

Table of Contents

Т. К. Агузаров, Ю. В. Грачева, А. И. Чучаев УГОЛОВНО-ПРАВОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ ОХРАНЫ ВЛАСТИ (ИСТОРИЯ И СОВРЕМЕННОСТЬ) МОНОГРАФИЯ

ВВЕДЕНИЕ

Раздел I УГОЛОВНО-ПРАВОВАЯ ОХРАНА ВЛАСТИ: ВОПРОСЫ ИСТОРИИ

Глава I УГОЛОВНО-ПРАВОВАЯ ОХРАНА ВЛАСТИ: ДОРЕВОЛЮЦИОННЫЙ ПЕРИОД

§ 1. Исторический метод в уголовном праве

§ 2. Охрана власти по Русской Правде, уставам и уставным грамотам

§ 3. Охрана власти по судебникам XV–XVII вв

§ 4. Охрана власти по Соборному уложению 1649 г

§ 5. Охрана власти по законодательству Петра I

§ 6. Охрана власти по Уложению о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г

§ 7. Охрана власти по Уголовному уложению 1903 г

Глава II ОХРАНА ВЛАСТИ ПО НЕКОДИФИЦИРОВАННОМУ УГОЛОВНОМУ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВУ РОССИИ НАЧАЛА XX В. И УГОЛОВНЫМ КОДЕКСАМ РСФСР

§ 1. Уголовно-правовая охрана власти по некодифицированному законодательству начала XX в

§ 2. Охрана власти по Уголовным кодексам РСФСР 1922, 1926 и 1960 гг

Раздел II УГОЛОВНО-ПРАВОВАЯ ОХРАНА ВЛАСТИ: ВОПРОСЫ СОВРЕМЕННОСТИ

Глава I УГОЛОВНО-ПРАВОВАЯ ОХРАНА ВЛАСТИ: СРАВНИТЕЛЬНО-ПРАВОВОЙ АСПЕКТ

§ 1. Компаративистика как метод уголовного права

§ 2. Уголовно-правовая охрана власти по законодательству постсоветских государств

§ 3. Уголовно-правовая охрана власти по законодательству зарубежных государств

Глава II УГОЛОВНО-ПРАВОВОЙ МЕХАНИЗМ ОХРАНЫ ВЛАСТИ

§ 1. Социальная обусловленность уголовно-правовой охраны власти

§ 2. Посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля

§ 3. Посягательство на жизнь лица, осуществляющего правосудие или предварительное расследование

§ 4. Угроза или насильственные действия в связи с осуществлением правосудия или предварительного расследования

§ 5. Неуважение к суду

§ 6. Клевета в отношении судьи, присяжного заседателя, прокурора, следователя, лица, производящего дознание, судебного пристава

§ 7. Посягательство на жизнь сотрудника правоохранительного органа

§ 8. Применение насилия в отношении представителя власти

§ 9. Оскорбление представителя власти

Глава III УГОЛОВНО-ПРАВОВАЯ ОХРАНА ПРЕЗИДЕНТА РФ: КОНЦЕПТУАЛЬНЫЕ ОСНОВЫ И ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ (в порядке постановки проблемы)

§ 1. Социальная обусловленность уголовно-правовой охраны главы государства

§ 2. Теоретическая модель норм об охране главы государства

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284

285

286

287

288

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300

301

302

303

304

305

306

307

308

309

310

311

312

313

314

315

316

317

318

319

320

321

322

323

324

325

326

327

328

329

330

331

332

333

334

335

336

337

338

339

340

341

342

343

344

345

346

347

348

349

350

351

352

353

354

355

356

357

358

359

360

361

362

363

364

365

366

367

368

369

370

371

372

373

374

375

376

377

378

379

380

381

382

383

384

385

386

387

388

389

390

391

392

393

394

395

396

397

398

399

400

401

402

403

404

405

406

407

408

409

410

411

412

413

414

415

416

417

418

419

420

421

422

423

424

425

426

427

428

429

430

431

432

433

434

435

436

437

438

439

440

441

442

443

444

445

446

447

448

449

450

451

452

453

454

455

456

457

458

459

460

461

462

463

464

465

466

467

468

469

470

471

472

473

474

475

476

477

478

479

480

481

482

483

484

485

486

487

488

489

490

491

492

493

494

495

496

497

498

499

500

501

502

503

504

505

506

507

508

509

510

511

512

513

514

515

516

517

518

519

520

521

522

523

524

525

526

527

528

529

530

531

532

533

534

535

536

537

538

539

540

541

542

543

544

545

546

547

548

549

550

551

552

553

554

555

556

557

558

559

560

561

562

563

564

565

566

567

568

569

570

571

572

573

574

575

576

577

578

579

580

581

582

583

584

585

586

587

588

589

590

591

592

593

594

595

596

597

598

599

600

601

602

603

604

605

606

607

608

609

610

611

612

613

614

615

616

617

618

619

620

621

622

623

624

625

626

627

628

629

630

631

632

633

634

635

636

637

638

639

640

641

642

643

644

645

646

647

648

649

650

651

652

653

654

655

656

657

658

659

660

661

662

663

664

665

666

667

668

669

670

671

672

673

674

675

676

677

678

679

680

681

682

683

684

685

686

687

688

689

690

691

692

693

694

695

696

697

698

699

700

701

702

703

704

705

706

707

708

709

710

711

712

713

714

715

716

717

718

719

720

721

722

723

724

725

726

727

728

729

730

731

732

733

734

735

736

737

738

739

740

741

742

743

744

745

746

747

748

749

750

751

752

753

754

755

756

757

758

759

760

761

762

763

764

765

766

767

768

769

770

771

772

773

774

775

776

777

778

779

780

781

782

783

784

785

786

787

788

789

790

791

792

793

794

795

796

797

798

799

800

801

802

803

804

805

806

807

808

809

810

811

812

813

814

815

816

817

818

819

820

821

822

823

824

825

826

827

828

829

830

831

832

833

834

835

836

837

838

839

840

841

842

843

844

845

846

847

848

849

850

851

852

853

854

855

856

857

858

859

860

861

862

863

864

865

866

867

868

869

870

871

872

873

874

875

876

877

878

879

880

881

882

883

884

885

886

887

888

889

890

891

892

893

894

895

896

897

898

899

900

901

902

903

904

905

906

907

908

909

910

911

912

913

914

915

916

917

918

919

920

921

922

923

924

925

926

927

928

929

930

931

932

933

934

935

936

937

938

939

940

941

942

943

944

945

946

947

948

949

950

951

952

953

954

955

956

957

958

959

960

961

962

963

964

965

966

967

968

969

970

971

972

973

974

975

976

977

978

979

980

981

982

983

984

985

986

987

988

989

990

991

992

993

994

995

996

997

998

999

1000

1001

1002

1003

1004

1005

1006

1007

1008

1009

1010

1011

1012

1013

1014

1015

1016

1017

1018

1019

1020

1021

1022

1023

1024

1025

1026

1027

1028

1029

1030

1031

1032

1033

1034

1035

1036

1037

1038

1039

1040

1041

1042

1043

1044

1045

1046

1047

1048

1049

1050

1051

1052

1053

1054

1055

1056

1057

1058

1059

1060

1061

1062

1063

1064

1065

1066

1067

1068

1069

1070

1071

1072