Annotation

В монографии дается подробная характеристика одного из первых законодательных источников уголовного судопроизводства нашей страны – Русской Правды, прослеживается взаимосвязь первых актов, регулирующих вопросы судоустройства и судопроизводства, с основными идеями христианства и влияние христианской религии на развитие и становление уголовно-процессуального законодательства российского государства. Издание может быть рекомендовано студентам и аспирантам юридических учебных заведений, практическим работникам судебных и правоохранительных органов и представляет интерес для читателей, интересующихся проблемами теории и истории уголовного судопроизводства.

- Г. И. Загорский, Ю. А. Зюбанов

- Введение

- Глава I

- 1.1. Канонический характер церковного судопроизводства

- 1.2. Источники светского уголовного процесса

- Глава II

- 2.1. Показания свидетеля

- 2.2. Клятва-присяга как вид доказательства

- 2.3. Доказывание по правилам суда Небесного

- Глава ІІІ

- Заключение

- Приложение 1

- ПРАВДА РОСЬКАЯ

- СУД ЯРОСЛАВЛЬ ВОЛОДИМѢРИЧЬ[212] ПРАВДА РУСЬСКАЯ[213]

- Приложение 2

- Пословицы русского народа[255]

- Суд – приказный

- Суд – правда

- Суд – лихоимство

- Список принятых сокращений

- Список литературы

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

- 91

- 92

- 93

- 94

- 95

- 96

- 97

- 98

- 99

- 100

- 101

- 102

- 103

- 104

- 105

- 106

- 107

- 108

- 109

- 110

- 111

- 112

- 113

- 114

- 115

- 116

- 117

- 118

- 119

- 120

- 121

- 122

- 123

- 124

- 125

- 126

- 127

- 128

- 129

- 130

- 131

- 132

- 133

- 134

- 135

- 136

- 137

- 138

- 139

- 140

- 141

- 142

- 143

- 144

- 145

- 146

- 147

- 148

- 149

- 150

- 151

- 152

- 153

- 154

- 155

- 156

- 157

- 158

- 159

- 160

- 161

- 162

- 163

- 164

- 165

- 166

- 167

- 168

- 169

- 170

- 171

- 172

- 173

- 174

- 175

- 176

- 177

- 178

- 179

- 180

- 181

- 182

- 183

- 184

- 185

- 186

- 187

- 188

- 189

- 190

- 191

- 192

- 193

- 194

- 195

- 196

- 197

- 198

- 199

- 200

- 201

- 202

- 203

- 204

- 205

- 206

- 207

- 208

- 209

- 210

- 211

- 212

- 213

- 214

- 215

- 216

- 217

- 218

- 219

- 220

- 221

- 222

- 223

- 224

- 225

- 226

- 227

- 228

- 229

- 230

- 231

- 232

- 233

- 234

- 235

- 236

- 237

- 238

- 239

- 240

- 241

- 242

- 243

- 244

- 245

- 246

- 247

- 248

- 249

- 250

- 251

- 252

- 253

- 254

- 255

Г. И. Загорский, Ю. А. Зюбанов

У истоков роccийского уголовного судопроизводства к 1000-летию Русской Правды

История в некотором смысле есть священная книга народов: зерцало их бытия и деятельности, скрижаль откровений и правил; завет предков потомству; дополнение, изъяснение настоящего и пример будущему.

Н. М. Карамзин

Законы о судопроизводстве уголовном, помимо своего значения, как ряда действующих правил об отправлении уголовного правосудия, имеют значение историческое… в смысле показателя путей и степени развития народа к восприятию господствующих форм и обрядов уголовного процесса и усвоению себе связанных с ним учреждений.

А. Ф. Кони

ebooks@prospekt.org

Введение

Более 150 лет тому назад российское государство вступило в эпоху великих реформ: в короткий промежуток времени были проведены земельная, военная, образовательная и другие реформы, в том числе судебная, которые преобразовали все сферы государственной, экономической и общественной жизни.

Судебная реформа 1864 года была самой важной, самой удачной, самой подготовленной и самой последовательной из всех реформ, проводившихся в нашем государстве[1].

В ходе этой реформы было реорганизовано судоустройство и судопроизводство, создана новая судебная система с введением института мировых судей и суда с участием присяжных заседателей, обновлена система прокурорских органов, преобразована адвокатура, существенно изменена система подготовки юридических кадров.

Новые уставы, как отмечает Председатель Конституционного Суда РФ В. Зорькин, предписывали:

– полное отделение судебной власти от административной;

– процессуальную независимость судей;

– единый суд для всех сословий (кроме крестьянского суда по самым мелким делам в виде исключения);

– гласность судопроизводства;

– устный и состязательный характер судопроизводства;

– право сторон и подсудимых на защиту в суде, право на представление в суде интересов подсудимого корпорированным адвокатом;

– открытость для подсудимых всех доказательств, выдвигаемых против них[2].

150-летие судебной реформы отмечается в нашей стране в период продолжающихся существенных изменений политического, социального, экономического, правового и общественно-психологического поля, что требует дальнейшего совершенствования судебной системы. Все это обязывает нас обратиться к страницам истории, внимательно посмотреть на истоки российского судоустройства и судопроизводства, чтобы взять все положительное и избежать ошибок, которые, к сожалению, также имели место. На наш взгляд, не должна пройти незамеченной и другая важная дата – наступающая 1000-летняя годовщина принятия первого отечественного письменного памятника права Правды Русской, что настоятельно требует от широкого круга общественности еще раз снова и снова обратиться к истокам российского судопроизводства. Изучение прошлого, как справедливо отмечал В. Н. Кудрявцев, во все времена служило и продолжает служить средством для того, чтобы «понять настоящее, предвидеть будущее и на основе этого осмыслить развитие правовой науки как целенаправленный исторический процесс»[3].

Следует отметить, что в классическом труде В. Н. Ключевского[4] уже отмечалось, что в литературе по истории русского права господствуют два взгляда на происхождение Русской Правды. Одни считают ее официальным законодательным актом, подлинным произведением русской законодательной власти, о чем свидетельствует само содержание этого памятника русского права. Другие полагают, что Русская Правда – это приватный юридический сборник, составленный авторами для своих частных потребностей. На наш взгляд, все-таки главным и определяющим является то, что это по сути первый письменный законодательный акт, в котором содержались нормы уголовного, уголовно-процессуального, гражданского и семейного права, сложившиеся к тому времени под влиянием свода церковных правил, и поэтому служит прекрасным источником, позволяющим уяснить истоки русского судоустройства и судопроизводства.

Данная работа не претендует на полное и исчерпывающее объяснение религиозных и иных первоисточников уголовно-процессуального права Древней Руси, а также влияния вероучений на становление и развитие уголовных и уголовно-процессуальных положений договоров Руси с Византией, Правды Русской и церковных Уставов. Авторы ставили перед собой задачу напомнить всем о предстоящем тысячелетии Правды Русской и пригласить к научной дискуссии по широкому кругу вопросов и институтов права, начало которым положили древнерусские источники.

Глава I

Образование церковных и светских судов на Руси

1.1. Канонический характер церковного судопроизводства

Как известно, договоры Руси с Византией (X в.), Правда Русская и церковные уставы являются первыми отечественными письменными законами, содержащими в основном нормы уголовного и уголовно-процессуального права[5]. В древнерусских памятниках уголовно-правовые запреты доминируют, но одновременно с ними излагаются и отдельные институты уголовного судопроизводства. В то время не существовало четкого разграничения между нормами уголовного и уголовно-процессуального права. Составы преступлений, нормы, регулирующие процессуальный порядок проведения предварительного расследования и судебного разбирательства, были слиты воедино и составляли триаду взаимообусловленных действий, потому что имели единую основу происхождения. Процессуальные действия, способы доказывания и процедуры светского и церковного суда по уголовным делам, изложенные в международных договорах, списках Правды и церковных Уставах, основываются на древнерелигиозных предписаниях, ветхозаветных и новозаветных положениях. Христианские заповеди, краткие по содержанию, просты и понятны, они определяют морально-этические нормы, которые довольно часто совпадают с правовыми запретами: не убивай, не кради и т. д. В христианском вероучении лицо, нарушившее эти запреты, считается грешником и его ждет суд Божий, а в государстве такое лицо считается правонарушителем и в зависимости от тяжести содеянного привлекается к различным мерам воздействия в установленном судебном порядке[6]. Религиозным канонам в уголовном процессе Древней Руси отводится решающая роль, которая заключается в том, что они являются основой всех процессуальных действий и видов доказывания.

Не случайно В. О. Ключевский отмечал, что духовенство представляет собой «целое общество церковных людей, параллельное мирскому, со своим управлением и судом»[7].

В настоящее время в силу светского характера нашего правосудия с этим соглашаются далеко не все. Поэтому наукой на сегодняшний день не установлена точная дата образования и тем более юридического оформления собственно светской судебной системы. Поиск осуществляется не в том направлении, и историко-религиозный подход в исследовании этого вопроса, по нашему мнению, мог бы оказать существенную помощь. Если мы обратимся к Библии, то придем к выводу, что еще в глубокой древности идея разделения властей и их равноправия привлекали внимание мыслителей того периода. Не случайно П. Д. Баренбойм подчеркивал тот факт, что «именно судья Моисей впервые в истории человечества сформулировал конституционную идею ограничения законом монархической власти, что примерно через три века пытался воплотить в жизни судья Самуна[8]». Ветхозаветная «Книга судей» при скрупулезном ее чтении позволяет утверждать, что судебная власть рассматривалась как отдельный институт, предназначенный для регулирования социальных отношений[9]. Следует учитывать и то, что принятие христианской религии было важным шагом в социальной жизни древнерусского общества – о чем прямо указывает Б. Н. Флоря, поскольку исповедовался принцип божественной природы земной власти, что превращало церковь в сильную опору княжеской власти и способствовало объединению русских земель[10]. Не случайно первым нормативным актом, стройно излагающим отечественную судебную систему и отдельные процессуальные процедуры, является Устав святого князя Владимира о церковных судах, который предоставлял митрополиту и епископам право отправлять уголовное правосудие по каноническим правилам[11].

Как отмечает М. А. Чельцов-Бебутов, представители церкви в тот период обладали двоякого рода властью. Во-первых, они выступали в тяжбах как судьи-вотчинники, поскольку им были подсудны все дела их поданных. Во-вторых, к их подсудности – имеется в виду юрисдикция высших представителей церковной власти, митрополитов и игуменов, – были отнесены дела о преступлениях, затрагивающих религиозные правила и имущественные интересы церкви[12].

В дальнейшем Православная церковь, как доказывает С. В. Юшков, добилась расширения своей юрисдикции по сравнению с установленной первоначально, в связи с чем делает вывод о том, что она действовала в тесном союзе с княжеской властью, защищая свои материальные и идеологические интересы с помощью правовых норм[13].

В отличие от светского судопроизводства о процедуре церковного суда в древности известно гораздо больше. Об этом повествуют и последующие церковные памятники, которые традиционно принято относить к категории церковно-канонических законоположений. Среди них необходимо выделить Устав князя Ярослава[14], Устав князя Святослава Ольговича[15], Устав великого князя Всеволода о церковных судах, и о людех, и о мерилах торговых[16], Смоленскую уставную грамоту[17], «Правосудие митрополичие»[18] и др.

Церковные суды и десятина – главные привилегии, данные Уставом Владимира. Реализуя это право-привилегию, духовенство образовало суды на территории всего государства «по Русской земли» (ст. 5). По поводу возникновения судебных органов коллектив авторитетных исследователей считает, что впервые слово «суд» в отечественных законах упоминается в Уставе Владимира Святославовича, князя Новгородского и Киевского, принятом после принятия христианства на Руси. Более точных сведений о дате появления Устава пока обнаружить не удалось, но «по содержанию его с полным основанием можно отнести к самым первым годам XI века». Сравнительный анализ составов преступлений в контексте их связи с религиозными нормами приводит О. Е. Кутафина, В. М. Лебедева и Г. Ю. Семигина к важному теоретическому обоснованию идейного единства и текстуального сходства. Они по существу признают, что «в нем перечень деяний, разделенных по подсудности между церковными и общими судами, во многом совпадает с библейскими установлениями. Из Библии вытекает и идея принципа разделения властей на светскую и судебную»[19]. С ними соглашаются авторы коллективной монографии «Христианское учение о преступлении и наказании», конкретизируя, что «в Библии мы находим прямое указание на то, что для разрешения споров, возникающих в сфере соблюдения нравственных заповедей, существует суд как Божие дело. „Дела рук Его – истина и суд; все заповеди Его верны, тверды на веки и веки, основаны на истине и правоте"(Пс. 110, 7–8)»[20].

Во времена действия церковного устава Владимира было установлено «чтобы во всех, даже и в светских судах, вместе с княжескими судьями участвовал в суде и митрополит или его наместник, который бы пояснял то или другое дело в духе христианского учения. В Уставе сказано так: „А тиуном своим приказываю суда церковного не обидити, ни судити без владычня наместника"». Ярослав изменяет это положение и «в своем уставе отделяет церковный суд от светского… согласно с греческим Номоканоном, решается совершенно отделить церковный суд от светского»[21].

Десятиной в уставах князей именуется десятая часть поступлений от централизованных и других доходов, направлявшаяся на материальное обеспечение церкви. В наиболее близкой к архетипному тексту Оленинской редакции Устава князя Владимира записано: «И по том летом минувшим, создах церковь святую богородицю и дах десятину десятину к ней во всеи земли Рускои княжения от всего суда 10-тыи грош, ис торгу 10-тую неделю, из домов на всякое лето 10-е всякаго стада и всякаго живота чюднои матери божии и чудному Спасу» (ст. 3).

Святая Богородица – это десятинная церковь, которая освящена в 996 году. В известии о построении десятинной церкви сказано: «Даю церкви этой Святой Богородицы десятую часть от богатств моих и моих городов… Если кто отменит это, – да будет проклят»[22]. Этим постановлением на содержание церковно-православных учреждений князь Владимир вместе с митрополитом Леоном «установил давать десятины со всех вещей»[23]. Этот доход «способствует устроению церкви, создает мощную экономическую базу для духовенства»[24].

Положение Устава о церковной десятине распространяет свое действие «по всей земли Русьстеи», а обязанность уплачивать «десятую векшю» возложена даже на общий суд князя (ст. 3 УВ). О взимании десятины, т. е. налога, шедшего в пользу церкви, упоминает и Правда (ст. 41 ПР КР).

Митрополит Кирилл в своем поучении разъясняет предназначение церковной десятины: «Все десятины и имения, данные церкви, даны клирошанам на потребу, старости и немощи и в недуг впадшим и чад мног прокормление, нищих кормление, обидимых помогание, странным прилежание, в напастех пособие, в пожарех и в потопе, плененным искупление, сиротам и убогим промышление, живым прибежище и утешение, а мертвым память»[25].

Правовой основой русской церкви, по мнению И. Д. Беляева, «как самостоятельного учреждения в русском гражданском обществе, при введении христианства был принят действующим узаконением греческий Номоканон… Номоканон послужил основанием только в делах чисто церковных… по которым церковь является членом гражданского русского общества». Греческий памятник «постепенно изменялся и пополнялся на Руси» и послужил основой при издании русскими князьями своих уставов». Автор справедливо отмечает, что «о десятине в византийском Номоканоне нет и упоминания» и одновременно с этим высказывает предположение, что «Владимир, вероятно, заимствовал правила о церковной десятине из узаконений западной церкви»[26].

Данное предположение никак не сообразуется с действительным положением тогдашнего общества и личностью князя Владимира, жившего «в христианском законе» (989 г.), «в страхе Божьем», любившего «книжное чтение», хорошо знавшего «Евангелие… слова Давида… слова Соломона» (996 г.). Краткая характеристика уровня религиозной образованности князя опровергает мнение И. Д. Беляева о заимствованном характере правил о церковной десятине. И князь, и его окружение не хуже духовенства западной церкви знали и исполняли Моисеево постановление о десятине, которое для христиан «святыня Господня» (Лев. 27, 30; Исх. 23, 19; Евр. 7, 4–5; 8–9).

Не только руссы, но и другие славянские народы, руководствуясь библейскими положениями, устанавливали обязательство по уплате десятины. В древнепольском государстве даже существовала специальная должность – сборщик десятины. В его обязанности входил сбор этого налога с крестьян во время уборки урожая. Так, перед тем как увезти с поля убранный хлеб, крестьянин должен обратиться к десятиннику, «чтобы тот взял себе десятину». Неисполнение этих обязанностей не только осуждалось прихожанами, но и влекло материальную ответственность – за неуплату десятины предусмотрен «штраф в шесть гривен» (ст. XVIII ПП).

Начиная с десятины, а затем путем таких источников доходов, как пожалования, купчие, вкладные записи, духовные завещания, приписки, руга[27], церковь становится богатейшей организацией, обладающей громадными недвижимыми имуществами и денежными средствами. В результате этого «вера христианская стала плодиться и расширяться, и черноризцы стали умножаться, и монастыри появляться… умножились пресвитеры и люди христианские». Князь Ярослав закладывает «церковь Святой Софии, митрополию, и затем церковь на Золотых воротах – Святой Богородицы Благовещения, затем монастырь Святого Георгия и Святой Ирины». Боголюбивый князь Ярослав «и другие церкви ставил по городам и по местам, поставляя попов и давая от богатств своих жалованье» (ПВЛ 1037). Эти обстоятельства в совокупности способствуют отмене десятины. Как пишет И. Д. Беляев, «во время татарского владычества мы уже не встречаем указаний о сборе десятины в пользу церкви; следовательно, в это время церковная десятина была отменена, и, вероятно, само духовенство отказалось от нее при виде всеобщего народного истощения»[28].

Церковные суды осуществляли свою деятельность в соответствии с уставом, не допуская нарушений порядка уголовного судопроизводства и вмешательства в свою деятельность. Принципиальную позицию в этом отношении закрепили церковные Уставы, которые устанавливали: «Князю и боярам и судьям их в те суды нельзя вступаться», потому что «те все суды церкви даны суть» (ст. 10 УВ). Закон предусматривает гарантии отправления уголовного судопроизводства. За нарушение правил и процедур, за неуважение к суду и закону виновному определяется духовная ответственность: «Аже кто преобидит (нарушит) наш устав, таковым непрощеным быть от закона божия и горе себе наследуют» (ст. 12 УВ). Обидчику угрожает сверхъестественная санкция: «…перед богом же отвечать на страшном суде» (ст. 14 УВ). Других указаний о применении наказаний за нарушение процедур Устав Владимира не содержит, потому что каждый христианин знает, что если он совершит преступление, не будет ему избавления. Закон фактически воспроизводит представления древнерелигиозных верований о неизбежном воздаянии и нормы Писания о том, что поступки каждого человека, его дела «не скроются благая или злая». Все тайное становится явным, поэтому совершившим преступления не избежать «вечных мук» и «огня негасимого» (ст. 14 УВ).

Указанное законодательное положение, по сути, является реализацией слов апостола Павла: «…всем нам должно явиться пред судилище Христово, чтобы каждому получить соответственно тому, что он делал, живя в теле, доброе или худое» (2 Кор. 5, 10). Апостольское наставление находит закрепление в Уставе князя Ярослава (ст. 38–39 УЯ КР) и князя Всеволода, которые однозначно запрещают всякое вмешательство в судебную деятельность. Нарушителям этих положений обещано скорое возмездие: «А кто приобидить суды церковныи, платити ему собою, а пред богом тому же отвещяти на страшнем суде пред тьмами ангел, идеже когождо дела не съкрыются благаа же и злаа, идеже не поможеть никто же никому же, но токмо правда избавить от вторыя смерти и от вечныя мукы, и от огня негасимааго, яко же есмы управиле по святых отець правилом и по первых царей и князей уряжению» (ст. 21 УВс).

Несмотря на такие грозные санкции, нарушения установленного порядка церковного уголовного судопроизводства, как свидетельствуют факты, были обычным явлением. На протяжении столетий «одним из важнейших зол, которым страдало древнерусское общество, была крайняя юридическая неопределенность в отношениях судей, властей и подданных». Этим объясняется произвол светских судебных чиновников и «кривда суда»[29]. Во многих жалованных грамотах первой половины XVI в. устанавливалось правило, что монастырские приказчики, настоятели и братия несут ответственность за все виды преступлений, кроме духовных, перед великим князем. Так, в своей грамоте Иван IV повелевает: «А кому будет чего искати на монастырском приказчике, ино их сужу яз, князь великий, или мой дворетцкой Углетцкого дворца»[30]. Изъятие указанных лиц из подсудности иерархов церкви ущемляло влияние последних и фактически подчиняло монашество светской власти. Это подтверждают и современники. Если священник «поступит в чем-нибудь против религии или против священного сана, то подлежит духовному суду. Если же священника обвиняют в воровстве или в пьянстве или другом подобном пороке, то он наказывается, по свидетельству С. Герберштейна, мирскими властями». Посол лично видел «как публично наказывали розгами пьяных священников», а еще ему рассказывали, как «один наместник князя велел повесить священника, уличенного в воровстве. Митрополит, негодуя на это, донес государю. Призванный наместник отвечал государю, что он, по древнему отечественному обычаю, повесил вора, а не священника»[31].

Духовенство активно выступало против такого положения дел, о чем повествует грамота митрополита Киприана во Псков (конец XIV – начало XV в.). В ней указывается: «…не годится миряном попа не судити, ни казнити, ни осудити его, ни слова на него молвити, но кто их ставит святитель, тот их идит и казнит, и учит» (гл. 65 СГ 1551).

Единой линии в области уголовно-судебного иммунитета церковного клира и невмешательства в их процессуальную деятельность выдерживать не удавалось. С целью установления суда праведного и в случае совершения преступлений светскими лицами против установленного порядка церковного уголовного судопроизводства еще княжескими уставами предусматривалось проклятье тому, кто их обидит. Судебники (ст. 59 Суд. 1497; 91 Суд. 1550) и жалованные грамоты[32] вновь закрепляют подсудность лиц, имеющих отношение к служителям церкви, церковного и монашеского притча и всех патронируемых церковью людей исключительно святительскому суду. Стоглав подтверждает нерушимость права церкви на отправление этого судопроизводства кроме «душегубства и разбоя с поличным» (гл. 67, 68 СГ 1551) и излагает отдельные положения за вмешательство в дела ее компетенции. Он вводит норму об ответственности светских лиц за присвоение полномочий по осуществлению правосудия как над монахами и монахинями, так и над лицами, находившимися под опекой церкви. Лица, доставившие церковного человека к светским судьям, заключаются «в преграду», т. е. подвергаются тюремному заключению. Вмешательство светского властителя в осуществление церковного судопроизводства грозит ему лишением «власти» и уплатой в казну денежного штрафа (гл. 58 СГ 1551). Церковный собор запрещает и считает «неправедным» привлечение и осуждение лиц священнического и монашеского чина, обосновывая незыблемость этой нормы «до скончания мира сего» и «всей вселенной» (гл. 6 °CГ 1551).

Возврат к старым церковным порядкам, расширение сферы митрополичьей и архиепископской юрисдикции, закрепленное в Судебниках и Стоглаве, нашло подтверждение и в отдельных жалованных грамотах. Так, царь Иван IV Грозный в своей грамоте устанавливает: «А кому будет чего искати на архимандрите… и на его братье, ино их судит отець нашь Макарей, митрополит всеа Руси, по новому Соборному Уложению»[33].

Таким образом образованные Уставом Владимира церковные суды осуществляли правосудие в отношении конкретно обозначенного круга лиц. Духовенство в этот период «обособивши свой суд от суда князя и народа… продолжает “судить свой суд по св. Отец правилу, по номоканону”»[34].

1.2. Источники светского уголовного процесса

Наряду с церковным правосудием на Руси образуются и так называемые светские суды. Свою деятельность они осуществляют на основании норм Правды Русской: «яко же Ярослав судил, такоже и сынове его уставиша» (ст. 2 ПР ПР). Пожалованная новгородцам в 1016 г. Правда Русская вводит преступность и наказуемость противоправных деяний и устанавливает полный комплекс уголовно-процессуальных действий по их судебному рассмотрению. Уголовный процесс в тот период рассматривался как спор «сутяжников» – истца и ответчика, уголовный процесс при этом не отличался от гражданского и «каждый иск считался обвинением, так как всякое притязание носило деликатный характер»[35]. В дополнение к ней принимаются многочисленные удельные княжеские акты, развивающие положения общерусского закона в области уголовного судопроизводства.

К памятникам права Новгородской земли относится Двинская Уставная грамота (1397–1398 гг.) – наиболее древняя из уставных грамот Московского государства[36]. Ее создание обусловлено правовым урегулированием местных порядков на Двинской земле. В этот период она была на короткое время насильно отделена от новгородцев и присоединена под власть Московского князя. Великий князь Василий Дмитриевич (время правления 1389–1425 гг.), вводя этот закон, желал привлечь на свою сторону двинян и закрепить московский суверенитет на данной территории. Его планам не суждено было сбыться, «на следующий год новгородцы свои исконные владения отбили»[37]. Небольшой по объему текст, состоящий из 16 статей, включает основные положения о судопроизводстве по уголовным преступлениям, таким как: 1) душегубство; 2) причинение ран, побоев различной степени тяжести и оскорбление; 3) кража и 4) нарушение межевых знаков.

По свидетельству исследователей, «Двинская уставная грамота, уходя корнями в Русскую Правду, стремится ввести новые правовые нормы, действовавшие в Московском княжестве, одновременно сохраняя правовые традиции Новгородской республики»[38]. Под правовыми традициями следует понимать проникнутые христианским милосердием положения о запрете самосуда (ст. 6, 15), прекращении судебного преследования в связи с примирением (ст. 3), гуманизме по отношению к виновному (ст. 5).

Другим памятником права Новгородской земли является Новгородская Судная грамота (XV в.). Эта крестная грамота озаглавлена «О суде и о закладе на наездщики и на грабещики», т. е. о суде и наказаниях за нападения и грабежи[39]. Общественное устройство Новгородского удельного княжества было чисто общинное, а форма правления республиканская. Новгород управлялся вечем, и «каждая улица шла на вече со своим старостой, и староста знал, кого он ведет. Местом веча был нынешний Ярославов двор, а иногда оно собиралось и у храма св. Софии»[40]. Именно поэтому во вводной части памятника говорится «о принятии Новгородской Судной грамоты на вече, на Ярославовом дворе в присутствии архиепископа Великого Новгорода и Пскова, новгородских посадников, тысяцких, а также находившихся на вече бояр, житьих людей, купцов, черных людей всех пяти концов Новгорода»[41]. Закон содержит нормы, относящиеся к уголовному судопроизводству, и свидетельствует об огромном религиозном влиянии суда архиепископа на отправление правосудия в Новгородской республике. Авторитет церкви был настолько значителен, что суду архиепископа были подсудны как церковные, так и светские люди (ст. 1 НСГ).

Псковская Судная грамота (1462 г.) является цельным сводом средневекового русского феодального права, первооснову которого составляют каноны «всех 5 соборов». Это прямо указывает на христианский характер отправления уголовного правосудия на Псковской земле. Однако законодатели в лице «священноиноков, и диаконов, и священников и всего Божиа священства» не слепо копируют религиозные догматы, а «перерабатывают в соответствии с реальными условиями Псковской земли»[42]. Грамота насчитывает 120 статей, отражающих различные правовые отношения, и в первую очередь вопросы судопроизводства. Христианские положения, закрепленные в грамоте, оказывают непосредственное влияние на механизм формирования норм уголовного закона и процедур выполнения процессуальных действий.

Запись о душегубстве (XV в.)[43] регулирует вопросы подсудности «пенных дел», т. е. тяжких преступлений, в том числе убийств, влекущих за собой смертную казнь. Несмотря на то что в данном небольшом законодательном акте, состоящем из 10 статей, нет прямых ссылок на библейские тексты, однако он неразрывно связан с религиозным вероучением. Название закона именует самое тяжкое преступление не убийством, а душегубством. Этот термин был известен руссам еще с дохристианских времен, а в этот документ, вероятно, был взят из первой книги Моисея о сотворении Богом человека. В предании сказано: «Сотворив первого человека Адама из земли, Бог вдунул в него дыхание жизни, т. е. душу, существо духовное и бессмертное (Быт. 1, 26–27)»[44].

Первая цельная теория мира – анимизм, а следом и другие древние верования признают, что в человеке существуют две формы материи: физическое тело и душа – сгусток энергии, который покидает его тело после смерти человека. Религиозные учения считают, что душа после смерти человека возвращается к Богу, который дал ее (Еккл. 12, 7). Вследствие этого, исходя из исключительной религиозной значимости жизни человека, законодатель определяет, что дела по тяжким преступлениям, влекущим смертную казнь, рассматриваются непосредственно в Москве и такие преступники неподсудны местным судьям (ст. 10 ЗоД).

В данном случае, можно считать, применена нравственно-аналоговая реализация религиозных норм, при которой нормы религии дословно не воплощаются в уголовно-правовые и процессуальные, но непосредственно влияют на их формирование. Эта форма реализации религиозных норм в праве, по мысли А. А. Тер-Акопова, «не явная, но тем не менее значимая для права, учитываемая в процессе правотворчества и правоприменения»[45].

Порядок уголовного судопроизводства белозерскими наместниками определяет Белозерская Уставная грамота (1488 г.), которую великий князь Иван III Васильевич (вр. пр. 1462–1506 гг.) пожаловал белозерцам[46]. Позднее Губная Белозерская грамота (1539 г.) устанавливает в Белозерском уезде новый, касающийся всех слоев населения порядок судопроизводства, вызванный резким усилением преступности в этот период. Реорганизация предусматривает создание выборного органа – губной избы – для поимки «лихих людей разбойников» (ст. 3 ГБГ)[47].

Грамота предусматривает процедуру приведения избранных в этот орган людей, «которые пригожи» к присяге (крестному целованью) и круг их полномочий: ведение следствия по делам о разбоях, укрывательстве разбойников и захваченного ими имущества; задержание, применение пыток и определение мер наказания вплоть до смертной казни (ст. 3 ГБГ). Единственной идейной основой борьбы с рецидивной преступностью князь считает религию, которой отводит решающую роль в этом деле. Апеллируя только к «правде» и «крестному целованию», он наделяет новые судебные органы широкими полномочиями и предупреждает о повышенной ответственности. Напоминая о библейских заповедях: «Не мсти… но люби ближнего твоего» и «Не делайте неправды на суде» (Лев. 19, 18; Лев. 19, 15; см. также: Рим. 12, 19), грамота закрепляет обязанность, чтобы все без исключения в каждом деле «не мстилися нихто никому, по нашему крестному целованью, и неповино б естя не имали и не казнили никакого человека, того бы есте меж собя обыскивали накрепко по нашему крестному целованью, вправду без хитрости» (ст. 7 ГБГ).

Документ упоминает еще одно немаловажное положение, на которое, по мысли князя, должна опираться исполнительская дисциплина новых должностных лиц. Дважды в тексте упоминается словосочетание: «То есми положил на душах наших» (ст. 3, 5 ГБГ), которое является перефразированным наставлением пророков. Они заповедовали: «Вложу внутрь вас дух Мой и сделаю то, что вы будете ходить в заповедях моих и уставы Мои будете соблюдать и выполнять» (Иез. 36, 27), а также «если мы живем духом, то по духу и поступать должны» (Галл. 5, 25). Во исполнение этого грамота устанавливает порядок наказания «опалы» губных голов и других избранных людей, отправляющих правосудие и взыскания с их имущества потерь, связанных с разбоем. В случае ненадлежащего исполнения своих обязанностей: «не учнете меж собя розбойников обыскивати и имати», князь обещает аналогичное преследование: «самим вам от меня быти в казне и в продаже» (ст. 8 ГБГ).

Медынский губной наказ (1555 г.) пожалован царем Медынскому уезду[48]. На указанной территории на борьбу с преступностью царь мобилизует всех без исключения, включая церковнослужителей (ст. 1 МГН 1555). Приступая к своим обязанностям, старосты приносят письменную присягу, в которой берут на себя обязательство по отправлению правосудия: «с татми чинити безволокитно по уставной грамоте, в правду по сему ж крестному целованью». Христианское освящение этой присяги способствует тому, чтобы должностные лица добросовестно исполняли свои обязанности: «не хотети, ни думати, ни делати» никому «лиха», т. е. зла, а «управу чинити» только «вправду»[49].

Избранные судьи являются для утверждения в Москву. Их утверждение сопровождается принесением торжественной присяги и скрепляется подписями присягающих и целованием креста. Присягая, судьи обещают «управу чинити и судити всякиа дела по сему крестному целованью вправду, другу нам не дружити, а недругу нам не мстити, и посула нам не имати и другу на друга не просити ни на ком ни которыми делы». Судьи должны добросовестно исполнять свои обязанности, бескорыстно и нелицеприятно осуществлять правосудие и нести поручительство за своих товарищей в случае их недостойного поведения. Кроме того, они предупреждаются о том, чтобы «самим судьям корчмы не держати»[50]. На этом целуя крест своему царю, они обещают невинных людей не наказывать. О том, что «выборные лучшие люди», также именуемые «излюбленными головами», приводились к присяге «по крестному целованью», повествуют и другие памятники этого времени[51].

К категории удельных актов относятся и кормленные грамоты, пожалованные русскими князьями конкретным лицам и устанавливающие властные и судебные полномочия на отдельные города и волости. К ведению кормленщиков относились и вопросы отправления «правды», т. е. правого суда, который осуществлялся «во всем по тому, как было прежде сего»[52]. В небольших по объему грамотах и указах разрешение дел христианскою «правдою» и «по крестному целованию» является обязательным при отправлении правосудия.

Кормленные грамоты себя не оправдали. Показывая свое крайнее недовольство сложившейся ситуацией, царь отменяет кормления, а также действующую систему отправления правосудия и возлагает ее на городских и волостных старост. Свое решение он излагает подробно, как бы оправдываясь в происшедшем и опираясь исключительно на «закон Христов». Царь напоминает своим подданным, что «начало его премудрости», т. е. политики, «страх господень, и всегда перед богом себя чисто блюсти» и «никоим образом не отлучаться от преданного правила божественного». Ничего иного он не делает, а только «печется, как утвердить закон и веру пресветлую и благочестивую христианскую во всех порученных ему государствах… только закон Христов и ратные дела». В своем служении народу он руководствуется наиглавнейшей заповедью любви: «Любовь же его ко всем… равна: по достоянию всех любит, всех жалует и удовлетворяет уроки вправду» и никого обиженным видеть не хочет. Таким сотворил его Бог, по примеру которого он стремится «подручных своих пред богом в законе христианском и непорочных поставить, обращая их от всех недобрых дел; как сказано в святом евангелии». В связи с этим государь велит старостам и другим должностным лицам: «под угрозой страшного и грозного запрещения заповедь положить, чтоб им судить промеж себя разбои и татьбы и всякие дела, чтобы никакая вражда не пропускалась – ни мзда неправедная, ни лживое послушество». Государственное строение и служба царская должна быть «безо лжи и без греха вправду»[53].

Краткая характеристика удельных законодательных актов показывает значительное влияние православия на формирование уголовно-процессуальных положений в период, предшествующий объединению княжеств в централизованное российское государство и непосредственно во время этого исторического процесса.

Глава II

Основные виды доказательств в древнерусском уголовном судопроизводстве

2.1. Показания свидетеля

В первоначальный период становления судебных учреждений процессуальные нормы, регулирующие расследование уголовных дел и их судебное рассмотрение, не были отделены от уголовных. Они излагались вместе с ними, сопутствовали и дополняли их, раскрывая способы получения доказательств и установления виновности лиц, привлекаемых к уголовной ответственности. Древний закон выделяет три основных способа доказывания: свидетельство, клятву-присягу и суд Небесный. Последний способ еще именуется ордалиями и находит свою реализацию в нескольких видах, а именно: испытание железом, водой, судебный поединок и жребий.

Рассмотрим порядок получения, проверки и оценки указанных видов доказательств, который определялся в изначальных отечественных нормативных актах. Первым способом доказывания являются показания послухов, видоков и свидетелей, потому что правила божественные повелевают не осуждать человека за совершенное убийство без их показаний: «Если кто убьет человека, то убийцу должно убить по словам свидетелей» (Чис. 35, 30).

Послухи, видоки и свидетели – это лица, связанные с какой-либо стороной процесса, очевидцы происшедших событий, способные своими показаниями доказать или опровергнуть определенные факты. Словам непосредственного участника события преступления, т. е. явного очевидца, суд верит, «как поверил бы своим глазам, если б сам был на месте совершения события»[54]. Так, в мирном договоре между руссами и немцами говорится: «оже тяжа родится бес крови, снидутся послуси», т. е. если в результате ссоры стороны причинят друг другу вред здоровью без кровяных ран, то при разбирательстве достаточны показания послухов[55]. Однако на практике это случалось не всегда и для признания показаний свидетелей абсолютно верными применялась дополнительная процедура – клятва, подтверждающая их правдивость: «то ити по нем тем видоком на роту» (ст. 37 ПР ПР). Как считает Н. Л. Дювернуа, в этом случае и «видоки и послухи одинаково идут на роту»[56]. Клятва-присяга произносится устно с помощью атрибутов христианской веры, как бы подтверждая, что свидетель не лжет, а показывает истинную правду на суде. К разряду наиболее добросовестных свидетелей по аналогии с «доброй порукой» относятся добропорядочные христиане, духовенство, церковные и богадельные люди и другие категории лиц, заслуживающих доверия.

В случае совершения убийства религиозные нормы устанавливают достаточные основания для осуждения подозреваемого. По ним «одного свидетеля недостаточно, чтобы осудить на смерть» (Чис. 35, 30). Только «по словам двух свидетелей, или трех свидетелей, должен умереть осуждаемый на смерть» (Втор. 17, 6. Матф. 18, 16). Вероятно, не случайно законодательные акты этого периода идут по такому же пути и конкретно устанавливают аналогичное количество свидетелей. По всякому уголовному делу необходимо «свидетельства и присяги семи человек; но Варяг и чужестранец обязывается представить только двух. Когда дело идет единственно о побоях легких, то нужны вообще два свидетеля; но чужестранца никогда нельзя обвинить без семи» (ст. XXVIII)[57]. При поклепной вире, т. е. обвинении в убийстве, «если принять текст Пушкинского списка: то два, можно считать, что для чужеземца (варяга) требовалось 2 свидетеля, как в ст. 9 Академ. списка… два послуха для чужеземца указаны и в договоре Смоленска с Ригою в 1229 г.: „Русниоу не оупирати Латинина однемь послухомь; аже не боудете двою послухоу, одного Немчича, а другого Русина, добрых людни"»[58].

Процедуры проведения процессуальных действий по княжеским удельным грамотам были неразрывно связаны с христианской религией и включали обязательное употребление ее атрибутов. При судебном разбирательстве, согласно Псковской Судной грамоте, решение выносилось на основании показаний свидетелей, которые клянутся: «как прав пред Богом, что чист» (ст. 9). Порядок допроса заподозренного в избиении и грабеже предусматривает проверку его алиби: «где будет обедал или где начавал». У потерпевшего обязательно выясняют все обстоятельства «такоже и битого опросить, где есть били и грабили». После чего потерпевший предъявляет свои доказательства: «явили кому, и на тех ему слатся; а на кого сошлются, а тот став скажет как право пред Богом, што битый являл бои свои, и грабежь» (ст. 20 ПСГ). Свидетельским показаниям как виду доказательств придается большое значение. Факт или событие считается достоверным, если их наличие подтверждено четырьмя или пятью свидетелями (ст. 9, 27, 55, 56 ПСГ). В том случае, если одной стороной в споре окажется должностное лицо (пристав), то ему в ему в доказывание обстоятельств уголовного дела предоставлялись привилегии: для подтверждения его показания достаточным считалось наличие двух или трех свидетелей.

Ряд статей Белозерской Уставной грамоты определял порядок судопроизводства. В них отдельно декларируется открытый характер процесса и обязательное участие свидетелей – «без сотского и без добрых людей суд не судить» (ст. 19). Грамота карает самоуправство над вором и «ежели кто поймал вора и отпустил его, не представив в суд, то это называлось самосудом, за который виноватый платил наместнику пени 2 рубля»[59].

Не только русские памятники права, но и законы европейских стран шли по пути, указанному библейскими постановлениями. Для свершения правосудия «одного свидетеля недостаточно, чтобы осудить» (Чис. 35, 30), а только «по словам двух свидетелей, или трех свидетелей» (Втор. 17, 6) «будет твердо всякое слово» (2 Кор. 13, 1), и тогда «без милосердия… наказанию повинен будет тот» (Евр. 10, 28–29). Польская правда определяет достаточное количество свидетелей, которые должны подтвердить уважительную причину неявки ответчика в суд по вызову. Если ответчик болеет, находится в тюрьме или на службе у короля, то эти «препятствия должен доказать он сам с двумя свидетелями» (ст. IV). Положения Баварской и Аламаннской правды устанавливают, что «дело должно быть подтверждено не одним свидетелем, а тремя равного состояния лицами» (ч. 2 ст. 1 БП). Однако если свидетель только один, «то они должны выйти на суд божий и выступить на поединке, и кому бог даст победу, тому верьте (это должно происходить в присутствии народа, чтобы никто не погиб из ненависти)» (ст. 1 ч. 2 БП). Только после этого заседание «должно быть закончено», чтобы «без гнева божьего отечество было защищено» (ст. 36 АП).

Русские Судебники и Стоглав по-прежнему к основному виду доказательств относили данные, полученные в результате допроса свидетелей. Процесс законотворчества в этот период был единым. Он наглядно описывается в вопросах царя Стоглавому собору и ответах, ставших церковным кодексом русского государства. Суть его состоит в том, что канонические нормы и церковная практика в переработанном и дополненном виде санкционировались государственной властью. После этого они становились основными правилами поведения, основными нормами уголовного права и уголовного процесса. Так, этими правилами предусматривалось, что для провозглашения законного решения необходимы показания «достоверных свидетелей», показывающих «с очи на очи по евангельскому словеси: „Пред двема или трема свидетели да станет всяк глагол"» (гл. 68 СГ 1551). Если ранее псковский закон (ст. 56 ПСГ) требовал наличия четырех-пяти свидетелей в целях подтверждения действительности содеянного, то общерусское законодательство в соответствии с евангельской нормой «дабы устами двух или трех свидетелей подтвердилось всякое слово» (Матф. 18, 16) удовлетворяется показаниями «два или три люди добрые» (ст. 47 Суд. 1497).

Неразрывно с этим способом доказывания следует рассматривать и ответственность за дачу ложных свидетельских показаний. Ответственность устанавливалась на основании девятой библейской заповеди, которая была призвана гарантировать законность судопроизводства, а потому запрещала говорить ложь о другом человеке: «Не послушествуй на друга твоего свидетельства ложна», т. е. сплетничать, клеветать, злословить и наговаривать[60]. Все эти понятия, по толкованию В. И. Даля, с древних времен объединяются одним емким русским термином «ябедничать»[61]. Законодатель, учитывая эту особенность, ложное свидетельство закреплял в уголовном законе именно как «ябедничество» (ст. 8 Суд. 1497). Под этим деянием подразумевался ложный донос – «злостная клевета»[62], которая признается тяжким преступлением. Ее цель – обвинить невиновного человека. Ябедничество в значении ложных доноса и показаний, ранее не известное Русской Правде, получает закрепление в других законах, причем законодатели последовательно включают его в категорию особо тяжких преступлений (ст. 59, 72 Суд. 1550; 113 Суд. 1589). Одновременно с этим встречаются и другие понятия, обозначающие это преступление. Так, Судебник 1550 г., указывая на ложное свидетельство, преимущественно употребляет в своих статьях словосочетание «обвинит не по суду» (ст. 2, 3), «солгал» (ст. 6, 8, 9), «оболживит» (ст. 69) и др.

В соответствии с другой заповедью, определяющей степень возмездия за лжесвидетельство, устанавливалось наказание: «Лжесвидетель не останется ненаказанным, и кто говорит ложь, погибнет» (Пр. 19, 9). Реализуя эту установку, Судебники определяли наказание за лжесвидетельство в виде смертной казни (ст. 8 Суд. 1497) или торговой казни и тюремного заключения (ст. 9, 11 и др. Суд. 1550).

В XVI в. лжесвидетельство, ложные иски, подкуп свидетелей в судебных делах, а также подмет, т. е. подбрасывание кому-либо похищенного имущества с целью обвинения его в разбое или татьбе приобретали массовый характер. При отправлении правосудия сложилась ситуация, точно характеризуемая библейской фразой: «…а свидетель ложный наговорит много лжи» (Притч. 14, 5). Ябеды и крамолы «злых людей» приносят значительный ущерб, дезорганизуют работу судов и «тяжи негожие умножают», а «в судах лжут и говорят не по делу, оттягивая суд, чтоб надолго не вершити»[63].

Максим Грек пишет о своих современниках, «имевших право чинить суд и расправу. Они, по его словам, часто гласно распускали слухи, что подсудимый может быть и оправдан и осужден, т. е. что надежда на правоту или опасение вины суть вещи сами по себе пустыя, а все дело в том, кто принесет „множайшую мзду", тот будет и прав». Изобретательность отдельных корыстолюбивых судей в лжесвидетельстве не знала никаких границ и приобретала характер такого «злодеяния, которому нет и не может быть оправдания». Так, прибыв на место своей службы и собрав нужные сведения, судьи «приказывали своим слугам тайком, ночью, бросать в домы богачей какия либо непозволенныя вещи, а нередко труп мертвеца, и потом начинали над мнимовиновными суд и расправу, кончавшиеся, разумеется, тем, что часть имения мнимого преступника обращалась в благоприобретенное судьи». Имели место случаи, когда «представители правды приказывали бросать мертвый труп не в дом частного лица… но “посреди стогны”, чтобы обвинить… целую часть города и чрез это приобресть „сребро много". Так высший правительствующий класс угнетал беззащитный народ, позволяя себе над ним всякия насилия и грабежи, совсем забывая, что такое милость и сострадание, правда и братская христианская любовь»[64].

Отражая обязательное соблюдение религиозной заповеди, Приговор о губных делах (1556 г.) предусматривал суровое наказание за лжесвидетельство: «лживых казнить, по приговору, как и в разбойных делах» (ст. 4 ПГД 1556). Боярам, дьякам, дворянам и другим лицам строго указывается, чтобы «люди их и крестьяне не лгали, а говорили правду» и «той правдой не пренебрегали» (ст. 10, 8, 9 ПГД 1556).

Массовое беззаконие стражей порядка вызвало настоятельную необходимость дополнительно урегулировать возмутительные случаи нарушения девятой заповеди. Приговор о лжесвидетельстве и ложных исках (1582 г.)[65] являлся ответом на рост этих злоупотреблений. Ответные меры, предусмотренные Приговором, можно сформулировать кратко: «Не внимай пустому слуху, не давай руки твоей нечестивому, чтоб быть свидетелем неправды» (Исх. 23, 1). А потому целью Приговора является водворение карательными мерами истинного правосудия, которое олицетворяется с правдой Божьей. Закон не делает ссылок на религиозные тексты, но идейно основывается на девятой заповеди закона Синайского: «Не произноси ложного свидетельства на ближняго твоего» (Исх. 20, 16). Апостольское послание расширяет эту норму, конкретно предписывая: «…отвергнув ложь, говорите истину каждый ближнему своему, потому что мы члены друг другу» (Ефес. 4, 25). По исповеданию апостолов, истина Божья одна, и заменить ее ложью недопустимо (Рим. 1, 25). «Всякая ложь не от истины» (1 Иоан. 2, 21), а следовательно, она приносит только зло ближнему, причиняет ущерб его имуществу и разлагает государственные устои. Поэтому для борьбы с лжесвидетельством, особенно в сфере отправления правосудия, закон определяет суровые наказания вплоть до смертной казни. Перечень ответных мер включает установление ряда уголовных норм в отношении лжесвидетелей и их заказчиков, а также судей, которые, помогая ябеднику, «не станут обличать ябеду, дадут ход жалобе „не по делу" или в суде дадут говорить „что не по делу"»[66]. Выход из создавшейся ситуации опять же подсказывает религиозная норма, провозглашая, что только «верный свидетель спасает души» (Притч. 14, 25). Установление на суде факта ложного доноса, клеветы (ябеды) означало пересмотр судебного разбирательства «з головы», т. е. с самого начала, потому что показания «свидетеля ложного – обман» (Притч. 12, 17), а не правосудие. Поэтому «приговор ясно свидетельствует о том, что законодатель стремится восстановить правосудие и ужесточить наказание за различные виды его нарушений»[67].

Лжесвидетельство строго карается: «на лживом послухе истцова гибель (т. е. возмещение полной цены иска) и убытки (судебные издержки)», а «во лже казнити торговою казнию, бити кнутом» (ст. 203 Суд. 1589). В случае оговора предлагается опросить «добрых христиан» числом десять, пятнадцать или даже двадцать человек (ст. 11 °Cуд. 1589). При расхождении в показаниях свидетелей (послухов) по делам о разбое и грабеже им предлагается либо целовать крест, либо биться на поле между собой (ст. 2 °Cуд. 1589).

Светский подход в исследовании норм уголовного процесса этого периода вызывает порой недоумение отдельных исследователей. И это объяснимо, потому что принцип историзма требует «не забывать основной исторической связи, смотреть на каждый вопрос с точки зрения того, как известное явление в истории возникло, какие главные этапы в своем развитии это явление проходило, и с точки зрения этого его развития смотреть, чем данная вещь стала теперь»[68]. Анализ Судебников в отрыве от той реальности, в которой они формировались, вызывает непонимание степени опасности отдельных преступлений. Так, М. Ф. Владимирский-Буданов отмечает «большую непоследовательность во времена Судебника, когда ябедничество (ложный иск) было уравнено с душегубством (ст. 59)». Советские исследователи, принимая во внимание чисто уголовно-правовую характеристику этого деяния, оппонируя ему, пишут, что «соображения Владимирского-Буданова основаны на непонимании им термина „ябедничество", под которым закон в тот период подразумевал не ложный иск, а ложный донос или злостную клевету, что отнюдь – не однородные явления… Под ябедниками законодатель подразумевал лиц, заведомо ложно информировавших суд». Именно в связи с этим «ябедничество» являлось «с точки зрения феодального права, тягчайшим преступлением»[69]. По нашему мнению, М. Ф. Владимирский-Буданов и его оппоненты в результате уклонения от исторического подхода не заметили той решающей роли религиозных заповедей в формировании норм уголовного процесса. Ключ к пониманию постановлений заключается в установлении равной противоправности этих деяний самой Библией. И ложное свидетельство (Исх. 20, 16), и убийство (Исх. 20, 13) стоят в ряду наиважнейших заповедей Декалога, запрещенных однозначно без каких-либо оговорок и ссылок на степень их общественной опасности. При том авторитете религии в русском государстве возможно ли представить законодателя, который бы усомнился в правильности начертанного на скрижалях? Безусловно, невозможно. Поэтому, следуя библейской логике, наказания за упомянутые деяния уравниваются. Кроме того, по религиозному пониманию лицо, совершающее ложное свидетельство, таким образом покушается на правду Божью, что придает этому деянию наивысшую степень опасности: «и по тому лживых казнити по приговору, как и в розбойных делех» ((3). 104 Суд. 1606).

Оценка показаний свидетелей, изобличающих преступника, в целом соответствует религиозной традиции. Именно поэтому их именуют «добрыми христианами целовальниками», которые дают показания «по крестному целованию» (ст. 12, 13 Суд. 1497). Закон выделяет две категории надежных свидетелей: во-первых, это дети боярские, присягнувшие «по крестному целованию»; во-вторых, это простые люди «черные», являющиеся христианами. Таковые считаются в высшей мере благонадежными людьми, которые не произнесут «ложного свидетельства на ближнего твоего» (Исх. 20, 16). Только показания истинных добрых христиан приобретают в глазах законодателя абсолютную доказательственную силу. Поэтому оговор в воровстве со стороны пяти или шести таких добрых людей даже при отсутствии других доказательств виновности «влек для оговоренного обязанность удовлетворить требования истца без разбора дела по существу (ст. 12)»[70]. В данном случае без судебного следствия «бес суда» виновность считалась доказанной, а приговор законным.

Именно поэтому исследователями (Б. И. Сыромятников, М. Ф. Владимирский-Буданов и др.)[71] институт оговора-обвинения трактовался по-разному. Единства мнений по этому вопросу нет, несмотря на то что норма конкретно указывает личностные качества свидетелей-христиан. Видение этого правового института в отрыве от религиозного подхода, безусловно, не могло указать его правильной трактовки.

Аналогичный религиозный подход к показаниям преступника «татя» встречается в случае оговора им других лиц. Если оговоренный татем человек характеризуется отрицательно, то он подвергается пытке, а выдвинутые в отношении него обвинения – дальнейшему разбирательству. В отношении добропорядочного человека предписывается «татиным речем не верити» (ст. 14 Суд. 1497), потому что как говорится в заповеди: «Недостаточно одного свидетеля против кого-либо в какой-нибудь вине, и в каком-нибудь преступлении, и в каком-нибудь грехе, которым он согрешит: при словах двух свидетелей, или при словах трех свидетелей, состоится… дело» (Втор. 19, 15; Матф. 18, 16). Логичное развитие событий, согласно этой заповеди, обязывает «дати его на поруку до обыску», а обыск оговоренного означает допрос с целью определения репутации подозреваемого. Описывая эту процедуру, Н. М. Карамзин пишет: «беспорочного не касались и требовали от него только поруки до объяснения дела»[72].

О том, что именно эта заповедь широко применялась при составлении Судебника 1497 г., указывают статьи, определяющие порядок доказывания добросовестного приобретения вещи (ст. 46, 47 Суд. 1497). Переработанное и уточненное правило устанавливает действительность сделки купли-продажи, совершенной на торгу в отношении новой вещи: «что ново, опроче лошади» только при наличии показаний двух или трех добрых людей. Показания этого количества свидетелей являются бесспорным видом доказательства в силу их соответствия требованиям религиозной нормы. По мысли законодателя этим собраны необходимые и достаточные доказательства, не требующие иных видов доказывания. Если же у покупателя, совершившего договор купли продажи «на чюжей земли», отсутствуют очевидцы: «а не будет у него свидетелей, ино ему правда дати», то его надлежит допустить до произнесения присяги (ст. 47 Суд. 1497). Кроме того, Судебник 1497 г. являлся вторым документом вслед за Псковской Судной грамотой, который вводил в правовой оборот термин «свидетель», широко употребляемый в библейских текстах и, в частности, в приведенной заповеди.

Согласно установленным правилам судопроизводства, доверие заслуживали не все свидетельские показания, а только произнесенные «добрыми христианами целовальниками», потому что, как справедливо уже упоминалось, только «верный свидетель спасает души» (Притч. 14, 25). Комментируя положения Судебника 1497 г., Н. М. Карамзин невольно излагает эти библейские истины: «…имя доброго гражданина, без всякого иного титла, было правом на государственное уважение; кто имел его, тот в случае свидетельства одним словом спасал невинного или губил виновного»[73]. Такое количество совпадений не является случайностью. О том, что основу судебного разбирательства составляют религиозные положения, писали многие. Так, «Митрополит Геронтий, в 1488 году отсылая некоторых лишенных сана Иереев к суду Государева Наместника, пишет в своей грамоте, что они должны быть судимы, как установил Великий Князь, по Царским правилам, или по законам Царей Греческих, внесенным в Кормчую книгу: следственно, сия книга служила тогда для нас и гражданским уложением в случаях, не определенных Российским правом»[74].

Уголовную ответственность за ложное свидетельство предусматривало и Соборное Уложение 1649 г. В нем термин «поклеп» означает клевету, наказуемую в уголовном порядке (ст. 31 гл. VII; 9 гл. X; 44 гл. XXI; 4 гл. XXV СУ 1649). В. А. Линовский считает, что «Уложение приняло по большей части главным основанием наказаний за клевету правила, изложенные в церковных законах, в которых сказано: „клеветницы, аще оклевещут кого, да осуждены будут тою же страстию (Корм. книга. Ч. II. Л. 73)"». За клевету «закон Божий велит приятии тоуже казнь, чайте юже и на друга глаголете: Божий закон тако велит (Корм. книга. Ч. II. Л. 28)»[75]. Из этого следует, что тот, кто клеветал напрасно на людей, обвиняя их «в воровстве, грабеже, разбое, насильстве и убийстве, тот подвергался такому наказанию, в каком было бы быть тому, кого он таким делом поклепал»[76]. Так, если служилого человека оклевещут, ложно обвиняя в злодеянии, и клевета будет установлена, клеветник наказывался так, как был бы наказан человек, которого он оклеветал (ст. 31 гл. VII СУ 1649). Судебная практика придерживалась этого правила, и возмездие злом за зло устанавливалось для лжедоносчиков. В одном указе говорится, что зенковские священники Петр Малышев и Стефан Нестулей сделали в Киевскую духовную консисторию донос на своего протопопа Максима Карбовского, обвиняя его «в неотправлении царского молебна». По результатам расследования этого обвинения «митрополитом Тимофеем Щербацким, обнаружившим несправедливость доноса, Малышеву и Нестулею было определено за ложный донос то же наказание, какому подлежал бы протопоп Карбовский в том случае, если бы донос их подтвердился (по указу Имп. Анны Иоанновны от 23 марта 1763 года: телесному наказанию и ссылке в труды монастырские)»[77].

Религиозный принцип равного воздаяния применялся в случае ложного доноса в «государевом великом деле, или измене» и изветчик подвергался тому же наказанию, которое должен был понести оговоренный (ст. 17 гл. II СУ 1649). По анализу М. Бенеманского, «в преступлениях против чести общий принцип Прохирона о наказуемости ложного обвинителя тем же самым, чем был бы наказан ложно обвиненный по роду возведенного на него преступления, если бы ложь обвинения не обнаружилась („Клеветник таковый же страсти повинен есть" – Прохирон, 39 тит. 15 гл. „Клеветницы в ней же вине, аще оклевещут кого, да осуждении будут тою же смертию" – Эклога, тит. 17, гл. 51), в Уложении находит себе применение к целому ряду статей, посвященных ложному обвинению: „А будет кто на кого доводил государево великое дело, а не довел, и сыщется про то допряма… и тому изветчику тоже учинити, чего бы довелся тот, на кого он доводил" (ст. 17 гл. II)»[78] и др. (ст. 31 гл. VII; 9, 17, 107, 133, 171, 252 гл. X; 36 гл. XXII СУ 1649). Таким образом, делает вывод автор исследования, «краткое постановление Прохирона служит основанием для целого ряда подробных статей Уложения, совершенно согласных в общем принципе с этим постановлением и лишь конкретно и казуистически развивающих общий принцип»[79].

С мнением М. Бенеманского полностью соглашаются современные исследователи и пишут, что «ответственность за ложный донос была известна и ранее. Клеветницы, – устанавливалось в Кормчей книге, – аще оклевещут кого, да осужены будут тою же страстию. В крестоцеловальной записи царя Василия Шуйского от 1606 года сказано: А кто на кого солжет, и сыскав казнити, смотря по вине его, что был взвел неподдельно, тем сам судится. О том же свидетельствуют последующие Новоуказные статьи»[80].

Единодушное мнение упомянутых ученых о том, что общие принципы норм Уложения заключаются исключительно в титулах Эклоги и Прохирона, не учитывает главного обстоятельства – что библейские заповеди являются первоисточником всего византийского церковного законодательства. Девятая заповедь, о которой идет речь, запрещает клеветать, ибо «клевета есть дело прямо дьявольское, ибо имя „дьявол" значит „клеветник"»[81]. Что касается ответственности за клевету, то ее авторство принадлежит в том числе сказавшему: «Говорю же вам, что за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда: ибо от слов своих оправдаешься и от слов своих осудишься» (Матф. 12, 36–37). Поэтому упомянутые косноязычные нормы Эклоги, Прохирона и Кормчей нельзя признать первоначальными источниками, а тем более общими принципиальными положениями становления уголовного законодательства и уголовного судопроизводства. Их следует рассматривать только как передаточное звено в цепи российского законотворчества.

Таким образом, процедура свидетельствования как вид доказательства, а также ответственность за лжесвидетельство в первых отечественных уголовных законах формировались под непосредственным влиянием религиозных норм.

2.2. Клятва-присяга как вид доказательства

Вторым самостоятельным способом доказывания по древнерусским памятникам права является «рота», т. е. религиозная клятва-присяга. Словесные формулы в виде клятв являлись необходимым атрибутом большинства религиозных верований, подкреплялись авторитетом всемогущих богов и первоначально именовались «у древних людей судом божьим»[82]. В Писании под клятвой понимается «торжественное обращение к всемогущему Богу, верному и нелицемерному Свидетелю того, что утверждается или отрицается»[83]. Применительно к правовой сфере клятва произносится в знак отрицания своей вины либо поддержки какого-либо утверждения, факта, обстоятельств совершенного деяния и их достоверности.

Клятве была уготована долгая жизнь, постоянное развитие и совершенствование, в том числе воплощение в уголовно-процессуальной сфере. К этому обязывает религиозное положение. Оно по аналогии с поступком Бога, который «употребил в посредство клятву», требует соблюдения этой процедуры людьми, чтобы невозможно было солгать. В своем послании апостол Павел пишет: «Люди клянутся высшим, и клятва во удостоверение оканчивает всякий спор» (Евр. 6, 16–18).

Процедура произнесения клятвы включает ее произнесение с одновременным поднятием руки вверх (Быт. 14, 22), возложением руки на священные атрибуты веры (Быт. 14, 2), обращением к ним (3 Цар. 8, 31) либо с другими действиями, например целованием, т. е. достоверно подтверждающими факт такого прошения. В случае «если кто согрешит против ближняго своего и потребует от него клятвы», то перед жертвенником в храме надлежит «произвести суд», обвинив виноватого и оправдав правого (3 Цар. 8, 31–32).

Клятвенное обещание произносится в удостоверение должностных полномочий, а также документа, когда заключается договор между людьми или народами. Так, например, первые христианские епископы на Руси «обязаны были пред своим рукоположением произносить торжественную клятву в том, что они, в качестве церковных правителей, будут свято соблюдать все постановления Вселенской Церкви»[84]. Князь Владимир заключил «мир с болгарами, и клятву дали друг другу, и сказали болгары: „Тогда не будет между нами мира, когда камень станет плавать, а хмель – тонуть"» (ПВЛ 984).

В текстах соглашений Руси с Византией (X в.) содержатся положения, определяющие порядок уголовного судопроизводства. Виновность преступника определяется на основании узаконенных доказательств. На суде одним из них и основанием обвинения считается поличное. Обвиняемый в убийстве признается убийцей, если труп убитого был ему уликой. Договоры не отвергают и других доказательств и даже допускают спор против улик: обвиняемый может по закону требовать, чтобы не верили уликам, т. е. отводить их от себя, но в таком случае он должен подтвердить свое требование религиозной клятвой-присягой: «Не истец, но ответчик присягает – и каждый да клянется по Вере своей»[85]. Для греков в этом руководством являются слова Писания: «Господа, Бога твоего бойся, и Ему одному служи, и Его именем клянись» (Втор. 6, 13), а также «не преступай клятвы, но исполняй пред Господом клятвы твои» (Матф. 5, 33). Русские присягают по своему обряду и клянутся славянскими богами. Такие клятвы по своей силе считаются бесспорными доказательствами. Однако в случае «если после клятвы по розыску оказывалось, что клятва была дана ложно, то клявшийся за это подвергался особой казни»[86].

В словах «когда присягнет, согласно своей вере» заключаются существовавшие у сторон религиозные обряды и процедуры отправления правосудия. Только с помощью своей веры можно рассудить по справедливости совершенное «согрешенье» и определить достойное ему наказание, т. е. «казнь» (ст. 3 ДРВ 911). Греками-христианами присяга произносится по установленной процедуре, предусматривающей стояние «под хрестомь» (ст. 7 ДРВ 944). Указанная религиозная процедура в уголовном процессе именуется крестное целование и как способ доказывания на протяжении нескольких столетий находит достаточно широкое применение.

А. Н. Сахаров пишет, что договор 907 г. «в соответствии с тогдашними международными традициями был завершен встречей Олега с византийскими императорами Львом и Александром. Императоры „роте заходивше межы собою, целовавше сами крестъ". А Олег „и мужи его" „по Рускому закону" клялись своим оружием и своими богами – Перуном, Волосом. Это и было утверждением мира… Достигнутые соглашения скреплялись клятвами сторон… и русские клялись на оружии. Этот старинный славянский обычай давно уже отмечен в историографии. В дальнейшем мы увидим, что практика утверждения мирного договора, которую продемонстрировал Олег и которая опиралась на древнюю славянскую традицию, еще не раз подтвердится в языческой Руси. Так же утверждался с русской стороны русско-византийский договор 911 г., а позднее и договор 944 г.»[87].

При разрешении преступлений, по мнению Дювернуа, «присяга является в значении очистительной, когда против лица направлено подозрение, основанное на улике (ст. 109, 112). Мы видели в летописи случай, где и при существовании доказательств судья полагается на совесть обвиняемого и дает ему очистить себя присягой (Ипат. лет., стр. 97). Князь киевский называет крестное целование „отец наших и дед наших утверждением". В заключение слов, обращенных к обвиняемому (увещание), он говорит: „а ныне, яко на мя еси не думал и не ищеши ми лиха, – целуй ми крест". Владимир так произносит присягу: “рад, брате, целую, а то все на мя лжа, – и целова крест". Во всех этих случаях, констатирует Дювернуа, присяга была необходимой. Она совершалась с участием официальных лиц». Приводимая в Русской Правде «наряду с судами Божьими присяга сторон – допускается „во всех тяжах" (ст. 22 ПР ПР), когда нет других средств доказать; все ограничение заключается только в том, что доказательственная сила присяги меньше, чем доказательственная сила других видов суда Божия; но, по свободному соглашению, решительная сила присяги могла быть расширяема на всякое дело»[88]. Доказательственная сила присяги распространяется на мелкие и незначительные иски. По искам до двух гривен серебра назначается испытание водой, а по искам до полугривны золота присуждается «железо из неволи», т. е. испытание железом насильно (ст. 17 ПР ПР Тр. сп.).

Псковская судная грамота не является исключением и утверждает традиционное доказательство клятву-присягу. Закон подразделяет ее на два вида: вольная присяга (рота) и судебная (судная) присяга (ст. 34, 35, 116).

В этот период аналогичный способ установления правды путем принесения клятвы-присяги применяется и по законам других христианских народов. Так же как и россияне, предки германцев почитают культ оружия, и в случае убийства подозреваемый, отрицающий этот факт, «должен принести клятву на своем освященном оружии с 11 поименованными» (ст. 91 АП). По многим категориям преступлений клятва совершается путем возложения рук соприсяжников на ящик, а тот «против кого ведется дело» накладывает «свои руки поверх рук всех, чтобы бог ему помог». Баварцы, как и русские, полагают, что только клятва является справедливейшим судом Божьим (ст. 7, II Особые законы АП). Если ранее принесение клятвы проходило перед жертвенником в храме (3 Цар. 8, 31–32), то согласно новозаветной традиции виновный должен: «поклясться с 24 поименованными соприсяжниками на алтаре, над раскрытым евангелием в присутствии правителя (наместника) церкви» (ст. 6 гл. 1 БП); «поклясться на святых, что все сказанное выше было правдой» (гл. 11 ЭП); поклясться «с 12 беспорочными мужами на святых» (гл. 89 (61) ДП).

В кодексе права куршей, земгалов и селов (XIII в.) только дважды предусмотрена защита «клятвой»: в случае причинения ранения (ст. 9 КП) и задержания «с покражей» (ст. 15 КП). В Русской Правде среди уголовных обид выделены именно эти два деяния: побои и ранения (ст. 31 ПР ПР) и воровство (ст. 22 ПР ПР), которые предусматривают аналогичное принесение судебной клятвы – «роты».

По нормам Польской правды процедура произнесения клятвы такова: «Когда же ответчик должен присягать, он должен так говорить: „В том, в чем меня обвиняет М, я невиновен; поможет мне в этом бог и святой крест". При этом он должен положить два пальца правой руки, а именно второй и третий, на крест, в противном случае присяга недействительна. Прежде должен произнести слова, а потом коснуться креста. Точно так же поступают и свидетели; они должны так поклясться: „И невиновен в этом, в чем обвиняет его М; в этом поможет мне бог и святой крест"» (ст. V).

Спустя несколько веков с момента издания Правды Русской в уголовно-правовых отношениях между христианскими народами по-прежнему ведущая роль в доказывании принадлежит клятве. Новгородская скра, действовавшая на немецком торговом дворе, устанавливала: «Если кто-либо будет обвиняем без свидетелей, то он может от обвинения защититься одною собственною рукою (клятвою)» (ст. 15)[89], а также «если один (муж) уличает другого в краже или разбое, и уличаемый не пойман в том, то может себя очистить одною своею рукою (поднятием ея) к Святому» (ст. 32)[90].

В царских Судебниках закреплены многие важные положения, имеющие прямое отношение к отправлению правосудия. Непосредственно вытекает из вероучения присяга, даваемая судьями: «А в суде другу не дружить, а недругу не мстити. А посулов не имети в суде. А на том велети судьям крест целовати, что посулов не имати, а судити в правду» (ст. 1 Суд. 1589 ПР). Процедура судейской присяги стала традицией, по которой все принимаемые кодексы начинались с нее (ст. 1 Суд. 1497; 1 Суд. 1550; Преамбула гл. 1 Суд. 1606). Присягая царю, судьи клялись все дела судить по закону и наказание выносить по правде, которая всегда олицетворялась для православных с правдой Божьей. За нарушение этой присяги предусматривалась «от государя… казнь без милости» (ст. 218, 219 Суд. 1589 ПР).

В свою очередь царь, вступая на престол, произносил клятвенную (крестоцеловальную) присягу, по которой «Божьею милостью… будучи на престоле Российского государства» целовал крест и обещал «судить истинным праведным судом и без вины ни на кого опалы свои не класть, и недругом никому никого в неправде не подавать, и всякого насилия избегать». Присяга царя, по сути, включает изложение отдельных заповедей Декалога. В ней государь обещает «смерти не предавать», что соответствует императиву («Не убивай». Исх. 20, 13), «и вотчин, и дворов, и животов у братии их, и у жен, и у детей не отнимать» («Не желай дома ближнего твоего». Исх. 20, 17), «доводов ложных… не слушать» («Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего». Исх. 20, 16) и «казнить, смотря по вине»[91]. Текст присяги, основанный на христианской религии, содержится и в Соборном определении об избрании царем Б. Ф. Годунова в 1598 году[92].

Истцы и ответчики в суде также приносили присягу в правдивости своих показаний, целуя крест: «сам отцелуетце, что в том не виноват» (ст. 74 Суд. 1589). Этим обеспечивалось соблюдение христианской заповеди: «Не преступай клятвы, но исполняй пред Господом клятвы твои» (Матф. 5, 33). Показания, данные после клятвы, считались правдивыми, потому что применялась неизменная евангельская формула: «…да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого» (Матф. 5, 37). Крестное целование как форма доказательства в уголовном процессе находит достаточно широкое применение и, например, в Судебнике 1589 г. упоминается свыше 35 раз.

Многочисленные статьи Судебников, Указ 1558 г. «О крестном целовании» посвящены уголовной ответственности за ложную дачу присяги. Отмечая роль этого института, исследователи пишут: «…поскольку сама присяга носила церковный характер (целование креста), постольку и наказание за нарушение присяги было церковное (епитимья), то есть лишение церковного причащения. Особенно строго каралась дача присяги русским полонянином в том, что он не побежит из плена, ибо «лутчи бы умрети, а креста не целовати… то есть грех смертный»[93]. Именно такую оценку дает законодатель данному деянию (гр. 22. гл. 141 Суд. 1606), устанавливая для тех «хто крест накриве поцелует, – тридцать лет опитемьи» (гр. 22. гл. 143 Суд. 1606).

Особую надежду власти возлагали на крестное целованье в тяжелое время. Так, Земским собором 1616 г. устанавливается чрезвычайный налог в связи с необходимостью ведения военных действий с Польшей и Швецией. Согласно грамоте в Тотьму с изложением приговора этого Земского собора о сборе пятой деньги на местах должны были избираться надежные люди, которых надлежало «привесть ко кресту». Только после принесения присяги выборные люди приступают к сбору денег. За злоупотребления при сборе этого налога, выражающиеся в получении «посулов и поминков», собор повелевает виновных «сажати в тюрму» и рекомендует учредить «крепькой заказ за смертною казнью»[94].

Чужестранцы отмечали истинную набожность русских людей. Это качество оказывало влияние и на их поведение. Помня заповедь: «Не приемли имени Господа Бога твоего всуе» (Исх. 20, 7), по словам С. Герберштейна, «клянясь и ругаясь, они редко употребляют имя Божие». Третья заповедь не запрещает благоговейную, законную клятву, а потому православные «при клятве подтверждают сказанное или обещанное целованием креста»[95].

Судебную процедуру принесения присяги описывает Д. Флетчер: «…эта церемония происходит не в суде, но так, что истца, который согласится на присягу, один из чиновников ведет в церковь, где она и совершается… Такой обряд крестного целования равняется у них клятве и почитается столь святым делом, что никто не дерзнет его нарушить или осквернить ложным показанием». И далее, «давая присягу при решении какого-нибудь спорного дела по законам, они клянутся крестом и целуют подножие его, как бы считая его самим Богом, имя которого только и должно быть употребляемо при этом судебном доказательстве»[96].

И, наоборот, о повсеместном применении в судах ложной присяги Иван Пересветов написал челобитную царю: «крест целуют на виновате обои исцы и ответчики: один, приложив (ко кресту) ищет в своей обиде, а другой все обиды запрется, в и том обои в гресех погибают, и в великую ересь впадают и на бога хулу кладут, не крепко крестное целование держат»[97].

Эта порочная практика вызывала со стороны иностранцев недоверие к клятвам и уверениям русских. Так, С. Герберштейн пишет, что русские «торгуют с большими обманами и хитростями», а «как только они начинают клясться и божиться, то знай, что тут скрывается хитрость, ибо они клянутся с намерением провести и обмануть»[98]. Такого же мнения придерживается и Д. Флетчер: «что касается до верности слову, то Русские большею частию считают его почти ни по чем, как скоро могут что-нибудь выиграть обманом и нарушить данное обещание. По истине можно сказать, что от большого до малаго всякий Русский не верит ничему, что говорит другой, но зато и сам не скажет ничего такого, на что бы можно было положиться»[99].

Аналогичную претензию царь в свою очередь высказывал Стоглавому собору, что христиане «кленутся имянем божиим во лжу всякими клятвами, и лаются без зазору всегда всякими укоризнами неподобными, скаредными» (гл. 5, вопр. 27). Собор признал, что ложное принесение клятвы и крестного целования при судопроизводстве имеет место среди православных, и, по его определению, «всего злее преступати крестное целование: целовати накриве святый крест или икона святые Богородицы или иного святаго образ» (гл. 38). Для того чтобы миряне «на кривее бы креста не целовали и именем божиим во лжи не ротилися и не клялися», собор напоминает им об ответственности за это «злое беззаконие и преступление… по правилом святых апостол и святых отец» (гл. 37 СГ 1551).

Ограничение применения присяги неуклонно проводится судебной практикой (ст. 47 Суд. 1497), а потому с целью избежания дачи ложных показаний на суде церковнослужителям запрещается употребление крестного целования. Оно как судебное доказательство полностью исключается из церковно-судебной практики, но может присуждаться светскими судьями по делам о душегубстве и разбое с поличным (гл. 68 СГ 1551).

Одному из основных видов доказательств в Соборном Уложении 1649 г. посвящена специальная глава XIV «О крестном целовании», хотя процедура его проведения упоминается и в других главах (ст. 30 гл. VII; 2 гл. IX и др.). Источником этого института судопроизводства является православное учение, а непосредственными атрибутами исполнения церковные символы веры, без которых невозможна на практике его реализация. Крестоцелование оказалось наиболее живучим пережитком, уходящим своими корнями в ранние верования, где оно именовалось клятвой или присягой. Законодательство устанавливает специальный порядок принесения присяги, в том числе и с целью борьбы с лжесвидетельством. Так, в совместном Указе царя и патриарха о порядке крестоцелования в судах определяется место принесения присяги. Причем православные принимают присягу отдельно от иноземцев других вероисповеданий. Целовать надлежало только такой «крест, которой крест будет написан с роспятием и з деяньем». К целованию допускались русские люди не моложе двадцати лет. Они обязаны были трижды приложиться к нему: «крест целовати трожды»[100]. По мнению М. Бенеманского, эта норма «в основе своей имеет следующие постановления Прохирона: „Не свидетельствует меньши сый возрастом двадцати лет", – „возбраняет же ся свидетельствовати не совершенный возрастом и глух и нем и бесен" (XXVII, 24 и 23)»[101].

Соборное Уложение с учетом накопившейся практики и положений канонического права регламентирует проведение процедуры крестоцелования. Для этого закон определяет конкретное место и время принесения присяги. Крест должен быть изображен на иконе, и его разрешалось целовать одному и тому же лицу в разных исках не более трех раз. Иноземцев приводили к присяге «по их вере» (ст. 1, 3, 6 гл. XIV СУ 1649).

А. Олеарий так описывает эту процедуру: «Желающего принести клятву спрашивают перед иконами их святых, желает ли он принять клятву на душу и спасение свое. Если он ответит „да", перед ним держат крестик с пядень длиною. Он знаменует себя сначала крестным знамением и затем целует крест. Потом снимают икону со стены и подают ему, чтобы он к ней приложился. Если он клянется правильно, то ему разрешают принять причастие лишь по истечении трех лет: относятся к нему, однако, довольно пренебрежительно. Если же станет известно, что он принес ложную присягу, то его нагого бьют кнутом, а затем немилосердно ссылают в Сибирь. Он не получает в этом случае причастия даже при последнем издыхании»[102].

Закон напоминает о святости креста, что «вдан от Христа християном крест на освящение и просвящение и на отгнание врагов видимых и невидимых, и того ради православным християном достоит святому кресту верою покланятися и истинною, и чистотою, и того честнаго креста целовати со страхом, и с трепетом, и с чистою совестию». При установлении санкции за ложное крестоцелование цитируются правила «святых отец», св. Василия и Льва Премудрого (Льва Философа), пророка Захария о том, что «всего злее преступати крестное целование» (ст. 10 гл. XIV СУ 1649).

По всем делам лица допрашиваются «по государеву крестному целованью пред образом божиим для того, чтобы они сказывали правду, как им стать на страшнем суде Христове» (ст. 173 гл. X СУ 1649). Крестьянин, который на суде «отцелуетца», а затем выяснится «что он крест поцелует не по правде» подлежит «жестокому наказанью» (ст. 27 гл. XI СУ 1649). П. Гуляев пишет, что клятвопреступником и ложным свидетелем считается тот «кто учинит клятву, присягу, или крестное целование в неправде и лживо». В зависимости от вины за это деяние предусматриваются суровые наказания вплоть до тюремного заключения, но «ежели кто в сердце, злости, или в пьянстве приличится в клятве, божбе и лже, тот должен принести явное покаяние Господу Богу при собрании людей»[103]. В этом случае реальное наказание смягчается, но виновного предостерегают о неизбежности сверхъестественного наказания: «гнев божий есть» (ст. 10 гл. XIV СУ 1649).

Вся надежда на правдивость показаний возлагается на «крестное целование», которое имеет решающее значение для установления истины при рассмотрении дела. «Отступление от присяги и целования креста или иконы „св. Богородицы" или иного „святого" образа считается самым тяжким преступлением»[104]. С целью реализации информационной функции законодатель обязывает судей делать выписки «из правил святых апостол и святых отец по всем судным делам» и проводить разъяснение той статьи о крестном целовании «истцам и ответчиком при многих людех вслух, чтобы про то всякие люди ведали, как про крестное целование в правилех святых апостол и святых отец написано» (ст. 10 гл. XIV СУ 1649).

Принесение клятвы-присяги при отправлении правосудия на Руси всегда имело священный характер и отождествлялось исключительно с религией. Исследуемый способ доказывания находит свое продолжение и в законодательстве петровских времен. Закон устанавливает, что один из способов доказывания в уголовном процессе «бывает чрез присягу, которая присяга очистительная называется» и эту «присягу очистительную надлежит всегда ответчику, а не челобитчику чинить» (ст. 1, 4 гл. V ч. 2 КИП 1715).

Нарушение присяги в виде лжеприсяги и лжесвидетельства законодатель квалифицирует как самостоятельный вид государственных преступлений, направленных против порядка осуществления правосудия. Руководством в этом опять же служат законы Синайские (Исх. 20, 16; Числ. 30, 3; Зах. 8, 17) и наставления Иисуса (Матф. 5, 33) и Павла (Ефес. 4, 25).

Именно эти религиозные положения служат источником общего закона – Указа от 21 февраля 1697 г.[105], на основании которого принимаются специальные документы военной юстиции, в том числе Артикул Воинский и «Краткое изображение процессов». Упомянутый Указ с целью искоренения «неправды и лукавства» (Преамбула) устанавливает процедуру приведения к присяге истца и ответчика в судебном процессе, в целом соответствующую библейской: «Клятва пред Господом да будет между обоими в том, что взявший не простер руки своей на собственность ближняго своего» (Исх. 22, 11). Присяга приносится не в суде, а в церкви. Приводит к ней не судья, а священник. По указу надлежит «приводить их к вере в соборной церкве Протопопу пред святым Евангелием по чиновной книге с великим прещением, и говорить Протопопом и претить истцом и ответчиком у крестоприводства накрепко, чтоб они, памятуя в себе страх Божий и праведный Его Суд, к крестному целованию приступали и целовали крест во всякой правде безо всякого душевредства, не желая себе каких либо маловременных прибытков, чтоб тою, неправдою они истцы и ответчики душ своих напрасно не губили» (ст. 8). В процессе проведения указанной процедуры «священник при этом обязан наставить присягающих, предупредить о большом грехе, который берет на свою душу клятвопреступник. Предполагалось, что все это должно психологически и морально воспрепятствовать ложной присяге»[106], т. е. только религиозное влияние способно реально установить правду-истину по делу. Клятвопреступники подлежали осуждению (1 Тим. 1, 10), и поэтому, упреждая наказание сверхъестественное, законодатель спешит своими средствами воспрепятствовать клятвопреступлению, определяя, что «за лживое крестное целование… казнь смертная» (ст. 9).

В петровские времена значение клятвы-присяги не умаляется, а, наоборот, повышается, в том числе находит реализацию при вступлении на государственную военную службу. По Артикулу Воинскому при призыве на военную службу новобранец произносит присягу: «Я (имя рек) обещаюсь всемогущим богом служить всепресветлейшему нашему царю государю верно и послушно, что в сих постановленных, також и впредь поставляемых воинских артикулах, что оные в себе содержати будут, все исполнять исправно» (Преамбула АВ 1715). В ней, как видим, учтено новозаветное положение о невозможности служить двум господам (Матф. 6, 24), но только царю «одному служи» (Лук. 4, 8) как законному посланнику Господа на земле. Исходя из этого, вполне понятно, почему нарушитель присяги конкретно именуется «нарушителем веры», которому определяется самое суровое наказание (арт. 98). Тем лицам «кто лживую присягу учинит, и в том явственным свидетельством обличен будет, оному надлежит два пальца, которыми он присягал, отсечь, а его послать на каторгу» (арт. 196). Суровость наказания и его членовредительно-регистрационный характер объясняется тем, что в лжеприсяге законодатель видел «подрыв веры в бога, так как при произнесении клятвы целовали крест и упоминали имя бога»[107]. В качестве дополнительного наказания лица, «которые найдены будут во лживой присяге, могут сверх других наказаний явным церковным покаянием наказаны быть» (арт. 198).

Клятвопреступники после изобличения отвергались обществом и причислялись к разряду порочных людей, которые были навсегда лишены права быть свидетелями (ст. 2 гл. III ч. 2 КИП 1715). Принесение присяги в уголовном процессе считается юридическим фактом, говорящим о признании лица свидетелем. Поэтому в обязанности судей входит предупреждение лжеприсяги: «ежели судья усмотрит, что ответчик преступление клятвы учинить намерен», то ему надлежит «оное дело передать воли Божией, и положитися в том весьма на Бога, пока впредь само не объявится» (ст. 10 гл. V ч. 2 КИП 1715). Эту отсылочную норму по праву можно считать религиозно-теоретическим обоснованием действий судьи при отправлении правосудия.

Наравне с ложной присягой подлежит наказанию и ложное свидетельство на суде: «А буде же кто свидетель скажет во свидетельстве лживо, и про то сыщется ж: и за то его ложное свидетельство казнить смертью ж» (ст. 10)[108]. В зависимости от тяжести вины подлежит наказанию и тот, «кто свидетеля к ложному свидетельству склонит». Причем этот подстрекатель в дальнейшем больше никогда не допускается в свидетели (ст. 17 гл. III ч. 2 КИП 1715). Кроме того, учитывая религиозный характер совершения лжеприсяги и лжесвидетельства, в дополнение к основным наказаниям виновный мог быть наказан церковным покаянием.

В системе доказательств этого периода законодатель определяет свидетельским показаниям второе место, присяге четвертое. С целью установления «сущей правды» по рассматриваемому делу всем свидетелям обязательно надлежит «присягать, понеже свидетелю, который присяги не учинил, верить не можно» (ст. 6–7 гл. III ч. 2 КИП 1715). Закон конкретно определяет круг лиц, которые не могут быть свидетелями, так как не являются «добрыми и беспорочными». Этот критерий сформулирован под непосредственным влиянием православия, и потому в их число входят: клятвопреступники, проклятые и исключенные из «Христианского собрания», не принимавшие «святаго причастия… и присяги», «которые межевые признаки тайно портят», «изгнанные их Государства», убийцы, прелюбодеи, разбойники, воры и другие категории преступников (ст. 2 гл. III ч. 2 КИП 1715).

На всех этапах своего развития уголовное судопроизводство не обходится без религиозной клятвы-присяги. Однако со временем применение этого института в процессуальных законах последовательно ограничивается. Советские законодатели при написании декрета об отделении церкви от государства не преминули отречься от религиозной процедуры, такой как клятва-присяга. Декрет провозглашал, что «религиозная клятва или присяга отменяется» (ст. 7)[109]. На основании положений этого декрета применительно к уголовному судопроизводству было установлено, что «принесение присяги свидетелями, экспертами и сторонами отменяется» (ст. 25)[110] и «присяга как доказательство не допускается» (ст. 24[111]; 57 УПК РСФСР 1923; 20 ОУС Союза 1924).

Отменив один религиозный институт клятвы-присяги, власти ничего не нашли лучшего, как заменить его другим, который тоже регулирует этот вопрос. Речь идет о заповеди: «Не послушествуй на друга твоего свидетельства ложна». Девятая заповедь запрещает показывать неправду на суде, «не послушествуй – не произноси (послух – свидетель); на друга твоего – на другого, на ближнего твоего; свидетельства ложна – неправильного, ложного свидетельства»[112]. Таким образом, во исполнение упомянутой заповеди законодатели записали, что «взамен этого свидетели и эксперты предупреждаются об общей ответственности за ложные показания» (ст. 25)[113]. Заведомо ложный донос и показание, данное свидетелем, экспертом или переводчиком при производстве дознания, следствия или судебного разбирательства по делу, объявляется уголовным преступлением. Закон строго карает лиц за совершение указанных деяний (ст. 177–179 УК РСФСР 1922; ст. 95 УК РСФСР 1926).

Советский законодатель сознает, что религиозная клятва-присяга служит важным атрибутом военного дела. Она является основой воинской дисциплины, эффективно противодействует совершению военнослужащими уголовных преступлений, в том числе против порядка несения военной службы. Адекватной замены институту присяги власть не находит, а просто переиначивает его и присваивает наименование «торжественное обещание». Оно произносится в случаях, предусмотренных законом. Так, по аналогии с формой религиозной присяги, которую давали военные чины царской армии, постановлением ВЦИК была установлена формула торжественного обещания при вступлении в «Рабочую и Крестьянскую армию»[114]. Цель этого торжественного обещания была схожа с целью религиозной присяги и заключалась в том, чтобы таким образом закрепить преданность Красной армии (ст. 1). В немногочисленных фразах этой формулы без труда угадываются библейские заповеди, перефразированные в духе «революционного закона». Так, например, воин обещал «как зеницу ока охранять народное и военное имущество от порчи и расхищения» (ст. 2), что непосредственно заимствовано из молитвы Давида об избавлении от врагов: «Храни меня, как зеницу ока; в тени крыл Твоих укрой меня» (Пс. 16, 8). Красноармейцу надлежало воздерживаться самому и «удерживать товарищей от всяких поступков, унижающих достоинство гражданина» (ст. 4). В первоначальном тексте обещания говорилось об обязанности удержания от «порочащих и унижающих» поступков. Именно так увещевал апостол свою братию: «…хорошего держитесь. Удерживайтесь от всякаго рода зла… и ваш дух и душа и тело во всей целости да сохранятся без порока…» (1 Фесс. 5, 21–23).

Во избежание действия соблазна и остерегаясь его влияния на несформировавшиеся умы военнослужащих, рекомендуется «все свои действия и мысли направлять к великой цели освобождения всех трудящихся» (ст. 4). При необходимости он обязан был «выступить на защиту Советской Республики от всяких опасностей и покушений со стороны всех ее врагов… за дело социализма и братства народов и не щадить ни своих сил, ни самой жизни» (ст. 5), что является по сути заповедью любви: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Иоан. 15, 13).

Религиозная присяга устанавливает двойную ответственность за ее нарушение на этом и том свете. Заключительная часть рабоче-крестьянского обещания построена как раз по этому принципу, определяя два наказания «если по злому умыслу» воин отступит от этого торжественного обещания. Во-первых, «уделом» отступившего от обещания воина становится «всеобщее презрение», которое ранее выражалось в каком-либо виде изгнания из общества. Во-вторых, вместо традиционной кары небесной нарушителя обещания «покарает… суровая рука революционного закона» (ст. 6).

Торжественное обещание просуществовало недолго, и в Конституции СССР 1936 г. (ст. 133) и Законе СССР от 1 сентября 1939 г. «О всеобщей воинской обязанности» (ст. 2) уже говорится о нарушении «присяги».

В 2012 г. заимствование этого института из религиозных источников еще раз подтвердили члены Общественной палаты, которые считают, что «призывникам определенных конфессий из-за религиозных убеждений тяжело произносить „клянусь"», в связи с чем «Министерству обороны России предлагается заменить данное слово словом „обязуюсь"»[115], т. е. вернуться к устоявшимся историческим понятиям.

Таким образом, на протяжении первых столетий становления уголовного процесса клятва-присяга, возникшая в религиозных недрах как торжественное обещание и подкрепленная упоминанием священных атрибутов христианской веры, находит свое воплощение в уголовно-процессуальной деятельности как основной вид доказательств. Для обеспечения гарантий судопроизводства законодатель устанавливает уголовно-правовой запрет, реализующий религиозные заповеди о недопустимости нарушения клятвы (Матф. 5, 33). Клятвенное обещание с применением уже светских атрибутов, таких как конституция, продолжает свое существование в современном правовом обществе. Без произнесения клятвы нельзя стать ни президентом государства, ни прокурором, ни судьей, ни судебным исполнителем, ни военным, и этот список можно было бы продолжить. Требование произнесения клятвы в немного измененном виде находит закрепление и при производстве процессуальных действий на этапе дознания, предварительного следствия и судебного разбирательства.

2.3. Доказывание по правилам суда Небесного

К третьему способу доказывания по законам Древней Руси относится небесный суд Божий. Главенствующее значение этого способа общепризнано. За отсутствием реальных доказательств с целью выяснения правоты участника той или иной стороны прибегают к испытанию раскаленным железом или водой, считая, что Бог косвенно укажет на правого или виноватого, который становится «орудием испытания воли Божией»[116], считает Н. Л. Дювернуа. С таким основанием для применения этого испытания соглашается М. Н. Тихомиров. В случае «отсутствия послухов при обвинении в убийстве дается испытание железом. Так же поступают при обвинении в краже, если не будет поличного (лиця), когда обвинение не может быть доказано»[117]. По мнению С. В. Юшкова, «процессуальное право в период варварского государства характеризовалось господством состязательного процесса и весьма крупным значением ордалий – „судов божиев"»[118].

Поименование суда «Небесным» прямо указывает на источник своего происхождения. Испытание железом, водой, огнем, а также поединок и другие разновидности ордалий[119] заложены анимистической религией и очистительной магией, установившими дуализм всего сущего на земле и процедуру очищения от скверны. На основании такого подхода практически у всех народов утверждается и господствует теория возмездия за греховную жизнь в виде небесного суда Божьего. Согласно этой теории, «есть на небесах Бог, открывающий тайны» (Дан. 2, 28) и лишь Ему «дано (право) знать тайны Царствия Небесного, а им (людям этого) не дано» (Матф. 13, 11). Признавая Его высшую компетенцию во всех вопросах, в том числе и в вопросах правосудия, безапелляционно принимается аксиома, определяющая, что только «Бог будет судить тайные дела человеков» (Рим. 2, 16), к которым, в частности, относятся все виды преступлений. Процесс установления виновности основан на религиозных положениях, согласно которым все тайное, потаенное и сокровенное сделается «явным» и известным, выйдет «наружу» (Марк. 4, 22; Лук. 8, 17), и тогда всем грешникам «видящий тайное, воздаст тебе явно» (Матф. 6: 4, 6, 18). Из этого следует, что результатом суда Небесного при осуществлении земного правосудия должен быть какой-либо знак, ниспосланный свыше и указывающий требуемое, т. е. виновность лица либо его непричастность к преступлению.

В случаях, связанных с нарушением какого-либо запрета, орудием очищения является процедура с применением воды. Во времена первобытной культуры «омовение водой сопровождает обыкновенно снятие табу», которое дополняется «произнесением священных формул и другими магическими церемониями». В результате этого вода, по представлению древних, становится волшебным средством, расколдовывающим «данный предмет от наложенного на него запрета»[120]. Церемониал очищения водой состоит в «освобождении себя от ритуальной скверны, вины против закона и нравственного греха… преимущественно путем погружения их в воду или окропления ею»[121].

Во всем христианском мире обряд крещения является внешним знаком христианского вероисповедания и заключается в крещении водой. Христианская религия унаследовала от язычества процедуру очищения святой водой человеческих душ, запятнанных грехами различной тяжести. Святая вода, по описанию Д. Флетчера, была «в таком же употреблении и уважении… что не только в сосудах святят воду, но во всех их реках однажды в год». Соблюдая эту традицию в Москве, духовенство вместе с царем и простолюдинами шли к реке, где делали большую прорубь во льду. Патриарх читал молитвы, «заклиная дьявола выйти из воды, а потом, бросив в нее соли и окурив ее ладаном, освящают таким образом воду во всей реке». На следующее утро все москвичи «чертят мелом кресты на всякой двери и на каждом окне для того, чтобы дьявол, изгнанный заклинаниями из воды, не влетел в их дома». После окончания церемонии люди набирают освященной воды, купаются в проруби и «то же самое повторяется епископами во всем государстве»[122].

Божественное происхождение водной стихии служит своеобразным правосудием – Божьим судом и применяется для установления виновности заподозренного в преступлении лица. С целью испытания и установления правды его погружают в воду. Священная водная стихия «отвергает нечестивого и принимает праведного, так что виновный плавает, а невинный тонет; этот судебный обряд составляет часть индусской книги законов Ману; в английском праве до начала XIII столетия он представлял легальное средство испытания лиц, обвиняемых в убийстве или грабеже»[123]. На Руси «при испытании водой подозреваемого бросали в воду: если он выживал (вода его не принимала), то тем самым подтверждалась его виновность»[124]. На практике устанавливаются и другие комбинированные способы водных ордалий. Соединение воды и огня, например, позволяет проводить испытание «с использованием кипящей воды, в которую опускали руку подозреваемого лица»[125].

Не только вода, но и жертвенный огонь в позднейших «огнепоклоннических» религиях (маздеизм, парсизм, иезидизм) «выступает как очистительная сила». Сама идея огненного очищения присутствует в самых различных формах буквально во всех религиях. Ее реализация происходит различными способами, например в виде огонька свечи или лампады перед иконой. Адский обычай «средневековой инквизиции сжигать „еретиков" живыми якобы для очищения их от ереси» и добровольное «самосожжение фанатиков в русском старообрядчестве»[126] преследуют эту же цель. Даже в ночь на Иванов день «прыгание чрез зажженные костры имело значение очищения»[127].

Священный огонь постоянно горел у ног идола Перуна в Киеве, и дежурившие язычники не давали ему потухнуть. Если огонь все-таки потухал, то для его добывания употреблялся древний способ сверления деревянной доски. Суеверное добывание очистительного огня путем трения просуществовало долго, и даже в Европе «верующие находили себя вынужденными добывать „живой огонь", при помощи которого, во время скотского падежа, крестьяне во многих странах зажигали костры, чтобы прогонять через них лошадей и скот для спасения их от чумы. Этот обряд, унаследованный от религии, предшествовавшей христианским временам, требует нового огня, добытого по способу дикарей путем трения, а не обыкновенного огня с домашнего очага»[128].

Огонь в качестве магического очистительного средства «из потусторонней области» процедуры очищения «перекочевал в посюстороннюю, когда средневековая церковь сделала смерть на костре специфическим наказанием за еретичество»[129]. За совершение поджога на основании принципа талиона Эклога устанавливает вполне определенное рекомендуемое наказание в виде «сожжения поджигателей»[130]. Процедура исполнения наказания в виде смертной казни на костре, именуемая «огненным крещением», известна древнерусскому уголовному закону. По мнению Грекова, «„Поток и разграбление" Русской Правды в Полицком статуте раскрываются достаточно конкретно. Наказание это состоит в сожжении или разрушении дома, где жил преступник, и в изгнании его самого из Полицы»[131]. Соборное Уложение 1649 г. квалифицирует похищение освященных предметов из церкви как святотатство. За его совершение закон устанавливает «церковных татей казнить смертью же безо всякаго милосердия» (ст. 14 гл. XXI) и производить казнь путем сожжения.

О случаях широкого применения в древней судебной практике испытания железом писали многие исследователи древнерусских памятников. Так, Эверс, комментируя ст. 21 ПР ПР, указывает, что «Правда железо, без сомнения, означает испытание железом, известное под именем суда небесного». Он находит это «обыкновение» у древних скандинавов «и между всеми прочими грубыми народами, и притом совершенно различными по происхождению, так что нельзя полагать, чтобы руссы заимствовали от того или другого народа». Первое упоминание о нем автор находит «в Софокловой Антигоне, ст. 264, где страж в доказательство своей невинности говорит царю Креону:

Готовы разженно взять мы железо,

Пройти сквозь огонь и клясться богами,

Что мы невиновны, и даже не знаем,

Кто предпринял и кто сие сделал (с. 419–420)»[132].

Действительно в драме Софокла «Антигона», написанной в 442 г. до н. э., страж перечисляет все основные виды доказательств. Он готов свидетельствовать «и бога в клятве свидетелем призвать, что он невинен», а также «раскаленное держать»[133], но вывод Эверса о первом упоминании суда Небесного не верен. Задолго до описываемых событий первобытный анимизм выработал теорию воздаяния, суть которой состоит в справедливом воздаянии за прожитую земную жизнь и возмездии за греховную. Именно ей свою судьбу доверяет решить герой драмы, считая это высшим проявлением правосудия.

Погодин по поводу происхождения суда небесного высказывает предположение, что «институт испытания железом перешел к нам из Скандинавии». В подтверждение своих слов он ссылается на «древние шведские законы», по которым «все сомнительные дела должны быть решены железом и судом божиим. Кого огонь не сожжет, тот невиновен; кого сожжет, тот преступник (Иссл., т. III, с. 381)»[134]. Это мнение разделяет Владимирский-Буданов и считает, что «за неимением свидетелей по обвинению в смертоубийстве прямо назначается высший суд божий – железо, минуя низшие: роту (присягу) и воду»[135].

Сергеевич констатирует, что ордалии были для обвиняемого «обязательны» и он «должен был доказать свою правоту испытанием водою или раскаленным железом». Автор исследования по древней истории русского права возражает тем, кто утверждал, что «в древности доказательства имели безусловное значение». Он приводит ряд случаев, когда, «несмотря на доказательства, представленные истцом, ответчик не признает себя виновным и прибегает „к божьему суду"». Статьи 81 и 82 Троицкого списка «допускают испытание железом в том случае, когда против обвиняемого есть свидетельство не только холопа, но и свободных людей. В случае благоприятного исхода испытания обвинение отпадает. Против обвиняемого говорит истец, против него же говорит его холоп или свободные люди, но обвиняемый не признает себя виновным; прибегают к суду Божьему, в форме испытания железом, и дело решают на основании результата этого испытания»[136].

При анализе древнерусской системы доказательств Дювернуа признает, что формальные доказательства в виде «народного способа узнавать правду» имеют место в законах и на практике. Это относится и к Правде Русской, и к договору смоленского князя с Ригой, где «видно и железо горячее и поле, как средства решения тяжб». По его мнению, испытания относятся к дополнительному виду доказательств и применяются в известной последовательности, «от более сильных испытаний до менее сильных. В делах большей ценности – железо, меньшей – вода, наконец, последнее место принадлежит присяге». «Особенно часто суд должен был обращаться к этому средству узнать правду там, где право не ясно». Не обременяя себя исследованием обстоятельств дела и рассмотрением доказательств, «судьи отсылали к железу, воде, роте, жребию. То право есть лучшее в их глазах, за чье право стоят темные силы случая, или кому содействует Промысл»[137].

Об универсальном характере этого вида доказательства свидетельствует историк, по словам которого «древние Россияне, подобно другим народам, употребляли железо и воду для изобличения преступников»[138]. Обыкновение, известное в мире «под именем суда Небесного», заключается в том, что «обвиняемый брал в голую руку железо раскаленное или вынимал ею кольцо из кипятка: после чего судьям надлежало обвязать и запечатать оную. Ежели через три дня не оставалось язвы или знака на коже, то невиновность была доказана»[139]. Н. М. Карамзин прямо признает то существенное влияние, которое оказывает религия на всю систему отправления уголовного правосудия на протяжении всего древнерусского периода. Влияние выражается в воплощении религиозных идей и правил, даже таких «безрассудных и жестоких», что «ум здравый и самая Вера истинная долго не могли истребить сего устава языческих времен». Потому-то «и Христианские Пастыри торжественно освящали железо и воду для испытания добродетели или злодейства не только простых граждан, но и самых Государей в случае клеветы или важного подозрения. Народ думал, что Богу легко сделать чудо для спасения невинного; но хитрость судей пристрастных могла обманывать зрителей и спасать виновных»[140].

Согласно положениям Правды Русской, действительно в уголовном судопроизводстве долгое время применяются нормы, предусматривающие процедуры изобличения преступников и проверки их показаний «железом», водой или принесением религиозной присяги (ст. 22, 85 ПР ПР). В случае отсутствия свидетелей при обвинении в убийстве сам истец доказывает свою правоту испытанием – раскаленным железом: «правду железо» (ст. 21 ПР ПР). Испытание раскаленным железом и водой производится даже против воли подозреваемого в убийстве или краже («из неволи»). Его цель – подтвердить обвинение, падавшее на такого человека в случае, если его «добрую волю» никто не хотел свидетельствовать (ст. 21–22 ПР ПР I ТС).

От правильности испытания железом и его результатов зависит существо приговора. Если «ответчик по испытании явится прав» (ст. 87 ПР ПР), то значит невиновен, а если прошедший «чрез испытание железа явится виновен, то истец получает с него свой иск, а ежели явится невинен, то лишается своего иска, и сверх того платит ответчику за претерпение испытания гривну, понеже по холопьему показанию вызвал его на испытание» (ст. 85 ПР ПР). Отдельной нормой была установлена пошлина в казну в размере 40 кун за испытание правды раскаленным железом (ст. 86 ПР ПР).

Для древнего правосудия важна процедура проведения такого суда, хотя единообразно ее невозможно было провести. Главное заключается в том, что действие обряда направлено непосредственно на тело подозреваемого, а в ответной реакции испытуемого и его органов заключается ответ о результатах «скверны», т. е. виновности. Если процедура устанавливала вину, то от нее необходимо было «очиститься», т. е. понести уголовное наказание.

О всеобщем характере ордалий пишет П. Гуляев, справедливо указывая, что «испытание железом и водою существовало не только в России, но и во всей Европе»[141]. Его слова находят подтверждение в нормах уголовного законодательства варварского периода. Процедура испытания по Салической правде заключается в следующем: «Если кто из свободных подвергнется обвинению в воровстве и при испытании сожжет себе руку, то он повинен понести наказание за преступление, в котором его обвиняют» (§ 4 кап. IV СП). Правда Инэ устанавливает, что признание «виновным котлом (т. е. божьим судом – ордалией)» в совершении кражи влекло отрубание руки или ноги (ст. 37 ПИ). У латгалов, куршей, земгалов и селов в случае рецидива и совершении кражи в третий раз проводится испытание. При этом обвиняемый должен «дотронуться до раскаленного железа, [если] он хочет оправдаться» (ст. 16 ЛПП) или нести «раскаленное железо» (ст. 15 КП). Обязательный характер испытание «раскаленным железом» имеет, если «(задержанный) будет обвинен, [но] не согласится [признать свою вину]» (ст. 25 ЛПП). По кодексу права крестьян Сааре-Ляэнеского епископства лицо, подозреваемое в убийстве, «может избежать [казни] только [несением раскаленного] железа (гл. 3–4 ЭП).

Наиболее подробно процедуру суда Божьего в виде испытания железом и водой описывает Польская правда. Если судья, рассматривающий дело, определяет биться ответчику, не представившему своих свидетелей, а «тот заявляет, что не может биться, и каким-либо образом докажет эту невозможность, тогда он должен нести железо (подвергаться испытанию железом)». Проведение данного испытания возможно двумя способами: «один таков, что кладут (куски) железа один от другого на расстоянии одного шага, не очень далеко, но так, чтобы обыкновенный человек мог по ним шагать. Должен быть сделан один (шаг) до первого железа, от которого дальше должен шагать по железу так, чтобы мог сделать три шага. (Куски) железа должны быть сделаны такими, как стопа человека от пятки до середины ноги. Если кто обожжется, тогда он побежден (обвинен). Если также на железо не наступит, или шаг не надлежаще сделает, то тогда равным образом считается побежденным. Надлежит, однако, ему рану обвязать воском вплоть до третьего дня и человеку тщательно сделать перевязку, а затем рассмотреть, обожжен ли или нет. Того, кто по железу так должен шагать, должны провожать два человека и научить его, как дальше должен ступать по железу, чтобы сделал это в надлежащее время и не промахнулся». Другой способ испытания заключается в том, что «кладут железо на камень или на железо с пустым местом под низом, чтобы там человек его мог ухватить и пронести то раскаленное железо три шага. Если он его бросит, то этим убеждает в том, в чем его обвиняют. Это же и в том случае, если обожжет себе руку. Руку надлежит ему перевязать, как сказано выше». И в заключение статьи польский законодатель требует, чтобы «те (куски) железа, которые положены как по первому, так и по второму обычаю, должны быть раскалены докрасна» (ст. XXIV ПП).

Испытание водой производится по менее тяжким преступлениям, и «судьи неохотно назначают испытание в воде по более важным делам». Процедура испытания такова, что «если кого-нибудь обвиняют, то судья повелевает ему отвечать, а тот заявляет, что он невиновен; тогда судья спрашивает его, есть ли у него свидетели. Если он скажет, что их не имеет, а судья хочет разрешить дело в этот же день, то он выносит решение, чтобы обвиняемого опустили в воду». Обвиняемого сажают так, чтобы «его руки были связаны с голенями». Затем втыкают «бревно между коленями и плечами так, чтобы ни руками ни ногами не мог спасаться. Кроме того, ему (надлежит) сделать значок на голове, по которому можно было узнать, тонет ли человек или плывет. Также нужно обвязать его веревкой вокруг живота, чтобы можно было его вытащить, если бы тонул. Если тогда не погрузится, но выплывет над водой, то этим доказывается то, в чем его обвиняют» (ст. XXV ПП).

В приведенных нормах, между прочим, приводится объяснение, отчего данные испытания именуются судом Небесным. Оттого, что куски железа, раскаленные докрасна, «священник должен благословить крестом», а перед испытанием водой «священник» должен окропить «воду святой водой» (ст. XXIV, XXV ПП).

В древности ордалии являются официальной формой правосудия. Самоуправное их проведение не допускается. Салическая правда карает нарушителя, и тот «кто вызовет другого на испытание горячей водой помимо повеления короля, повинен уплатить 600 ден., что составляет 15 сол.» (кап. VI СП).

Несовершенство такого доказательства отмечал А. А. Зимин, подчеркивая, что «вряд ли находились такие желающие утонуть, вместо того чтобы, выплыв, заплатить штраф»[142].

Кроме воды и огня к суду небесному относится и поединок. Он представляет собой вооруженные состязания перед лицом суда – «поля», которые основаны на равенстве всех «перед богом». Представляется, что таким образом Всевышний помогает людям рассмотреть их уголовные обиды и установить правду. Поражение на «поле» является бесспорным доказательством вины, а победа означает выигрыш судебного спора. По воззрению верующих людей, «бегство от „суда божьего"» расценивается «как святотатство»[143].

Свидетелем отправления этой судебной процедуры в языческий период истории нашего отечества был Ибн Руст. Незадолго до принятия Русью христианства он писал про руссов: «И если один из них возбудит дело против другого, то зовет его на суд к царю, перед которым (они) и препираются. Когда же царь произнес приговор, исполняется то, что он велит. Если же обе стороны недовольны приговором царя, то по его приказанию дело решается оружием (мечами) и чей из мечей острее, тот и побеждает. На этот поединок родственники (обеих сторон) приходят вооруженные и становятся. Затем соперники вступают в бой, и кто одолеет противника, выигрывает дело»[144].

По описанию С. Герберштейна, которое впоследствии приводит и Н. М. Карамзин, порядок разрешения спора следующий: «Если истец приводит свидетелей, то спрашивают обе стороны, желают ли они положиться на их слова. На это обычно отвечают: „Пусть свидетели будут выслушаны по справедливости и обычаю". Если они свидетельствуют против обвиняемого, то обвиняемый немедленно вступается и возражает против свидетельств и самих лиц, говоря: „Требую назначить мне присягу, вручаю себя правосудию божию и требую поля и поединка". И таким образом, им, по отечественному обычаю, назначается поединок»[145].

Именно так определяет истину и назначает наказание Белозерский закон: «А побъются на поле, и наместники велят на виноватом истцовое доправить (взять с ответчика все, что требовал истец), то на себя велят взять противень против истцового (столько же, сколько истец), а тиунам и доводчикам – все их пошлины» (ст. 9 БУГ). По толкованию И. Д. Беляева, «если поединок состоялся, то побежденный платил полный иск истцу и противень против иска наместнику в раздел с тиуном и доводчиком за все пошлины»[146].

По нормам Польской правды истец может доказать свою невиновность показаниями свидетелей, и «тогда он освобождается от обвинения». Однако если «истец, приняв сперва свидетелей, впоследствии обвиняет их в том, что они все или некоторые из них куплены, то он должен при этом заявить: „свидетели куплены, я их не хочу и буду биться". Тогда тот, которого истец обвинил, должен с ним биться» (ст. V). В польском феодальном государстве при разрешении тяжких преступлений предпочтение отдается поединку. При совершении убийства, если «село обвиняет в убийстве какой-нибудь род, а род этот утверждает, что он неповинен, то этот род должен снять с себя вину полем (поединком)». Аналогичную процедуру закон устанавливает, если «семья возлагает вину за убийство на какого-либо человека, а он называет себя невиновным, тогда он должен биться (на поединке)… Если при этом испытании он окажется побежденным, тогда должен заплатить за голову» (ст. VIII). В случае отсутствия свидетелей у ответчика и непризнания своей вины по приказанию судьи, рассматривающего дело, назначается поединок. Если ответчик заявит, что «охотно будет биться, тогда ему дается срок 14 дней. Но если обе стороны хотят биться сразу, то судья им это разрешает. Если они оба кметы, то они бьются дубинами, но если кмет жалуется на рыцаря, тогда должны биться мечами. Если же рыцарь обвинит кмета, тогда должен биться дубиной». При проведении поединка соблюдаются меры безопасности, в том числе «надлежит обсыпать голову пеплом так, чтобы волосы были полны пепла, насколько он может в них держаться; и это для того, чтобы кровь задерживалась в пепле, если бы (ему) угодили в голову, и не поплыла ему в глаза и из-за этого мешала бы ему в борьбе». Кроме того, «каждый из борющихся также может иметь щит и подушку под плечом, чтобы легче было носить щит; и каждый может иметь дубину. Если она у него упадет, то приказывает, чтобы ему ее снова подали; и так бьются далее до той поры, пока один из них сам признает себя побежденным или будет таковым признан» (ст. XXIII).

Тяжким преступлением по Польской правде считается измена Родине. Обвиняемый «в измене государству» и побежденный в поединке подлежит древнерелигиозному наказанию – побиванию камнями. Однако такой вердикт суда не окончателен и изменнику могут разрешить «оправдаться в обвинении об измене» присягой (ст. XXIII).

В кодексе права латгалов описан случай, который разрешает судьбу человека, если он причинил смерть по неосторожности: «Если кто-либо будет убит [в поединке] на игрищах [и убивший] докажет [отсутствие злого умысла] клятвой, [то дело решается] без участия судьи и он (убивший) [договаривается] с родственниками [убитого] и платит родственникам возмещение [за убийство] (ст. 8). Представляется, что при данных обстоятельствах убийство одного из участников поединка расценивается как «промысел Божий» и, следовательно, вмешательство светского правосудия недопустимо.

Аламаннская правда как вид доказательства признает судебный поединок. Таким законным путем разрешается спор о виновности лица и тому, «кому вменяется преступление», принадлежит право «с обнаженным мечом против другого оправдаться» (ст. 44 АП).

Без сомнения, «поле» являлось «одним из пережитков старых форм судопроизводства», который новая религия не в состоянии сразу отменить, но и оставить эту процедуру без законодательного регулирования было невозможно. Поэтому в Судебник 1550 г. уже были включены статьи, которые не знают прецедента в более ранних памятниках русского права и представляют собой развернутый комментарий к правилам судебного поединка (ст. 13, 14, 17). «Дошедшие до нас судные списки конца XV – начала XVI в. показывают, что правительственные судьи стремились, несмотря на желание сторон, помешать судебному поединку и разрешить дело при помощи иных доказательств». Закон вводит ограничения и устанавливает «строгие правила проведения „поля"… применяя его как вид доказательства» лишь при рассмотрении наиболее опасных преступлений «в пожеге, или в душегубстве, или в разбое, или в татьбе»[147].

При проведении поединка декларируется равенство сражающихся сторон. Такой подход характерен для установления истины в языческую эпоху, когда основным правилом являлось лишь фактическое равенство сторон и ничего более. Нормы русских кодексов пытаются соблюсти эту справедливость. Они провозглашают формальное требование «равенства в физических силах» и не принимают во внимание принадлежность тяжущихся «к той или иной социальной категории»[148]. Закон однозначно устанавливает: «бой бойщикам давати ровен» (ст. 18 Суд. 1589 ПР).

Поединок как способ доказательства виновности и высшего правосудия постепенно изживает сам себя. Это происходит отчасти под влиянием новозаветного милосердия и церковного давления, отчасти путем дискредитации своей роли как суда Небесного. Последнее обстоятельство наглядно отображается в польском праве, когда утверждаются нормы, по которым возможно замещение сторон состязания. Так, «если князь обвиняет кого-нибудь в каком-либо преступлении, и этот должен биться (на поединке), тогда князь приказывает биться с ним кому-нибудь из своих людей, как захочет указать, или зависимому или тоже свободному». Аналогичное правило разрешает землевладельцу поступать так в споре со своим кметом и «он может приказать кому-либо из своих кметов или другому человеку, чтобы он за него бился, если ему не нравится самому биться со своим кметом» (ст. XXIII ПП).

Аналогичная ситуация начинает господствовать и в русской судебной практике. По свидетельству исследователей, «убедительным примером вырождения института „суда божьего"» служит то обстоятельство, что «бой перед лицом суда, призванный удостоверить правоту спорящих, ведется наемными руками, то есть полностью утрачивается религиозно-нравственная подоплека „поля" „за правым сила" (независимо от его физического состояния)»[149].

Стремление духовенства привести процедуры отправления правосудия в соответствие с христианскими положениями и не допускать душегубства приводит к ограничению судебных поединков. Так, «в 1410 году митрополит Фотий писал новгородскому духовенству, чтобы священники не причащали идущих на поле и не хоронили убитых. Убивший своего противника рассматривался как душегубец; священник, причастивший или отпевший участника поля, лишался сана»[150]. Поединок как способ установления истины глубоко укоренился в русском праве и не сразу был изжит. И через два столетия после указаний митрополита уголовный закон по-прежнему устанавливает процедуру его проведения ((2). 9 – (2). 14 Суд. 1606).

Идейным содержанием христианства одухотворены процессуальные действия по установлению виновности не только россиян, но и иностранцев, находящихся в России. Так, чужеземец, являющийся ответчиком, с целью удостоверения своих показаний по тяжбе мог «отцеловаться», «что в том не виноват». В случае признания факта совершенного преступления он «у креста положит чего на нем ищут», т. е. вернет оспариваемое или похищенное имущество, а «истец поцеловав крест, да возмет» (ст. 58 Суд. 1497; 27 Суд. 1550; 74 Суд. 1589 ПР). По мнению исследователей, «основным видом доказательств в этих случаях устанавливалась присяга – крестное целование», что объяснялось, вероятно, «своеобразием правовых и религиозных воззрений иностранцев», в результате чего им трудно было найти свидетелей[151]. Об этом, в частности, говорится в Помезанской правде в статье «О жалобе на чужеземцев»: «Если бедный чужеземец предстанет перед судом и на него будет жалоба в каком-либо деле, в котором он должен оправдаться с помощью честных людей, и тех людей или свидетелей не может достать, то он должен оправдаться так, как ему будет положено, [присягая] своей собственной рукой на святых» (ст. 60). По другой версии, после убийства на поединке литовцем одного сильного русского бойца грозный князь «запретил судные поединки между своими и чужестранцами: ибо последние, зная превосходную силу Россиян, одолевали их всегда хитростию»[152].

Древняя процедура судебного поединка с применением оружия и участием волхвов и чародеев, по свидетельству С. Герберштейна, употреблялась вплоть до XVII в. Если обвиняемый в совершении «воровства, грабежа или человекоубийства… отвергает взводимое на него преступление», то он на суде отдает себя во власть божественного правосудия: «Требую, чтобы мне назначена была присяга и вверяю себя Божией правде, требую поля и поединка». При поединке употреблялось «какое угодно оружие», обычно «пика, топор и в руке какое-то железо, в роде кинжала, но острое с обоих концов; они так проворно употребляют его одною рукой, что оно не затрудняет их ни в какой схватке и не выпадает из рук… Начинают бой сперва пикою, потом употребляют в дело другое оружие»[153].

Во время своего правления императрица Екатерина II усматривает негативное действие такого способа разрешения споров и рекомендует пресекать лиц, склонных разрешать конфликт путем поединка. Так, следует «наказывать наступателя, сиречь того, кто подает случай к поединку, а невиноватым объявить принужденного защищать честь свою» (ст. 234 НЕ). Многолетняя борьба русского духовенства по искоренению поединков увенчалась успехом лишь 21 апреля 1787 г., когда манифестом Екатерины II было запрещено «выходить на драку или поединок» (ст. 4). Если кто ослушается и вызовет другого на поединок, «то судить его аки ослушника закона» (ст. 48).

К разновидности суда небесного относится и способ установления виновности человека путем гадательного приема – жребия, основанного на древнерелигиозной мантике [154]. По свидетельству Дювернуа, «это был весьма распространенный способ решения спорных вопросов и на суде, как и вообще в спорах к жребию обращались нередко»[155]. Общеизвестен случай выбора по жребию человеческой жертвы, о котором повествует летописец под 983 г. После победы над ятвягами князь Владимир «пошел к Киеву, принося жертвы кумирам с людьми своими. И сказали старцы и бояре: „Бросим жребий на отроков и девиц, на кого падет он, того и зарежем в жертву богам"». Летописец не описывает, каким способом происходило гадание, а лишь указывает его результат: «пал жребий, по зависти дьявола» на прекрасного юношу-варяга, исповедующего христианскую веру. Посланные к его отцу люди сказали: «На сына-де твоего пал жребий, избрали его себе боги, чтобы мы принесли жертву богам». Планируемое ритуальное жертвоприношение по жребию не состоялось, потому что отец не выдал сына, за что «невежды и нехристи» убили их обоих[156].

В язычестве обычай «приносить в жертву богам людей» у русских славян являлся умилостивительной жертвой и был «общ всем народам». При «каких-нибудь общественных бедствиях думали, что божество гневается за чьи-нибудь грехи, и потому искали преступника, которого и приносили в умилостивительную жертву». Как правило, «приносили обыкновенно в жертву богам пленников», потому что по господствующему в языческий период мнению именно «побежденный есть грешник, разгневавший божество», а потому «в жертву приносились обыкновенно взятые в плен неприятели». По мнению С. Соловьева, в Средневековье этот языческий обычай трансформировался в уголовное наказание – «сожигать еретиков»[157].

Испытание жребием по Салической правде применяется к церковным, королевским и иным рабам, обвиненным в воровстве. Господин такого раба должен представить его в судебное заседание, и если возникают сомнения в виновности, то «пусть подвергнется испытанию жребием». Раб, вытянувший «дурной жребий», считается виновным и получает 300 ударов, а господин платит за него штраф 3 сол. (кап. IV).

Мирный договор русского князя с немцами предусматривает установление виновности путем совершения «жеребее», т. е. жребия. Таким способом определяется выигравший тяжбу, который получает «свою правду»[158], т. е. применительно к уголовно-правовому деянию считается оправданным. В другом мирном договоре Новгорода с немецкими городами и Готландом (1270 г.) истина устанавливается по тем же древнерелигиозным процедурам. Их основой является мантика и «в случае, когда двое, именно Немец и Новгородец, должны представить свидетелей, и оба представят в свидетели одно и то же лицо, то таковому должно верить. Но, если поссорятся и не представят одного и того же свидетеля, то они должны бросить жребий, и чей жребий выпадет, на стороне его свидетеля и право» (ст. XIX)[159].

Подобный гадательный способ установления самого виновного из всех виноватых позднее стал именоваться децимацией. Выявленное таким образом лицо подлежало наказанию. Употребление децимации хотя и не часто, но все-таки имело место в законодательной деятельности по осуществлению уголовного правосудия. Так, в случае ведения переговоров с неприятелем о сдаче крепости надлежало «из рядовых всегда десятаго по жеребью повесить, прочих же жестоко шпицрутенами наказать, и вне обоза поставить, пока они от того порока очистятся» (арт. 117 АВ 1715). Оставление крепости противнику «без крайней нужды» каралось аналогично, и рядовые были принуждены «без знамен вне обоза стоять и от того порока очиститься… пока оные свое погрешение и боязливость храбрыми делами паки направят» (арт. 118, 119 АВ 1715). Смертная казнь по жребию устанавливается Указом от 19 января 1705 г. Он предписывает «вешать одного из трех дезертиров, а двух остальных бить кнутом и ссылать на вечную каторгу. Добровольно явившихся беглецов по указам от 18 февраля и 4 июля 1705 г. (ПСЗ, т. IV, № 2031) ссылали на каторгу на 5 лет и потом возвращали в полки. Указом 24 августа того же года приказано вешать только „заводчиков", а если их нет, то каждого десятого, остальных бить кнутом и оставлять в полку»[160]. Закон предусматривает, что массовое бегство с поля боя, измена, сдача корабля караются по принципу децимации повешением каждого десятого виновного (арт. 97, 117 АВ 1715; ст. 73 гл. X кн. V МУ 1720), однако в сохранившихся документах той поры «нет доказательств реального применения децимации»[161].

Суд Небесный как главный вид доказательств в уголовном процессе просуществовал несколько веков, затем он был признан анахронизмом и больше в законодательстве не упоминается.

Глава ІІІ

Гарантии уголовного судопроизводства

Общая и частная превенция. Индивидуальный подход к назначению наказания, а также общая и частная превенция авторами Стоглава излагаются словами апостола Павла, который рекомендовал: «Скоро ни на кого руки не возлагай. Запрети, умоли, обличи. Согрешающаго же пред всеми обличи, да и прочий страх имут» (гл. 50, 69). Дифференциация наказания в зависимости от опасности преступления заключается в том, чтобы «святители тех попов и дьяконов о их безчинстве духовно наказывают с великим запрещением: овому духовное наказание, овому страх, иному же отлучение по священным правилом» и, наконец, отличающиеся своим бесчинством «предани будут церковному суду» (гл. 34).

Преступления против правосудия в виде фальсификации протокола судебного следствия, незаконного осуждения, получения взяток, волокиты дел совершали и церковные чиновники, которые обязаны были записывать показания лиц в процессе «слово в слово». Если кто из них «список оболживит», т. е. перепишет или переделает, исказив «божию правду», то «тем всем судьям быти от царя в великой опале» (гл. 68). Они возвращали взятое «втрое по цареву Судебнику», т. е. в тройном размере, и лишались должности (ст. 3 Суд. 1550, гл. 69 СГ 1551). Если во взяточничестве и неправосудии был виноват весь состав суда, то каждый из его членов подвергался тому же наказанию, чтобы «протчии страх примут таковая не творити» (гл. 69).

Заключение

Анализ источников древнерусского законодательства, прежде всего Договоров, Правды и Уставов князей позволяет сделать вывод о том, что светское и церковное древнерусское уголовное законодательство было в значительной степени заимствовано из религиозных источников, являлось как бы «снимком» тех заповедей и канонов, которые регулировали уголовно-правовые отношения.

Вместе с тем есть основания полагать, что изначально восприняв христианское учение о преступлении и наказании, российское законодательство на протяжении следующих веков никогда не считало этот институт основным в борьбе с преступностью. Наказание за уголовное преступление считалось крайней и исключительной мерой воздействия на преступников в рамках христианско-справедливого и гуманного отношения к осужденному.

Церковные памятники представляют собой, с одной стороны, извлечение из греческого Номоканона и входивших в состав его законов Моисеевых, а с другой – опыт русского самостоятельного законодательства, согласованного с духом христианской религии.

Изучение древнейших источников права убедительно свидетельствует о том, что наибольшая часть уголовных положений древних уставов князей составлена на основании библейских заповедей, входивших в состав Номоканона. Ряд постановлений этих уставов прямо направлены на искоренение в Древней Руси всех остатков ранних форм религии и утверждение православной веры. Новый юридический быт, основанный на христианских началах, влияет на криминализацию деяний в смежных отраслях, которые мыслятся законодателю не отделимыми от уголовных преступлений. Объявляются наказуемыми деяния в семейной, наследственной и торговой сфере, которые, по-видимому, прежде не считались преступлениями и не преследовались в судебном порядке.

В значительной мере прослеживается также последовательность и преемственность развивающегося законодательства. Для многих законодательных актов основой являются религиозные нормы, законы первых князей, действующие на всей крещеной Земле Русской.

Церковное и светское нормотворчество было взаимосвязано и обогащалось взаимно. Причем целый ряд преступлений подлежал совместному ведению церковного и светского суда, которые совместно определяли виновность, назначали наказание и определяли порядок его исполнения.

Не случайно Н. С. Суворов писал: «Высшею церковною, следовательно, и законодательною властью в Древней Церкви, с тех пор как сделалось возможным установление общецерковного, обязательного для всех христианских общин законодательства, были римские христианские императоры, которые или созывали соборы епископов, или непосредственно издавали законы по делам Церкви»[162]. Говоря о Русской церкви, Суворов склонялся даже к мысли о «невозможности существования русского православия без самодержавного царя»[163].

Содержание первых источников российского законодательства позволяет сделать вывод о том, что в них проявляется государственно-общественный характер норм уголовного и уголовно-процессуального права. Из смысла этих норм усматривается воля законодателя к защите и недопущению нанесения вреда своим подвластным, а также к интересам общества и государства. Этот исторический опыт весьма поучителен и в настоящее время.

Приложение 1

ПРАВДА РОСЬКАЯ

(Краткая редакция)

1. Убьеть муж мужа[164], то мьстить брату брата, или сынови отца, любо отцю сына, или братучаду, любо сестрину сынови; аще не будеть кто мьстя, то 40 гривенъ за голову[165]; аще будеть русинъ[166], любо гридинъ[167], любо купчина, любо ябетникъ[168], любо мечникъ[169], аще изъгои[170] будеть, любо словенинъ, то 40 гривенъ положити за нь.

2. Или будеть кровавъ или синь надъраженъ, то не искати ему видока человѣку тому; аще не будеть на немъ знамениа никоторагоже, то ли приидеть видокъ; аще ли не можеть, ту тому конець; оже ли себе не можеть мьстити, то взяти ему за обиду 3 гривнѣ, а лѣтцю мъзда[171].

3. Аще ли кто кого ударить батогомъ, любо жердью, любо пястью, или чашею, или рогомъ, или тылеснию[172], то 12 гривнѣ; аще сего не постигнуть, то платити ему, то ту конець.

4. Аще утнеть мечемъ, а не вынемъ его, любо рукоятью, то 12 гривнѣ за обиду.

5. Оже ли утнеть руку, и отпадеть рука любо усохнеть, то 40 гривенъ.

6. Аще будеть нога цѣла или начьнеть храмати, тогда чада смирять[173].

7. Аще ли персть утнеть которыи любо, 3 гривны за обиду.

8. А во усѣ 12 гривнѣ, а въ бородѣ 12 гривнѣ.

9. Оже ли кто вынезь мечь, а не тнеть, то тъи гривну положить.

10. Аще ли ринеть мужь мужа любо от себе любо к собѣ, 3 гривнѣ, а видока два выведеть; или будеть варягъ[174] или колбягъ[175], то на роту[176].

11. Аще ли челядинъ[177] съкрыется любо у варяга, любо у кольбяга[178], а его за три дни не выведуть, а познають и въ третий день, то изымати ему свои челядинъ, а 3 гривнѣ за обиду.

12. Аще кто поѣдеть на чюжемъ конѣ, не прошавъ его, то положити 3 гривнѣ.

13. Аще поиметь кто чюжь конь, любо оружие, любо портъ, а познаеть въ своемь миру[179], то взяти ему свое, а 3 гривнѣ за обиду.

14. Аще познаеть кто, не емлеть его, то не рци ему: «Мое», нъ рци ему тако[180]: «Поиди на сводъ[181], гдѣ еси взялъ»; или не поидеть, то поручника за пять днии.

15. Аже гдѣ възыщеть на друзѣ проче, а он ся запирати почнеть, то ити ему на изводъ[182] пред 12 человѣка; да аще будеть обидя не вдалъ будеть, достоино ему свои скотъ, а за обиду 3 гривнѣ.

16. Аще кто челядинъ пояти хощеть, познавъ свои, то къ оному вести, у кого то будеть купилъ, а тои ся ведеть ко другому, даже доидеть до третьего, то рци третьему: вдаи ты мнѣ свои челядинъ, а ты своего скота ищи при видоцѣ.

17. Или холопъ ударить свободна мужа, а бѣжить въ хоромъ, а господинъ начнеть не дати его, то холопа пояти, да платить господинъ за нь 12 гривнѣ[183]; а за тымъ, где его налѣзуть удареныи тои мужь, да бьють его.

18. А иже изломить копье, любо щитъ, любо портъ, а начнеть хотѣти его деръжати у себе, то приати скота у него; а иже есть изломилъ, аще ли начнеть примѣтати, то скотомъ ему заплатити, колько далъ будеть на немъ[184].

Правда уставлена руськои земли[185], егда ся съвокупилъ Изяславъ[186], Всеволодъ[187], Святославъ[188], Коснячко[189], Перенѣгь[190], Микыфоръ Кыянинъ[191], Чюдинъ[192], Микула[193].

19. Аще убьють огнищанина[194] въ обиду, то платити за нь 80 гривенъ убиици, а людемъ не надобѣ; а въ подъѣздъномъ[195] княжи 80 гривенъ.

20. А иже убьють огнищанина в разбои, или убиица не ищуть, то вирное платити, в неиже вири[196] голова начнеть лежати.

21. Аже убиють огнищанина у клѣти[197], или у коня, или у говяда, или у коровьѣ татьбы, то убити въ пса мѣсто[198]. А то же поконъ и тивуницу.

22. А въ княжи тивунѣ 80 гривенъ.

23. А конюхъ старыи у стада 80 гривенъ, яко уставилъ Изяславъ[199] въ своем конюсѣ, егоже убилѣ дорогобудьци[200].

24. А въ сельскомъ старостѣ княжи и в ратаинѣмъ 12 гривнѣ.

25. А в рядовници[201] княжѣ 5 гривенъ.

26. А въ смердѣ[202] и въ холопѣ[203] 5 гривенъ.

27. Аще роба[204] кормилица любо кормиличицъ[205], 12.

28. А за княжь конь, иже тои с пятномъ, 3 гривнѣ, а за смердѣи 2 гривнѣ, за кобылу 60 рѣзанъ, а за волъ гривну, а за корову 40 рѣзань, а третьякь 15 кунъ, а за лоньщину полъ гривнѣ, а за теля 5 рѣзанъ, за яря ногата, за боранъ ногата.

29. А оже уведеть чюжь холопъ любо робу, платити ему за обиду 12 гривнѣ.

30. Аще же приидеть кровавъ мужь любо синь, то не искати ему послуха.

31. А иже крадеть любо конь, любо волы, или клѣть, да аще будеть единъ кралъ, то гривну и тридесятъ рѣзанъ платити ему; или ихъ будеть 18[206], то по три гривнѣ и по 30 рѣзанъ платити мужеви.

32. А въ княжѣ борти[207] 3 гривнѣ, любо пожгуть, любо изудруть.

33. Или смердъ умучать, а безъ княжа слова, за обиду 3 гривны; а въ огнищанинѣ, и в тивуницѣ, и въ мечници 12 гривънѣ.

34. А иже межу переореть любо перетесъ, то за обиду 12 гривнѣ.

35. А оже лодью украдеть, то за лодью платити 30 рѣзанъ, а продажи 60 рѣзанъ.

36. А въ голубѣ и въ куряти 9 кунъ, а въ уткѣ, и въ гусѣ, и въ жеравѣ, и въ лебеди 30 рѣзанъ; а продажи 60 рѣзанъ.

37. А оже украдуть чюжь песъ, любо ястребъ, любо соколъ, то за обиду 3 гривны.

38. Аще убьють татя на своемъ дворѣ, любо у клѣти, или у хлѣва, то тои убитъ; аще ли до свѣта держать, то вести его на княжь дворъ; а оже ли убьють, а люди будуть видѣли связанъ, то платити в немь.

39. Оже сѣно крадуть, то 9 кунъ; а въ дровехъ 9 кунъ.

40. Аже украдуть овъцу, или козу, или свинью, а ихъ будеть 10 одину овьцу укралѣ, да положать по 60 рѣзанъ продажи; а хто изималъ, тому 10 рѣзанъ.

41. А от гривне мечнику куна, а в десятину 15 кунъ, а князю 3 гривны, а от 12 гривну емъцю[208] 70 кунъ, а в десятину 2 гривнѣ, а князю 10 гривенъ.

42. А се поконъ вирныи: вирнику взяти 7 вѣдоръ солоду на недѣлю, тъже овенъ любо полоть, или двѣ ногатѣ; а въ среду рѣзану въже сыры, в пятницу тако же; а хлѣба по кольку могуть ясти, и пшена; а куръ по двое на день; конѣ 4 поставити и сути имъ на ротъ, колько могуть зобати; а вирнику 60 гривенъ[209] и 10 рѣзанъ и 12 вѣверици, а передѣ гривна; или ся пригоди в говѣние рыбами, то взяти за рыбы 7 рѣзанъ; тъ всѣхъ кунъ 15 кунъ на недѣлю; а борошна колько могуть изъясти; до недѣли же виру сберуть вирници. То ти урокъ Ярославль.

43. А се урокъ мостьниковъ[210]: аще помостивше мостъ, взяти от дѣла ногата, а от городници[211] ногата; аще же будеть ветхаго моста потвердити нѣколико доскъ, или 3, или 4, или 5, то тое же.

СУД ЯРОСЛАВЛЬ ВОЛОДИМѢРИЧЬ[212] ПРАВДА РУСЬСКАЯ[213]

(Пространная редакция)

1. Аже убиеть мужь мужа, то мьстити брату брата, любо отцю, ли сыну, любо братучадо, ли братню сынови[214]; аще ли не будеть кто его мьстя, то положити за голову 80 гривенъ, аще будеть княжь мужь или тиуна княжа; аще ли будеть русинъ, или гридь, любо купець, любо тивунъ боярескъ, любо мечникъ, любо изгои, ли словѣнинъ, то 40 гривенъ положити за нь.

2. По Ярославѣ же паки совкупившеся сынове его, Изяславъ, Святославъ, Всеволодъ, и мужи ихъ, Коснячько, Перенѣгь, Никифоръ, и отложиша убиение за голову, но кунами ся выкупати; а ино все, якоже Ярославъ судилъ, такоже и сынове его уставиша.

3. О убииствѣ. Аже кто убиеть княжа мужа в разбои, а головника не ищють, то виревную платити, въ чьеи же верви голова лежить, то 80 гривенъ, паки ли людинъ, то 40 гривенъ.

4. Которая ли вервь начнеть платити дикую ви`ру[215], колико лѣтъ заплатить ту виру, зане же безъ головника имъ платити.

5. Будеть ли головникъ ихъ въ верви, то зане к нимъ прикладываеть, того же дѣля имъ помагати головнику; любо си дикую виру, но сплатити имъ во обчи 40 гривенъ, а головничьство самому головнику, а въ 40 гривенъ ему заплатити ис дружины свою часть.

6. Но оже будеть убилъ или въ свадѣ или в пиру явлено, то тако ему платити по верви нынѣ, иже ся прикладываеть вирою.

7. Оже станеть без вины на разбои. Будеть ли сталъ на разбои безъ всякоя свады, то за разбоиника люди не платять, но выдадять и всего съ женою и с дѣтми на потокъ и на разграбление.

8. Аже кто не вложить в дикую виру, тому людье не помагають, но самъ платить.

9. А се покони вирнии были при Ярославѣ: вирнику взяти 7 вѣдеръ солоду на недѣлю, же овенъ любо полоть, любо 2 ногатѣ; а в середу куна оже сыръ, а в пятницю тако же, а куръ по двою ему на день, а хлѣбовъ 7 на недѣлю, а пшена 7 уборковъ[216], а гороху 7 уборковъ, а соли 7 голважень[217]; то то вирнику со отрокомь; а кони 4, конемъ на ротъ сути овесъ; вирнику 8 гривенъ, а 10 кунъ перекладная[218], а метелнику 12 вѣкшии, а съсадная гривна[219].

10. О вирах. Аже будеть вира во 80 гривенъ, то вирнику 16 гривенъ и 10 кунъ и 12 вѣкши, а переди съсадная гривна, а за голову 3 гривны.

11. О княжи отроци. Аже въ княжи отроци или в конюсѣ, или в поварѣ, то 40 гривенъ.

12. А за тивунъ за огнищныи и за конюшии, то 80 гривенъ.

13. А в сельскомь тивунѣ княжѣ или в ратаинѣмь, то 12 гривенъ.

14. А за рядовича 5 гривенъ. Тако же и за боярескъ.

15. О ремественицѣ и о ремественицѣ. А за ремественика и за ремественицю, то 12 гривенъ.

16. А за смердии холопъ[220] 5 гривенъ, а за робу 6 гривенъ.

17. А за кормилця 12 гривенъ, тако же и за кормилицю, хотя си буди холопъ, хотя си роба.

18. О поклепнѣи вирѣ. Аще будеть на кого поклепная вира, то же будеть послуховъ 7, то ти выведуть виру, паки ли варягъ или кто инъ, то два.

19. А по костехъ и по мертвеци не платить верви, аже имене не вѣдають, ни знають его.

20. Аже свержеть виру. А иже свержеть виру, то гривна кунъ сметная отроку; а кто и клепалъ, а тому дати другую гривну; а от виры помочьнаго 9[221] кунъ.

21. Искавше ли послуха и не налѣзуть истьця начнеть головою клепати, то ти имъ правду желѣзо[222].

22. Тако же и во всѣхъ тяжахъ, в татбѣ и в поклепѣ; оже не будеть лиця, то тогда дати ему желѣзо из неволи до полугривны золота[223]; аже ли менѣ, то на воду[224], оли то до дву гривенъ, аже мене, то ротѣ ему ити по своѣ куны.

23. Оже кто ударить мечемь. Аже кто ударить мечемь, не вынезъ его, или рукоятию, то 12 гривенъ продажи за обиду.

24. Аже ли вынезъ мечь, а не утнеть, то гривна кунъ.

25. Аже кто кого ударить батогомь, любо чашею, любо рогомь, любо тылѣснию, то 12 гривенъ.

26. Не терпя ли противу тому ударить мечемь, то вины ему в томь нѣтуть.

27. Аче ли утнеть руку, и отпадеть рука или усохнеть или нога, или око, или нос утнеть[225], то полувирье 20 гривенъ, а тому за вѣкъ 10 гривенъ.

28. Аже перстъ утнеть кии любо, 3 гривны продажѣ, а самому гривна кунъ.

29. А придеть кровавъ мужь. Аже придеть кровавъ мужь на дворъ или синь, то видока ему не искати, но платити ему продажю 3 гривны; аще ли не будеть на немь знамения, то привести ему видокъ слово противу слова; а кто будеть почалъ, тому платити 60 кунъ; аче же и кровавъ придеть или будеть самъ почалъ, а вылѣзуть послуси, то то ему за платежь, оже и били.

30. Аже ударить мечемь, а не утнеть на смерть, то 3 гривны, а самому гривна за рану же лѣчебное, потнеть или на смерть, а вира.

31. Аче попъхнеть мужь мужа любо к собѣ ли от собе, любо по лицю ударить, ли жердью ударить, а видока два выведуть, то 3 гривны продажи; аже будеть варягъ или колбягъ, то полная видока вывести и идета на роту.

32. О челяди. А челядинъ скрыеться, а закличють и на торгу, а за 3 дни не выведуть его, а познають и третии день, то свои челядинъ поняти, а оному платити 3 гривны продажи.

33. Аже кто всядеть на чюжь конь. Аже кто всядеть на чюжь конь не прашавъ, то 3 гривны.

34. Аче кто конь погубить, или оружье, или портъ, а заповѣсть на торгу, а послѣ познаеть въ своемь городѣ, свое ему лицемь взяти, а за обиду платити ему 3 гривны.

35. Аже кто познаеть свое, что будеть погубилъ или украдено у него что, или конь, или портъ, или скотина, то не рци и: «Се мое», но поиди на сводъ, кдѣ есть взялъ, сведитеся, кто будеть виноватъ, на того татба снидеть; тогда онъ свое возметь, а что погибло будеть с нимь, то же ему начнеть платити; аще будеть коневыи тать, выдати князю на потокъ; паки ли будеть клѣтныи тать, то 3 гривны платити ему.

36. О сводѣ. Аже будеть во одиномь городѣ, то ити истьцю до конця того свода; будеть ли сводъ по землямъ, то ити ему до третьяго свода; а что будеть лице, то тому платити третьему кунами за лице, а с лицемь ити до конця своду, а истьцю ждати прока, а кдѣ снидеть на конечняго, то тому все платити и продажю.

37. О татбѣ. Паки ли будеть что татебно купилъ в торгу, или конь, или портъ, или скотину, то выведеть свободна мужа два или мытника; аже начнеть не знати, у кого купилъ, то ити по немь тѣмъ видокомъ на роту, а истьцю свое лице взяти; а что с нимь погибло, а того ему желѣти, а оному желѣти своихъ кунъ, зане не знаеть у кого купивъ; познаеть ли на долзѣ, у кого то купилъ, то своѣ куны возметь, и сему платити, что у него будеть погибло, а князю продажю.

38. Аже познаеть кто челядь. Аще познаеть кто челядинъ свои украденъ, а поиметь и, то оному вести и по кунамъ до 3-го свода; пояти же челядинъ в челядина мѣсто, а оному дати лице, ать идеть до конечняго свода, а то есть не скотъ, нѣ лзѣ рчи: «Не веде, у кого есмь купилъ», но по языку ити до конця; а кдѣ будеть конечнии тать, то опять воротить челядина, а свои поиметь, и проторъ тому же платити, а князю продажѣ 12 гривенъ в челядинѣ или украдше.

39. О сводѣ же. А ис своего города в чюжю землю свода нѣтуть, но тако же вывести ему послухи любо мытника, передъ кимь же купивше, то истьцю лице взяти, а прока ему желѣти, что с нимь погибло, а оному своихъ кунъ желѣти.

40. О татьбѣ. Аже убиють кого у клѣти или у котороѣ татбы, то убиють во пса мѣсто; аже ли и додержать свѣта, то вести на княжь дворъ; оже ли убиють и, а уже будуть людие связана видѣли, то платити в томь 12 гривенъ.

41. Аже крадеть кто скотъ въ хлѣвѣ или клѣть, то же будеть одинъ, то платити ему 3 гривны и 30 кунъ; будеть ли ихъ много, всѣмъ по 3 гривны и по 30 кунъ платити.

42. О татбѣ же. Аже крадеть скотъ на поли, или овцѣ, или козы, ли свиньи, 60 кунъ; будеть ли ихъ много, то всѣмъ по 60 кунъ.

43. Аже крадеть гумно или жито въ ямѣ, то колико ихъ будеть крало, то всѣмъ по 3 гривны и по 30 кунъ.

44. А у него же погибло, то оже будеть лице, лице поиметь, а за лѣто возметь по полугривнѣ.

45. Паки ли лиця не будеть, а будеть былъ княжь конь, то платити за нь 3 гривны, а за инѣхъ по 2 гривны.

А се уроци скоту. Аже за кобылу 60 кунъ, а за волъ гривна, а за корову 40 кунъ, а за третьяку 30 кунъ, за лоньщину пол гривны, за теля 5 кунъ, а за свинью 5 кунъ, а за порося ногата, за овцю 5 кунъ, за боранъ ногата, а за жеребець, аже не всѣдано на нь, гривна кунъ, за жеребя 6 ногатъ, а за коровие молоко 6 ногатъ[226]; то ти уроци смердомъ, оже платять князю продажю.

46. Аже будуть холопи татье, судъ княжь. Аже будуть холопи татие любо княжи, любо боярьстии, любо чернечь, их же князь продажею не казнить, зане суть не свободни, то двоиче платить ко истьцю за обиду.

47. Оже кто кунъ взищеть. Аже кто взищеть кунъ на друзѣ, а онъ ся начнеть запирати, то оже на нь выведеть послуси, то ти поидуть на роту, а онъ возметь своѣ куны; зане же не далъ ему кунъ за много лѣтъ, то платити ему за обиду 3 гривны.

48. Аже кто купець купцю дасть в куплю куны или в гостьбу, то купцю пред послухи кунъ не имати, послуси ему не надобѣ, но ити ему самому ротѣ, аже ся почнеть запирати.

49. О поклажаи. Аже кто поклажаи кладеть у кого любо, то ту послуха нѣтуть, но оже начнеть болшимь клепати, тому ити ротѣ, у кого то лежал товаръ: «А толко еси у мене положилъ», зане же ему въ бологодѣлъ и хоронилъ товаръ того.

50. О рѣзѣ. Аже кто даеть куны в рѣзъ, или наставъ в медъ, или жито во просопъ, то послухи ему ставити: како ся будеть рядилъ, тако же ему имати.

51. О мѣсячнѣмь рѣзѣ. А мѣсячныи рѣзъ, оже за мало, то имати ему; заидуть ли ся куны до того же года, то дадять ему куны въ треть[227], а мѣсячныи рѣзъ погренути.

52. Послуховъ ли не будеть, а будеть кунъ 3 гривны, то ити ему про своѣ куны ротѣ; будеть ли боле кунъ, то речи ему тако: «Промиловался еси, оже еси не ставил послуховъ».

53. Уставъ Володимѣрь Всеволодича[228]. А се уставилъ Володимѣръ Всеволодичь по Святополцѣ[229], созва дружину свою на Берестовѣмь[230]: Ратибора[231] Киевьского тысячьского, Прокопью[232] Бѣлогородьского тысячьского, Станислава[233] Переяславьского тысячьского, Нажира[234], Мирослава[235], Иванка Чюдиновича[236], Олгова[237] мужа, и уставили до третьяго рѣза[238], оже емлеть въ треть куны; аже кто возметь два рѣза, то то ему взяти исто; паки ли возметь три рѣзы, то иста ему не взяти.

Аже кто емлеть по 10 кунъ от лѣта на гривну, то того не отмѣтати.

54. Аже которыи купець истопиться. Аже которыи купець, кдѣ любо шедъ съ чюжими кунами, истопиться, любо рать возметь, ли огнь, то не насилити ему, ни продати его; но како начнеть от лѣта платити, тако же платить, зане же пагуба от Бога есть, а не виноватъ есть; аже ли пропиеться или пробиеть, а в безумьи чюжь товаръ испортить, то како любо тѣмъ, чии то товаръ: ждуть ли ему, а своя имъ воля, продадять ли, а своя имъ воля.

55. О долзѣ. Аже кто многимъ долженъ будеть, а пришедъ гость из иного города или чюжеземець, а не вѣдая запустить за нь товаръ, а опять начнеть не дати гости кунъ, а первии должебити начнуть ему запинати, не дадуче ему кунъ, то вести и на торгъ, продати же и отдати же первое гостины куны, а домашнимъ, что ся останеть кунъ, тѣм же ся подѣлять; паки ли будуть княжи куны, то княжи куны первое взяти, а прокъ в дѣлъ; аже кто много рѣза ималъ, то тому не имати.

56. Аже закупъ[239] бѣжить. Аже закупъ бѣжить от господы, то обель; идеть ли искать кунъ, а явлено ходить, или ко князю или къ судиямъ бѣжить обиды дѣля своего господина, то про то не роботять его, но дати ему правду.

57. О закупѣ же. Аже у господина ролеиныи закупъ, а погубить воискии конь[240], то не платити ему; но еже далъ ему господинъ плугь и борону, от него же купу емлеть, то то погубивше платити; аже ли господинъ его отслеть на свое орудье, а погибнеть без него, то того ему не платити.

58. О закупѣ же. Аже изъ хлѣва выведуть, то закупу того не платити; но же погубить на поли и въ дворъ не вженеть и не затворить, кдѣ ему господинъ велить, или орудья своя дѣя, а того погубить, то то ему платити.

59. Аже господинъ переобидить закупа, а увидить купу его или отарицю[241], то то ему все воротити, а за обиду платити ему 60 кунъ.

60. Паки ли прииметь на немь кунъ, то опять ему воротити куны, что будеть принялъ, а за обиду платити ему 3 гривны продажи.

61. Продасть ли господинъ закупа обель, то наимиту[242] свобода во всѣхъ кунахъ, а господину за обиду платити 12 гривенъ продажѣ.

62. Аже господинъ бьеть закупа про дѣло, то без вины есть; биеть ли не смысля, пьянъ, а без вины, то яко же въ свободнѣмь платежь, тако же и в закупѣ.

63. О холопѣ. Аже холопъ обелныи выведеть конь чии любо, то платити за нь 2 гривны.

64. О закупѣ. Аже закупъ выведеть что, то господинъ в немь; но оже кдѣ и налѣзуть, то преди заплатить господинъ его конь или что будеть ино взялъ, ему холопъ обелныи; и паки ли господинъ не хотѣти начнеть платити за нь, а продасть и, отдасть же переди или за конь или за волъ, или за товаръ, что будеть чюжего взялъ, и прокъ ему самому взяти собѣ.

65. А се, аже холопъ ударить. Аже холопъ ударить свободна мужа, а убѣжить в хоромъ, а господинъ его не выдасть, то платити за нь господину 12 гривенъ; а затѣмь аче и кдѣ налѣзеть удареныи тъ своего истьця, кто его ударилъ, то Ярославъ былъ уставилъ убити и, но сынове его по отци уставиша на куны, любо бити и розвязавше, любо ли взяти гривна кунъ за соромъ.

66. О послушьствѣ. А послушьства на холопа не складають; но оже не будеть свободнаго, то по нужи сложити на боярьска тивуна, а на инѣхъ не складывати.

А в малѣ тяжѣ по нужи възложити на закупа.

67. О бородѣ. А кто порветь бороду, а въньметь знамение, а вылѣзуть людие, то 12 гривенъ продажѣ; аже безъ людии, а в поклепѣ, то нѣту продажѣ.

68. О зубѣ. Аже выбьють зубъ, а кровь видять у него во ртѣ, а людье вылѣзуть, то 12 гривенъ продажѣ, а за зубъ гривна.

69. Аже украдеть кто бобръ, то 12 гривенъ.

70. Аже будеть росѣчена земля или знамение, им же ловлено, или сѣть, то по верви искати в собе татя любо платити продажю.

71. Аже кто борть разнаменаеть. Аже разнаменаеть борть, то 12 гривенъ.

72. Аже межю перетнеть бортьную, или ролеиную разореть, или дворную тыномь перегородить межю, то 12 гривенъ продажи.

73. Аже дубъ подотнеть знаменьныи или межьныи, то 12 гривенъ продажѣ.

74. А се наклади[243]. А се наклады 12 гривенъ: отроку[244] 2 гривны и 20 кунъ, а самому ѣхати со отрокомь на дву коню, сути же на ротъ овесъ, а мясо дати овенъ любо полоть, а инѣмь кормомь, что има черево возметь, писцю 10 кунъ, перекладнаго[245] 5 кунъ, за мѣхъ[246] двѣ ногатѣ.

75. А се о борти. Аже борть подътнеть, то 3 гривны продажѣ, а за дерево пол гривны.

76. Аже пчелы выдереть, то 3 гривны продажи; а за медъ, аже будеть пчелы не лажены, то 10 кунъ; будеть ли олѣкъ, то 5 кунъ[247].

77. Не будеть ли татя, то по слѣду женуть; аже будеть слѣдъ ли к селу или к товару, а не отсочать от собе слѣда, ни ѣдуть на слѣдъ или отбьють, то тѣмь платити татбу и продажю; а слѣдъ гнати с чюжими людми а с послухи; аже погубять слѣдъ на гостиныцѣ на велицѣ, а села не будеть, или на пустѣ, кдѣ же не будеть ни села, ни людии, то не платити ни продажи, ни татбы[248].

78. О смердѣ. Аже смердъ мучить смерда безъ княжа слова, то 3 гривны продажи, а за муку гривна кунъ; аже огнищанина мучить, то 12 гривенъ продажѣ, а за муку гривна.

79. Аже лодью украдеть, то 60 кунъ продажѣ, а лодию лицемь воротити; а за морьскую лодью 3 гривны, а за набоиную лодью[249] 2 гривны, за челнъ 20 кунъ, а за стругъ гривна.

80. О перевѣсѣхъ. Аже кто подотнеть вервь в перевѣсѣ, то 3 гривны продажи, а господину за вервь гривна кунъ.

81. Аже кто украдеть въ чьемь перевѣсѣ ястрябъ или соколъ, то продажѣ 3 гривны, а господину гривна; а за голубь 9 кунъ, а за куря 9 кунъ, а за утовь 30 кунъ, а за густь 30 кунъ, а за лебедь 30 кунъ, а за жеравль 30 кунъ.

82. А в сѣнѣ и въ дровѣхъ 9 кунъ, а господину колико будеть возъ украдено, то имати ему за возъ по 2 ногатѣ.

83. О гумнѣ. Аже зажьжеть гумно, то на потокъ и на грабежь домъ его, переди пагубу исплатившю, а въ процѣ князю поточити и. Тако же аже кто дворъ зажьжеть.

84. А кто пакощами конь порѣжеть или скотину, то продажѣ 12 гривенъ, а за пагубу господину урокъ платити.

85. Ты тяжѣ всѣ судять послухи свободыми; будеть ли послухъ холопъ, то холопу на правду не вылазити; но оже хощеть истець, или иметь и, а река тако: «По сего рѣчи емлю тя, но язъ емлю тя, а не холопъ», и емѣти и на желѣзо; аже обинити и, то емлеть на немь свое; не обинить ли его, а платити ему гривна за муку, зане по холопьи рѣчи яли.

86. А желѣзного платити 40 кунъ, а мечнику 5 кунъ, а пол гривны дѣтьскому[250]; то ти желѣзныи урокъ, кто си в чемь емлеть.

87. Аже иметь на желѣзо по свободныхъ людии рѣчи, либо ли запа на нь будеть, любо прохожение нощное, или кимь любо образомь аже не ожьжеть, то про муки не платити ему, но одино желѣзное, кто и будеть ялъ.

88. О женѣ. Аже кто убиеть жену, то тѣм же судомь судити, яко же и мужа; аже будеть виноватъ, то пол виры 20 гривенъ.

89. А в холопѣ и в робѣ виры нѣтуть; но оже будеть без вины убиенъ, то за холопъ урокъ платити или за робу, а князю 12 гривенъ продажѣ.

90. Аже умреть смердъ. Аже смердъ умреть, то задница князю[251]; аже будуть дщери у него дома, то даяти часть на нѣ; аже будуть за мужемь, то не даяти части имъ.

91. О задницѣ боярьстѣи и о дружиннѣи. Аже в боярехъ любо въ дружинѣ, то за князя задниця не идеть; но оже не будеть сыновъ, а дчери возмуть.

92. Аже кто умирая раздѣлить домъ свои дѣтемъ, на том же стояти; паки ли безъ ряду умреть, то всѣмъ детѣмъ, а на самого часть дати души.

93. Аже жена сядеть по мужи, то на ню часть дати, а что на ню мужь възложить, тому же есть госпожа, а задниця еи мужня не надобѣ.

94. Будуть ли дѣти, то что первоѣ жены, то то возмуть дѣти матере своея; любо си на жену будеть възложилъ, обаче матери своеи возмуть.

95. Аже будеть сестра в дому, то тои задницѣ не имати, но отдадять ю за мужь братия, како си могуть.

96. А се закладаюче городъ. А се уроци городнику: закладаюче городню[252], куну взяти, а кончавше ногата; а за кормъ, и за вологу, и за мяса, и за рыбы 7 кунъ на недѣлю, 7 хлѣбовъ, 7 уборковъ пшена, 7 луконъ овса на 4 кони; имати же ему, донелѣ городъ срубять; а солоду одину дадять 10 луконъ.

97. О мостницѣхъ. А се мостнику уроци: помостивше мостъ, взяти от 10 локотъ по ногатѣ; аже починить моста ветхаго, то колико городнѣ починить, то взяти ему по кунѣ от городнѣ; а мостнику самому ѣхати со отрокомь на дву коню, 4 лукна овса на недѣлю, а ѣсть, что можеть.

98. А се о задницѣ. Аже будуть робьи дѣти у мужа, то задници имъ не имати, но свобода имъ с матерью.

99. Аже будуть в дому дѣти мали, а не джи ся будуть сами собою печаловати, а мати имъ поидеть за мужь, то кто имъ ближии будеть, тому же дати на руцѣ и с добыткомь и с домомь, донелѣ же возмогуть; а товаръ дати перед людми; а что срѣзить товаромь тѣмь ли пригостить, то то ему собѣ, а истыи товаръ воротить имъ, а прикупъ ему собѣ, зане кормилъ и печаловалъся ими; яже от челяди плод или от скота, то то все поимати лицемь; что ли будеть ростерялъ, то то все ему платити дѣтемъ тѣм; аче же и отчимъ прииметь дѣти съ задницею, то тако же есть рядъ.

100. А дворъ без дѣла отень всякъ меншему сынови.

101. О женѣ, аже ворчетъ сѣдѣти. Аже жена ворчеть сѣдѣти по мужи, а ростеряеть добытокъ и поидеть за мужь, то платити еи все дѣтемъ.

102. Не хотѣти ли начнуть дѣти еи ни на дворѣ, а она начнеть всяко хотѣти и сѣдѣти, то творити всяко волю, а дѣтемъ не дати воли; но что еи далъ мужь, с тѣм же еи сѣдѣти или, свою часть взѣмше, сѣдѣти же.

103. А матерня часть не надобѣ дѣтемъ, но кому мати дасть, тому же взяти; дасть ли всѣмъ, а вси роздѣлять; безъ языка ли умреть, то у кого будеть на дворѣ была и кто ю кормилъ, то тому взяти.

104. Аже будуть двою мужю дѣти, а одиноѣ матери, то онѣмъ своего отця задниця, а онѣмъ своего.

105. Будеть ли потерялъ своего иночима что, а онѣхъ отця, а умреть, то възворотить брату, на не же и людье вылѣзуть, что будеть отець его истерялъ иночимля; а что ему своего отця, то держить.

106. А матери, которыи сын добръ, перваго ли мужа, другаго ли, тому же дасть свое; аче и вси сынове еи будуть лиси, а дчери можеть дати, кто ю кормить.

107. А се уроци судебнии. А се уроци судебнии: от виры 9 кунъ, а метелнику 9 вѣкошь, а от бортноѣ земли 30 кунъ, а от инѣхъ от всѣхъ тяжь, кому помогуть, по 4 куны, а метелнику 6 вѣкошь.

108. О задницѣ. Аже братья ростяжють перед княземь о задницю, то которыи дѣтьскии идѣть ихъ дѣлить, то тому взяти гривна кунъ.

109. Уроци ротнии. А се уроци ротнии: от головы 30 кунъ, а от бортьноѣ земли 30 кунъ бес трии кунъ; тако же и от ролеиноѣ земли. А от свободы 9 кунъ.

110. О холопьствѣ. Холопьство обелное трое: оже кто хотя купить до полу гривны, а послухи поставить, а ногату дасть перед самѣмъ холопомь; а второе холопьство: поиметь робу без ряду, поиметь ли с рядомь, то како ся будеть рядилъ, на том же стоить; а се третьее холопьство: тивуньство без ряду или привяжеть ключь к собѣ без ряду[253], с рядомь ли, то како ся будеть рядилъ, на том же стоить.

111. А въ дачѣ[254]не холопъ, ни по хлѣбѣ роботять, ни по придатъцѣ; но оже не доходять года, то ворочати ему милость; отходить ли, то не виноватъ есть.

112. Аже холопъ бѣжить, а заповѣсть господинъ, аже слышавъ кто или зная и вѣдая, оже есть холопъ, а дасть ему хлѣба или укажеть ему путь, то платити ему за холопъ 5 гривенъ, а за робу 6 гривенъ.

113. Аже кто переиметь чюжь холопъ и дасть вѣсть господину его, то имати ему переемъ гривна; не ублюдеть ли, то платити ему 4 гривны, а пятая переемная ему, а будеть роба, то 5 гривенъ, а шестая на переемъ отходить.

114. Аже кто своего холопа самъ досочиться въ чьемь любо городѣ, а будеть посадникъ не вѣдалъ его, то, повѣдавше ему, пояти же ему отрокъ от него, и шедше увязати и, и дати ему вязебную 10 кунъ, а переима нетуть; аче упустить и гоня, а собѣ ему пагуба, а не платить в то никто же, тѣм же и переима нѣтуть.

115. Аже кто не вѣдая чюжь холопъ усрячеть и, или повѣсти дѣеть, любо держить и у собе, а идеть от него, то ити ему ротѣ, яко не вѣдалъ есмь, оже есть холопъ, а платежа в томь нѣтуть.

116. Аче же холопъ кдѣ куны вылжеть, а онъ будеть не вѣдая вдалъ, то господину выкупати али лишитися его; вѣдая ли будеть далъ, а кунъ ему лишитися.

117. Аже кто пустить холопа в торгь, а одолжаеть, то выкупати его господину и не лишитися его.

118. Аже кто кренеть чюжь холопъ, не вѣдая, то первому господину холопъ поняти, а оному куны имати, ротѣ ходивше, яко не вѣдая есмь купил, ведая ли будеть купилъ, то кунъ ему лиху быти.

119. Аже холопъ бѣгая будеть добудеть товара, то господину долгъ, господину же и товаръ, а не лишатися его.

120. Аже кто бѣжа, а поиметь сусѣдне что или товаръ, то господину платити за нь урокъ, что будеть взялъ.

121. Аже холопъ крадеть кого любо, то господину выкупати и любо выдати и, с кимь будеть кралъ, а женѣ и дѣтемъ не надобѣ; но оже будуть с нимь крали и хоронили, то всѣхъ выдати, паки ли а выкупаеть господинъ; аже будуть свободнии с нимь крали или хоронили, то князю въ продажѣ.

Приложение 2

Пословицы русского народа[255]

Суд – приказный

Вора ловили, да себя сгубили. Вора изловили, а себя сгубили.

Не велик клочок, да в суд волочет (т. е. бумага).

Бумажки клочок в суд волочет (или: в тюрьму волочет).

Грабежи есть, воровство есть, а воров нет.

Вора в суд веди и сам туда иди.

Богатому идти в суд – трын-трава; бедному – долой голова.

От вора беда, от суда скуда.

Год посидишь (т. е. в тюрьме) – уквасишься; выйдешь вон – перекрасишься (т. е. поседеешь).

За малое судиться – большое приложить.

И в доброй тяжбе на лапти не придется.

В бесчестье (или: в тяжбе, в суде) не деньги, в потраве не хлеб.

В лесу не дуги, в суде не деньги.

Тяжба не деньги, потрава не трава.

В людях (или: В долгах) не деньги, в копнах не сено, в потраве не хлеб, а в иске не корысть.

Пропадай собака и с лыком – лишь бы не судиться.

Поп ждет покойника богатого, а судья тягуна вороватого.

На одного виноватого по сту судей.

Пред бога с правдой, а перед судью с деньгами.

У наших судей много затей.

Судиться – не богу молиться: поклоном не отделаешься.

Чем поклонишься? – Спиною. – Поди к святым.

Пошел в суд в кафтане, а вышел нагишом.

Какой бы то крюк, чтоб выпустил из рук?

Каждый крючок ловит свой кусок.

Не приказный, да привязчив. Придирчив, как приказный.

Не приказный, да проказлив.

Приказная строка. Приказная строкуляция.

В чернилах погружен (рожден), гербовой бумагой повит, концом пера воскормлен (перелицовка из «Слова о полку Игореве»).

Вершено уставом, да вверчено неправо.

Нижет строку в строку, да в ряде нет проку.

У приказного за рубль правды не купишь.

У приказного за рубль купишь – да кукиш.

Перо за ухом, так и пальцы в крюк.

Таков, сяков, да лучше приказных дьяков.

Подьячий – породы собачей; приказный – народ пролазный.

Подьяческа душа на нитке висит (т. е. по грехам).

Подьячего бойся и лежачего (т. е. пьяного).

Кто подьячего обманет, тот двух дней не проживет.

Гори кабак и с целовальником, а ярыжки на берег.

За ярыжкою брань не пропадает.

С ярыжкою кто ни поводится, без рубахи находится.

С ярыжкою поводиться – без рубахи находиться.

Суд – правда

За правду бог и добрые люди.

Кто правду хранит, того бог наградит.

Правый суд не остуда (т. е. не сетуй на него).

Суд не на суд, а на рассуд.

Кто правды желает, тому бог помогает (см. также «Бог – вера»).

Судья суди, да и за судьей гляди!

Кто правого винит, тот сам себя язвит.

Разорить до конца – не будет венца.

Лучше десятерых виновных простить, чем одного невинного казнить (Екатерина II).

Без суда не казнят. Без суда никто да не накажется (зак.).

Не прикажите казнить (или: голову рубить), прикажите речь говорить.

Держи правду по наряду! Держи суд по закону!

Правда твоя, мужичок, а полезай-ка в мешок!

Правда твоя, правда, а ну-тка, ложись!

И твоя правда, и моя правда, и везде правда – а нигде ее нет.

Порешил суд, так будешь худ.

Судов не пересужать. Дела не перевершать (зак.).

Быть делу по третейскому.

На деле прав, а на дыбе (т. е. на пытке) виноват.

На деле прав, а на бумаге виноват.

С голодной (уголовной) палатой не перетягаешься.

Бумажная вина не прощеная (т. е. кто на бумаге виноват).

Суд правый кривого дела не выправит (прибавка: а кривой суд правое скривит).

Пытают тятя по три перемены (стар.).

Правда у Петра и Павла (где в Москве был застенок).

Правда к Петру и Павлу ушла, а кривда по земле пошла.

Пришла правда не от Петра и Павла, а от Воскресения в Кадашах (намек на моек, голову Шестова, 1845).

Истцу первое слово, ответчику последнее.

Холоп на боярина не послух (т. е. не свидетель. «Прав.» Яросл.).

Холоп на холопа послух.

От доклада послуха не брать (стар.).

С правом на виноватого (о посредниках, в договоре).

Брат брату головой в уплату (стар.).

От бессудного рубля по три деньги неволи (стар.).

Лежачего не бьют (от кулачных боев).

Кто повинился, того суди бог.

С одного тягла по две дани не берут.

С одного вола двух шкур не дерут.

Чей двор, того и хоромы.

Чья земля, того и городьба. Чья земля, того и хлеб.

Чей берег, того и рыба. Чей конь, того и воз.

Кому муж, тому и жена (по крепости, праву).

Старая крепь (т. е. крепость) правее.

Чем старее, тем правее (т. е. право, владение).

Чья воля старее, та и правее.

Кто поране, тот и поправей (т. е. владеет).

Без кабалы не держи (стар.).

Боярин отвечает в вине головою, а князь уделом (стар.).

Сестры при братьях не вотчинницы (стар.).

Меньшой сын на корню сидит (в крестьянстве – наследует домом).

Суд да дело – собака съела.

Стать на правду (т. е. идти на суд).

Не обжалован, не судись (или: не судится).

Кто в деле, тот и в ответе.

Кто в суде с кем, тот и споруется с тем (т. е. истец и ответчик равны).

В чем застал, в том и сужу. В чем застали, в том и судят.

Идучи на суд, не хвались!

Полно судиться; не лучше ль помириться?

Ничего не знаю: только и знаю, когда день, когда ночь (ответ подсудимого).

Знать не знаю, ведать не ведаю (то же).

И не видал, и не слыхал, и об эту пору на свете не бывал.

В крепостных делах по крепостям, в некрепостных – по розыскам (т. е. разбираться; стар.).

Чья сильнее (или: смелее), та и правее.

Свой суд короче (т. е. либо третейский, либо мировая, либо самоуправство).

Самосуд – не суд. Самому судить – не рассудить.

Никто сам себя не судит. Никто сам в своем деле судьею быть не может.

Согрешу, да дело решу. Согрешу, а твоим судом решу.

Другу не дружи, а недругу не мсти (т. е. судья). Чье дело? – Старосты. – А кто судит? – Староста.

Дракою прав не будешь.

Языком мели, а руками не разводи!

Языком что хочешь мели, а рукам воли не давай.

Суди меня губернска, а не баба деревенска.

Суди меня сенат да канат (при Петре I).

Хоть в Орду, так пойду (т. е. судиться; стар.).

Дело по делу, а суд по форме (стар.).

Девятому попу пойду на тя жалиться.

Где добрые судьи поведутся, там и ябедники переведутся.

Судия праведный – ограда каменна.

Праведный судия одесную спасителя стоит.

Суд – лихоимство

Не бойся суда, бойся судьи (прибавка: не бойся барина, бойся слуги).

Рука длинна – достала и до суда.

Судья – что плотник: что захочет, то и вырубит.

Перо в суде – что топор в лесу (прибавка: что захотел, то и вырубил).

Судья в суде – что рыба в пруде.

Знает и сила правду, да не любит сказывать.

Пути ясны, да очи слепы.

Неправдою суд стоит.

Суд прямой, да судья кривой.

На кривой суд, что на милость – образца нет (т. е. все возможно).

То-то и закон, как судья знаком.

Закон – дышло: куда хочешь, туда и воротишь.

Это Шемякин суд (т. е. кривой). Рассудили Шемякиным судом.

Где суд, там и неправда. Где суд, там и суть (т. е. сутяжество).

В суд пойдешь – правды не найдешь.

Тяжбу завел – стал как бубен гол.

Тяжбу завел – стал гол, как сокол.

Тягался, как лещ с ершом (из присказки).

Лошадь с волком тягалась – хвост да грива осталась.

С богатым не тягайся, с сильным не дерись (не борись).

В мутной воде хорошо рыбу ловить.

Помути бог народ – накорми воевод!

Бог любит праведника, а судья (или: а черт) ябедника.

На мир беда, а воеводе нажиток.

На воеводу доказывай, а сам иди в тюрьму!

Суд по форме – судей покормит.

Из суда – что из пруда: сух не выйдешь.

Перед судом все равны: все без окупа виноваты.

Судьям то и полезно, что в карман полезло.

Судье полезно, что в карман полезло.

Не судись: лапоть дороже сапога станет.

Тяжба – петля; суд – виселица.

Не тягайся – удавишься.

Вор виноват, а подьячий мошне его рад.

С судьею не спорь, с тюрьмой не вздорь!

С сумой да с тюрьмой никогда не бранись!

Суд да дело, а в боку болит.

Дело правое, да в кармане свербит. Правое дело, а в кармане засвербело.

Наши правы, а сто рублей дали.

За правду плати и за неправду плати. Поплатись за правду, поплатись и за неправду!

Для того дело тянется, что виноватый правится.

Тяжелы поклоны – с легким даром.

В суд ногой – в карман рукой.

Ах, судья, судья: четыре полы, восемь карманов!

Судейский карман – что поповское брюхо (или: что утиный зоб).

Утиного зоба не накормишь, судейского кармана не наполнишь.

Мзда глаза дерет. Дары и мудрых ослепляют.

Соблазн велик – и совесть молчит.

Судейскому обету, рубль на примету.

Суд (или: Судья) докуку любит.

Золотой молоток и железные двери (или: запоры) отворяет.

Золото железо режет (или: переедает).

Что черно, что бело, вызолоти – все одно.

Глаза золотом запорошат – ничего не увидишь.

Вставить кому серебряные глаза (или: серебряный глазок).

Надеть на кого золотые очки.

Дать кому умыться с серебра. Посеребрить кому руки.

Подсунуть барашка в бумажке. Сунуть под хвост (т. е. взятку дать).

Эта вина стоит полведра вина (присуждают на сходке).

Опить того на столько-то (т. е. за наказание заставить купить вина).

Это урывай-алтынник поборышкин (т. е. взяточник).

Он набивает себе карман. Набил карман.

Вот волку несут – а как волка-то понесут?

Заступить заступил, а пять рублей слупил.

Дьяк у места – что кошка у теста, а как дьяк на площади – то господи прости (стар.).

Судью подаришь, все победишь (или: правду победишь).

Всяк подьячий любит калач горячий.

Подьячий любит принос горячий.

Земля любит навоз, лошадь овес, а воевода (или: судья) принос.

Судье рыбка, просителю клёск (т. е. чешуя).

Просьбы не докуки, как не пусты руки.

То не мудрено, что к воеводе принесено (прибавка: а то бы мудрено, что не ношено).

Не ходи к воеводе (или: в суд) с одним носом, ходи с приносом!

Брось псу кусок, так не лает.

Дари судью, так не посадит в тюрьму.

Скорее дело вершишь, коли судью подаришь.

Порожнем не накланяешься. Порожнем кланяться – голову вскружит.

Порожними руками с судьей не сговоришь.

От доброго приноса и правда с кольцом живет (на цепи).

Добр дворянин, что ездит не один (а с приносом).

За тем дело стало, что за ним приданого мало.

Дарить было не мало, да денег не стало.

Когда бы взял за дело, так бы и брюхо не болело.

Тот прав, за кого праведные денежки молятся.

Перед богом ставь свечку, перед судьею мешок!

Украли на двести, да и разделили вместе.

Коли кошку обдерут – тебе шкурку дадут.

Смалчивай, невестка: сарафан куплю.

Станешь дарить – станем хвалить; не станешь дарить – станем корить (свадеб. песня).

С переднего крыльца отказ, а с заднего – милости просим!

По хлебу ходить, да голодному быть (или: да хлеба не есть).

Повар с голоду не умирает. Повар и духом сыт бывает.

Голодную стряпуху под шестком хоронят (шуточн.).

У кого в руках, у того и в устах.

Около печи нельзя не нагреться.

Делателю подобает вкусить от плода.

На то даны руки, чтоб брать. На то руки привешены, чтоб брать.

Сухая ложка рот дерет.

Без поджоги и дрова не горят.

Без масла каша не вкусна.

Неподмазанное колесо скрыпит.

Глуп дает деньги, глупей того не берет.

Быть было беде, да случились деньги при бедре.

Возьми на калача, да только делом не волочи!

Список принятых сокращений

АП – Аламаннская Правда (кон. VI–VIII в.)

БП – Баварская Правда (сер. VIII в.)

ВЗ – Ветхий Завет

ВП 654 – Вестготская Правда 654 г.

ДРВ 907 – Договор Руси с Византией 907 г.

ДРВ 911 – Договор Руси с Византией 911 г.

ДРВ 944 – Договор Руси с Византией 944 г.

ДРВ 971 – Договор Руси с Византией 971 г.

ДУГ – Двинская Уставная грамота 1397–1398 гг.

ЗБ 1222 – Золотая Булла 1222 г.

ЗСЛ – Закон судный людям (X в.)

КП – Кодекс права куршей, земгалов и селов

КТ – Кодекс права Тартутского епископства

НЗ – Новый Завет

ПА – Правда (Судебник) Альфреда (IX в.)

ПВЛ 907 – Повесть временных лет за 907 г.

ПИ – Правда Инэ 690 г.

ПМ – Правосудие Митрополичье

ПП – Польская Правда (сер. XIII в.)

ПР КР – Правда Русская (Краткая редакция)

ПР КС – Правда Русская (Карамзинский список)

ПР ПР – Правда Русская (Пространная редакция)

ПР ПР I ТС – Правда Русская (по Троицкому I списку)

ПР ПР Тр. сп – Правда Русская по Троицкому списку второй половины XIV в.

ПЭ – Правда Этельберта 600 г.

СУГ – Смоленские уставные грамоты

УВ – Устав святого князя Владимира (Синодальная редакция)

УВ СР – Устав святого князя Владимира (Список средней редакции)

УГГВ – Уставные грамоты Галицко-Волынских князей (XII–XIII вв.)

УЯ КР – Устав князя Ярослава (Краткая редакция)

УЯ ПР – Устав князя Ярослава (Пространная редакция)

ЭК 741 – Эклога 741 г.

Список литературы

1. А се есть правосудие Митрополичье // Памятники русского права. Вып. 3. Памятники права периода образования русского централизованного государства. XIV–XV вв. М.: Государственное издательство юридической литературы, 1955.

2. Андреевский И. О договоре Новагорода с немецкими городами и Готландом, заключенном в 1270 году. СПб., 1855.

3. Баренбойм П. Д. 300 лет доктрины разделения властей. Суд Сьютера. М.: Росспэн, 2003.

4. Беляев И. Д. Лекции по истории русского законодательства / отв. ред. О. А. Платонов. М.: Институт русской цивилизации, 2011.

5. Бенеманский М. Закон Градский. Значение его в русском праве. М., 1917.

6. Владимирский-Буданов М. Ф. Очерки истории русского права. Ростов н/Д: Феникс, 1996.

7. Герберштейн С. Записки о Московии. СПб., 1866.

8. Горностаева Л. Г. Мировые религии: морально-правовой дискурс. М.: РАП, 2013.

9. Граевский П. Киевский митрополит Тимофей Щербацкий // Труды Киев. Дух. Акад. 1910. Май.

10. Грекова Б. Д. Правда Русская. Т. II. Комментарии. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1947.

11. Губная Белозерская грамота от 23 октября 1539 г. // Памятники русского права. Вып. 4 / под ред. Л. В. Черепнина. М.: Государственное издательство юридической литературы, 1956.

12. Гуляев П. Российское уголовное право. М., 1826.

13. Давыдов М. Г. Российские государи: 862–1598. Смоленск: Русич, 2002.

14. Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. Т. 4. СПб.: ООО «Диамант», 2002.

15. Дювернуа Н. Л. Источники права и суд в древней России: Опыты по истории русского гражданского права. СПб.: Юридический центр Пресс, 2004.

16. Загорский Г. И. Христианские представления о суде и правосудии и их реализация в российском уголовно-процессуальном законодательстве // Анталогия научной мысли: К 10-летию Российской академии правосудия: сб. статей. М.: Статут, 2008.

17. Закон Божий / сост. протоирей Серафим Слободской. Изд. 4-е. Н. Новгород: Издательство Братства во имя св. князя А. Невского, 2005.

18. Зимин А. А. Русская Правда в Пространной редакции // Памятники русского права. М., 1952. Вып. 1.

19. Зорькин В. Суд скорый, правый и равный для всех. Судебная реформа Александра II: уроки для правового развития России // Российская газета. 2014. 26 сентября. № 220 (6492).

20. Зюбанов Ю. А. Христианские основы Уголовного кодекса Российской Федерации. Сравнительный анализ норм УК РФ и священного писания. М.: Проспект, 2007.

21. Исаев И. А. Господство. Очерки политической философии. М.: Норма, 2008.

22. История Отечества: IX – середина XIX века. Часть I: Хрестоматия для студентов гуманитарных факультетов МГУ. М.: Издательство «Юридический колледж МГУ», 1996.

23. Карамзин Н. М. История Государства Российского. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003.

24. Ключевский В. О. Русская история. М.: Эксмо, 2008.

25. Комментарий к Новгородской Судной грамоте // Законодательство Древней Руси. Т. 1. М.: Юридическая литература, 1984.

26. Кудрявцев В. Н. Уголовное право. История юридической науки. М.: Наука, 1978.

27. Положение о народном суде РСФСР. Декрет ВЦИК от 21 октября 1920 г. // Кутафин О. Е., Лебедев В. М., Семигин Г. Ю. Судебная власть в России. История. Документы: в 6 т. М.: Мысль, 2003. Т. V.

28. Кутафин О. Е., Лебедев В. М., Семигин Г. Ю. Судебная власть в России. История. Документы: в 6 т. М.: Мысль, 2003.

29. Повесть временных лет / пер. с древнерусского Д. С. Лихачева, О. В. Творогова. СПб.: Вита Нова, 2012.

30. Лэнг Э. Становление религии // Мистика. Религия. Наука. Классики мирового религиоведения: Антология / пер. с англ., нем., фр.; сост. и общ. ред. А. Н. Красникова. М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2011.

31. История России с древнейших времен до конца XVII века: учебник / под ред. Л. М. Милова. М.: Эксмо, 2007.

32. Мюллер М., Вундт В. От слова к вере. Миф и религия. М.: Эксмо; СПб.: Terra Fantastica, 2002.

33. Новгородская Судная грамота // Российское законодательство Х – ХХ веков: в 9 т. / под общ. ред. О. И. Чистякова. Т. 1. Законодательство Древней Руси. М.: Юридическая литература, 1984.

34. О формуле торжественного обещания при вступлении в Рабоче-крестьянскую Красную армию. Постановление ВЦИК от 26 апреля 1918 г. // Документы по истории Советской Конституции. М.: Юридическое издательство НКЮ СССР, 1938.

35. Павлов А. Первоначальный славяно-русский номоканон. Казань, 1869.

36. Памятники русского права. Вып. 3. Памятники права периода образования русского централизованного государства. XIV–XV вв. М.: Государственное издательство юридической литературы, 1955.

37. Преображенский И. Нравственное состояние русского общества в XVI веке, по сочинениям Максима Грека и современным ему памятникам. М., 1881.

38. Псковская Судная грамота // Российское законодательство Х – ХХ веков: в 9 т. / под общ. ред. О. И. Чистякова. Т. 1. Законодательство Древней Руси. М.: Юридическая литература, 1984.

39. Российское законодательство X–XX веков: в 9 т. / под общ. ред. О. И. Чистякова. Т. 2: Законодательство периода образования и укрепления Русского централизованного государства. М.: Юридическая литература, 1985.

40. Российское законодательство X–XX веков: в 9 т. / под общ. ред. О. И. Чистякова. Т. 3. Акты Земских соборов. М.: Юридическая литература, 1985.

41. Сахаров А. Н. Русско-византийский договор 907 г.: реальность или вымысел летописца? // Вопросы истории. 1978. № 2, 3.

42. Сергеевич В. Лекции и исследования по древней истории русского права. Третье издание. СПб., 1903.

43. Смоленские уставные грамоты // Российское законодательство Х – ХХ веков: в 9 т. / под общ. ред. О. И. Чистякова. Т. 1. Законодательство Древней Руси. М.: Юридическая литература, 1984.

44. Снегирева А. И. Библейская энциклопедия. Вып. 1. М., 1891.

45. Соловьев С. Очерк нравов, обычаев и религии славян, преимущественно восточных, во времена языческие. М., 1849.

46. Суворов Н. С. Учебник церковного права. 5-е изд. М., 1913.

47. Тайлор Э. Б. Первобытная культура / пер. с англ. М.: Политиздат, 1989.

48. Тер-Акопов А. А. Христианство. Государство. Право. К 2000-летию христианства: монография. М.: Издательство МНЭПУ, 2000.

49. Мирный договор князя Ярослава Владимировича с немецкими послами 1189–1199 гг. // Тихомиров М. Н. Пособие для изучения Русской Правды / под ред. Б. А. Рыбакова. М.: Издательство Московского университета, 1953.

50. Токарев С. А. Ранние формы религии. М.: Политиздат, 1990.

51. Устав великого князя Всеволода о церковных судах, и о людех, и о мерилах торговых // Российское законодательство Х – ХХ веков: в 9 т. / под общ. ред. О. И. Чистякова. Т. 1. Законодательство Древней Руси. М.: Юридическая литература, 1984.

52. Устав великого князя Всеволода // Российское законодательство Х – ХХ веков: в 9 т. / под общ. ред. О. И. Чистякова. Т. 1. Законодательство Древней Руси. М.: Юридическая литература, 1984.

53. Устав князя Ярослава // Российское законодательство Х – ХХ веков: в 9 т. / под общ. ред. О. И. Чистякова. Т. 1. Законодательство Древней Руси. М.: Юридическая литература, 1984.

54. Устав святого князя Володимира, крестившаго Русьскую землю, о церковных судех // Российское законодательство Х – ХХ веков: в 9 т. / под общ. ред. О. И. Чистякова. Т. 1. Законодательство Древней Руси. М.: Юридическая литература, 1984.

55. Флетчер Д. О государстве русском, или образ правления русского царя. СПб., 1906.

56. Фрейд З. Тотем и табу / пер. с нем. М. В. Вульфа. СПб.: Азбука-классика, 2008.

57. Харабет К. В., Толкаченко А. А., Загорский Г. И., Зюбанов Ю. А. Христианское учение о преступлении и наказании. М.: Норма, 2009.

58. Цыпин В. Курс церковного права. Клин: Христианская жизнь, 2004.

59. Чельцов-Бебутов М. А. Курс уголовно-процессуального права. Очерки по истории суда и уголовного процесса в рабовладельческих, феодальных и буржуазных государствах. М.: Госюриздат, 1957.

60. Юшков С. В. Исследование по истории русского права. М.; Л.: Юриздат, 1925.

61. Юшков С. В. История государства и права. Ч. I. Юриздат, 1947.

62. Юшков С. В. Общественно-политический строй и право Киевского государства. Юриздат, 1949.

63. Устав князя Святослава Ольговича // Памятники русского права. Вып. 2. Памятники права феодально-раздробленной Руси. ХII – ХV вв. / сост. А. А. Зимин; под ред. С. В. Юшкова. М.: Государственное издательство юридической литературы, 1953.

64. Юшков С. В. Русская Правда. Происхождение, источники, ее значение / под ред. и с предисл. В. А. Томсинова. М.: Зерцало, 2010.

notes

Примечания

1

См.: Кутафин О. Е., Лебедев В. М., Семигин Г. Ю. Судебная власть в России. История. Документы: в 6 т. М.: Мысль, 2003. Т. 3. С. 7–28.

2

См.: Зорькин В. Суд скорый, правый и равный для всех. Судебная реформа Александра II: уроки для правового развития России // Российская газета. 2014. 26 сент. № 220 (6492). С. 17.

3

См.: Уголовное право. История юридической науки / под ред. В. Н. Кудрявцева. М.: Наука, 1978. С. 8.

4

См.: Ключевский В. О. Русская история. М.: Эксмо, 2008. С. 69–76.

5

Кутафин О. Е., Лебедев В. М., Семигин Г. Ю. Судебная власть в России… Т. 1. С. 17; Христианская этика и светское право (Основы социальной концепции Русской православной церкви). М., 2000; Библейская энциклопедия. М., 2002; Гусейнов А. А. Великие моралисты. М., 1995; Папаян Р. А. Христианские корни современного права. М., 2002; Свенцицкая И. С. Раннее христианство: страницы истории. М., 2003.

6

См.: Загорский Г. И. Христианские представления о суде и правосудии и их реализация в российском уголовно-процессуальном законодательстве // Антология научной мысли: К 10-летию Российской академии правосудия: Сб. статей. М.: Статут, 2008. С. 733–743. См. также: Зюбанов Ю. А. Христианские основы Уголовного кодекса Российской Федерации. Сравнительный анализ норм УК РФ и Священного Писания. М.: Проспект, 2007.

7

См.: Ключевский В. О. Курс русской истории // Ключевский В. О. Соч.: в 9 т. Т. 2. М.: Наука, 1986. С. 189.

8

Баренбойм П. Д. 300 лет доктрины разделения властей. Суд Сьютера. М.: Росспэн, 2003. С. 61.

9

См.: Исаев И. А. Господство. Очерки политической философии. М.: Норма, 2008. С. 298; Горностаева Л. Г. Мировые религии: морально-правовой дискурс. М.: РАП, 2013. С. 83–108.

10

См.: История России с древнейших времен до конца XVII века: учебник / под ред. Л. В. Милова. М.: Эксмо, 2007. С. 104.

11

Устав святого князя Володимира, крестившаго Русьскую землю, о церковных судех // Российское законодательство X–XX веков: в 9 т. / под общ. ред. О. И. Чистякова. Т. 1. Законодательство Древней Руси. М.: Юридическая литература, 1984. С. 148–150.

12

См.: Чельцов-Бебутов М. А. Курс уголовно-процессуального права. Очерки по истории суда и уголовного процесса в рабовладельческих, феодальных и буржуазных государствах. М.: Госюриздат, 1957. С. 628–646.

13

См.: Юшков С. В. Исследование по истории русского права. М.; Л.: Юриздат, 1925; Юшков С. В. Общественно-политический строй и право Киевского государства. М.: Юриздат, 1949; Юшков С. В. История государства и права. Ч. I. М.: Юриздат, 1947.

14

Устав князя Ярослава // Российское законодательство X–XX веков. Т. 1. С. 168–171, 189–193.

15

Устав князя Святослава Ольговича // Памятники русского права / под. ред. С. В. Юшкова. Вып. 2. М.: Государственное издательство юридической литературы, 1953. С. 116–118.

16

Устав великого князя Всеволода о церковных судах, и о людех, и о мерилах торговых // Российское законодательство X–XX веков. Т. 1. С. 250–253.

17

Смоленские уставные грамоты // Российское законодательство X–XX веков. Т. 1. С. 213.

18

См.: Памятники права периода образования русского централизованного государства (XIV–XV вв.). Выпуск третий. М.: Государственное издательство юридической литературы, 1955. С. 426–428.

19

Кутафин О. Е., Лебедев В. М., Семигин Г. Ю. Судебная власть в России… Т. 1. С. 5.

20

Христианское учение о преступлении и наказании / [науч. ред. К. В. Харабет, А. А. Толкаченко]. М.: Норма, 2009. С. 208.

21

Беляев И. Д. Лекции по истории русского законодательства М.: Институт русской цивилизации, 2011. С. 274, 287.

22

Повесть временных лет / пер. с древнерусского Д. С. Лихачева, О. В. Творогова; коммент. А. Г. Боброва, С. Л. Николаева, А. Ю. Чернова [и др.]. СПб.: Вита Нова, 2012. С. 86.

23

Герберштейн С. Записки о Московии. СПб., 1866. С. 71.

24

Юшков С. В. Русская Правда. Происхождение, источники, ее значение / под ред. и с предисл. В. А. Томсинова. М.: Зерцало, 2010. С. 231.

25

Беляев И. Д. Указ. соч. С. 142.

26

Беляев И. Д. Указ. соч. С. 129–130, 273.

27

«Ругой называется жалованье деньгами или различными припасами, выдаваемое церковному притчу тем лицом, по желанию которого была построена церковь» (Беляев И. Д. Указ. соч. С. 381).

28

Беляев И. Д. Указ. соч. С. 381.

29

Преображенский И. Нравственное состояние русского общества в XVI веке, по сочинениям Максима Грека и современным ему памятникам. М., 1881. С. 88.

30

Жалованная тарханно-несудимая, двусрочная, заповедная и проезжая грамота Ивана IV игумену Иосифо-волоколамского монастыря Нифонту на село Фаусову гору Зубцовского уезда от 21 сентября 1539 г.; Жалованная данная, тарханно-несудимая и заповедная грамота Ивана IV игумену Троице-Сергиева монастыря Ионе на двор в г. Коломне от 24 июня 1546 г. // Памятники русского права. Вып. 4 / под ред. Л. В. Черепнина. М.: Государственное издательство юридической литературы, 1956. С. 113, 115.

31

Герберштейн С. Указ. соч. С. 46–47.

32

Жалованная обельно-несудимая и заповедная грамота Ивана IV архимандриту Чудова монастыря Феогносту на село Дубки Зубцовского уезда от 17 мая 1551 г. // Памятники русского права. Вып. 4. С. 118.

33

Там же. С. 119.

34

Бенеманский М. Закон Градский. Значение его в русском праве. М., 1917. С. 145.

35

Владимирский-Буданов М. Ф. Очерки истории русского права. Ростов н/Д: Феникс, 1996. С. 174.

36

Двинская Уставная грамота (1397–1398 гг.) // Кутафин О. Е., Лебедев В. М., Семигин Г. Ю. Судебная власть в России… Т. 1. С. 166–168.

37

Давыдов М. Г. Российские государи: 862–1598. Смоленск: Русич, 2002. С. 314.

38

Кутафин О. Е., Лебедев В. М., Семигин Г. Ю. Судебная власть в России… Т. 1. С. 130.

39

Новгородская Судная грамота // Российское законодательство X–XX веков. Т. 1. С. 305–309.

40

Беляев И. Д. Указ. соч. С. 57.

41

Комментарий к Новгородской Судной грамоте // Российское законодательство X–XX веков. Т. 1. С. 309.

42

Псковская Судная грамота // Российское законодательство X–XX веков. Т. 1. С. 331.

43

Запись о душегубстве (XV в.) // Кутафин О. Е., Лебедев В. М., Семигин Г. Ю. Судебная власть в России… Т. 1. С. 168–169.

44

Библейская энциклопедия. Вып. 1. М., Типография А. И. Снегиревой, 1891. С. 205.

45

Тер-Акопов А. А. Христианство. Государство. Право. К 2000-летию христианства: Монография. М.: Издательство МНЭПУ, 2000. С. 13.

46

Белозерская Уставная грамота (1488 г.) // Кутафин О. Е., Лебедев В. М., Семигин Г. Ю. Судебная власть в России… Т. 1. С. 169–172.

47

Губная Белозерская грамота от 23 октября 1539 г. // Памятники русского права. Вып. 4. С. 176–179.

48

Медынский губной наказ от 25 августа 1555 г. // Памятники русского права. Вып. 4. С. 179–185.

49

Крестоцеловальная запись губных старост (50-е г. XVI в.) // Там же. С. 186–188.

50

Земская крестоцеловальная запись (1557–1582 гг.) // Там же. С. 197–198.

51

Уставная земская грамота волостей Малой Пенежки, Выйской и Суры Двинского уезда от 25 февраля 1552 г. // Там же. С. 188–197.

52

Кормленная грамота великого князя Ивана III Васильевича Ивану Племянникову на Пушку и Осинцово (1462–1505 гг.) // Кутафин О. Е., Лебедев В. М., Семигин Г. Ю. Судебная власть в России… С. 158.

53

Запись продолжателя летописца начала царства об отмене кормлений и об «Уложении о службе 1555–1556 гг.» // Там же. С. 174–175.

54

Дювернуа Н. Л. Источники права и суд в Древней России: Опыты по истории русского гражданского права / предисл. А. В. Коновалова. СПб.: Юридический центр Пресс, 2004. С. 200.

55

Мирный договор князя Ярослава Владимировича с немецкими послами 1189–1199 гг. // Тихомиров М. Н. Пособие для изучения Русской Правды / под ред. Б. А. Рыбакова. М.: Издательство Московского университета, 1953. С. 130.

56

Дювернуа Н. Л. Указ. соч. С. 199.

57

Карамзин Н. М. История Государства Российского. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003. С. 71.

58

Тихомиров М. Н. Указ. соч. С. 91.

59

Беляев И. Д. Указ. соч. С. 471.

60

Закон Божий / cост. протоирей Серафим Слободской. Изд. 4-е. Н. Новгород: Издательство Братства во имя св. князя А. Невского, 2005. С. 497.

61

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. Т. 4. СПб.: ООО «Диамант», 2002. С. 671.

62

Кутафин О. Е., Лебедев В. М., Семигин Г. Ю. Судебная власть в России… С. 160.

63

Приговор о лжесвидетельстве и ложных исках от 12 марта 1582 г. // Кутафин О. Е., Лебедев В. М., Семигин Г. Ю. Судебная власть в России… С. 202.

64

Преображенский И. Нравственное состояние русского общества в XVI веке… С. 98–100.

65

Кутафин О. Е., Лебедев В. М., Семигин Г. Ю. Судебная власть в России… С. 202–203.

66

Там же. С. 146.

67

Кутафин О. Е., Лебедев В. М., Семигин Г. Ю. Судебная власть в России… С. 146.

68

Ленин В. И. ПСС. Т. 39. С. 67.

69

Памятники русского права. Вып. 4. С. 303, 313.

70

Российское законодательство X–XX веков. Т. 2. Законодательство периода образования и укрепления Русского централизованного государства. М.: Юридическая литература, 1985. С. 73.

71

Там же. С. 73.

72

Карамзин Н. М. Указ. соч. С. 340.

73

Карамзин Н. М. Указ. соч. С. 340.

74

Там же.

75

Линовский В. А. Исследование начал уголовного права, изложенных в Уложении царя Алексея Михайловича. Одесса, 1847. С. 69.

76

Там же. С. 70.

77

Указ. Кн. Киевск. Конс. 1748 г. № 40–1749, № 4 // Граевский П. Киевский митрополит Тимофей Щербацкий // Труды Киевской Дух. Акад. 1910. Май. С. 84–85. Цит. по: Бенеманский М. Закон Градский. Значение его в русском праве. М., 1917. С. 208–209.

78

Бенеманский М. Указ. соч. С. 208.

79

Там же. С. 209.

80

Российское законодательство X–XX веков. Т. 3. Акты Земских соборов. М.: Юридическая литература, 1985. С. 265.

81

Закон Божий. С. 497.

82

Фрейд З. Тотем и табу / пер. с нем. М. В. Вульфа. СПб.: Азбука-классика, 2008. С. 169.

83

Библейская энциклопедия. Вып. 1. М.: Типография А. И. Снегиревой, 1891. С. 401.

84

Павлов А. Первоначальный славяно-русский номоканон. Казань, 1869. С. 8.

85

Карамзин Н. М. Указ. соч. С. 36.

86

Беляев И. Д. Указ. соч. С. 106.

87

Сахаров А. Н. Русско-византийский договор 907 г.: реальность или вымысел летописца? // Вопросы истории. 1978. № 2. С. 115–135; № 3. С. 98–115.

88

Дювернуа Н. Л. Указ. соч. С. 201.

89

Андреевский И. О договоре Новагорода с немецкими городами и Готландом, заключенном в 1270 году. СПб., 1855. С. 50.

90

Там же. С. 58.

91

Клятвенная (крестоцеловальная) запись Василия Шуйского от 19 мая 1606 г. // Кутафин О. Е., Лебедев В. М., Семигин Г. Ю. Судебная власть в России… Т. 1. С. 247.

92

Российское законодательство X–XX веков. Т. 3. С. 36–39.

93

Памятники русского права. Вып. 4. С. 563.

94

Российское законодательство X–XX веков. Т. 3. С. 62–65.

95

Герберштейн С. Указ. соч. С. 64.

96

Флетчер Д. О государстве русском, или образ правления русского царя. СПб., 1906. С. 59, 115.

97

Ржига И. С. Пересветов – публицист XV века. М., 1908. С. 361–362. Цит. по: Памятники права периода образования русского централизованного государства (XIV–XV вв.). Выпуск третий. М.: Государственное издательство юридической литературы, 1955. С. 397.

98

Герберштейн С. Указ. соч. С. 90–91.

99

Флетчер Д. Указ. соч. С. 128–129.

100

Память из Челобитенного приказа в Земский, содержащая указ о порядке крестоцелования в судах от 20 мая 1625 г. // Памятники русского права. Вып. 5 / под ред. Л. В. Черепнина. Государственное издательство юридической литературы, 1959. С. 337.

101

Бенеманский М. Указ. соч. С. 257.

102

Олеарий А. Описание путешествия в Московию // Кутафин О. Е., Лебедев В. М., Семигин Г. Ю. Судебная власть в России… Т. 1. С. 678.

103

Гуляев П. Российское уголовное право. М., 1826. С. 88–89.

104

Памятники русского права. Вып. 6 / под ред. К. А. Софроненко. Государственное издательство юридической литературы, 1957. С. 197.

105

Об отмене в судных делах очных ставок, о бытии вместо оных распросу и розыску, о свидетелях, об отводе оных, присяге, о наказании лжесвидетелей и о пошлинных деньгах. Именный указ от 21 февраля 1697 года // Памятники русского права. Вып. 8 / под ред. К. А. Софроненко. Государственное издательство юридической литературы, 1961. С. 571–573.

106

Памятники русского права. Вып. 8. С. 577.

107

Памятники русского права. Вып. 8. С. 452.

108

Об отмене в судных делах очных ставок, о бытии вместо оных распросу и розыску, о свидетелях, об отводе оных, присяге, о наказании лжесвидетелей и о пошлинных деньгах. Именный указ от 21 февраля 1697 года // Памятники русского права. Вып. 8. С. 573.

109

Об отделении церкви от государства и школы от церкви. Декрет Совета Народных Комиссаров от 2 февраля 1918 г. // Документы по истории Советской Конституции. М.: Юридическое издательство НКЮ СССР, 1938. С. 370.

110

Об организации и действии местных народных судов. Постановление НКЮ РСФСР от 23 июля 1918 г. // Кутафин О. Е., Лебедев В. М., Семигин Г. Ю. Судебная власть в России… Т. 5. С. 69.

111

Положение о народном суде РСФСР. Декрет ВЦИК от 21 октября 1920 г. // Кутафин О. Е., Лебедев В. М., Семигин Г. Ю. Судебная власть в России… Т. 5. С. 120.

112

Закон Божий. С. 497.

113

Положение о народном суде РСФСР. Декрет ВЦИК от 21 октября 1920 г. // Кутафин О. Е., Лебедев В. М., Семигин Г. Ю. Судебная власть в России… Т. 5. С. 120.

114

О формуле торжественного обещания при вступлении в Рабоче-крестьянскую Красную армию. Постановление ВЦИК от 26 апреля 1918 г. // Документы по истории Советской Конституции. С. 396.

115

Вести. RU от 24 декабря 2012 г. Источник: Курсквеб. Ру.

116

Дювернуа Н. Л. Указ. соч. С. 203.

117

Тихомиров М. Н. Указ. соч. С. 91.

118

Юшков С. В. Указ. соч. С. 219.

119

Ордалии, суд божий (от позднелат. оrdalium – суд) – распространенные в предклассовом и раннеклассовом обществе судебные испытания огнем, водой, ядом, поединком тяжущихся и т. п., во время которых, как считалось, высшие силы обнаруживают виновного. См.: Тайлор Э. Б. Первобытная культура / пер. с англ. М.: Политиздат, 1989. С. 509.

120

Мюллер М., Вундт В. От слова к вере. Миф и религия. М.: Эксмо; СПб.: Terra Fantastica, 2002. С. 650.

121

Тайлор Э. Б. Указ. соч. С. 494–495.

122

Флетчер Д. Указ. соч. С. 116.

123

Тайлор Э. Б. Антропология / пер. с англ. И. С. Ивина. 2-е изд. СПб., 1898. С. 420.

124

Зимин А. А. Русская Правда в Пространной редакции // Памятники русского права. М., 1952. Вып. 1. С. 147. Цит. по: Кутафин О. Е., Лебедев В. М., Семигин Г. Ю. Судебная власть в России… Т. 1. С. 60.

125

The History of the Supreme Courts of Europe and the Development of Human Rights. Hungary, 1999. P. 440. Цит. по: Кутафин О. Е., Лебедев В. М., Семигин Г. Ю. Судебная власть в России… Т. 1. С. 60.

126

Токарев С. А. Ранние формы религии. М.: Политиздат, 1990. С. 593.

127

Соловьев С. Очерк нравов, обычаев и религии славян, преимущественно восточных, во времена языческие. М., 1849. С. 31.

128

Тайлор Э. Б. Антропология. С. 261.

129

Мюллер М., Вундт В. Указ. соч. С. 658.

130

Правда Русская. Т. II. Комментарии / под ред. Б. Д. Грекова. М.; Л., Издательство АН СССР, 1947. С. 589.

131

Греков. Полица. С. 184. Цит по: Тихомиров М. Н. Указ. соч. С. 89.

132

Правда Русская. Т. II. С. 337.

133

Софокл. Драмы / пер. Ф. Ф. Зелинского. М.: Наука, 1990. С. 132–133.

134

Правда Русская. Т. II. С. 337.

135

Там же.

136

Правда Русская. Т. II. С. 337, 377; Сергеевич В. Лекции и исследования по древней истории русского права. Третье издание. СПб., 1903. С. 587.

137

Дювернуа Н. Л. Указ. соч. С. 195, 197, 204; Правда Русская. Т. II. С. 337.

138

Карамзин Н. М. Указ. соч. С. 71.

139

Там же.

140

Карамзин Н. М. Указ. соч. С. 71.

141

Гуляев П. Российское уголовное право. М.: 1826. С. 3.

142

См.: Зимин А. А. Указ. соч. С. 147.

143

Памятники русского права. Вып. 4. С. 269.

144

Текст о руссах из сочинения Ибн-Русте «Дорогие ценности». Публикация по изд.: Кузьмин А. Г. «Откуда есть пошла русская земля…». М.: Молодая гвардия, Т. II. С. 566–568.

145

Российское законодательство X–XX веков. Т. 2. Комментарий к ст. 46–47.; Карамзин Н. М. Указ. соч. С. 340.

146

Беляев И. Д. Указ. соч. С. 471.

147

Памятники права периода образования русского централизованного государства (XIV–XV вв.). Вып. 3. М.: Государственное издательство юридической литературы, 1955. С. 378–379.

148

Памятники русского права. Вып. 4. С. 270.

149

Памятники русского права. Вып. 4. С. 273.

150

Российское законодательство X–XX веков. Т. 2. С. 68.

151

Памятники права периода образования русского централизованного государства (XIV–XV вв.). Вып. 3. С. 406; Российское законодательство X–XX веков. Т. 2. С. 91.

152

Карамзин Н. М. Указ. соч. С. 340.

153

Герберштейн С. Указ. соч. С. 83–84.

154

Мантика (от греч. mantike – искусство прорицания, mantis – пророк) – «гадание, в архаичных и суеверных представлениях приемы предсказания будущего» (см.: Советский энциклопедический словарь / гл. ред. А. М. Прохоров; редкол.: А. А. Гусев и др. Изд. 4-е. М.: Советская энциклопедия, 1987. С. 758). «Задача мантики – не вызвать какие-либо события, а только узнать о них» (см.: Токарев С. А. Указ. соч. С. 416).

155

Дювернуа Н. Л. Указ. соч. С. 195, 197, 204; Правда Русская. Т. II. С. 337.

156

Повесть временных лет. С. 56.

157

Соловьев С. Указ. соч. С. 47.

158

Мирный договор князя Ярослава Владимировича с немецкими послами 1189–1199 гг. // Тихомиров М. Н. Указ. соч. С. 130.

159

Андреевский И. Указ. соч. С. 32.

160

Памятники русского права. Вып. 8. С. 404.

161

Там же. С. 408.

162

Суворов Н. С. Учебник церковного права. Изд. 5-е. М., 1913. С. 251–252, 215. Цит. по: Цыпин В. Курс церковного права. Клин: Христианская жизнь, 2004. С. 498.

163

Там же.

164

Муж – в родоплеменном обществе полноправный участник народного собрания, воин, глава семьи; в период становления и развития феодального строя полноправный, лично свободный человек, находящийся под княжеской юрисдикцией, воин, глава семьи, знатный и незнатный.

165

Убьеть… то 40 гривенъ за голову… – Данная норма содержит древнейшее право кровной мести и возможность денежного выкупа за преступление. Β ней указан перечень лиц, имеющих право мстить. Однако это регламентированно ограниченный круг мстителей, в чем отразилось ограничение кровной мести, которое существовало еще в родоплеменном обществе. Виру, судебный штраф за убийство, преступник платил князю.

166

…аще будеть русинъ… любо словенинъ, то 40 гривенъ положити за нь – содержание второй части статьи раскрывается при предположении, что она является дополнением к предшествующему тексту в условиях новгородских событий 1015–1016 гг.: в ней указывается равная вира за убийство людей, относящихся к категориям населения, различных по географическому происхождению и социальному статусу. Русин – здесь: житель среднего Поднепровья. Словенин – здесь: житель Приильменья, политическим центром которого является Новгород.

167

Гридин – член младшей княжеской дружины, воин-профессионал, наемник; древнерусское слово, производное от древнескандинавского gridi – товарищ, телохранитель.

168

Ябетник – человек, находящийся на княжеской службе. Но в отличие от военных слуг – гриди и судейского чиновника мечника (см. далее) – ябетник находился на государственной должности или в составе управления княжеского господского хозяйства.

169

Мечник – член княжеского административно-судебного аппарата.

170

Изгои – особое социальное понятие, означавшее выходцев из разных сословий.

171

Или будеть кровавъ… а лѣтцю мъзда. – Композиционно статья составлена сложно, вследствие чего, несмотря на кажущуюся простоту содержания, ее интерпретировали самым различным образом.

172

Тылеснь. – Β литературе широко распространено понимание этого слова как тупая сторона меча, плашмя или тыльная сторона ладони. Однако меч был обоюдоострым и потому не имел тыльной стороны. Β семантике понятия тылесня не содержится значения плашмя. Наконец, понятие пясть – кисть руки включает в себя также кулак и тыльную часть руки. Наиболее близко к раскрытию содержания слова «тылеснь» предположение И. И. Срезневского – обух. Он отметил и близкий по форме синоним – тылъцъ. Μ. Η. Тихомиров дополнил эти наблюдения более поздними лексическими материалами: задняя часть кисти руки (?), тылье, тупая сторона острого орудия. На Руси X – первой половины XI в. оружием, которое имело оборотную сторону тупой, являлись сабля и боевой топор (или топор-орудие). Видимо, оборотная сторона именно этих видов оружия или орудия прежде всего имелась в виду под словом тылеснь. Разные виды ударов мечом перечисляются в ст. 4, 9 КП.

173

…тогда чада смирять. – Чада, винительный падеж множественного числа от чадо – ребенок. Отсюда обоснованным является мнение, что чада смирять – удерживать детей от мщения, примирять.

174

Варяг – название на Руси IX–XI вв. преимущественно скандинавских воинов и купцов. Наемные отряды варягов являлись частью княжеской дружины и русского войска.

175

Колбяг – вероятно, название человека, относящегося к финно-угорскому населению Северо-Запада Руси и южнофинским народам, видимо, член купеческого союза, но по общественному положению колбяг находился ниже варяга.

176

Рота – клятва, в данном случае – судебная.

177

Челядин – зависимый человек, относящийся к челяди, широкой по социальному значению общественной категории, куда входили люди разных форм зависимости, включая рабов. Именно таким широким значением понятия челядь объясняется отсутствие в Русской Правде указания штрафа за убийство челядина.

178

… любо у варяга, любо у кольбяга… – Указание именно этих этнических групп свидетельствует ο целенаправленном отборе и редактировании норм так называемой Правды Ярослава, или Древнейшей Правды, как следствии новгородских событий 1015–1016 гг. Отсюда становится понятным, почему не названы в качестве укрывателей русин и словенин.

179

…въ своемь миру… – Среди многочисленных мнений ο содержании этих слов предпочтительно мнение Γ. Ε. Кочина, который исходил из первоначально широкого значения выражения «свой мир как своя община», противополагаемая другим городским и сельским общинам (Правда Русская: учебное пособие. М.; Л., 1940. С. 42). Видимо, во второй половине XI – начале XII в. понятие «мир» стало относиться лишь к сельским общинам, в связи с чем при редактировании текста КП во время подготовки ПП оно было заменено словом «город».

180

…не рци ему: «Мое», нъ рци ему тако… – Β раннесредневековый период, когда письменность отсутствовала или была распространена ограниченно, особое значение имели словесно-обрядовые процедуры. Β юридической функции они представляли собой легко запоминаемые правовые клише, словесно-обрядовое исполнение которых при свидетелях и без них обеспечивало исполнение устной сделки и ее подтверждение в случае необходимости судебными решениями.

181

Свод – судебно-следственная процедура по выявлению участников сделок в связи с краденой вещью или зависимым человеком для установления первоначального правонарушителя-похитителя.

182

Извод – судебное расследование, включавшее показания свидетелей.

183

…то холопа пояти, да платить господинъ за нь 12 гривнѣ… – Возможен разный перевод этой фразы со значительно различающимся юридическим содержанием·. 1) «то холопа арестовать и господин должен заплатить за него 12 гривен», 2) «то холопа (господину) взять и пусть уплатит господин за него 12 гривен». Эта двойственность в понимании текста была снята древнерусскими юристами при подготовке Пространной редакции Русской Правды, где юридическая норма была отредактирована в ст. 65 во втором значении без возможных иных толкований: «а господин его не выдасть, то платити за нь господину 12 гривен».

184

Α иже изломить копье… колко далъ будеть на немъ. – Давно было отмечено, что эта норма была заимствована из Закона Судного людем. Она была отредактирована и добавлена к тексту так называемой Правды Ярослава, или Древнейшей Правды, видимо, небольшое время спустя после ее издания.

185

Правда уставлена руськои земли… – Β литературе преобладает мнение, что данный заголовок начинает так называемую Правду Ярославичей, или Домениальный устав, который был издан братьями после смерти Ярослава Мудрого. Однако текстологический анализ И. А. Стратонова и А. А. Зимина показал, что текст ст. 19–41 КП относится ко времени Ярослава (но связан с законодательной деятельностью Ярославичей). Развивая эти наблюдения. М. Б. Свердлов предположил, что 1) текст статей 19–41 КП имел заголовок «Правда уставлена руськой земли», 2) он был издан при Ярославе Мудром и представлял собой Домениальный устав, 3) имена Ярославичей и их мужей появились в заголовке в результате неудачного более позднего редактирования (Свердлов М. Б. От Закона Русского к Русской Правде. М., 1988. С. 84–101).

186

Изяслав – Изяслав Ярославич (1024–1078), третий сын Ярослава Мудрого, ко времени смерти отца в 1054 г. старший из сыновей, оставшихся в живых, туровский князь (до 1054), киевский князь в 1054–1068, 1069–1073, 1077–1078 гг.

187

Всеволод – Всеволод Ярославич (1033–1093), пятый сын Ярослава Мудрого, в 1054–1073 гг. переяславский князь, правил также Ростово-Суздальской и Белозерской землями, в 1073–1077 гг. князь черниговский и других земель, в 1077, 1078–1093 гг. – киевский князь.

188

Святослав – Святослав Ярославич (1027–1076), четвертый сын Ярослава Мудрого, до 1054 г. правил во Владимиро-Волынской земле, в 1054–1073 гг. – князь черниговский и других земель, в 1073–1076 гг. – киевский князь.

189

Коснячко – в киевское княжение Изяслава Ярославича упоминается в 1068 г. как воевода, владел в Киеве двором в верхней части города, где находились наиболее важные церкви, дворы князей и знати.

190

Перенег – как отметил М. Н. Тихомиров, имя Перенег неизвестно, но в Ипатьевской летописи под 6721 (1213) годом упоминается уменьшительная форма имени – Перенѣжько. Поэтому он с полным основанием, как ранее в Академическом издании Русской Правды и в подготовленном на его основе учебном пособии, разделяет имена Коснячко и Перенег (Тихомиров Μ. Η. Указ. соч. С. 80).

191

Никифор (Микыфор) Киевлянин – ο его деятельности в источниках не сообщается, но упоминается двор Никифора в Киеве. Этот двор находился на Старокиевской горе и был, видимо, значительным по размерам. Он служил ориентиром в рассказе Повести временных лет при изложении топографии Киева середины X в. Таким образом, подтверждается знатное положение Никифора Киевлянина.

192

Чюдин – занимал видное общественное положение, имел в Киеве двор на месте прежнего княжеского двора времен княгини Ольги. Β 1072 г. в великое княжение Изяслава Ярославича он «держал» Вышгород, то есть был княжеским посадником, или тиуном (во времена княгини Ольги и, видимо, позднее Вышгород входил в состав княжеского господского хозяйства – домена). Β 1068 г. упоминается брат Чудина Тукы среди приближенных мужей Изяслава Ярославича. Известен сын Чудина Иванко. Таким образом, имя Чудин хорошо известно и понимание его как указание прозвища при последующем имени Микула ошибочно.

193

Микула – лицо, достоверно не идентифицируемое.

194

Огнищанин – управляющий хозяйством княжеского двора.

195

Подъездной – наиболее убедительно мнение Б. Д. Грекова, производившего этот социальный термин от слова «подъезд» – право приезда для получения податей, подати (на примере права епископа на подати в XV–XVI вв.); отсюда подъездной – сборщик податей.

196

…вири… – Сохранившиеся два списка КП содержат здесь ошибочные чтения; при составлении ПП кодификаторы пользовались исправным списком КП, поэтому там содержится ясная по литературному выражению норма: «то виревную платити, в чьеи же верви голова лежить» (ст. 3 ПП, Троицкий I список). Вервь – соседская община (об общине в Древней Руси, источники и литературу см.: Свердлов М. Б. Генезис и структура феодального общества в Древней Руси. Л., 1983. С. 90–105).

197

Клеть – амбар или часть дома, где хранились продукты.

198

Аже убиють огнищанина… то убити въ пса мѣсто. – Β литературе широко распространено мнение, согласно которому огнищанин убит во время воровства. Лишь немногие исследователи, А. Е. Пресняков, Н. П. Павлов-Сильванский, Б. А. Романов, еще в начале XX столетия отметили противоположное содержание статьи: огнищанин убит во время защиты княжеского хозяйства. Такое понимание статьи представляется верным.

199

Изяслав – Изяслав Ярославич.

200

…Изяславъ… въ своем конюсѣ… убилѣ дорогобудьци. – Дорогобужцы – жители города Дорогобужа на реке Горыни, притоке реки Припять на Волыни. Какой имеется в виду исторический факт – неизвестно.

201

Рядович – зависимый человек по ряду-договору, сохраняющий частично права лично свободного. Есть мнения ο содержании понятия «рядович» как рядовой или холоп, но они не представляются доказанными.

202

Смерд – в данной статье имеется в виду человек, относящийся к феодально зависимому сельскому населению, частично сохраняющему права лично свободного. Β социальную категорию смердов входило также лично свободное сельское население. Широкое по содержанию понятие смерды было заменено на Руси XIV–XV вв. новым – крестьяне. Среди многочисленных других мнений преобладают гипотезы ο смердах как только ο свободном или только зависимом населении, но эти мнения представляются менее обоснованными.

203

Холоп – лично зависимый человек, социально-экономический и правовой статус которого определялся холопством, особой формой личной крепости при феодальном строе. Β литературе широко распространено мнение, что холопы – это рабы.

204

Роба – лексический атавизм, относящийся лишь к лично зависимым женского пола. Κ мужчинам такой формы зависимосги относилось лишь слово «холоп». Термин «раб» использовался в Древней Руси лишь в церковно-славянской лексике. Такое изживание основного понятия, относящегося к патриархальному рабству, подчеркиваемое словом «роба», свидетельствует об отражении в социальной лексике смены древних отношений патриархального рабства новыми – феодальными.

205

Кормилец – дядька-воспитатель.

206

… или ихъ будеть 18… – Β ст. 40 КП количество соучастников названо 10. На этом основании еще И. Ф. Г. Эверс обоснованно предположил, что вместо буквенного обозначения числительного «и і», т. е. 18, надо читать «и і» – т. е. «и 10». Ошибка появилась в результате подведения буквы И под титло, вследствие чего она стала читаться как цифра 8. Число 10 является общим обозначением множественности. Позднее в ст. 41 ПП эта цифра была заменена соответствующим описательным выражением: «будеть ли ихъ много».

207

Борть – улей в дупле или колоде.

208

Емец – вероятно, название административно-судебной должности, исполнение которой заключалось во взимании податей и судебных штрафов. Текст статьи, видимо, испорчен, поскольку из гривны выплатить князю штраф в три гривны невозможно. Наиболее обоснован расчет Β. Л. Янина, который исходит из симметричности конструкции обеих частей ст. 41 КП. Продажа состояла в обоих случаях из штрафа в пользу князя и десятины. Десятина была равна 1/5 княжеской доли и 1/6 продажи. Штрафы в пользу мечника и емца выплачивались сверх продажи. По мнению В. Л. Янина, расчет штрафов, взимаемых мечником, исходил не из одной гривны, а из 90 кун, тогда как указание одной куны мечнику тоже ошибочно – первоначальной цифрой в протографе была 21 гривна (Янин В. Л. Археологический комментарий к Русской Правде // Новгородский сборник: 50 лет раскопок Новгорода. М., 1982. С. 144–145).

209

…вирнику 60 гривенъ… – Β тексте, вероятно, описка; в аналогичной ст. 9 ПП вирнику указана выплата в 8 гривен. Вирник – сборщик виры.

210

Мостник – строитель мостов и мостовых.

211

…от городници… – Городня – секция настила моста, мостовой, секция конструкции вала, городской стены.

212

Правда Русская. Т. III. М., 1963. С. 43–67.

213

Суд Ярославль Володимѣричь. Правда Русьская. – Содержание заголовка раскрывает отношение древнерусских правоведов к Краткой редакции Русской Правды при составлении Пространной редакции в первой четверти или первой трети XII в. Они воспринимали текст Домениального устава, или так называемой Правды Ярославичей, относящимся к законодательной деятельности Ярослава Мудрого в той же мере, что и Правду Ярослава, или Древнейшую Правду. Об этом свидетельствует содержание ст. 1 ПП, где сведены нормы ст. 1 КП и ст. 19 КП, относящейся в сохранившемся тексте КП к так называемой Правде Ярославичей. Статья 2 ПП подтверждает такое понимание заголовка. Β ней конкретно указывается содержание совместного законодательства Ярославичей – отмена кровной мести. Все остальное законодательство отнесено к Ярославу, более того – Ярославичи его подтвердили: «…а ино все, яко же Ярославъ судилъ, такоже и сынове его уставиша». Эта же ограниченная по содержанию правовая реформа Ярославичей названа и в ст. 65 ПП, где к их закону отнесено запрещение убивать холопа, ударившего свободного человека, в отличие от законодательства Ярослава, разрешавшего убийство за это преступление.

214

…любо братучадо, ли братню сынови… – Указание в перечне лиц, имеющих право на кровную месть, сына брата, который заменил сына сестры, указанного в ст. 1 КП, свидетельствует ο реформе по ограничению кровной мести в великое княжение Ярослава Мудрого (в самостоятельное княжение Ярославичей кровная месть была полностью заменена денежным выкупом). Сын сестры находился в чужом кровно-родственном коллективе. Поэтому его исключение из числа мстителей еще более ограничивало круг кровных родственников, имевших право мстить. Но указание в ст. 1 ПП сына брата привело к ограничению значения ранее использованного в ст. 1 широкого понятия братучадо, сузив его значение до двоюродный брат, или к появлению частичной тавталогии при сохранении прежнего значения (см. коммент. к ст. 1 ПП).

215

Дикая ви`ра – коллективная выплата виры за чужую вину.

216

Уборок – мера сыпучих тел.

217

Голважня – единица измерения соли, возможно, в виде слитка, «головы».

218

Перекладная – возможно, подать вирнику до окончания дела, в некоторых списках ХІV в. эта пошлина осмысляется как прикладная, то есть добавленная к 8 гривнам.

219

Ссадная гривна – подать вирнику при его въезде в общину (за сход с коня) (в коммент. к ст. 9 ПП использованы наблюдения А. А. Зимина, М. Н. Тихомирова, Я. Н. Щапова).

220

Α за смердии холопъ… – Β списках ПП «А за смердии холоп», поэтому в литературе широко распространено буквальное понимание этих слов – холоп смерда, сельский (холоп, работающий на земле) или пашенный холоп. Однако мнение ο существовании холопов у смердов, а также ο подобных значениях слова смердий источниками не подтверждается. Между тем на основании текстуального анализа В. П. Любимов показал в ст. 26 КП и ст. 16 ПП первоначальное равное указание смердов и холопов как двух социальных категорий (Любимов В. П. Смерд и холоп // Исторические записки. 1941. Т. 10). Поэтому в полной мере обосновано предположение Б. А. Романова ο появлении чтения «А за смердии холоп» как «давно укоренившейся описке» (Русская Правда: учебное пособие. С. 59), а в новейшей литературе правомерно раздельное чтение смерд и холоп в ст. 16 ПП (работы И. И. Смирнова, Б. А. Рыбакова, Я. Н. Щапова и др.).

221

…от виры помочьнаго 9. – Интерпретация этих слов существенно различается в результате разночтения помечнаго в Троицком I списке. Отсюда их толкование как указание пошлины мечнику. Однако в рукописях более широко распространено чтение помочного и производные от него варианты. Β отличие от единичного чтения помечнаго пошлина помочное упоминается вторично ст. 107 ПП. Поэтому данное понимание текста широко распространено в литературе.

222

Железо – судебное испытание раскаленным железом, ордалия, «Божий суд».

223

Полгривны золота – приблизительно 5 гривен серебра, 20 гривен кун.

224

Вода – судебное испытание посредством погружения в воду, ордалия, «Божий суд».

225

…или нос утнеть… – Данное чтение в Пушкинской и Карамзинской группах списков было, видимо, древнейшим и составляло часть нормы, тогда как чтение не утнеть в Синодально-Троицкой группе лишено смысла (такое толкование продолжает наблюдения Б. А. Романова, Α. Α. Зимина, Μ. Η. Тихомирова).

226

…а за коровие молоко 6 ногатъ… – Β. Γ. Гейман отметил, что здесь имеется в виду наказание за многократный тайный надой коров, а не разовый удой и не дойная корова, как считали предшественники, что было бы слишком большим наказанием в первом случае и слишком малым во втором (Правда Русская. Т. II. М.; Л., 1947. С. 401).

227

…въ треть… – Как показал В. О. Ключевский, третный рез представлял собой 50 % – из двух частей (50 %–50 %) – третья часть (Ключевский В. О. Сочинения. Т. 1. М., 1956. С. 248).

228

Уставъ Владимѣрь Всеволодича. – Владимир Всеволодович Мономах, сын Всеволода Ярославича, во время восстания 1113 г. в Киеве после смерти Святополка Изяславича, который недостаточно сдерживал ростовщичество, был приглашен на киевское княжение. Чтобы погасить восстание, Владимир Мономах сразу же ограничил ростовщические проценты. Решение это было принято совместно с узким кругом представителей южнорусской знати.

229

Святополк – Святополк Изяславич (1050–1113), сын Изяслава Ярославича, князь полоцкий, новгородский, туровский, великий князь киевский с 1093 г.

230

Берестово – пригородное великокняжеское село под Киевом (ныне находится в пределах городской черты Киева), где в XI–XII вв., возможно и ранее, находился великокняжеский дворец.

231

Ратибор – княжий муж Всеволода Ярославича и Владимира Мономаха. Β 1079–1081 гг. являлся посадником в Тмутаракани, в 1095 г. находился в Переяславле, где княжил Владимир Мономах, в 1100 г. участвовал в съезде в Уветичах как доверенное лицо Владимира Мономаха. Видимо, сразу при вокняжении в Киеве Владимир Всеволодович назначил его киевским тысяцким.

232

Прокопий – сведений ο нем нет.

233

Станислав – Станислав Добрый Тудкович (Тукович), в 1136 г. находился в числе киевских бояр, которые были убиты в результате княжеских распрей. Тогда он служил великому киевскому князю Ярополку Владимировичу, сыну Владимира Мономаха. Β 1113 г. Станислав являлся переяславским тысяцким. Он был сыном Тукы, княжого мужа Изяслава, а позднее Всеволода Ярославичей, брата Чудина, который участвовал в законодательной деятельности Ярославичей.

234

Нажир – сведений ο нем нет.

235

Мирослав – сведений ο нем нет. Это имя было широко распространено на Руси. Поэтому его идентификация с одним из бояр Мирославов, упоминаемых в 30–40-е годы XII в., была бы мало обоснованной.

236

Иванко Чудинович – сын Чудина, киевского боярина и княжого мужа Изяслава Ярославича (см. коммент. к с. 492), двоюродный брат переяславского тысяцкого Станислава Доброго Тудковича. Поскольку в ПП он назван княжим мужем Олега Святославича, можно предположить, что его отец Чудин остался в Киеве после изгнания Изяслава и стал служить Святославу Ярославичу в его великое княжение, а его сын Иван продолжал эту службу у Олега Святославича.

237

Олег – Олег Святославич (?–1115), сын Святослава Ярославича, князь владимиро-волынский, черниговский, тмутараканский, муромский.

238

Устав… до третьяго рѣза… – Существенное значение для понимания нормативного состава и литературного содержания имеет определение статей Устава Владимира Мономаха ο резах. Объективный критерий в определении его нормативного состава заключается в композиции текста ПП. Устав Мономаха завершает предшествующий по времени комплекс норм ο резах-процентах, ст. 50–52, в качестве нового закона. Но весь этот комплекс норм при кодификации ПП неудачно расчленил целостный комплекс норм ο долговых операциях (ст. 47–49, 54, 55). Поэтому верными представляются мнения ο принадлежности к Уставу, изданному в 1113 г., только ст. 53 и сомнение в принадлежности к нему ст. 54, 55 (Свердлов М. Б. От Закона Русского к Русской Правде. С. 128–136).

239

Закуп – лично свободный сельский житель, владелец собственного хозяйства, который попадал в зависимость через купу (прежде всего деньги, видимо, под проценты). Купу он отрабатывал в хозяйстве господина при определенных формах внеэкономического принуждения.

240

…воискии конь… – Β Археографическом II списке воиньскыи, в двух списках Карамзинской группы – своискы. Учитывая эти разночтения, мнения исследователей значительно различаются в понимании значения этих слов. Но каждое из толкований остается уязвимым для критики. При понимании воинский неясна возможность употребления кавалерийских лошадей на пашне, да и само разделение лошадей на кавалерийских и пристяжных, как отмечал В. И. Сергеевич, для этого времени сомнительно. Своискы в значении свой, господина также сомнительно, поскольку неясно, почему при его гибели закуп не платит, тогда как за гибель значительно более дешевых плуга и бороны он платит. Если своискы – конь закупа, то при его утрате закуп со всей очевидностью платить не должен. Однако понимание текста как указания на то, что закупу платить господину не надо, если он погубит своего коня во время работы на господина, также лишено смысла. Поэтому реальное содержание нормы раскрывается, как представляется, только в том случае, если допустить, что пашенный закуп губит своего коня, а господин ему не платит, и в этом выражается неравноправное, зависимое положение закупа.

241

Отарица – личная собственность закупа, включая землю.

242

Наймит – в данном случае применение этого термина по отношению к закупу раскрывает содержание купы как денежного долга под проценты. Слово «найм» (новгородская диалектная форма намы) означал в XI–XII вв. проценты. Понятие «наймит» использовалось также для обозначения людей, работающих по свободному найму.

243

Наклады – дополнительные к 12 гривнам натуральные и денежные пошлины. При взимании 12-гривенной продажи отрок получал еще пошлину в 2 гривны и 20 кун. Это – 1/5 часть от продажи. Β таком размере проявилась регламентация данной пошлины: равно как и в соответствии со ст. 9 ПП вирник получал дополнительную пошлину в 1/5 часть виры.

244

Отрок – в данном случае это слово относится к административным лицам на разных социальных уровнях: отрок – член княжеской дружины, княжеского судебного аппарата, княжеский слуга, помощник судебного исполнителя, слуга княжеского служилого человека.

245

Перекладное – возможно, по мнению М. Н. Тихомирова, подать судебному чнновнику за окончание дела.

246

Мех – находки в Новгороде пломбирующих устройств – цилиндров – позволили В. Л. Янину высказать убедительное предположение, согласно которому в ст. 74 ПП речь идет ο мешке, где складывались денежные доходы (Янин В. Л. Археологический комментарий к Русской Правде. С. 142–146). Поэтому основанием для дополнительного податного обложения могла быть транспортировка взимаемых денег.

247

Аже пчелы выдереть… то 5 кунъ. – Содержание ст. 76 недостаточно ясно. Α. Α. Зимин приводит мнение научного сотрудника Института пчеловодства Π. Μ. Комарова, согласно которому выражение «пчелы не лажены» означает, что пчелы не подготовлены на зимовку и вор похитил кормовой и «товарный» мед, олекъ. Хозяин взял «товарный» мед, а вор очистил борть до потолка (олек), похитив лишь кормовой мед. Μ. Η. Тихомиров привел известие (1533 г.) из Литовской метрики, откуда следует, что пчелы не лажены – ульи, за которыми не лазили, чтобы вынуть соты, тогда как олек – улей, в котором сидят молодые пчелы, еще не наносившие меду (Памятники русского права. Вып. I. С. 103; Тихомиров Μ. Η. Указ. соч. С. 103).

248

Не будеть ли татя… ни татбы. – До классификации Β. Π. Любимовым списков Русской Правды исследователи предпочитали ясное по содержанию чтение поздних списков, Мусин-Пушкинского, Рогожского (Лаптевского) и Карамзинского, «аже будеть слѣдъ», поскольку текст оказывался легким для понимания: если след приведет к селу или торговому стану, а их жители или хозяева не отведут от себя следа, то… Если признать достоверность чтения Троицкого и других списков, то анализ текста значительно усложнится (Γ. Ε. Кочин, Α. Α. Зимин), но более ясным он не становится. Учитывая, что в Троицком I списке (как и в других) имеются явно ошибочные чтения, можно считать и данное чтение «аже не будеть слѣда» ошибочным. Недоумения и искусственные толкования при этом отпадут, а текст приобретет целостный и ясный смысл.

249

Набойная ладья – ладья с набоями, досками, прибитыми для возвышения бортов.

250

Детский – в данном случае младший дружинник, исполняющий судебные функции.

251

Аже смердъ умреть, то задница князю… – Норма статьи исходит из того, что смерд умирает, не имея прямого наследника сына.

252

Городня – звено городской ограды венчатой конструкции. Лукно, уборок – меры сыпучих тел, ныне точно не устанавливаемые.

253

…привяжеть ключь к собѣ без ряду… – Обрядовая процедура, имеющая юридическое значение: привязывание (к поясу?) ключа при поступлении в тиуны без особого договора ο сохранении свободы превращала человека в холопы. Такая форма похолопления была добровольной, но социально-экономически детерминированной. Взамен утраченной свободы она предоставляла права управления и более стабильное общественное положение в господском хозяйстве.

254

Дача – то, что дается господином на определенных условиях.

255

См.: Даль В. И. Пословицы русского народа. М.: ЭКСМО-Пресс, 2000. С. 98–102.

Table of Contents

Г. И. Загорский, Ю. А. Зюбанов У истоков роccийского уголовного судопроизводства к 1000-летию Русской Правды

Введение

Глава I Образование церковных и светских судов на Руси

1.1. Канонический характер церковного судопроизводства

1.2. Источники светского уголовного процесса

Глава II Основные виды доказательств в древнерусском уголовном судопроизводстве

2.1. Показания свидетеля

2.2. Клятва-присяга как вид доказательства

2.3. Доказывание по правилам суда Небесного

Глава ІІІ Гарантии уголовного судопроизводства

Заключение

Приложение 1

ПРАВДА РОСЬКАЯ (Краткая редакция)

СУД ЯРОСЛАВЛЬ ВОЛОДИМѢРИЧЬ[212] ПРАВДА РУСЬСКАЯ[213] (Пространная редакция)

Приложение 2

Пословицы русского народа[255]

Суд – приказный

Суд – правда

Суд – лихоимство

Список принятых сокращений

Список литературы

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255